Юрий Владимирович Владимиров

Война солдата-зенитчика: от студенческой скамьи до Харьковского котла. 1941–1942

Посвящается моим братьям – фронтовикам Геннадию и Виталию и великому труженику-пчеловоду Анатолию Владимировым

Немного о себе

Я, Владимиров Юрий Владимирович, по крещению православный, но по мировоззрению атеист. Родился 18 июля 1921 года. Прожил более 60 лет в Москве. По профессии инженер-металлург. В 1949 году окончил Московский институт стали им. И. В. Сталина по специальности «Пластическая и термическая обработка металлов и металловедение» (с углубленным знанием технологических процессов и оборудования для прокатки и волочения). Кандидат технических наук. Проработал по специальности много лет на заводах и в научно-исследовательских, проектно-конструкторских и технологических институтах. Кроме того, очень много занимался письменными переводами и написанием рефератов с научно-технических статей и других публикаций на немецком и английском языках, чтобы что-то дополнительно заработать на жизнь и усовершенствовать свои знания. Один и вместе с соавторами написал и опубликовал около 200 научно-технических статей, главным образом по металлургической и машиностроительной тематике, и даже выпустил по ним несколько книг.

До ухода на пенсию в 1996 году (с должности ведущего научного сотрудника) трудился свыше 32 лет в Центральном научно-исследовательском институте информации и технико-экономических исследований черной металлургии (сокращенно – «Черметинформация»).

Имею нормальную и порядочную семью. Был всегда законопослушным гражданином. Не состоял ни в каких политических партиях.

В юности участвовал рядовым солдатом-добровольцем в Великой Отечественной войне, пробыл почти три года в германском плену, после чего подвергался свыше года фильтрации (проверке), в основном работая принудительно в одной из угольных шахт Донбасса. Все эти годы были исключительно опасными для моей жизни и в то же время очень необычными и интересными. Поэтому, хотя многое уже и выветрилось из моей памяти, я решил рассказать о них своим потомкам и другим лицам.

Часть первая

Предвоенные годы

Глава 1

Мои родители Владимир Николаевич и Пелагея Матвеевна Наперсткины по национальности чуваши. Они отлично владели русским языком, но в семье разговаривали только на родном, чувашском языке. Зная, что их детям в будущем придется жить в основном среди русских, оба родителя очень хотели, чтобы те как можно быстрее и лучше научились говорить по-русски. Но для этого надо было, чтобы дети с самого раннего возраста постоянно слышали русскую речь, а особенно – в кругу семьи. Однако разговаривать дома между собой по-русски родители не могли и не хотели из-за того, что совсем не знала русского языка бабушка Елена – мать отца, которая была хозяйкой в семье и няней своих внуков. Вне дома и среди ровесников дети также слышали и употребляли только чувашскую речь, что еще сильнее затрудняло освоение ими русского языка.

Оба родителя – одногодки. Родились в 1898 году, по профессии были простыми, но очень квалифицированными сельскими учителями, не имевшими высшего и даже среднего (по современным меркам) образования. Родом они из одной и той же деревни, где почти все жители – чуваши.

Деревня наша, Старо-Котяково, состоявшая в год моего рождения примерно из 140 дворов, имела вместе с селом Батырево один общий сельский совет, здание которого было в том же селе.

В июне 1932 года я получил в своей деревне свидетельство об окончании Старо-Котяковской четырехгодичной начальной школы, и мой отец решил направить меня учиться дальше в открывшуюся в 1931 году в Батыреве школу колхозной молодежи (ШКМ).

Ему давно не нравилось, что я и другие его дети будут, как и он, носить фамилию Наперсткин, которая казалась слишком несолидной и унижающей достоинство человека, так как наперсток – это очень маленький и на первый взгляд «никудышный» предмет. Кроме того, он боялся, что детей, как и его самого в детстве, сверстники будут дразнить наперстком. Поэтому непосредственно перед выпиской мне свидетельства об окончании местной начальной школы отец сходил в Батыревский сельский совет, где хранились метрические записи на всех жителей Батырева и нашей деревни, и там переписал для всех детей фамилии по своему имени – на Владимировых, получив соответствующие метрические справки. Так я и мои три брата и сестра (я был из них самым старшим по возрасту, и поэтому они звали меня не по имени, а дядей) стали Владимировыми и с этими фамилиями пошли в дальнейшую жизнь.

Имея новую фамилию, в сентябре 1932 года я стал учеником первого (соответствующего пятому в средней школе) класса Батыревской ШКМ, которую в 1934 году преобразовали в Батыревскую среднюю школу им. С. М. Кирова. Эту школу я окончил вторым выпуском в июне 1938 года. Она существует и в настоящее время.

Как и многие чувашские деревенские и сельские дети, я рос в далеко не нежных условиях и далеко не «чистюлей». Это дало мне возможность в последовавших суровых годах войны быть человеком достаточно хорошо выносливым и неприхотливым во многих отношениях.

Питались мы в семье, не всегда соблюдая строго установленный режим (бывало, и не ели целый день). Пища была в основном грубой, из муки и картошки, хотя много употребляли свежее и кислое (в виде варенца – ряженки) молоко, яблоки и черемуху из своего сада, ели летом прямо с грядок лук, чеснок, морковь, репу и огурцы (как свежие, так и соленые), причем последние очень часто покупали мешками на базаре. Там же приобретали чернику, малину и вишню. Помидоры у нас появились лишь в середине 30-х годов.

Когда ели упавшие в саду на землю яблоки и висевшие на ветвях черемуху и рябину, а с грядок – разные овощи, мы – дети – их почти никогда не мыли и во многих случаях ограничивались лишь тем, что смахивали с них приставшую землю об траву или подол рубашки и штаны.

Летом еще ели съедобные луговые и полевые травы, не менее семи видов, которые я и сейчас хорошо различаю и при случаях употребляю.

В летнее время в нашей и других семьях основной обеденной или вечерней пищей было только первое блюдо – мучной суп с клецками – салма или с мясом – шюрбе, а также щи, которые варили в большом чугунном котле, подвешенном над костром, устраиваемом в поварне – летнем дворовом помещении, не имеющем чердака и плоского потолка. В том же помещении, которое, конечно, кишело мухами, принимали за столом приготовленную еду, налитую в одну общую для всей семьи большую эмалированную или даже деревянную миску, куда каждый погружал свою деревянную ложку.

После принятия пищи ложки, общую миску или тарелки мыли по возможности горячей водой, но не очень тщательно. Руки перед едой по существу никогда хорошо (или даже вообще) не мыли.

Пили много домашнего пива. Делали и хлебный квас, который пили или употребляли вместе с луком и хлебом в жаркое время работы в поле. Пили и обрат, оставшийся при приготовлении из сметаны масла. Главным образом пили сырую воду из колодца.

Простудные заболевания лечили в основном дома – травами и пребыванием в бане с парилкой, а нередко, когда были маленькими, посещением вместе с мамой соседки, слепой старой бабки Акулины, которая, взяв в руки и крутя над головой больного ковш с водой и зажигая над ним затвердевший деревянный (наверное, березовый) гриб, «прогоняла» болезнь какими-то чувашскими словами. В этом случае бабка просила языческих чувашских богов и духов помочь больному, а чертей – оставить его в покое. Действительно, после такого «лечения», как ни странно, больной вскоре выздоравливал.

Основное свободное от учебы или от работы по дому время мы проводили на свежем воздухе. Летом пропадали из дома часто целый день, играя в разные подвижные игры (в прятки, лапту, чувашское агабюри – бросание маленькой деревяшки при помощи биты и пр.) на улице, на лугу, в поле, а также во дворах друзей. Бывали особенно много у речки Ыхра-Сирми или реки Була, куда последняя впадает и где иногда ловили рыбу ситом для просеивания муки. И там и тут много купались, но чаще всего – в перегороженной большой плотиной с водяной мельницей реке Була. Здесь же купали колхозных лошадей. Мы катались на них верхом без седла и поэтому при скачках ранили до большого кровотечения об выступающий хребет лошади свой задок между двумя ягодицами, и рана долго не заживала.

Разумеется, купались мы совсем голыми, так как в то время даже не знали, что существуют трусы и тем более – плавки. Я с семи лет научился плавать сам и хорошо нырял. Бывали случаи, когда мы начинали купаться уже в середине апреля в больших лужах воды, образовавшихся от таяния снега.

С конца текущего и до начала следующего учебного годов (практически с конца апреля и до начала октября) вне стен школы я, как и все дети в сельской местности, ходил почти всегда босиком, наживая на ногах из-за грязи и влаги мелкие трещины – цыпки. Для того чтобы они не возникали, требовалось регулярно мыть ноги, особенно перед сном, но мы делали это далеко не всегда. Часто ложились спать с грязными или немытыми ногами и руками, так как родителям, всегда занятым в течение дня изнурительной работой, хорошо проследить за детьми было некогда.

В деревянных досках кроватей водились клопы, которых время от времени мы уничтожали, выбрасывая эти доски во двор и сильно простукивая их по всей длине палкой, в результате чего спрятавшиеся в их щелях насекомые выпадали на землю и становились лакомой пищей для прибегавших кур. В нашем втором – маленьком – доме, где мы в целях экономии топлива проживали в основном зимой, бывали и тараканы, от которых избавлялись очень простым способом. Для этого при сильно морозной погоде переходили жить на несколько суток в первый – большой – дом, а маленький, открыв у него настежь все окна и дверь, крепко остужали и, таким образом, вымораживали этих насекомых, после чего их трупики большими кучами выметали из избы на корм тем же курам.

Кстати, в том же маленьком доме вместе с людьми жили у нас зимой и ягнята с теленком, к которому в первое время несколько раз заводили корову-мать для сосочного кормления, пока он сам не начинал питаться молоком из миски. А овец запускали к ягнятам почти до начала апреля. Разумеется, от присутствия животных в доме пол в нем бывал далеко не чист и не пахло в избе озоном. Детям приходилось постоянно убирать пол и следить за тем, чтобы животные совсем его не загадили и не натворили в избе другие беды. А это нередко случалось, когда дома оставались до прихода мамы с работы лишь маленькие брат и сестренка, которые еще не ходили в школу по возрасту.

Поскольку мой отец содержал на огороде перед садом пасеку, в которой число ульев с пчелами изменялось в пределах от семи до двадцати, приходилось ему много на этой пасеке работать, а нам – детям – помогать при этом отцу. Нас, естественно, пчелы часто и много жалили в руки, глаза и другие места тела, что, несомненно, наряду с регулярным потреблением меда в пище оказало благоприятное воздействие на наше здоровье. То же самое можно сказать о бане, где мы регулярно мылись по субботам, таская в нее ведрами из колодца и разогревая дровами воду, используя для мытья щелок из золы и мыло. В бане все всегда крепко парились на полоке двумя березовыми вениками. Детей парил отец, положив их на полок рядом сразу двух. Женщины приходили мыться в баню после мужчин.

В маленьком возрасте я, как и все мальчишки вообще, пытался играть со сверстниками в войну и сильно завидовал тем немногим из них, кто имел купленный им кем-то и где-то игрушечный так называемый пугач типа пистолета и с грохотом стрелял из него пробкой или другой «пулей». Однако мои родители такое «оружие» мне не покупали и игры со стрельбой не поощряли. Но вскоре для меня эта проблема решилась по-другому.

Дело в том, что 28 августа 1918 года в нашей местности произошел кровавый бой между белыми и красными отрядами. При этом пулеметчик белых производил стрельбу даже с крыши ветряной мельницы соседней к нам деревни Елом (Мало-Батырево). Красным тогда пришлось поспешно отступать через луговую часть поля сзади нашей деревни, перебегая через небольшую речку Ыхра-Сирми и поднимаясь дальше по крутому склону. А белые стреляли им вслед. Поэтому на том месте осталось множество винтовочных пуль. Жители деревни, особенно дети, позже находили эти пули, а мой троюродный брат Санюк Наперсткин, бывший на три года меня старше, вытапливал из них на огне свинец, из которого потом отливал сферические пуговицы для овчинных шуб. Опорожненные конические пули Санюк отдавал малышам играть или использовал для других целей, в частности для изготовления игрушечных хлопушек.

Хлопушка представляла собой деревянный чурбачок, в один из торцов которого загнана полностью острой частью вперед опорожненная от свинца коническая винтовочная пуля, причем задний конец ее открыт. Так вот, одну такую хлопушку, похожую на пистолет, Санюк сделал и для меня. Пустую пулю в хлопушке заполняли серой от спичечных головок и после этого направляли «пистолет» на цель. Затем резким движением указательного пальца правой руки погружали в пулю хлопушки острый конец изогнутого посредине на 90 градусов большого гвоздя, отчего сера внутри пули внезапно возгоралась и издавала страшный грохот, образуя много дыма.

Аналогичную же «стрельбу» с большим шумовым эффектом и с дымом мы – дети – производили еще из сучка сухого бревна на деревянном срубе дома или другой постройки. В этом случае делали в сучке гвоздем дырку, также заполняли ее серой от спичечных головок и потом, встав сбоку, забивали тот же самый гвоздь обратно в заполненную дырку молотком, кирпичом или другим твердым предметом.

Глава 2

С самого раннего возраста я, как и, наверное, все дети, очень любил смотреть кинофильмы, и особенно – по военной тематике. Их тогда, конечно, немыми показывали жителям нашей деревни вечерами в помещении начальной школы, когда приезжала из районного центра Батырево передвижная киноустановка с киномехаником, которым работал наш сосед по двору и родственник дядя Костя Задонов. Кино состояло из шести-семи частей в виде отдельных рулонов ленты, заключенных в металлические коробки. Электроток для него получали вращением вручную ротора динамо-машины, закрепленной на стуле рядом с киноаппаратом, вращаемым Костей. При этом для каждой части кино ручку динамо-машины вращали по одному зрители, не имевшие денег для приобретения билета на просмотр картины и предварительно отдавшие киномеханику в залог свой головной убор.

Наиболее интересным для детей было кино «Красные дьяволята» о борьбе красных войск с «глупыми» и «жестокими» махновцами, которое я ходил смотреть даже раза три. В 1936 году наши люди впервые в жизни увидели в Батыреве – в зале только что выстроенного нового деревянного двухэтажного здания райкома ВКП(б) – звуковой кинофильм, который был документальным и назывался вроде (точно не помню) «Маневры войск Киевского военного округа», где показывали крупные военные учения с действиями «красных» и «синих» под командованием соответственно тогдашних комкоров Е. И. Ковтюха (вскоре был репрессирован) и И. Р. Апанасенко (погиб в 1943 году на войне при взятии Орла). Далее последовали звуковые фильмы «Путевка в жизнь» и другие, а потом и знаменитый военный фильм «Чапаев», оставивший у всех, и особенно детей, потрясающее впечатление. Первые звуковые фильмы, разумеется, я посмотрел в те годы, когда учился в старших классах средней школы у себя на родине.

В школе я учился успешно, получая по всем предметам в основном отличные и хорошие оценки. До восьмого класса у нас в школах преподавание вели главным образом на чувашском языке, одновременно усиливая освоение учащимися русского языка. С восьмого класса все обучение пошло уже почти только по-русски: учебники и рассказы учителя были на русском языке, и отвечать уроки следовало лишь на нем.

С девятого класса у нас прекратили изучение чувашского языка и чувашской литературы, а с восьмого начали обучать немецкому языку. Хотя по этому языку у меня всегда были отличные оценки, все же мои фактические успехи в нем были незначительными: я научился читать и писать по-немецки, запомнив лишь не более сотни немецких слов и принципы их склонения и спряжения. При этом я не всегда мог правильно произносить многие слова и мне было очень трудно определить, к какому роду – мужскому, женскому или среднему – относится то или иное немецкое имя существительное. Однако даже за такое очень малое в то время освоение мною немецкого языка я благодарен своей судьбе – впоследствии в годы войны только благодаря данному обстоятельству остался в живых, оказавшись в германском плену. (Позже, в течение дальнейшей жизни, я научился разговаривать и писать по-немецки почти в совершенстве.)

Моим тогдашним «успехам» в немецком языке значительно способствовало то, что к началу учебного года в восьмом классе отец купил мне карманный немецко-русский словарь примерно на 10 тысяч слов, который я иногда просматривал, а позже, окончив среднюю школу, захватил с собой в Москву, думая, что придется изучать этот язык дальше, в высшей школе. Но этого не случилось – пришлось учить английский язык. Однако этот словарь я сохранил и решительно взял с собой, уходя на войну. При всех условиях он находился у меня вплоть до конца августа 1942 года и тогда мне очень пригодился. 15 апреля 1938 года в Батыреве я купил еще и другой – более объемистый (на 50 тысяч слов) немецко-русский словарь, на титульном листе которого сразу же написал «Собственность Владимировых» и которым пользуюсь даже в настоящее время…

…Кстати, здесь же скажу, что, к сожалению, все немецкие, английские и другие иностранные слова я запомнил до сих пор в основном только зрительно, то есть в том виде, как они напечатаны или написаны и стоят перед глазами…

Еще будучи учеником деревенской начальной школы, я стал пионером (но никогда мне не приходилось отдыхать в пионерском лагере), а 5 сентября 1937 года в Батыревской средней школе – членом комсомола. При приеме в комсомол, между прочим, наши «идейные» руководители школы задали мне вопрос, что я знаю о недавних событиях, происшедших в Китае. Я ответил, что Япония устроила в Китае провокацию у железнодорожной станции Люкоуцзяу и начинает теперь агрессивную войну, чтобы захватить у китайцев Маньчжурию. Далее стал рассказывать другие подробности. Такой мой обстоятельный ответ поразил моих оппонентов, так как они вовсе не знали про упомянутую станцию и другие события, не читая столько газет и не слушая радио дома, как я.

Вообще в годы своей учебы в средней школе я, помимо регулярного чтения книг, газет и журналов дома, прочитал очень много художественной, исторической и даже политической литературы из школьной и районной библиотек, покупал, как и отец, много книг для своей семьи и себя. Кроме того, с лета 1936 года постоянно слушал радио на примитивном по нынешним временам ламповом приемнике, который тогда практически первым в деревне купил (с рук) отец. Приемник был снабжен черным картонным коническим репродуктором – громкоговорителем, подвешенным на стену дома, и работал от мокрых анодных и сухих катодных батарей. Радиосигналы приемник получал от огромной наружной проволочной антенны, установленной на двух очень высоких деревянных столбах над крышами дома и другого дворового помещения. Ее длина была около 12 метров.

Будучи пионером, я в свободное от учебы время занимался в Батыреве около пары лет на Детской технической станции (ДТС) вместе с друзьями. Мы мастерили под руководством мастера В. Минина авиамодели в виде самолета, нервюры и края крыла которого изготовляли из вырезков бамбука, а фюзеляж – из длинной прямоугольного сечения деревянной палочки. На один конец фюзеляжа прикрепляли узел с деревянным же пропеллером, который приходил во вращение от предварительно закрученных в противоположную сторону пальцем от того же пропеллера нитей резины, подвешенных снизу к обоим концам палочки. Дополнительно крыло и задние части самолета обклеивали при помощи казеинового клея тонкой белой бумагой типа кальки. Мои авиамодели получались не очень хорошими, но я был в восторге, когда одна из них летом на массовом митинге жителей Батырева по случаю юбилея Чувашской автономной республики пролетела над народом метров пятьдесят.

Мое вступление в комсомол состоялось в то время, когда в нашей стране везде стали искать и арестовывать «врагов народа». У нас в 1937 году и в начале 1938 года арестовали несколько очень хороших учителей и исключили из школы одного ученика – отличника Арсения Иванова из десятого класса. Но, к счастью, не тронули моего отца, которого, наоборот, взяли работать инспектором школ Батыревского районного отдела народного образования. Отец, конечно, сильно боялся, что арестуют и его, поскольку он, хотя и очень недолго, служил в Белой армии, а в начале 1928 года был исключен из ВКП(б) с формулировкой «за хозяйственное обрастание» (построил большой новый дом, завел вторую лошадь-производителя, купил тарантас и проч.) и к весне 1930 года, после выхода в газетах статьи И. В. Сталина «Головокружение от успехов», «развалил» в своей деревне большой колхоз, председателем которого был выбран. Я думаю, однако, его позже все равно бы арестовали, но «спасло» лишь то, что жить ему оставалось еще только около двух лет.

В июне 1938 года в возрасте 16 лет и 11 месяцев я окончил вторым выпуском свою Батыревскую среднюю школу им. С. М. Кирова, получив аттестат, соответствующий нынешней серебряной медали (в те годы медали в советских средних школах еще не были предусмотрены) и дающий право его владельцу поступать во все высшие учебные заведения (вузы), включая даже отдельные военные академии (до 1938 года), без вступительных экзаменов.

Каким я к лету 1938 года был? Внешне выглядел все еще лишь взрослым мальчиком – отроком, так как рос очень медленно (во всех классах школы был самым маленьким из всех ребят). Мой рост составлял около 150 см, вес – примерно 48 кг.

Однако в то время для своей комплекции я был хорошо физически развитым и выносливым. Лицо мое было более или менее симпатичным и серьезным, но нельзя сказать красивым – несколько портил его какой-то особый курносый нос. Разумеется, я был шатен и по наружности, как и сейчас, почти не отличался от славянина. Глаза были и остались карими.

Я, как и отец, не курил и еще только успел опробовать фактически единственно доступный тогда для меня крепкий спиртной напиток – самогон. Опробовал слабые вина кагор и портвейн.

Внутренне я, конечно, тоже вполне соответствовал своему отроческому внешнему виду: был очень наивен, легкомыслен и во многих чисто житейских вопросах даже глуп, не имел опыта взаимоотношений со взрослыми людьми. Обладал очень цепкой зрительной и неплохой умственной памятью, был хорошо начитан и сведущ в текущих политических событиях, так как регулярно читал газеты и журналы и иногда слушал радио. С точки зрения взрослых мой образ мышления был во многом еще детским и типично чувашско-деревенским, поскольку мне совершенно не были знакомы городские условия жизни (не знал даже, что в жилых помещениях есть туалеты со сливными бачками, не приходилось видеть водяной душ и пользоваться им).

Мой разговор на русском языке хотя и был правильным, но своим необычным мягким акцентом сразу же выдавал, что я не русский. Со взрослыми людьми и с незнакомыми сверстниками я был прост и скромен, ко всем был очень доверчив, бесхитростен, мог дать легко обмануть себя.

Сильно не хотел унижаться, был самолюбивым и гордым. Одновременно был робким, несмелым, застенчивым и очень стеснительным, особенно перед симпатичными девушками и молодыми женщинами, с которыми не мог даже разговаривать, не находя нужных слов, а также стоять и сидеть с ними рядом по тем же причинам. Хотя при этом сильно хотел их и порою сразу влюблялся в них (почти до 25 лет был невинным мужчиной и мог погибнуть на войне, так и не познав женщину). В то же время я не знал, что надо бывать к женщинам очень внимательным, и даже ненавидел многих из них за присущие только им известные особенности и поведение. Не был обучен танцевать, в основном вследствие своей несмелости к женщинам, и из-за этого переживал всю жизнь. Практически не имел способностей к музыке и не обладал для нее соответствующим слухом. Кроме того, почему-то стеснялся, как и сейчас, петь соло при людях и даже в составе хора. Почти не знал и не знаю до сих пор слова и мотивы многих песен родного чувашского народа (да и русского тоже).

Очень страдал (и страдаю до сих пор) от возникающего в себе большого волнения перед предстоящими делами (особенно – важными) и решением каких-либо вопросов и проблем (в частности, перед экзаменами, визитами к высокому начальству с какими-либо просьбами и другими).

Самым ужасным было и осталось то, что я невольно (наверное, это от природы) всегда торопился и спешил, даже когда в этом не было никакой необходимости. Следствием этого недостатка было то, что я не мог, как и сейчас, в глубокой старости, ходить медленно и почти всегда, выходя на волю, начинал шагать быстро как бы автоматически. (Хорошо еще, что в данное время в моем старческом возрасте позволяет это делать сердце и способны на это ноги.) Приходилось нередко себя сознательно «притормаживать».

Все решения, как и сейчас в старости, принимал быстро, не откладывал дело на очень большой срок. При этом не мог чувствовать себя спокойно до тех пор, пока дело не сделано. Порою бывали присущи мне детское лихачество и проявления авантюризма. Был характерен и повышенный эгоизм.

Был и остался человеком вспыльчивым, легко возбуждающимся и раздражающимся, трудно сдерживающим себя и при этом способным резко повышать свой голос и разговаривать очень громко, сам того не замечая. Нередко мог нагрубить собеседнику и выругаться. Но матом, применяемым в русском языке, до 1938 года не ругался, так как тогда, живя среди чувашей, в языке которых мата нет, с ним сталкивался очень мало.

С раннего детства я был лицом дисциплинированным, исполнительным, достаточно аккуратным, соблюдающим точность и всегда держащим свои слова и обещания, а также любящим во всем идеальный порядок. Бывал я и упрямым, в важных делах консервативным и делающим во многом все по-своему. Старался всегда оставаться самим собой.

Разумеется, я как личность к 1938 году еще окончательно не сформировался, и мне предстояло дальнейшее большое развитие. При этом развитию некоторых особенностей моей личности резко способствовали или, наоборот, препятствовали сложившиеся после 1938 года не вообразимые мною ранее жизненные ситуации: ранняя смерть отца в 1939 году, жизнь с очень порядочным и умным соседом в кабине студенческого общежития, общение в нем с «несолидными» и «солидными» друзьями, успехи и неудачи в учебе, Великая Отечественная война, германский плен, страдания, голод, пережитые ужасы и другое. Однако очень многое из того, что сказано мною выше о себе к 1938 году, присуще мне и сейчас – в глубокой старости.

Свои черты характера, темперамент, физическое состояние, способности и другие признаки любой личности к началу юности – ко времени, когда каждого человека можно считать в основном уже состоявшимся, я описал выше подробно потому, что они позже сыграли для меня очень большую роль в последовавших жизненных обстоятельствах. И они же нередко при этих обстоятельствах оказывались единственными причинами ряда совершенных мною безрассудных или рациональных действий и поступков и моего поведения вообще, и особенно – в тяжелейший период Великой Отечественной войны в 1941–1945 годах, а также частично в 1946 году и позже.

Однако я считаю, что все мои жизненные обстоятельства, действия, поступки, поведение и вся моя жизнь вообще определялись в конечном счете не мною самим, а судьбой, предначертанной всякому человеку от непостижимой для его ума Высшей – божественной силы, то есть, наверное, от Бога. По-видимому, иногда Он держит у себя на виду некоторых лишь Им избранных людей и покровительствует им. Вероятно, в их число в исключительно опасные и трудные для меня времена попадал и я, хотя всегда был и остаюсь и сейчас по существу атеистом.

Здесь же одновременно хочу отметить, что вся моя сознательная жизнь, как и у большинства людей, представляла собой комплекс удач и неудач, причем последних всегда бывало значительно больше. Очень много у меня было невезений и ошибок. То, что зависело только от меня самого, почти всегда получалось. А то хорошее или просто необходимое для меня, а дальше и для членов моей семьи, которое зависело от решения других лиц и особенно от начальства (даже самого ничтожного), достигалось либо с величайшими муками, либо не достигалось совсем. Даже получение простейшей справки о чем-либо от какого-либо бюрократа было для меня большой проблемой. Особенно не везло мне в обеспечении себя хорошей работой, лучшими жилищными условиями, достойным положением в обществе. Не везло и детям, а также милой супруге Кате, которой я так многим в жизни обязан…

Торгашеских способностей я не имел вообще, и все дела по вопросам купли и продажи были мне глубоко противны. Все достигалось у меня в основном тяжелым личным трудом. Особых милостей и поддержки от власти и государства практически никогда не было. И многое, многое проходило и получалось у меня совсем не так, как у большинства других людей.

Конечно, все трудности были связаны не только с моей судьбой, но и в большой мере со сложившимся характером моей беспокойной натуры…

И конечно, мне нередко очень не хватало ума и моментальной сообразительности в делах и поступках, и с этим большим недостатком, наверное в основном передавшимся мне от родителей и других предков, я ничего не мог поделать: глупостей в жизни, увы, было сделано великое множество…

Глава 3

Когда я был в возрасте отрока и учился в средней школе, мне еще не приходила в голову мысль о моей будущей профессии. Хотя в туманных мечтах давно грезилось, что буду писателем, так как много начитался художественной литературы, а в раннем детстве даже пытался писать стихи на родном – чувашском языке. Не исключалась и возможность стать историком. Однако с первого же дня окончания школы возникла необходимость в немедленном и окончательном выборе моей профессии, то есть высшего учебного заведения (вуза), в котором мне предстояло учиться дальше. Это был первый очень важный и ответственный шаг в жизни (второй такой же шаг для мужчины – это женитьба). Оставаться же дальше только со средним образованием я не мог, да к тому же ни за что этого не допустили бы мои родители.

Выбор значительно облегчался и одновременно усложнялся тем, что я при окончании школы получил аттестат, который позволял мне поступать в любой вуз страны без вступительных экзаменов. Так что выбор был, и очень широкий.

В те дни отца – выходца из забитого и темного чувашского народа – охватила перед многими его коллегами и особенно односельчанами очень большая гордость за успешное окончание сыном средней школы и раскрывшиеся перед ним возможности. Он сразу же заявил, что я буду дальше учиться не в чувашской столице Чебоксары, а только в столице всей страны – Москве – и только в ее самом солидном вузе, то есть в Московском государственном университете (МГУ). Кроме того, отец сказал, что моя профессия должна быть не гуманитарная, а наиболее престижная в то время – инженерная. Но тут оказалось, что МГУ не готовит инженеров, а я еще вдобавок робко возразил отцу, что хотел бы быть писателем, то есть, в современном понимании, журналистом. Отец сначала промолчал, а потом заявил: «Посмотрим, какие появятся в центральных газетах объявления о приеме студентов в московские вузы».

Начали внимательно следить за этими объявлениями. Вскоре наткнулись на объявление Московского института истории, философии и литературы (точное название его уже не помню). Я тут же подумал, что именно этот институт мне подходит. Сказал так отцу, но тот, конечно, не высказал своего одобрения, но и возражать не стал. Начали готовить документы, чтобы послать их по почте в Москву – в институт.

Через пару дней отец увидел у себя на работе другое объявление: принимаются на первый курс без вступительных экзаменов слушателями в Военно-инженерную академию им. В. В. Куйбышева гражданские лица, окончившие среднюю школу с таким же аттестатом, как у меня. Другие военные академии тогда подобных льгот гражданским лицам не давали, а со следующего года их отменила и эта академия. Отец показал мне данное объявление, и мы всей семьей сразу же решили, что Военно-инженерная академия – как раз то, что мне нужно. Прельстило всех то, что академия очень престижна, платят там большую стипендию – размером, кажется, около 550 рублей в месяц на первом курсе (при нашей далеко не богатой жизни это было очень важно), слушатели носят красивую военную форму, а самое главное – молодым человеком приобретается очень хорошая инженерная специальность, обеспечивающая ему безбедную жизнь в будущем. (А того, что вскоре может разразиться война со всеми ее страшными последствиями, ни я, ни другие члены нашей семьи в то время совсем не предполагали.)

В конце июня мои заявление о приеме в академию, аттестат, автобиография (она заканчивалась словами: «Среди родственников лиц, служивших в Белой армии, раскулаченных, лишенных права голоса, осужденных, находящихся под судом и следствием, не было и нет»), справку, рекомендации, а также три заверенные Батыревским сельским советом фотокарточки размером 9 на 12 см (со значком ПВХО на пиджачке) были уже отправлены почтой ценным письмом в Москву по указанному адресу. И мы с нетерпением стали ждать ответа.

То, что я собираюсь поступать в академию, естественно, сразу же стало известно очень многим, да мы и сами вовсе этого не скрывали. Но, наверное, все же нам не следовало действовать очень открыто, так как это, как оказалось чуть позже, послужило чуть ли не единственной причиной того, что меня все-таки не приняли в то учебное заведение, о чем ниже скажу особо.

Пока мы стали ждать ответа из академии, мои родители дали нашей деревенской портнихе Головинской заказ пошить мне из обратных сторон кусков распоротого мамой великоватого тогда для меня отцовского шерстяного костюма, который отец носил редко в молодости, новый, коричневато-серый пиджак с черными клеточками. После нескольких примерок на мне пиджак был готов. Кроме того, 8 июля я впервые в своей жизни получил в районном отделении милиции однолистный, складывавшийся вдвое двухгодичный паспорт без фотокарточки. В это же время родители написали в Москву проживавшей в ней, кажется, с 1925 года бывшей жительнице нашей деревни и их ученице Смирновой Агафье (Гале, как она позже стала себя называть) Егоровне письмо с просьбой приютить меня в ее квартире на несколько дней, когда я прибуду в столицу. Та сразу же (в то время письма из Москвы доходили до нас даже за двое суток) ответила положительно, написав подробно, как доехать к ней на метро. Было решено, что в Москве я не буду тревожить дедушку – маминого отца Матвея, находившегося там же до осени на заработках вместе с другими земляками – односельчанами.

В один из первых дней третьей декады июля, наконец, пришло из академии на мое имя официальное, напечатанное типографским шрифтом, письмо – вызов, в котором мне предлагалось прибыть за свой счет в учебное заведение точно к указанному сроку для оформления слушателем.

В субботу 23 июля я выехал из Батырева автобусом на железнодорожную станцию Канаш (бывшие Шихраны) и часа через полтора был уже там.

Тогда та станция, о которой еще и поныне существует поговорка на русском языке с некоторым горьким (конечно, не без причины) смыслом «Станция Канаш – начальник станции чуваш», представляла собой окрашенное в грязно-желтый цвет длинное одноэтажное деревянное здание. Оно всегда бывало забито пассажирами и другими лицами, одетыми в основном в обычную простую и национальную чувашскую (главным образом женщины) одежду. И было в нем очень шумно, душно и грязно. Воздух был спертым. У билетной кассы, как правило, никогда не было должного порядка, образовывалась большая толчея, лезли к окошку кассира без очереди, и нередко возникали драки. Обыкновенному пассажиру купить билет на поезд дальнего следования было исключительно тяжело. В основном это было связано с тем, что станция была для Москвы и других городов не конечной, и поезда только проходили через нее с вагонами, заполненными пассажирами где-то уже заранее. Кстати, кажется, с 1939 года на станции Канаш организовали предварительную продажу билетов на поезд № 65 Казань – Москва, но и это не гарантировало того, что можно будет сесть в указанный на билете вагон или на поезд вообще. Из-за всего этого я до сих пор с ужасом вспоминаю те времена, когда приходилось уезжать поездом из Канаша в Москву (а ехать оттуда в Канаш было несравнимо легче). Очень не люблю эту станцию и сейчас.

В тот день в Канаше, не сдав чемоданчик в камеру хранения и даже не пообедав в местной столовой вопреки совету родителей, давших мне с собой около 400 рублей денег (из них примерно 100 рублей находилось в нагрудном кармане пиджака, а 300 рублей мама предварительно зашила изнутри заплаткой к моей нательной рубашке, чтобы «все деньги сразу не украли»), я до вечера провел время на станции и возле нее. Затем, около 19 часов, как мне рекомендовали родители, разыскал дежурного по станции, показал ему письмо из академии, и тот помог мне, как «непростому военному», немедленно и без очереди приобрести за 35 рублей билет категории «сидячий плацкарт» для посадки на поезд номер 65 Казань – Москва, который должен был прибыть примерно через 1,5 часа. Билет мой был самый дешевый – только для сидения, хотя я мог купить и более дорогой – плацкартный для лежания.

Когда поезд прибыл, я спокойно подошел к своему общему вагону, вошел в него, предъявив проводнику билет, нашел предназначенное мне нижнее место и уселся на нем, перекинувшись несколькими словами с соседями. Затем слегка поужинал своим харчем всухую и взобрался вместе с чемоданчиком на самую верхнюю – третью (багажную) жесткую полку и там, конечно, без какой-либо постели, положив перед головой чемоданчик, ручку которого почти постоянно удерживал рукой, чтобы его не увели, улегся спать. Однако спать пришлось только урывками и очень неспокойно: всю ночь боялся, как бы не стащили чемоданчик. Кроме того, было очень жарко и душно и мучила мысль о предстоявшей первой встрече с незнакомой Москвой.

Во время пути, разумеется, несколько раз мне приходилось, как и всем, бегать в туалет в конце вагона, и в этих случаях я просил кого-либо из «солидных» соседей приглядеть за своим чемоданчиком или оставлял его без присмотра, постоянно оглядываясь назад и спеша как можно скорее закончить свое туалетное «дело».

Хотя наш поезд назывался скорым, он по сравнению с современными поездами шел медленнее, чаще и дольше останавливался на станциях. Дорога от моей станции до Москвы заняла время около 16 часов.

Примерно в 16 часов 30 минут в воскресенье 24 июля 1938 года я впервые появился в Москве. Не буду описывать, какие впечатления я тогда испытал. Уж конечно, я в то время не мог себе даже представить, что прибыл в этот город по существу навсегда и что дальше именно он станет окончательно моим родным домом и в нем проведу я основную часть своей жизни, получив высшее образование и специальность, создав нормальную семью и работая по своей профессии…

Первым особенно бросившимся в глаза объектом в Москве по выходе из Казанского вокзала оказался… впервые же увиденный мною электропоезд – электричка, медленно двигавшийся по рельсам на железнодорожной насыпи поперек Каланчевской (тогда Комсомольской) площади. Дальше, вышагивая с чемоданчиком в руке рядом с вокзалом и постоянно оглядываясь вокруг, я нашел вход на станцию метро «Комсомольская», о которой писала в своем письме в деревню тетя Галя Смирнова, и здесь сразу же увидел газетно-журнальный киоск, а в нем – подробную карту-план города Москвы. И в этом киоске я сделал первую московскую покупку – приобрел ту карту. По карте уточнил, что к тете следует ехать на метро до станции «Сокольники», минуя только одну станцию – «Красносельская».

Дом тети Гали оказался угловым, старым, деревянным, двухэтажным, выкрашенным в темно-желтый цвет зданием. Его короткая сторона выходила на улицу Стромынка, неся на себе щиток с надписью номера дома 4, а длинная (вместе с двумя окнами комнаты тети) – на улицу 4-ю Сокольническую. Все тыльные стороны дома (вместе с третьим окном той же комнаты) выходили во двор и в направлении сада, примыкавшего к стадиону возле клуба имени Русакова. Во дворе находился и общий для всех квартир и обоих этажей выгребной туалет. По обеим улицам возле дома ходили трамваи. В начале 50-х годов этот дом снесли и на его месте построили потом другое двухэтажное, но стеклянное синего цвета здание, где разместилась парикмахерская типа ателье или салона…

И здесь, поскольку тетя Галя, которая фактически вовсе не была нашей родственницей, сыграла в моей жизни определенную положительную роль, я не могу не сказать хотя бы очень кратко об этой личности. Родилась она в 1906 году. В 1918 году ее отца Егора расстреляли красные по представлению комбедовцев якобы за укрывательство «излишков» хлеба. В возрасте примерно 20 лет, полуграмотная и не знавшая русского языка, она приехала как-то на заработки в Москву, где через некоторое время ее познакомили с проживавшей в упомянутом доме очень старой и больной женщиной, которая уже не могла обслуживать себя. Галя надолго стала для нее няней, и, когда та женщина умерла, ее комната по воле покойной досталась моей землячке. Вскоре Галя привела к себе какого-то жениха, перевезла постепенно в свою комнату из родной деревни сначала младшего брата Ивана, а затем младшую сестру Аню и среднюю – очень добрую по характеру Машу. Родила девочку, но супруг ушел, вероятно не смирившись с возникшей необычно большой теснотой в комнате, а также с тем, что она, кроме того, превратилась по существу в общежитие для многих приезжавших в Москву Галиных земляков, которых та очень привечала.

За несколько дней до моего появления шестилетняя девочка у Гали умерла, из-за чего она сильно горевала. До этого Галя устроилась работать проводницей на железной дороге и обслуживала вагоны на поездах главным образом очень дальнего (в частности, до Владивостока) следования. Вступила в ВКП(б) и до конца своей жизни была активным членом этой партии. В дальнейшем в годы войны у Гали появился другой муж – очень хороший русский человек Миша, которого мы звали дядей. Детей у супругов не было.

После сноса старого дома на Стромынке Галя с обеими сестрами и племянником – сыном Ани Валерием – дважды получала новую квартиру. 11 декабря 1984 года она умерла, и по ее особому желанию я принимал участие в ее похоронах. Вечный покой она обрела на Митинском кладбище, где с ней находятся вместе и обе сестры и племянник. Там же недалеко от их могил лежит брат Иван. Теперь из наиболее близких родных тети Гали, кажется, не живет в Москве никто.

Я появился 24 июля у тети Гали неожиданно и очень некстати: только что перед моим приходом она справила поминки по своей умершей недавно дочери. Однако все же тетя меня приняла хорошо и очень обрадовалась, когда я вручил ей родительский подарок – банку свежего деревенского меда. Мы со всей большой компанией пообедали и заодно поужинали (при этом от спиртного я решительно отказался).

Утром мы все проснулись очень рано от грохота проезжавшего первого трамвая, умылись водой из ведра при помощи кружки, привели себя в порядок, позавтракали с чаем и белым хлебом, и каждый отправился по своим делам. Тетю я предупредил, что, возможно, возвращусь к ней назад «в случае чего», получил от нее на то согласие и, взяв с собой чемоданчик, отправился в академию. Доехал на метро до станции «Кировская» (ныне «Чистые пруды»), вышел на Чистопрудный бульвар и, ориентируясь по плану Москвы, который дальше постоянно держал при себе сложенным в кармане пиджака, дошел до здания академии, расположенного на Покровском бульваре. При входе в здание предъявил охране письмо – вызов из академии и паспорт, после чего мне выписали пропуск для пребывания в ней несколько дней, и я пришел в комнату приемной комиссии.

В казарме мне показали мою кровать, я положил под нее свой чемоданчик, подремал на ней примерно полчаса (так как ночью спал плохо), и после этого меня потревожили появившиеся два солидных соседа – старшие лейтенанты, носившие на петлицах своих гимнастерок по три темно-красных квадрата – кубика, как тогда эти знаки отличия называли. Оба они устроились на своих кроватях, и мы познакомились. Оказалось, что соседи тоже поступают в академию и что завтра им предстоит собеседование в 14 часов. Я спросил, не ошибка ли это, поскольку мне назначили эту процедуру на 10 часов. Они ответили, что не ошибаются, так как этот срок только что сообщил им секретарь. И тут я подумал, что срок собеседования могли перенести и что соседи, наверное, правы. А о том, что даты собеседования для гражданских и военных абитуриентов (кстати, этого слова мы в те времена и не слышали), а также вообще могут быть различными, я не догадался. Не сообразил и сбегать снова к секретарю и уточнить свой срок.

Соседи сильно усомнились в возможности приема меня в академию из-за моего еще мальчишеского состояния. Но я решил им показать, что не лыком шит: когда вместе стали выходить из помещения, я увидел в зале турник, залез на него и продемонстрировал на нем упражнение «склепка», чем их очень удивил. Затем мы сходили по-малому в общеказарменный туалет, вышли в город, и я отделился от соседей. И так я впервые и самостоятельно отправился гулять по незнакомым улицам Москвы, пользуясь ее картой – планом.

Прошел пешком назад снова Покровский и Чистопрудный бульвары, прошагал остаток улицы Кирова (ныне Мясницкую) и вышел на площадь Дзержинского (Лубянку). Здесь подошел к памятнику Ивану Федорову, посетил подвальный туалет, в котором бабка за пятачок продавала входные билеты, отрывая их с рулончика, подвешенного ниткой на шее, и оказался на Охотном ряду. Отсюда, не доходя до гостиницы «Москва», по узкому проходу вышел на улицу 25 Октября (ныне Никольская) и пришел на Красную площадь, о чем давно мечтал. Увидел здесь потрясающие церковь Василия Блаженного, кремлевские стены, Спасскую башню с часами, Мавзолей Ленина с двумя часовыми у входа, Исторический музей и здание нынешнего Главного универсального магазина (ГУМа), в котором тогда не торговали ничем. Затем вышел на Манежную площадь и посмотрел, как там рабочие разбирают и нагружают на грузовые автомашины остатки взорванного ранее дома, располагавшегося перед гостиницей «Москва» и Историческим музеем. Увидел также убираемые руины от всех взорванных и сносившихся домов на правой стороне улицы Горького (Тверской) от ее начала и несколько дальше места здания Моссовета (это здание тогда только что передвинули поперек на нынешнее место и, кажется, достраивали сверху еще на два этажа). Миновал гостиницу «Центральная» и добрался до Пушкинской площади, где памятник великому поэту стоял слева у начала Тверского бульвара, а по соседству со зданием «Известий» находился очень уютный кинотеатр «Центральный»…

Утром следующего дня после завтрака в буфете вместе с соседями я снова долго походил по Москве. Затем вернулся в казарму, пообедал в столовой академии и вместе с соседями же к 14 часам пришел в комнату приемной комиссии, где представился секретарю. Тот удивился и сразу задал мне вопрос, почему я не пришел на собеседование к 10 часам утра.

Затем он попросил меня приблизиться к нему головой поближе, что я и сделал, и после этого почти шепотом сказал мне в ухо, что собеседование, на которое я не явился в положенное время – в 10 часов, для меня уже совершенно не нужно, так как вчера сразу после моего ухода от него ему пришлось добавить в папку с моими документами только что пришедшее в адрес академии очень плохое для меня письмо с моей родины, касающееся прошлого моего отца. Поэтому у меня практически нет шансов быть принятым в данное высшее военное учебное заведение. Я не стал дальше что-либо говорить капитану, догадавшись, что в том письме наверняка сообщается о пребывании отца в Белой армии и что это письмо – дело рук одного местного недоброжелателя нашей семьи, которого не буду называть, чтобы не обидеть его потомков.

Секретарь одновременно посоветовал мне сейчас же забрать у него мои документы и, не теряя времени, отнести их в любой московский гражданский вуз, куда я захочу и который меня с удовольствием и сразу же примет на учебу. Конечно, я сильно огорчился, но делать было нечего. Поэтому, тихо поблагодарив за совет капитана, взял от него вынутые им из папки с моим личным делом нужные мне документы и вложил их в другую – пустую папку, которую, достав из своего шкафа, дал мне тот же капитан, хотя об этом я его и не просил. Затем я попрощался с секретарем и ушел от него, унося папку со своими документами…

Я имел право еще раз переночевать в казарме академии, но мне стало не по себе, и поэтому, сдав постель дежурному по казарме, а также пропуск на выходе из здания, зашагал прочь от него с чемоданчиком и папкой с документами. Так бесславно закончилась моя попытка стать профессиональным военным. И уже через три года стало ясно, что случившееся обернулось для меня только благом, так как в противном случае я мог, без сомнения, погибнуть в надвигавшейся войне. Слава богу, что тогда все так со мной случилось!..

Глава 4

Подавленный и растерянный, добрел я до станции метро «Кировская» и вдруг у входа в нее, на месте, где сейчас стоит памятник А. С. Грибоедову, увидел рекламный щит с объявлениями о приеме в вузы. Среди них сразу бросилось в глаза объявление Московского института стали (МИС) имени И. В. Сталина, которое меня очень заинтересовало. Во-первых, мне понравилось само название института, содержащее в себе очень романтичное тогда для молодежи слово «сталь», а также то, что носило это учебное заведение имя «великого вождя», происходящее от того же слова и полностью ему созвучное. Во-вторых, в объявлении перечислялись удивительные, еще неведомые мне после окончания института инженерные специальности различных отраслей черной металлургии и указывались широкие перспективы для инженеров-металлургов. В-третьих, этот институт, без сомнения, понравился бы моему отцу.

И тут я, не раздумывая дальше, сразу принял твердое и окончательное решение поступить учиться только в Институт стали, поскольку он и очень интересен, и очень престижен. Кроме того, как я дальше подумал, на родине это резко повысит перед всеми земляками авторитет моих родителей.

Мое настроение вновь поднялось. Крепко запомнив адрес института (Большая Калужская улица, дом номер 14), решил немедленно поехать в него с документами, но время уже было позднее, и пришлось отложить поездку на завтра.

27 июля, рано утром, взяв с собой только папку с документами и карту – план Москвы, отправился в Институт стали. Сначала доехал на метро до станции «Парк культуры», а потом перешел пешком по поразившему меня своей необычностью Крымскому мосту Москву-реку и оказался на Калужской площади. Отсюда прибыл к институту, но было еще рано и пришлось постоять и походить, ожидая впуска в здание и обозревая все вокруг. Обошел Калужскую площадь, застроенную в основном старинными желтыми двухэтажными домами и где у начала улицы Большая Якиманка находилась аптека и стояла большая бывшая церковь, в которой был устроен кинотеатр «Авангард», куда я позже часто ходил. Сразу обратил внимание на установленный над куполом церкви огромный рекламный щит, на котором было написано: «Всем попробовать пора бы, как нежны и вкусны крабы» и изображена банка с этим деликатесом с надписью Chatka на английском языке. А дальше над другим зданием был щит с изображением веселого малыша на фоне также видимой издалека надписи: «А я ем повидло и джем». (Позже, став студентом вуза, я однажды только из любопытства купил для опробования банку консервов с крабами, но их безвкусное и совсем нежирное белое мясо мне совсем не понравилось. Кстати, эти консервы были очень дешевыми, потому, вероятно, и была на них реклама. Однако повидло и особенно джем, продававшиеся в то время в закрытых металлической крышкой граненых стеклянных стаканах с цилиндрической верхней частью, все употребляли с удовольствием и в большом количестве.)

Часам к девяти у институтского входа, который тогда находился не в солидном предбаннике, пристроенном в поздние годы к зданию с его торца, а с внутренней стороны последнего (к Горному институту), собрались несколько абитуриентов с чемоданами и сумками. Эти молодые люди не имели такого аттестата, как у меня, и поэтому были вынуждены с 1 августа сдавать вступительные экзамены.

Вскоре всех впустили в здание. На втором этаже в аудитории приемной комиссии мы заняли очередь к одному из ее работников – жгучему брюнету (а им был, как я узнал потом, доцент Неверов, читавший студентам треть его курса курс лекций «Топливо и его сжигание» и позже начавший ходить в сильно изогнутом положении из-за хронического радикулита).

Я отдал Неверову свои аттестат, автобиографию и справки, сказав, что хочу поступить в институт. Он заставил меня написать соответствующее заявление и, заметив, что мой аттестат дает мне право поступать в любой вуз без вступительных экзаменов, повел меня к группе отдельно сидевших лиц, которые, предложив мне сесть, начали со мной беседу. При этом особенно отличался солидный шатен, одобривший мое решение поступить в институт и порекомендовавший мне выбрать специальность сталеплавильщика, с чем я, не раздумывая, согласился. Оказалось, что тем человеком был директор института М. Л. Королев, которого вскоре сменил в должности Н. М. Суровой – небольшого роста брюнет, бывший тогда секретарем партийной организации института и также участвовавший в беседе со мной.

Оба собеседника заявили, что я уже могу считать себя принятым в институт на металлургический факультет, и пожелали успехов.

Мне пожали руку и сказали, чтобы я вернулся без опоздания к началу учебного года. Я тоже, как мог, поблагодарил сотрудников приемной комиссии и спросил у них напоследок, какую же стипендию в институте платят. Было сказано, что на первом курсе стипендия составляет 110 рублей в месяц (а на эти деньги худо-бедно, но все же можно было тогда жить), а на других курсах она выше и на пятом курсе достигает чуть ли не 200 рублей в месяц. А студентам, имеющим отличные оценки, платят еще дополнительно. Будет предоставлено хорошее общежитие. Студенческий билет обещали выдать 1 сентября.

Вскоре, побывав, с целью ознакомления, на всех пяти этажах института, я покинул его стены и, радостный, поехал на Стромынку. И так все мои важнейшие дела в Москве с неплохим результатом завершились, я был счастлив, и таким образом началась фактически в этом городе моя юность. Теперь мне предстояло кратковременное возвращение домой с доброй вестью для дорогих родителей, братьев, сестры и других родных и близких…

Но рано утром 29 августа я снова был в Москве. Переночевав накануне в квартире тети Гали, позавтракав и оставив у ней до вечера чемодан, я отправился с деньгами, паспортом, комсомольским билетом и письмом о зачислении меня студентом в Институт стали в свое учебное заведение. Здесь, у входа в здание уже собралась с вещами и без них большая толпа «старых» и только что поступивших на учебу студентов и студенток. Они ожидали открытия входа. Пока это происходило, я сразу разговорился и познакомился с такими же, как сам, молодыми студентами – бывшими выпускниками Шаховской средней школы Московской области, которые понравились мне с первого же взгляда.

Это были Паша (Павел Иванович) Галкин, Арсик (Арсений Дмитриевич) Беспахотный, Дима (Дмитрий Васильевич) Филиппов и Вася (не помню отчества) Рябков. И случилось так, что дальше эти ребята (кроме Васи, погибшего позже на войне) стали для меня как в студенческое время, так и к концу жизни самыми близкими друзьями. С двумя, еще живыми, я продолжаю общаться и поныне (правда, уже редко – только по телефону по случаю больших праздников или дней рождения)…

Здесь же отмечу, что всем этим товарищам не суждено было окончить Институт стали и стать инженерами-металлургами. Им, кроме погибшего рано Васи, пришлось стать профессиональными военными: на четвертом-пятом курсах учебы в МИС, который осенью 1941 года эвакуировался в Сталинск (ныне Новокузнецк), их взяли учиться на инженерные факультеты, находившиеся также в эвакуации военных академий – Пашу и Арсика – артиллерийской (в Самарканде), а Диму – в военно-воздушной им. Жуковского. Они окончили свои академии только после войны, и им фактически посчастливилось не принять в ней участия. В дальнейшем они несли военную службу лишь в мирное время и закончили ее со званиями: Паша – генерал-лейтенанта (в последние годы он был референтом главнокомандующего советскими войсками в Германии), Арсик – инженер-полковника и доцента (с ученой степенью, как и я, кандидата технических наук), а Дима – инженер-подполковника.

Арсик преподавал в Высшем артиллерийском училище в Пензе и написал множество статей и учебники по артиллерийскому металловедению и термической обработке различных металлических материалов. В начале 50-х годов, будучи молодым офицером, он участвовал за Южным Уралом в крупных военных учениях с широким применением ядерного оружия и был при этом облучен, из-за чего последние десятки лет прожил, только принимая ежедневно очень дефицитные специальные таблетки.

Аналогичным образом стали крупными военными инженерами многие мои институтские друзья: Афонин Владимир Павлович, Захаров Николай Михайлович, Иванов Владимир Данилович (умер от инфаркта прямо на улице в 1995 году), Полухин Иван Иванович, Сорокин Юрий Николаевич, Володин Николай Иванович, Молчанов Евгений Иванович, Смирнов Николай Григорьевич и еще кое-кто. Конечно, в отличие от меня, почти все эти друзья, прослужив в армии офицерами и уйдя из нее с высокими воинскими званиями, обеспечили себе, своим детям и даже внукам неплохие материальные условия жизни – хорошие квартиры и дачи и получают теперь высокие военные пенсии. Я, наверное, тоже мог бы стать таким же, как они, если бы эвакуировался вместе с ними с институтом в тот страшный октябрь 1941 года и не ушел бы в то время добровольно в армию. Но судьба распорядилась мною иначе…

…Войдя в здание института, мы сразу же устремились к тому месту, где были вывешены списки принятых на учебу студентов первого курса, и нашли в этих списках свои фамилии и инициалы, факультеты и группы. Я оказался в списке группы С-38-5, в названии которой буква «С» означала «сталь», цифра «38» – год приема и «5» – номер группы. Затем мы получили в бывшей приемной комиссии уже заготовленные заранее студенческие билеты и ордера на вселение в студенческое общежитие. Мне и моим новым четырем знакомым дали ордера на проживание в «привилегированном» общежитии Дом-ком муна, называемом, однако, почти всеми иначе – Дом коммуны. Он располагался относительно недалеко от института по адресу 2-й Донской проезд, дом номер 9.

Глава 5

Что же представляло собой студенческое общежитие Дом коммуны? Я считаю для себя обязательным хотя бы кратко описать его и жизнь в нем, так как провел этом доме шесть лет (три года до войны и три – после нее), которые были самыми лучшими и счастливыми за всю мою жизнь. Кроме того, я из него ушел на войну и в него же возвратился после ее окончания – осенью 1946 года. Помимо этого, мне сейчас очень жаль, что в том оригинальном виде, каким он был до 1941 года, Дом коммуны уже давно не существует: его полностью перестроили изнутри, и сейчас он фактически не функционирует как студенческое общежитие.

Дом коммуны был построен в 1930–1933 годах по проекту архитектора профессора И. С. Николаева (1901–1979) в стиле конструктивизма, архитектурные принципы которого сформулированы французским архитектором Ш. Е. Ле Корбюзье (1887–1965). В этом доме впервые в отечественной практике были применены стальной и железобетонный каркасы, безбалочные перекрытия, горизонтальные окна, верхний свет, свободный план, установка здания на столбах, плоская кровля.

Дом коммуны выполнен в виде единого комплекса из двух не разделенных друг от друга продольных и двух поперечных зданий и одноэтажной продольной пристройки. Сверху дом несколько напоминает искаженную русскую букву Н.

Из всех четырех зданий основным жилым (и вообще основным) зданием во всем студенческом общежитии было левое продольное, состоящее из семи этажей. Все основное жилое здание вместе с его Северным и Южным корпусами имеет длину 200 метров, а ширину – лишь 7 метров. В Северном корпусе при мне жили студенты и некоторые аспиранты МИС, а Южный корпус принадлежал в основном Московскому институту цветных металлов и золота (МИЦМиЗ) и частично МГИ. Для данного здания особенно оригинальным было то, что весь его Южный корпус стоял с шагами по 6,5 метра на открытых квадратных железобетонных колоннах-столбах шириной 40 см и высотой от 2 до 2,5 метра (разница в метраже вызвана наклоном поверхности грунта на юг под обоими корпусами). При этом все столбы стояли только двумя рядами. Под корпусом могли свободно проходить люди и проезжать автомашины.

В полуподвальном этаже Северного корпуса, под которым столбов не было, находились медицинский пункт и различные склады. Кроме того, как я сам лишь слышал в то время об этом, здесь же был устроен тир для стрельбы из малокалиберных винтовок. В настоящее время все открытое пространство между столбами под Южным корпусом застроено и столбов уже совсем не видно.

На всех семи этажах Северного и Южного корпусов был предусмотрен посредине один общий длинный – 200-метровый узкий коридор шириной 1,5 и высотой около 2,2 метра. Между обоими корпусами входил в этот коридор на всех этажах перпендикулярно к нему боковой (не коридорного типа) проход из вспомогательного – большого поперечного здания длиной 45 и шириной 12 метров.

И в Северном и в Южном корпусах располагались по обеим сторонам узкого коридора очень маленькие жилые комнаты – кабины, длина, ширина и высота которых составляли лишь по 2,5 метра. Их дверь открывалась при помощи ручки, как в купе железнодорожных вагонов, то есть не наружу или внутрь, а в сторону. (Кстати, механизм такого открывания и закрывания нередко давал сбой – дверь с катками сходила с направляющих, и тогда возникала для обитателей кабины очень большая проблема.) Слева сверху все двери имели английский замок, ключи от которого имелись у каждого жильца.

Окна кабин во всем основном жилом здании имели высоту 50 см, а ширину – равную ширине всей кабины. Поэтому издалека на улице все окна вместе на доме выглядели (выглядят так же и сейчас) как сплошные узкие щели между этажами по всей общей длине Северного и Южного корпусов. Фактически же через каждые две – четыре кабины окна отделялись друг от друга невидимыми с улицы неширокими бетонными или кирпичными стойками, поддерживавшими снизу расположенные выше продольные стены этажей дома. Все окна были с двойными рамами, благодаря чему в кабине не было сильно холодно зимой, а между их наружным и внутренним стеклами можно было в прохладное или холодное время хранить продукты. Каждая рама окна в кабине состояла из трех секций, среднюю из которых, снабженную ручкой, можно было перемещать влево или вправо, осуществляя таким образом открывание или закрывание окна.

Находившиеся справа и слева от двери кабины две части ее задней стенки были выполнены в виде деревянных рам, снабженных на верхней половине толстым стеклом, покрашенным изнутри помещения белилами. Благодаря этому из коридора не была видна внутренность кабины. Но в то же время свет из всех кабин, которые освещались днем от солнца через окно и ночью электролампой, проходил сквозь окрашенные белым стекла на их задней стенке в коридор, и поэтому в нем не было слишком темно даже без осветительных электрических ламп. Эти лампы зажигали в коридоре в основном только в ночное время.

Не во всех кабинах были на стенках розетки для дополнительного электроосвещения жилья настольной лампой или для его обогрева, а также для подключения сетевого радиорепродуктора. Поэтому для дополнительного использования электроэнергии некоторые жильцы вставляли в патрон для электролампы у потолка так называемый «жулик» – аналогичный же черный эбонитовый патрон, имеющий на боковой поверхности дырки, куда можно вставить соответствующий штепсель с электрошнуром.

Громкие шум и разговоры в коридоре всегда были хорошо слышны в кабине, так как ее наполовину стеклянные задние стенки легко пропускали звук. Боковые стенки кабин также не были хорошо звукоизолированными. Все это сильно мешало проживавшим, и особенно – при выполнении ими домашних заданий по учебе и… во время пребывания в кабине гостей, поскольку у нас тогда подавляющее большинство проживавших были мужчинами, а у многих из них в разговоре царил сплошной мат. Кроме того, в ночное время или темным вечером, погасив в своей кабине свет, можно было у себя на стекле окна увидеть сбоку частично отражение того, что творится в ярко освещенной соседней кабине (в частности, то, что сосед делает с находящейся у него девушкой). У некоторых жильцов, и особенно у женщин, были на окне занавески.

По-видимому, архитектор дома, проектируя его, рассчитывал, что в каждой кабине будет проживать только один человек. Но фактически сделали так, что почти во всех кабинах жили по два человека. По обеим боковым стенкам кабины стояло для каждого жильца по пружинной или непружинной металлической кровати (мы старались отхватить ее как можно более узкую для экономии места) с матрацем, и между ними располагался один общий узкий письменный стол. Как правило, у окна перед каждой кроватью (или за нею) стояла тумбочка для продуктов и разных приборов, а на ней – этажерка с книгами, тетрадями, баночкой чернил, мылом в мыльнице и другими предметами. Сзади вешали на стенке одежду и полотенце. Под кроватью были чемодан, обувь, щетка для уборки помещения и другие вещи. (У меня еще стоял там бидон для хранения кипятка, из которого готовили чай.) Под средней секцией окна находилась батарея парового отопления.

Бывали случаи, когда нас досаждали клопы, с которыми мы систематически боролись, но без большого успеха, либо сами разными способами внутри кабины, либо вызывая для этой цели через начальство специальную команду. А в жаркое летнее время иногда из-за них приходилось уходить из кабины со своей постелью ночевать на полу балкона большого поперечного здания или под открытым небом на плоской крыше семиэтажного Северного корпуса. Кстати, на этой крыше днями в свободное от учебы время, и в частности при подготовке к экзаменам, многие ребята баловались: бегали, прыгали, дурачились. Однажды я был свидетелем того, как один студент МИЦМиЗ подошел к краю крыши и, ухватившись за два конца железной арматуры, выступавшие наружу из стены здания, сделал стойку на двух руках ногами кверху, не побоявшись свалиться с седьмого этажа на улицу. При этом в таком положении он находился почти минуту.

Для попадания со своего этажа на другие этажи жильцы обоих корпусов пользовались лестничными клетками, предусмотренными в двух боковых башнях, построенных по одной посредине обоих корпусов, а также обычными лестничными клетками, имевшимися по концам этажей большого поперечного здания. Кроме того, некоторые лица (по их желанию), а также пожилые или слабые люди и инвалиды, а особенно женщины с ребенком в коляске могли перемещаться от своего этажа вверх или вниз по наклонной гладкой дорожке внутри пристроенной к заднему концу того же здания специальной башни. В этой башне не было ступенек, и движение в ней в обе стороны совершалось по зигзагообразной линии. Кстати, я любил иногда, тренируя себя, бегать внутри этой башни вверх от первого этажа до седьмого. А однажды какой-то сильно обиженный судьбою или вдруг потерявший разум студент захотел покончить в ней с собой, бросившись вниз в ее центральный проем прямо с верхнего этажа. Однако остался жив, так как фактическое бетонное (твердое) дно проема оказалось примерно на метр заложенным слоем окрашенной под цвет пола фанеры, которая при этом лишь прорвалась насквозь по контуру человека, резко снизив одновременно силу его падения и смягчив удар.

В подвале работала кубовая, откуда жильцы таскали в бидонах или в другой посуде горячий кипяток, который студенты применяли главным образом для чаепития. (Между прочим, некоторые ребята, включая и меня, иногда пили «чай» только в виде обычной подслащенной сахаром горячей воды, то есть без применения заварки, стремясь экономить деньги на нее или из-за непритязательности к принимаемому напитку. Большинство студентов не имели для заваривания чая специального маленького фарфорового чайника и обходились без него, просто бросая щепотку заварки на дно стакана. Таким чайником пользовались в основном девчата. А отдельные студенты в ряде случаев бывали вынуждены ограничивать себя в еде лишь питьем без сахара горячего кипятка вместе с черным хлебом, когда у них деньги из стипендии кончались совсем. Но я до такого состояния никогда не доходил благодаря хотя и скромной, однако достаточной для нормальной жизни маминой денежной поддержке из дома.)

По утрам и нередко также по вечерам мы с соседом пили у себя в кабине чай, как правило, с куском черного и иногда белого хлеба, намазанным сверху очень тонким слоем соленого сливочного масла и покрытым дополнительно пластинкой дешевой колбасы. При этом, как мне теперь кажется, тогдашнее сливочное масло было слишком жирным, так как принять его сразу в один прием в количестве, как сейчас, больше 15–20 граммов было для меня невозможно – рвало. Обедали мы в столовых трамвайного депо им. Апакова и кондитерской фабрики «Ударница» на Шаболовке и в деревянном здании ресторана «Шестигранник» на территории Центрального парка культуры и отдыха (ЦПКиО) им. Горького.

Процесс принятия обеда в столовых, и особенно в нашей – в Доме коммуны, почти всегда длился очень долго, так как предварительно приходилось выстаивать длиннейшую очередь к кассовому аппарату, обычно вращаемому кассиршей вручную, чтобы выбить в кассе чек, а затем занимать место за каким-нибудь столом и усесться за ним, ожидать подхода к нему официантки за чеками и приноса ею на подносе заказанных блюд. В связи с этим многие друзья часто выручали друг друга за счет времени одиночных обедающих: один или двое из ранее прибежавших в столовую друзей занимали очередь в кассу и места за столом или весь стол для нескольких других, которые приходили позже.

Сказав выше о тех студенческих и рабочих столовых, где мы питались, и о тогдашней нашей студенческой пище, я не могу не сказать еще и о том, что в первое время мне в Москве, приехавшему в нее из глухой чувашской деревни, многое из русской городской еды было совсем или почти совсем незнакомо. Так, лишь в Москве я впервые в жизни поел винегрет, овощной салат, борщ, окрошку, рассольник, котлеты, шницель, гуляш, азу, клюквенный кисель и некоторые другие блюда, которые в моей деревне не готовила даже моя мама – местная учительница. Конечно, все эти блюда мне очень понравились. В диковину было для меня то, что в буфете нашей столовой продавали к чаю кусочками весом 8–25 граммов сливочное масло вместе с белым хлебом, который, кстати, как и колбаса, у нас в деревне был редкостью.

С удовольствием я и мои друзья позволяли себе иногда, а особенно при посещении какого-либо кинотеатра, съесть порцию мороженого или выпить стакан или бутылку ситро (лимонада), а также (крайне редко) кружку или бутылку пива. А кинотеатрами, которые мы в свободное время наиболее часто посещали, были: «Авангард», «ЦПКиО», «Спорт», «Ударник», «Метрополь» и «Центральный».

Не могу не отметить то, что в мои довоенные годы в Доме коммуны редко кто из студентов пил водку, а я впервые в его стенах употребил этот крепкий спиртной напиток лишь в ноябре 1940 года, когда провожал в армию своего заехавшего ко мне по пути старшего двоюродного брата Александра Наперсткина. Тогда водку у нас могли относительно часто пить только в основном уже «искушенные» в жизни студенты старше 25 лет, многие из которых, как правило, ухаживали за женщинами или стремились, по крайней мере «осмелев» после выпивки, «подкатиться» к ним.

…Выше я уже заявил, что шесть лет моей жизни в Доме коммуны были самыми лучшими в моей жизни, а особенно – первые три года. А почему? Да потому, что я в этом доме тогда только-только вступил в пору юности – в лучшее для всех людей время жизни. Был здоров, физически силен, всегда достаточно сыт, терпимо одет и обут, имел отличных друзей-единомышленников и не мучился никакими другими заботами, кроме учебы. Впереди предстояло увидеть и испытать много-много нового интересного и незнакомого. Кстати, физически я вырос в Доме коммуны до окончательного роста 167 см. И здесь я еще больше, чем в отрочестве – дома в деревне, – начитался книг и стал почти в совершенстве разговаривать на русском языке…

Чего же мне тогда не хватало, так это, пожалуй, хотя бы минимального внимания со стороны девушек-сверстниц. К сожалению, ни в то свое совсем молодое время, ни даже позже, в зрелом возрасте судьба не удостоила меня счастьем пользоваться успехом у женщин. Но во многом я был виноват сам: не обладая высоким ростом, красивой внешностью и другими броскими положительными данными, я не умел и не стремился оказывать противоположному полу особое внимание и не старался угождать ему. В то студенческое время я все-таки был еще слишком юн для женщин. Был страшно стеснительным и терялся перед незнакомыми девушками. Не умел ухаживать за женщинами и считал для себя противным говорить им комплименты или другие лестные слова. Почти не знал и не обладал способностью запоминать остроты, анекдоты и различные забавные истории, которые можно было бы с интересом рассказать собеседнице. Не был в состоянии купить и преподнести женщине цветы и пригласить ее в кино или театр. Успеху у женщин мешали еще отсутствие хорошей одежды и обуви, большая бедность, неумение танцевать.

Поскольку все проживавшие в Доме коммуны студенты-мужчины были молоды и в самом расцвете физических сил, они, естественно, нуждались в женщинах не только как в коллегах по учебе. Поэтому некоторые из них, и главным образом те, которые были значительно старше меня по возрасту и имели определенный опыт, способности, а также другие возможности для близкого общения с женщинами, организовывали с ними интимные связи. Так, в этом отношении многие ребята и я очень завидовали моему одногруппнику в первом семестре – рослому, старше меня только на год и очень нахальному, с нашей точки зрения, Пете Воздвиженскому (он потом погиб на войне), к которому из московской квартиры по выходным дням и праздникам приходила в кабину и долго оставалась в ней такая же «мощная», как сам Петя, красивая студентка – еврейка Рива. Все это время сосед Пети по кабине – тщедушный, небольшого роста, косой на один глаз и рыжий калужанин Жорка Ерофеев, тоже впоследствии погибший на войне, вынужден был пребывать у дальних соседей или бродить где-то. Как-то нам Жорка жаловался, что Петя после ухода Ривы не убирает за собой на кровати и из-под нее то, что осталось от их бурной встречи, и эту работу приходится выполнять ему.

…Прошло уже более 60 лет с того дня, когда я впервые поселился в Доме коммуны. Война, а потом, больше всего, неумолимое время унесли в небытие очень много – много других лиц, кто тогда делал то же самое вместе со мною. Остались в живых лишь считаные единицы. Вот-вот, наверное, наступит конец и мне. Но я все еще, а особенно в последние годы – в глубокой старости – почти ежесуточно нахожусь порою во власти воспоминаний о жизни в том доме, где практически никто меня ничем не обидел и где я со многими жившими вместе со мной ребятами был в тесной дружбе. Они были и остались для меня настоящими, как раньше говорили, однокашниками, хотя кашу из одного котла мы тогда, конечно, почти не ели.

Наиболее часто я вспоминаю теплые компании, собиравшиеся в чьей-либо тесной кабине, где на двух кроватях и одном стуле усаживались до 10 ребят, а иногда и девчат и где рассказывали различные истории и анекдоты, читали и слушали стихи, обсуждали важные политические и государственные проблемы, международные, театральные и иные события, выясняли непонятые на лекциях и при чтении учебников вопросы, помогали друг другу решать заданные на дом задачи по математике, теоретической механике, сопромату и другим предметам, организовывали коллективные чаепития и съедания большой компанией продуктов, присланных хозяину кабины его родителями. (Не поделиться с товарищами присланными продуктами считалось у нас очень скверным поведением.)

Но особенно интересными бывали у нас музыкальные посиделки: пели романсы и другие песни (например, из репертуара запрещенного в то время певца П. К. Лещенко, жившего за границей), играли на гитарах, мандолинах, балалайках и даже скрипках и трубе. Многие из песен и мелодий были услышаны мною впервые и произвели на меня потрясающее впечатление.

Глава 6

Теперь я снова возвращусь к тому дню, когда 29 августа 1938 года, впервые прибыв на трамвае номер 26 к Дому коммуны, мы – начинающие студенты – предъявили на его входе вахтеру наши студенческие билеты и ордера на вселение в этот дом и вошли в него. Затем, сдав паспорта на прописку и ордера на учет в комендатуру, получили в ней временные пропуска в общежитие (а через несколько дней там же выдали постоянные пропуска в виде книжечки с фотографией) и ключи от своих кабин, номера которых были уже указаны на ордере.

Далее, поднявшись на четвертый этаж основного жилого здания, разыскали в его Северном корпусе каждый свою кабину для проживания. Наша с моим новым приятелем Сергеем Илюшиным кабина имела номер 251. Мы заглянули в нее, оставили в ней имевшиеся при себе вещи и, закрыв дверь на английский замок, спустились в спортивный зал. Из него в несколько ходок вверх и вниз принесли для себя в кабину по пружинной железной кровати (шириной один метр), матрацу, подушке, тумбочке и этажерке, а из бельевого склада – постельное белье и тонкое одеяло.

…Итак, наступило 1 сентября 1938 года – начало моего первого учебного года в высшем учебном заведении – Московском институте стали им. И. В. Сталина. Это был четверг. Погода была прекрасной: было жарко, как в июле, на безоблачном голубом небе ярко светило солнце. Сильно волнуясь от мысли, что всех нас, первокурсников, ожидает, мы приехали на трамвае к зданию института и собрались в самой большой тогда аудитории номер 41, расположенной на четвертом этаже. Тогда в ту аудиторию собрали поток из всех студентов – первокурсников обоих факультетов – металлургического и технологического – всего 12 групп, то есть около 300 человек, имевших возраст от 17 (даже меньше) до 30 лет, а в основном – от 19 до 22. Примерно 65 процентов присутствовавших лиц составляли мужчины, около 15 процентов – евреи и еврейки.

Из всех собравшихся мужчин я и многие другие студенты сразу же обратили внимание на двух московских рослых, хорошо упитанных, блондинистых и очень красивых еврейских юношей-близнецов, одетых модно и совершенно одинаково и которых практически невозможно было отличить друг от друга. Это были братья Маркусы, имен которых не помню, так как с ними никогда не общался. Они вели себя очень свободно и были веселы. (Позже я слышал, будто бы эти два брата, поскольку они внешне были неотличимы друг от друга, во время зачетов и экзаменов готовили к сдаче только по одному предмету из двух положенных дисциплин и сдавали их тоже друг за друга по одному предмету. По этой же причине якобы и девушки, за которыми они ухаживали, путали их со всеми возможными последствиями. К сожалению, послевоенная судьба Маркусов мне неизвестна.)

Сначала нас поздравил с началом учебного года ректор института Королев, а затем выступил заведующий учебной частью доцент Неверов, который рассказал, чем и как нам предстоит заниматься, и о порядках, принятых в институте. После этого началась первая лекция по политической экономии, длившаяся два часа вместе с принятым в институте десятиминутным перерывом между обеими половинами лекций. Ее прочитал доцент Бабич, одетый в черную гимнастерку, над левым нагрудным карманом которой был прикреплен красивый орден боевого Красного Знамени. Им этот лектор был награжден, по-видимому, за какой-то подвиг на Гражданской войне. Я сразу догадался, что лектор пользуется материалами, изложенными в запрещенном недавно к использованию популярном и многократно переиздававшемся учебнике начала 30-х годов «Краткий курс политической экономии», автором которого был видный экономист Л. Сегаль, ставший накануне «врагом народа» и репрессированным. Этот учебник имелся у нас дома у отца, которым он, как заочный студент местного педагогического института, раньше пользовался. Я было захотел попросить отца в одном из своих писем домой прислать мне почтой этот учебник, но не успел: примерно через пару месяцев после 1 сентября вместо политической экономии мы стали изучать основы марксизма-ленинизма по только что вышедшему, кажется, в октябре знаменитому учебнику «Краткий курс истории ВКП(б)». Лекции по этой дисциплине читал уже другой лектор – доцент И. П. Панин.

Далее были занятия по графике (черчению) и техническому рисованию, которые провел заведующий кафедрой по данным дисциплинам доцент Д. Г. Житков. (Лет через десять и позже он написал очень ценные для техники книги и статьи по производству и применению стальных канатов и стал профессором. Кстати, по данной же теме и я с В. Г. Мольнаром опубликовал в 1975 году книгу «Технологические основы производства стальных канатов».)

На следующий день утром в аудитории номер 41 для всего потока студентов обоих факультетов прошла первая двухчасовая лекция по аналитической геометрии. Ее прочитал исполнявший обязанности заведующего кафедрой высшей математики доцент (без ученой степени, которую так и не смог защитить) Георгий Иванович Левин. Это был 60-летний, не лысый, невысокого роста, с небольшим лишним животом и с пышными черными усами человек в очках, надетых перед близорукими, казалось, добрыми карими глазами. Г. И. Левин сразу же заворожил всех слушателей своим рассказом: говорил достаточно громко, четко, не спеша, связно, весело и интересно, иногда прерывая тему лекции оригинальными отступлениями и шутками, что снимало у всех напряжение. Кроме того, он очень хорошо рисовал мелом на доске геометрические фигуры, проводя вручную линии абсолютно прямыми, и красиво воспроизводил мелом же необходимые буквы и цифры. При этом слушателям совсем не трудно было записывать себе в тетрадь то основное и необходимое, о чем говорилось лектором.

Кажется, в тот же второй день после отличной лекции Г. И. Левина по аналитической геометрии мы заслушали в той же аудитории для всего первого курса не менее блестящую лекцию А. П. Белопольского по общей химии. Затем для нашей группы был практический семинар по политической экономии, и после этого мой очень насыщенный учебой день занятий закончился.

Третий – субботний – день учебы начался снова в аудитории номер 41 с двухчасовой лекции по физике для всего потока студентов. Ее прочитал профессор Александр Петрович Поспелов. Этот лектор был совсем стареньким на вид, седым, носившим беленькую бородку клинышком. Говорил он быстро, но слабым и с проглатыванием окончаний слов голосом, в задних рядах аудитории его вовсе не было слышно. Кроме того, лектор стремился все время показать себя очень добрым по отношению к слушателям, оказывая наибольшее внимание студенткам. При изложении темы своего рассказа он часто путался и суетился. По всем указанным причинам записывать содержание его лекции было чрезвычайно трудно.

Почти все лекции А. П. Поспелов проводил в присутствии очень симпатичной молодой ассистентки и преподавательницы Ирины Николаевны Черниковой, которая, как правило, демонстрировала соответствующие опыты. Почти все ребята, включая меня, невольно засматривались на нее и порой не могли оторвать от нее глаз, что, естественно, создавало дополнительные трудности в усвоении рассказываемого лектором материала и его конспектировании. (Кстати, свой первый экзамен по физике я сдал в январе 1939 года на тройку преподавателю Радзиевскому, а второй в июне того же года – на пятерку Ирине Николаевне. После войны И. Н. Черникова сама стала профессором физики и заведующей кафедрой по этой дисциплине.)

Вслед за первой неделей учебы в высшей школе наступила не менее богатая для меня новыми событиями вторая неделя, и пошли дальше другие, почти аналогичные недели. Занятия в институте начинались в девять и заканчивались в 15 или 16 часов. Каждая лекция и практические (или лабораторные) занятия совершались парами, то есть длились по два часа с 10-минутным перерывом между ними. Лекций бывало не более двух в день.

Еще в первый день моего появления в Доме коммуны, когда я вместе Сергеем Илюшиным устраивался жить в кабину номер 251, мое внимание привлек поселившийся в кабине номер 246, расположенной точно против нашей, пожилой (с моей точки зрения), смуглый, черноволосый и курносый вроде меня студент ростом немного выше меня. Мне сразу подумалось, не являемся ли мы с ним соплеменниками. Видимо, точно так же подумал про меня и тот студент, так как на следующий день вечером, встретившись со мной у дверей наших кабин, он как бы невзначай произнес в мой адрес пару чувашских слов приветствия, и я ответил ему соответственно. Так мы и познакомились. Этим новым знакомым, ставшим вскоре для меня очень и очень близким человеком, оказался Степан Кузьмич Кадышев, 1914 года рождения, проживавший до приезда в Москву в чувашской местности около небольшого города Кузнецк Пензенской области.

В кабине Степан тогда проживал вместе с невысоким, худеньким и очкастым молодым студентом – своим одногруппником Ваней Таевым, который, как я заметил, не очень тянулся к своему соседу, а тот также его сильно не жаловал.

С первого же момента нашего знакомства Степан стал мне не только самым необходимым другом, но и моим опекуном, советчиком и покровителем по всем вопросам учебы и жизни вообще. Это было связано с тем, что, с одной – очень важной стороны, я был с ним «одной крови», а с другой – был еще для него недостаточно смышленым и неопытным юнцом, требовавшим постоянного присмотра старшего. По-видимому, Степан сразу посчитал, что на все это имеет полное право, так как был старше меня на семь лет и за свои 24 года жизни, которая прошла у него далеко не сладко, успел уже многое повидать и испытать. Таким образом, Степан совершенно естественно принял на себя роль моего отца по отношению ко мне. Он сразу начал контролировать почти все мои поступки и помогать мне во всех бедах и трудностях, а особенно – в учебе, порой даже насильно заставляя меня ею заниматься. Разумеется, Степан быстро оказал на меня решающее влияние также и в том, что постепенно у меня появилась твердая уверенность в возможности моей вполне успешной учебы в институте.

Примерно в середине ноября Ваня Таев съехал из кабины номер 246 в другую кабину, к новому соседу, и я, покинув своего первого соседа, Сергея Илюшина, перебрался жить из кабины номер 251 к Степану, после чего наладил дальнейшую учебную жизнь в основном по его режиму.

Жил Степан очень скромно, так как денежной помощи от родных иметь не мог, да, кроме того, и не мог по своей натуре жить в излишестве. В домашней обстановке он, как правило, ходил в светло-зеленой толстой вельветовой рубашке-косоворотке, а на занятия шел в черном костюме с белой рубашкой и темным галстуком. Его белые рубашки были удивительны тем, что их было-то всего лишь пара штук, но к каждой из них имелось около десятка крепко накрахмаленных воротников, которые пристегивались сзади и спереди к шейной части одежды при помощи пуговиц и особой запонки. Так же было и с манжетами к концам обоих рукавов. Благодаря всему этому Степан через каждые три-четыре дня легко и просто менял лишь загрязнившиеся воротник и манжеты на рукаве, нося основную часть рубашки без стирки чуть ли не месяц. Помимо этого, у Степана были еще манишки, которые он вместе галстуком тоже использовал вместо рубашки, нося под пиджаком.

Во время домашних завтрака и ужина хлеб Степан ел в основном черный, намазывая его очень тонким слоем соленого сливочного масла и запивая бутерброд сладким чаем, иногда даже незаваренным.

Спортом и музицированием Степан не занимался, лишь редко позволял себе ходить в кино в кинозале общежития. Но с удовольствием посещал концерты, проходившие в спортивном зале. Не ходил на танцы. Разумеется, он не курил и не употреблял спиртного. Кстати, он совсем не рассказывал мне или кому-либо о своих домашних и родных и о жизни на родине.

В один из выходных дней перед праздниками 7 и 8 ноября 1938 года Степан, я и еще несколько ребят впервые посетили Мавзолей В. И. Ленина и захоронения возле Кремлевской стены и в ней самой. Для этого пришлось встать очень рано, приехать к Александровскому саду и выстоять в нем и на Красной площади длиннейшую очередь. (В дальнейшем я посещал Мавзолей и стену очень много раз.) Тогда на тело вождя была надета толстая зеленая военная гимнастерка с двумя нагрудными карманами, к левому из которых был прикреплен орден боевого Красного Знамени. (После войны В. И. Ленина одели в черный гражданский костюм с галстуком.)

7 ноября вместе с большой группой лиц из нашего института я впервые участвовал на демонстрации и прошел через Красную площадь мимо Мавзолея, на трибуне которого стояли руководители государства во главе с «великим вождем» И. В. Сталиным. Но при этом разглядеть его хорошо мне не удалось, так как расстояние до Мавзолея было великоватым, да, кроме того, этому мешали множество флагов и плакатов на руках двигавшихся людей и большой транспарант, который меня заставили нести на пару с одним товарищем. От здания института до Красной площади мы шли по улице Большая Якиманка, по Малому и Большому Каменным мостам через Москву-реку, Моховой улице и Манежной площади. При этом находились в колонне, образованной Ленинским районом, в состав которого входил в то время наш институт. (Тогда существовал такой порядок, что во время демонстраций и других массовых мероприятий на Красной площади представители Ленинского района размещались в первом ряду от Мавзолея.) После прохождения через Красную площадь все большие флаги, транспаранты, портреты вождей и руководителей, а также плакаты мы оставили у Кремлевской стены со стороны берега Москвы-реки и потом пошли пешком через Большой Москворецкий и Чугунный мосты и по Пятницкой улице.

А в середине декабря совершенно неожиданно мне и некоторым моим товарищам представился другой случай увидеть, и на этот раз совсем близко – даже в нескольких шагах от себя, – почти всех высших руководителей нашего государства: И. В. Сталина, В. М. Молотова, М. И. Калинина, К. Е. Ворошилова, Л. П. Берия, Л. М. Кагановича и других, а также видных военных деятелей. Это случилось в связи с тем, что 15 декабря во время испытаний нового самолета разбился великий летчик нашего времени В. П. Чкалов. (Кстати, он был депутатом Верховного Совета СССР от моей Чувашской АССР в палате Совета Союза.) Через пару дней состоялись его похороны на Красной площади, куда в качестве присутствующего народа привели и нас – студентов МИС и других вузов.

Мне тогда в тот очень холодный и морозный день повезло тем, что я надел на ноги валенки, на голову – меховую шапку-ушанку, а на руки – шерстяные варежки. Так как наш институт, как я уже отметил выше, относился к Ленинскому району, представители которого должны были размещаться в первом ряду от Мавзолея, нас поставили именно таким образом. Это и дало нам возможность очень близко увидеть всех руководителей, прошедших мимо нас – совсем рядом и поднявшихся затем на трибуну Мавзолея.

Сначала установленную на особых носилках с ручками урну с прахом покойного на орудийном лафете привезли из Дома Союзов к Историческому музею (этого, конечно, мы, находясь на Красной площади, сами не видели). Потом в проходе между Историческим музеем и Кремлевской стеной эти носилки перехватили на свои плечи руководители страны, причем впереди взяли их на левое плечо Сталин, а на правое – Молотов. После них расставились под носилками другие вожди. В таком порядке руководители донесли носилки с урной к Мавзолею и поставили их перед ним, после чего они все и еще какие-то высшие военные и гражданские лица поднялись на трибуну Мавзолея. Начался траурный митинг. Я, как, наверное, и все стоявшие рядом, не сводил глаз со Сталина. Хорошо запомнил, что тогда он был одет в очень дорогую короткую шубу-доху черно-бурого цвета с шерстью наружу. На голове у него была аналогичная же меховая шапка-ушанка с опущенными из-за мороза наушниками, а на ногах – белые теплые бурки вместо привычных черных кожаных сапог. Не помню, кто тогда выступал на митинге, и не видел, как проходило за Мавзолеем захоронение урны в Кремлевскую стену…

…Кстати, «великого и любимого вождя» И. В. Сталина и его соратников мне доводилось позже видеть на трибуне Мавзолея до войны еще четыре раза во время демонстраций 1 Мая и 7 Ноября. Мы – студенческая и, главным образом, комсомольская молодежь – всегда бывали активными участниками этих демонстраций. К ним нас специально подбирали, чтобы сформировать институтскую колонну, и группировали для нее строй из пяти человек, назначив одного из них старшим. Он должен был следить за своими коллегами в строе. Все демонстрации проходили очень весело, с пением, с музыкой духовых оркестров и танцами, с частыми остановками и нередко даже с распитием спиртных и других напитков. Все бывали одетыми во все лучшее.

Забегая далеко вперед, здесь же скажу, что последний раз я увидел И. В. Сталина уже мертвым в гробу 8 марта 1953 года, когда его тело было выставлено для прощания в Колонном зале Дома Союзов. Накануне вечером 7 марта я приехал в Москву из Солнечногорска, где тогда жил, и переночевал в квартире у товарища по германскому плену Сергея Кулешова в Малом Козихинском переулке. На следующий день встал очень рано и стал двигаться к Дому Союзов. При этом, начиная с площади Маяковского, мне пришлось идти по улицам Чехова и Пушкина (ныне Малая и Большая Дмитровка), обгоняя огромные массы людей, стоявших многокилометровой очередью, а фактически – беспорядочными толпами. В этих толпах возникали страшные давки, и некоторые люди даже гибли в них. Чтобы, не стоя на улице внизу в бессмысленных очередях, двигаться как можно быстрее вперед, я много раз заворачивал вправо или влево во дворы, забирался там на крыши мелких, одно-двухэтажных зданий и строений, бежал по этим крышам в сторону центра города и спрыгивал с них на улицу. И только таким образом, а также применяя другие «маневры» и приемы, мне удалось добраться до Дома Союзов, около которого, кстати, был неплохой порядок, и здесь войти в Колонный зал.

Проходя мимо гроба вождя, впервые заметил, что его лицо было в оспинках. На них я обратил внимание и позже в Мавзолее, куда покойного положили рядом с В. И. Лениным, когда мне пару раз удалось посетить тот же Мавзолей до того, как убрали из него тело Сталина и захоронили его у Кремлевской стены после XX съезда КПСС.

…Хотя это и не к месту и не ко времени, но я здесь же скажу еще о том, что случилось со мной 30 июля 1991 года. В тот день, случайно прочитав утром в газете сообщение о похоронах умершего несколько дней назад бывшего соратника И. В. Сталина и одного из виднейших руководителей Советского государства Л. М. Кагановича, едва не дожившего до 100 лет, я специально приехал к крематорию на Донском кладбище Москвы, чтобы посмотреть, как все это будет происходить. Здесь я увидел перед входом в ритуальный зал относительно небольшую толпу людей перед привезенным гробом покойного (в том числе знаменитого карикатуриста Бориса Ефимова), но оставаться в ней не стал и сразу же вошел зал, после чего никого из посторонних людей пускать в него не стали. В это время в зале прощались с покойной, внесенной в него накануне, и мне пришлось побыть при этом. Затем внесли в зал гроб с телом Л. М. Кагановича в сопровождении родственников, друзей и близких покойного. Гроб поставили на уходящий вниз постамент, и началось прощание с умершим с произнесением соответствующих кратких речей и щелканьем множества фотоаппаратов. Потом родные и близкие покойного приложились к его лицу, которое, кстати, было как у живого, закрыли его полотном, положили на гроб крышку, забили ее гвоздями, и постамент с гробом медленно опустился в подвал крематория. Таким образом, я тоже проводил Кагановича в последний путь. Через неделю в журнале «Огонек» номер 33 за 1991 год мне бросилось в глаза большое цветное фото с покойным в гробу и присутствовавшими рядом лицами. И в их числе я увидел также… очень четкое изображение себя…

…В конце декабря 1938 года мы благополучно сдали в институте все положенные зачеты по изучавшимся дисциплинам. И вот наступил первый день нового, 1939 года. Но мы его, как и другие 1 января 1940 и 1941 годов, особо не встречали: елок не ставили, в компании не собирались, не напивались, тостов не произносили, и все при этом проходило у нас буднично.

После первой сессии ко мне на несколько дней приехали родители.

На обратном пути дорогу от станции Канаш до Батырева родителям пришлось преодолеть на открытом кузове грузовика, и, как рассказывала позже мать, отец тогда простудился и сильно заболел легкими. Ему скоро стало плохо, и его положили в Батыревскую больницу, где в основном его опекал и, как мог, лечил мой крестный – фельдшер В. Н. Казанцев. Квалифицированной врачебной помощи отцу, конечно, оказано не было. Было сказано, что у отца крупозное воспаление легких (а может быть, была скоротечная чахотка?).

9 февраля ночью между 19 и 21 часами в аудитории номер 32 института вместе с друзьями посмотрел революционную кинокартину «Последняя ночь» (в ней играли престарелый И. Р. Пельтцер, молодой и красивый Алексей Консовский, очаровательная красавица Татьяна Окуневская и другие артисты). Оказалось, что та ночь стала для меня действительно последней по отношению к моему отцу.

На следующий день нам объявили, что в институте будут менять комсомольские билеты и для них понадобятся новые фотографии. Поэтому 12 февраля, в день, который выдался теплым и солнечным, я в фотоателье на Калужской площади сфотографировался на малые фото дважды – без головного убора в пиджачке и в серой кепке и зимнем пальто. А дома точно в это же время, как оказалось, хоронили скончавшегося 10 февраля в девятом часу ночи отца, фотографируя его вместе с членами семьи и другими близкими, среди которых меня, конечно, не могло быть. (7 февраля его привезли из больницы домой, так как посчитали, что здесь ему будет лучше, но так не получилось, и он дома же умер.)

14 февраля, наконец, я пересдал на тройку голубоглазому и доброму доценту Мельникову экзамен по математике. А 16 февраля после обеда, непосредственно перед началом занятий по физкультуре в спортивном зале Дома коммуны заглянул в висевший на стене комендатуры ящик с поступившими письмами и нашел в нем долгожданное письмо из дома. Оно сразу же удивило меня тем, что адрес на конверте и само письмо были написаны не привычной для меня рукой отца, а рукой брата Геннадия, который до этого никогда еще ко мне не писал. Поэтому сразу же меня охватила тревога, и это оказалось неспроста: брат написал, что «10 февраля умер величайший русский поэт А. С. Пушкин, и с этим днем совпала смерть нашего отца. Похоронили его с большим почетом 12 февраля. День был ясным и теплым».

Инстинктивно меня охватили громкие рыдания, и преподаватели, узнав, что со мной произошло, немедленно предоставили мне освобождение от занятий. Я вернулся с помощью друзей в свою кабину и, потрясенный страшной вестью, долго-долго провалялся на кровати, плача беспрерывно. Пришедший с занятий Степан несколько успокоил меня, после чего я дал себе клятву, что впредь буду учиться только хорошо.

Последние годы моей студенческой жизни, непосредственно предшествовавшие войне, были одними из наиболее счастливых в моей судьбе. Учеба была интересной, хотя давалась и нелегко. У меня было множество друзей. Я жил в городе своей мечты – Москве – и большего не желал. Не имея возможности долго отвлекаться на историю своей предвоенной юности, расскажу лишь отдельные ее наиболее интересные эпизоды.

Глава 7

1 сентября 1939 года осталось навеки печально известным тем, что в этот день Германия напала на Польшу, после чего через два-три дня Великобритания и Франция объявили войну Германии. Так началась Вторая мировая война. Правительство СССР, естественно, сразу тихо начало мобилизацию резервистов, и она стала проводиться во все увеличивающемся масштабе.

17 сентября наши войска вступили на территории Западной Украины и Западной Белоруссии (для проведения этой операции были мобилизованы даже несколько наших студентов-старшекурсников, отслуживших ранее в армии, и особенно – имевшие военные командирские звания). В сентябре же Эстония, Латвия и Литва были вынуждены заключить с СССР договоры о «взаимопомощи».

В этот период на втором курсе учебы в институте очень большое значение у нас стали придавать изучению предмета «Военное дело», занимавшего 140 учебных часов. По этому предмету (в основном по пехотной специальности) нам пришлось летом 1940 года держать экзамен, который я сдал на пятерку. Кафедрой военного дела в те годы руководил авиатор майор Осинцев, а чаще всего преподавал предмет, а особенно тактику, нерослый и сутулый пожилой полковник-артиллерист Горин, который был очень интеллигентным и добрым человеком. На занятиях по военному делу мы хорошо изучили трехлинейную винтовку образца 1891/1930 годов конструкции С. И. Мосина калибра 7,62 мм и даже стреляли из нее боевыми патронами.

Однажды в один из несолнечных прохладных, но сухих дней конца апреля 1940 года полковник Горин повез нас на электричке с Курского вокзала до станции Битца, где мы вышли и направились влево от полотна железной дороги, направляясь по полю в сторону леса. Местность была хорошо пригодной для проведения военной учебы, и Горин провел с нами практическое занятие по отработке тактики боя, включая перебежки, лазания по-пла стунски и пр. Все проходило очень весело, и это занятие многие из нас запомнили на всю жизнь.

Еще одним незабываемым для меня и моих друзей событием, связанным с изучением предмета «Военное дело», была сдача норм на значок ПВХО (кажется, второй ступени, а значок ПВХО первой ступени у меня уже был). Для этого в один из теплых солнечных майских дней 1940 года нас привели в Нескучный сад рядом с Окружной железной дорогой и заставили спуститься в ближайший к ней длинный и глубокий овраг, выходивший к Москве-реке. В этом овраге находился деревянный барак, предназначенный специально для сдачи норм на значок ПВХО. Нас ввели в тот барак, который изнутри был хорошо загерметизирован, заставили надеть на лицо противогаз, а на остальные части тела – противоипритный костюм, усадили на скамейки и заполнили барак ядовитым газом (по-видимому, хлорпикрином). Затем двери барака плотно закрыли, нас оставили в нем положенное время и потом выпустили на волю. Таким образом, мы все благополучно сдали нормы на значок ПВХО. Разумеется, занятие это было далеко не из приятных. Слава богу, теперь от того барака не осталось и следа, и на месте этого строения устроен хороший пруд, возле которого летом люди загорают под солнцем, а молодежь еще и купается…

В дополнение к сказанному о военной учебе отмечу, что в апреле 1940 года в институте организовали курсы пулеметчиков, которые вел один из отслуживших ранее в армии студентов – третьекурсник Котов, одновременно являвшийся редактором институтской многотиражной газеты «Сталь» и секретарем комсомольской организации. На курсах изучали громоздкий, старой конструкции пулемет «Максим» и часто стреляли из него в тире. Я очень хотел записаться на них, но мой сосед по кабине Степан Кадышев, еще ранее «уполномоченный» моим покойным отцом всячески следить за мной, не дал мне это сделать, и, как я теперь полагаю, поступил правильно…

1 и 2 ноября 1939 года состоялось официальное принятие Западной Белоруссии и Западной Украины в состав соответствующих республик СССР. Где-то в середине ноября 1939 года в аудитории номер 41 института состоялась большая лекция одного молодого полковника о международном положении. Она была для нас очень интересной. При этом лектор лихо жонглировал опасными словами и хвастался «блестящими» перспективами для нашей страны в военном отношении. Он открыто заявил, что вскоре и Финляндия будет в составе СССР, так как «вот-вот начнется война с этим мелким государством, и после того, как болота на границах и внутри Финляндии замерзнут, наши танки легко промчатся до Хельсинки и ее границ со Швецией и Норвегией».

И действительно, 30 ноября началась финская война. При этом некоторые студенты и аспиранты нашего института, как и других вузов, предприятий и организаций, сразу подали заявления о включении их в состав лыжных батальонов, направляемых на фронт против белофиннов. Подумал было и я сделать то же самое, но Степан решительно отверг мое намерение. В итоге от института записались в лыжный батальон лишь несколько самых отборных лиц, но отправиться на фронт, к счастью, они не успели.

Летом 1940 года руководство страны, готовясь к неизбежной войне, приняло ряд новых, очень серьезных мер по укреплению трудовой дисциплины, обеспечению режима экономии, повышению эффективности и качества труда и увеличению выпуска продукции. Началось создание строго специализированных по профессиям ремесленных (РУ) и профессионально-технических (ПТУ) училищ и школ фабрично-заводского обучения (ФЗО), куда стали мобилизовывать подростков, их одевали в форменную одежду – шинели и пиджачки с петлицами на воротнике и фуражки с соответствующими эмблемами и поселяли в особые общежития-казармы.

26 июня вышло постановление об упорядочении трудовой дисциплины и о переходе на восьмичасовой рабочий день с семичасового, установленного в 1927 году. По нему был запрещен самовольный уход рабочих и служащих с предприятий и учреждений, то есть фактически создан новый режим крепостного права, который просуществовал в нашей стране вплоть до весны 1956 года. За опоздание на работу на 20 минут полагалось удержание в течение полугода месячной зарплаты на 25 %, а за прогул без уважительных причин – отдача под суд и удержание зарплаты на 25 %. За самовольный же уход с работы грозила тюрьма сроком от 2 до 6 месяцев.

Летом же 1940 года наши войска вступили на территорию Бессарабии и Западной Буковины, отняли их у Румынии и присоединили к СССР. В августе произошло официальное принятие Литвы, Латвии и Эстонии в состав нашего государства. Будучи на летних каникулах дома, я узнал по радио и из газет, что в Мексике 21 августа устранен главный враг Сталина – Л. Д. Троцкий, убитый «его же человеком», испанцем Рамоном Меркадером, которого за тот «подвиг» наградили званием Героя Советского Союза и после смерти похоронили под фамилией Лопес на Кунцевском кладбище Москвы.

На третьем курсе с осени 1940 года мы начали изучать дисциплины, уже непосредственно относившиеся к нашей будущей специальности металлурга: детали машин, физическую химию, металлографию, теорию металлургических процессов, электротехнику, теплотехнику, металлургические печи, теорию механизмов и машин, грузоподъемные машины, минералогию и кристаллографию.

Из всех лекторов, которых мы на третьем курсе – в течение пятого и шестого семестров – слушали, упомяну лишь читавшего курс металлургических печей доцента Александра Ивановича Ващенко. Это был очень красивый мужчина – хохол с голубыми-голубыми глазами, говоривший, однако, не очень четко и интересно. С ним у меня в 1941 году в разные месяцы происходили как неприятные, так и хорошие происшествия, о чем скажу потом ниже особо.

В начале осени 1940 года руководство СССР, стремясь максимально экономить в стране во всем, неожиданно ввело в действие такой порядок, что все отслужившие свой срок в Красной армии военнослужащие должны были после демобилизации возвращаться домой не в свежем и красивом военном обмундировании, как это всегда было принято, а в той, как правило, старой и рваной одежде и обуви, в которых были призваны на службу. Несомненно, это было большим перегибом и неуважением по отношению к народу. (В войну этот порядок был отменен.) Сразу же после введения этого порядка мне пришлось встретиться на Казанском вокзале в Москве с демобилизованными из армии земляками, уезжавшими на родину. Они не знали, с какими же от стыда глазами предстанут дома в деревне перед близкими людьми в старой гражданской одежде и обуви.

В первых числах октября того же года вузовцев страны сразил страшный удар: стипендию решили платить только тем, кто на экзаменах получил лишь высокие (отличные и хорошие) оценки. А среди студентов, имеющих такие оценки, набиралось не более 20 процентов. Я, к несчастью, к их числу не относился, так как имел одну тройку. Пришлось сообщить маме о постигшем меня несчастье и спросить у нее, как же мне дальше поступить: бросить учебу или продолжать ее. Ответ был однозначным: учебу продолжать, а нужные для этого деньги в минимально необходимом количестве она, пусть даже с самыми великими муками, будет добывать и ежемесячно присылать. (В это время в Институте военных инженеров железнодорожного транспорта в Новосибирске начал учиться мой брат Геннадий, которому, хотя он и получал высокую стипендию и носил казенное обмундирование, тоже требовалась какая-то денежная помощь.)

Чтобы добывать для моей учебы в институте деньги, моей матери – сельской учительнице и вдове с пятью детьми – пришлось взять на себя в своей деревенской начальной школе много дополнительных – сверхурочных часов работы и перевести моих двух других младших братьев – Виталия (1925 года рождения) и Анатолия (1927 года рождения) из Батыревской средней школы в местный педагогический техникум, где учащимся платили небольшую стипендию. По той же причине обучалась и получила среднее образование не в средней школе, а в этом техникуме моя сестра Инесса (1932 года рождения).

А еще мама имела большой приусадебный участок земли под картофель и яблоневый сад, содержала во дворе немалое поголовье скота (корову, телку, до 15 овец, не менее двух свиней) и птицы (до 30 кур), а в саду – до 12 пчелиных ульев. Продавала местным жителям яблоки, мед и еще что-то. Ей приходилось тяжело физически работать с раннего утра до поздней ночи, не зная отдыха и питаясь кое-как. В нерабочей одежде я видел ее крайне редко. Мои братья носили почти лишь ношенные старшими детьми одежду и обувь. И все это было исключительно из-за меня. Бедная мама! После войны, в которой участвовали три ее сына, она была удостоена высокого звания заслуженной учительницы Чувашской республики. Была награждена медалью «Материнская слава», орденом Ленина, а также другими медалями. Умерла мама 6 сентября 1980 года, прожив 82 года, причем даже не знала точной даты своего рождения, так как ею не интересовалась – всегда «было не до этого»…

Осенью 1940 года я и мой сосед по кабине Иван Митрофанов записались в секцию борьбы дзюдо. Этот вид борьбы в нашей стране еще не был распространен. Кроме нас в секцию борьбы дзюдо записались: по полутяжелой и средней весовым категориям – мой одногруппник Борис Денежкин и четверокурсники Коля (Николай Михайлович) Новожилов (в будущем доктор технических наук – изобретатель способа сварки в среде углекислого газа), кореец Роман Ли, Костя Зайцев (погиб на войне, был снайпером) и ныне еще живой Гриша Гордон; по полулегкой и легкой весовым категориям – мой же одногруппник Женя Майонов и четверокурсники Костя Мурышкин (мой русский земляк из Чебоксар, потом проработавший до конца жизни инженером на Кузнецком металлургическом комбинате) и Илья Пругер (погиб на войне) и, наконец, по наилегчайшей весовой категории (по «весу мухи» – до 52 кг) – другой мой одногруппник Талька (Виталий) Лукоянов (он сильно окал при разговорах, так как был родом из Владимирской области). К последней категории относился и я. Но в нашей секции были еще и двое-трое других ребят, которых уже не помню.

Руководителем и тренером секции дзюдо был очень добрый, спокойный небольшого роста спортсмен Коля Симкин в возрасте примерно 30 лет (после войны, летом 1947 года я видел его у завода «Красный пролетарий» живым и в добром здравии, беседовал с ним), толщина шеи которого, как и у многих борцов-атлетов, была практически равна ширине головы. Занятия проходили в основном в спортивном зале Дома коммуны, а нередко (главным образом в выходные дни) – в спортивном зале старинного двухэтажного здания Центрального дома Красной армии, до которого очень долго надо было ехать на трамвае. Занимались и в других местах.

Во время тренировок, проводившихся не менее двух раз в неделю в течение двух-трех часов, мы укрепляли, усиливали и делали гибкими различные части своего тела и обучались приемам борьбы, имевшим конечную цель положить противника на обе лопатки. Лежа спиной на большом ковре-татами, катали на нем вперед и назад свои головы, чтобы укрепить мышцы шеи (из-за этого она и становилась толстой). На нем же учились падать на землю или на пол с прямо вытянутыми руками и ладонями так, чтобы они не ломались. Обучались разным захватам частей тела противника для того, чтобы его неожиданно свалить, ударам по его ногам своими ногами в подходящий момент для той же цели, сбрасыванию противника через голову, быстрому повороту своего тела вперед и назад на 360 градусов над полом (то есть трюку сальто), а также некоторым болевым приемам.

Уже через месяц я так укрепил свои и так бывшие неслабыми ноги, увеличил силу отталкивания ими от пола, что стал иногда в коридорах института или общежития, разбежавшись и высоко подпрыгнув, совершать, как циркачи, акробатический номер – мертвую петлю с поворотом тела, как вперед, так и назад.

Разумеется, мы много боролись друг с другом в основном в соответствии со своими весовыми категориями. Все любили смотреть, как забавно боремся я и Виталий Лукоянов, имевшие «вес мухи» и поэтому чрезвычайно быстро двигавшиеся, как маленькие обезьяны, с самыми различными поворотами и сменами положений. А у борцов с большим весом этого почти не происходило – они двигались очень медленно и неинтересно.

Нас учили: когда противник лежит на тебе и уже совсем нет возможности выбраться из-под него, следует как можно скорее двигаться вместе с противником же к краю ковра и выйти за него, чтобы судья прекратил на время борьбу и ввел обоих противников снова к центру ковра.

В начале декабря 1940 года наша институтская команда борцов дзюдо впервые приняла участие в московском общегородском юношеском соревновании по данному виду спорта. Накануне тренер Коля посоветовал нам всем сходить вечером перед днем соревнований в баню и там сильно попариться, чтобы максимально уменьшить свой вес, что мы и сделали. Утром следующего дня, в воскресенье нас привезли на стадион Юных пионеров у метро «Динамо», где зарегистрировали и сразу же взвесили. После этого мы отправились в ресторан, где бесплатно хорошо и много поели высококалорийной и жирной пищи, чтобы теперь, наоборот… увеличить свой вес больше зафиксированного и этим в какой-то мере затруднить действия противника.

На соревнованиях, в которых каждый из нас имел по два противника, я обе схватки легко выиграл, причем первую – досрочно. Хорошо поборолись и мои товарищи по команде. В результате мне присвоили квалификацию борца третьего разряда.

Далее аналогичные соревнования были в феврале, апреле и начале июня 1941 года. Кроме того, мы участвовали еще в мелких (типа межвузовских и районных) соревнованиях. По результатам всех соревнований, в которых у меня не было проигрышей, к июню я стал уже борцом первого разряда.

Однако в последнем общегородском юношеском соревновании, которое проходило в начале июня 1941 года на территории ЦПКиО им. Горького и перед которым я специально обрил наголо голову (сделал себе прическу «под Котовского»), чтобы даже этим облегчить достижение победы, со мной случился конфуз. Дело в том, что тогда в противники мне попался коварный татарский юноша, который во время борьбы незаметно (а может быть, и заметно) для судей сильно и больно ударил меня ногой по яйцам. Я разозлился, не сдержался – громко выругался матерно по-татарски и этим, наверное, на миг ошеломил противника, благодаря чему смог почти неосознанно резко схватить внизу руками обе его ноги и, дернув их на себя, бросить его на обе лопатки. Схватка этим закончилась, я обрадовался, думая, что победил, но судья, подняв руку противника, объявил победителем его, а про меня заявил, что я… дисквалифицирован за грубость. На этом мое увлечение борьбой навсегда закончилось…

…В начале третьей декады октября 1940 года меня, Ивана Митрофанова и некоторых других студентов вызвали в институтский комитет комсомола. Здесь нам сказали, что мы, как активные комсомольцы и спортсмены, должны будем принять участие в военном параде на Красной площади 7 ноября в качестве гражданских лиц, входящих в батальон, носящий название «Вооруженный пролетариат».

Такой батальон, состоявший из мужчин, одетых только в гражданскую одежду и несших на ремне через правое плечо винтовки со штыком, до 1941 года демонстрировали на всех военных парадах на Красной площади. Он замыкал собой батальоны из военнослужащих, шедших впереди. Участие в военном параде батальона «Вооруженный пролетариат» должно было по идее показать «мировому капиталу», что «все советские люди, в том числе и сугубо гражданские, в любое время готовы встать с оружием в руках на защиту своего социалистического отечества». (Однако очень часто в качестве правофланговых в таком батальоне находились переодетые в гражданскую одежду опытные военнослужащие.)

Все студенты, включая меня, предложенные для участия на военном параде, с удовольствием на это согласились. Скоро всех лиц с предприятий и организаций из разных районов Москвы, направленных на это мероприятие, собрали на территории ЦПКиО им. Горького и распределили по ротам, взводам и отделениям, а также шеренгам, учтя рост каждого. Затем там же пошли почти ежевечерние тренировки. Нас учили хорошо маршировать, строго поддерживать строй, шагать красиво и соблюдать абсолютно прямой шеренгу из 12 человек, повернув голову направо и направив взор на грудь четвертого товарища от себя, а также на крайнего правофлангового, державшего свою голову только прямо. Часто во время тренировок шел мелкий дождь. Но на это не обращали внимания, из-за чего сильно промокшая верхняя одежда не успевала за ночь полностью высохнуть.

После отработки шага провели тренировки с ношением винтовок со штыком, которые привозили на грузовиках со склада, устроенного в подвальном этаже одного из многоэтажных красных кирпичных домов на Хавской улице, недалеко от известной Шуховской радио– и телебашни. Дом этот находился в глубине двора, образованного другими такими же домами. (Я однажды был послан туда для погрузки винтовок на грузовую автомашину.) Винтовки были трехлинейные конструкции С. И. Мосина, старые – времен чуть ли не 1891 года. Они практически были непригодны для применения в бою.

За пару суток перед 7 ноября поздно ночью нас всех привезли на Манежную площадь, и с этого места мы провели генеральную репетицию парада.

А 7 ноября был уже сам парад. День был хмурый и с мелким дождем. Было холодновато. Сначала мы, прибыв очень рано, когда еще только рассвело, постояли более часа на Манежной площади – за Историческим музеем и перед станцией метро «Площадь Революции». Здесь нас объехали на конях принимавший парад нарком обороны маршал С. К. Тимошенко и командовавший парадом маршал, не помню кто, то ли Г. И. Кулик, то ли С. М. Буденный, принуждая всех долго кричать «Ура!».

Потом была речь командовавшего парадом С. К. Тимошенко, произнесенная (вернее, зачитанная) им с трибуны Мавзолея, и, наконец, наше четкое прохождение под музыку большого оркестра через Красную площадь мимо Мавзолея. На его трибуне приветствовали нас взмахами рук И. В. Сталин, В. М. Молотов, М. И. Калинин, Л. П. Берия, Л. М. Каганович и другие руководители страны, а также несколько генералов и гражданских лиц. Прохождение длилось около пяти минут. На Васильевском спуске, как и при демонстрациях, мы свернули направо, чуть прошли вдоль берега Москвы-реки и сложили свои винтовки к Кремлевской стене, откуда их, наверное, уже после нас, к вечеру другие люди повезли на грузовиках снова на склад.

Затем все участники парада разошлись по своим районам. Мы же, перейдя реку через Большой Москворецкий и Чугунный мосты, пошли по улицам Пятницкая, Большая Ордынка и Коровий вал и, проталкиваясь через толпы людей – демонстрантов, направлявшихся к Красной площади, пришли к зданию МИЦМиЗ. Здесь в большой студенческой столовой на первом этаже нас хорошо – с бутылкой пива с завода им. Бадаева – накормили вкусным горячим борщом и гуляшом за государственный счет. Так я в первый и последний раз в своей жизни принял участие в военном параде. Но больших и ярких впечатлений от него у меня не осталось…

…В один из дней второй декады ноября 1940 года группа наших студентов во главе с четверокурсником (будущим профессором, доктором наук) Левой (Львом Николаевичем) Филимоновым – рослым и здоровым блондином с совершенно белыми волосами – договорилась на товарной пристани за Даниловским рынком (там, где сейчас находится Автозаводский мост через Москву-реку) выгрузить не позднее, чем за 24 часа, огромную баржу с капустой. На эту очень тяжелую физическую работу пригласили и меня, считая, что я для нее достаточно физически силен, крепок и вынослив, поскольку занимаюсь спортом и имею деревенское происхождение. Предупредили, что придется пропустить занятия в институте, предстоит работать всю ночь и день без перерывов, кушать будем лишь на ходу, и тот, кто, не выдержав, уйдет с работы раньше, не получит никаких денег, если даже заболеет. Я согласился. Набрали человек двадцать.

Было темно, очень сыро и прохладно, иногда шел мелкий дождь. Мы складывали кочаны капусты в корзины и вдвоем выносили их по доскам с баржи на берег Москвы-реки. После этого, пройдя метров двадцать пять, затаскивали заполненные корзины в сарай и там их выгружали. Работал я в паре с соседом по кабине Иваном. Конечно, мы очень сильно устали, глаза слипались, и хотелось прилечь из-за жгучего желания спать, но все муки выдержали. А человека два не выдержали и ушли домой совсем незадолго до окончания работы, за что им, разумеется, ничего не заплатили. Мы же каждый получили по 56 рублей, что тогда было немалыми деньгами.

Через неделю я снова попал туда же и на такую же работу, но с меньшим числом работавших. Однако на этот раз потерпел большую неудачу: после почти 30 часов непрерывного тяжелого труда и днем и ночью повредил левую ногу, упав на берегу реки при выходе с баржи по доскам, и стал нетрудоспособным. Пришлось ковылять кое-как до остановки трамвая и вернуться домой. Хотя я не доработал до конца выгрузки баржи лишь примерно два часа, мне все равно, согласно уговору, ничего не заплатили. А мог бы получить около 70 рублей. Было обидно до слез. Но делать было нечего…

Весной 1941 года мой друг Павел Галкин и еще кто-то завлекли меня на новую, очень полезную, с их точки зрения, учебу – обучение на курсах шоферов-любителей. Учеба проходила в основном по выходным дням на автобазе где-то на Красной Пресне. Прослушав теоретический курс, мы позанимались практической ездой на грузовике на специальной площадке, после чего стали ездить вместе с инструктором на такой же машине по улицам Москвы. Моим инструктором был очень добрый и внимательный мужчина лет сорока с фамилией Ахчеев, который концу практических занятий вдруг посоветовал мне никогда не работать шофером, так как, я, по его мнению, «не спокоен по природе и не чувствую машину».

Однажды мы с Ахчеевым ехали на грузовике от Калужской площади к Крымскому мосту. Заехали на этот мост и внезапно увидели, что на кузове у впереди идущей машины загорелся ярким пламенем перевозимый ею груз. А водитель этого не заметил. Поэтому мы начали со своей машины издавать громкие гудки, после чего, услышав их, водитель остановил свою машину, но справиться с пожаром не смог. Тогда Ахчеев тоже остановил наш грузовик, снял с его кузова огнетушитель и пустил его в ход. Вскоре к Ахчееву присоединились водители других автомашин, и совместными усилиями пожар был ликвидирован. Все это происходило почти посредине пролета Крымского моста.

В третьей декаде мая состоялись экзамены для получения удостоверения шофера-любителя. К сожалению, мне пришлось сдавать их дважды: в первый раз я не сумел правильно ответить на вопрос о том, как следует поступить, если во время поездки на машине сломалась ее передняя ось. По мнению экзаменовавшего, мне надо было ответить ему так: следует прежде всего обратиться за помощью к шоферам проезжающих мимо грузовиков. Затем совместно с этими шоферами поднять переднюю – моторную – часть машины и прикрепить эту часть к открытому заднему борту кузова впереди стоящего грузовика. А потом поехать в гараж, отцепить там свою машину от того грузовика и произвести ремонтные работы.

Через неделю на повторном экзамене я правильно ответил на все вопросы экзаменатора и удовлетворительно совершил практическую езду на автомашине, после чего мне выдали удостоверение шофера-любителя. Однако в своей жизни воспользоваться этим удостоверением мне ни разу не пришлось.

Май 1941 года прошел у меня в больших трудах по завершению сложного курсового проекта по деталям машин. Пришлось сделать много расчетов с применением логарифмической линейки, взятой напрокат в институте, и вычертить несколько листов чертежей, которые получились не очень чистыми. Проект удалось сдать лишь 31 мая с оценкой «посредственно». Одновременно приходилось заниматься на курсах шоферов-любителей и в кружке борьбы, о которых я говорил, а также готовиться к сдаче зачетов перед наступавшими курсовыми экзаменами за шестой семестр.

В первых числах июня 1941 года начались экзамены за шестой семестр. И первый же экзамен по курсу «Детали машин и грузоподъемные устройства», который я сдавал седьмого числа утром самому лектору и заведующему кафедрой по этой дисциплине профессору Гавриленко, провалил, так как готовился лишь кое-как и был слишком самоуверен. Это было в субботу. Возвратившись домой сильно расстроенным, вдруг застал у входа в свою кабину молодого лейтенанта – пехотинца с вещевым мешком и скаткой шинели на полу. Им оказался земляк Иван Воробьев из деревни Булаково – бывший студент МИЦМиЗ, забранный в сентябре 1940 года прямо из института в армию, окончивший где-то краткосрочные военные курсы средних командиров и направлявшийся теперь в место службы на Западной Украине в районе Перемышля.

Меня, моего соседа по кабине Ивана и еще одного своего друга по институту он сразу же пригласил в ЦПКиО им. Горького, куда мы направились пешком по Малой Калужской улице. Там, где эта улица пересекается с Большой Калужской улицей и Выставочным переулком (теперь это улица академика Петровского), Ваня подвел нас к пивному ларьку. Здесь он купил каждому из нас по кружке пива и влил во все кружки дополнительно по 50 граммов водки, купив ее в бутылочке-четвертинке в том же ларьке. Мы выпили этот «ерш» и зашли в парк через ближайший нам вход, зашли в один ресторан и основательно угостились в нем дальше за счет Вани: не помню, как возвратились в Дом коммуны.

Утром было сильное похмелье, и пришлось всем опять за счет ночевавшего у нас Вани похмелиться у себя в кабине и в столовой. После этого он, израсходовавший на наше угощение почти все имевшиеся у него деньги – около 700 рублей, – отправился в дальнейший путь через Киевский вокзал. Наверное, бедному Ване пришлось вскоре принять первым бой с немцами на самой западной границе нашей родины в начавшейся 22 июня войне и одним из первых же сложить в ней свою голову… И никто теперь не знает, как и когда это произошло…

12 и 17 июня я сдал соответственно на «хорошо» и «посредственно» экзамены по теории металлургических процессов и теплотехнике, а в субботу 21 июня – на тройку английский язык. После сдачи экзамена в этот день его остаток провели в ЦПКиО им. Горького, куда тогда собралось к вечеру очень много молодежи. Было солнечно и тепло, везде играла музыка, многие пары танцевали под нее, работали аттракционы, везде царило веселье. Мы выпили по кружке пива с добавкой к нему глотка водки, побродили допоздна по территории парка и, пройдя уже ночью через почти весь Нескучный сад, где в это время в местах, темных из-за ветвей деревьев, уединились отдельные пары, которые мы нарочно тревожили, возвратились домой. Надеялись хорошо выспаться и завтра снова начать подготовку к следующему экзамену. Завтрашнее воскресенье не предвещало чего-либо плохого…

Часть вторая

Война

Глава 1

Воскресенье 22 июня 1941 года в Москве выдалось теплым и солнечным выходным днем. Утром я и мой сосед по кабине Иван, а также обитатели других кабин встали с постелей довольно поздно – примерно к 9 часам. В коридорах общежития была необычная тишина. Приведя себя в порядок, мы отправились вниз – в столовую, где, как обычно, попили чай с белым хлебом, сливочным маслом и колбасой. Людей вместе с нами в помещении было немного, но вскоре, сильно волнуясь, в столовую ворвалась молодая женщина и дико закричала: «Война, война! Радио сообщило: в четыре утра немцы Киев бомбили, бои на границе! В двенадцать будет выступать Молотов!» Мы сначала не поверили этой женщине. Но потом, покинув столовую, прибежали к себе, включили радиорепродуктор и убедились, что женщина была права. По-видимому, то же самое случилось и со всеми нашими коллегами по общежитию: почти все выбежали из кабин в коридор и начали шумно обсуждать происшедшее.

Мы же с Иваном не стали дальше зря терять время на эмоции и, взяв с собой книги, конспекты лекций, бумаги и прочие вещи, отправились в читальный зал Дома коммуны, чтобы готовиться к очередному экзамену. Мне предстояло через четыре дня сдать сложный экзамен по металлургическим печам, а после этого снова через четыре дня – последний в этом году и семестре экзамен по электротехнике. А в сентябре вдобавок возникала проблема пересдачи проваленного накануне экзамена.

Мы уселись каждый на выбранном месте за длинным столом и начали заниматься. Но в голову ничего не шло, а кроме того, нам мешали заниматься коллеги – соседи, и здесь продолжавшие обсуждать происшедшее большое событие. К 12 часам все спустились в холл общежития и выслушали с радиорепродуктора выступление В. М. Молотова. Из его речи я хорошо запомнил последние слова: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа за нами!»

Опять возвратились на свои места в читальном зале, позанимались до обеденного времени, пообедали в столовой и решили, что больше не сможем продолжать занятия в воцарившейся нервной обстановке. Поэтому я, Иван и еще кое-кто вышли из Дома коммуны, перешли Большую Калужскую улицу, на которой тогда находилось необычно много народа, сильно возбужденного, и пришли в Нескучный сад. Здесь мы добрались до расположенного на высоком и живописном берегу Москвы-реки старинного (XVIII века) двухэтажного, с шестью колоннами бывшего дворянского летнего домика и поднялись на его второй этаж, где в то время были маленький, но очень уютный читальный зал и небольшая библиотека. Мы решили, как это раньше с нами уже было один раз, позаниматься здесь дальше в спокойной обстановке, поскольку других людей, кроме нас, тут не было.

Но и на этот раз занятия не удались: дежурный по домику и читальному залу старичок немедленно подошел к нам и своими разговорами сразу отвлек нас от дела. Он стал рассказывать, что уже воевал с немцами в Первую мировую войну, что они очень сильны лишь своей организованностью, а физически в основном уступают русским, и особенно – в штыковой атаке. Кроме того, он сообщил, что пришлось ему побывать в немецком плену, много помучиться в нем от голода и унижений, но он удачно совершил побег и добрался до своих войск.

К вечеру, который был очень теплым, мы отправились домой, заметив, что на улицах, в отличие от дневного времени, стало совсем пустынно и тихо.

Прибыв домой и поужинав кое-как у себя в кабине, мы выслушали по радио несколько важных сообщений: о введении военного положения в стране, частичной мобилизации в армию резервистов, установлении карточной системы снабжения населения, преобразовании западных приграничных военных округов в соответствующие фронты, еще оптимистические по содержанию оперативные сводки с фронтов боевых действий и другие.

С 24 июня начало работать Советское информационное бюро (Совинформбюро), публиковавшее оперативные сводки и другие вести с фронтов, а также другие сообщения. 30 июня в стране был создан Государственный Комитет Обороны (ГКО) во главе с И. В. Сталиным, взявший на себя всю полноту власти в государстве.

…Поздно вечером 22 июня ко мне в кабину зашли наш комсорг Боря Денежкин и староста группы Леша Аршинов. Они сказали, что ходят ко всем ребятам нашей группы в общежитии, и потребовали, чтобы я завтра с утра зашел в комитет комсомола. В связи с этим утром 23 июня я явился в указанное место, где нас собрали и откуда быстро повели в военный комиссариат Ленинского района, к которому наш институт тогда относился. Здесь каждому выдали на руки под расписку мобилизационные повестки, которые мы, в свою очередь, также под расписку должны были вручить соответствующему мобилизованному на войну лицу. При этом было сказано, что вручить повестку мобилизованному следует лично в руки, а если его не окажется дома, но он находится где-то в Москве или под Москвой (на работе или на отдыхе), то все равно его требуется найти и обязательно отдать ему повестку. В этом случае придется либо дождаться его прихода домой, либо поехать к нему на то место, где он сейчас пребывает.

Мне досталось три повестки: одна для мужчины, проживавшего за Калужской заставой – почти рядом с Окружной железной дорогой, вторая – тоже для мужчины, обитавшего в старом деревянном домике примерно напротив здания нашего института, и третья – для женщины-врача, квартира которой находилась в большом многоэтажном доме в конце улицы Большая Якиманка.

Я начал с посещения мобилизованного, проживавшего за Калужской заставой. Жил он с семьей в одном из длинных ветхих деревянных бараков. Он, как и многие из нестарых и здоровых мужчин, уже ждал приноса повестки и был вполне к нему готов: был поддавши и поэтому навеселе. Вместе с дружками он сразу попытался поднести рюмку водки и мне, но я не без больших усилий отбился от него. Все мобилизуемые мужчины были сильно возбуждены и чрезмерно оптимистичны, заявляли, что обязательно «проучат» немца, быстро закончат войну и возвратятся домой. Но женщины, особенно пожилые, были очень опечалены, и многие из них плакали. Я вручил своему мобилизованному, как положено, повестку, лишь с трудом вырвался из рук его и товарищей и отправился на троллейбусе по другому адресу.

Но следующий мой мобилизованный оказался на работе. Поэтому я и его жена направились пешком на место работы ее супруга – на кондитерскую фабрику «Ударница» на улице Шаболовка. Здесь через вахтера мы вызвали его к проходной, и он так же спокойно принял повестку из моих рук, расписавшись в ее получении, и отправился назад на рабочее место.

Дальше я отправился на Большую Якиманку. Однако здесь меня постигла неудача: женщины, которой я должен был вручить повестку, в квартире и даже в Москве не оказалось. Принявшая меня старушка сказала, что ее дочь утром уехала на дачу и не намеревалась возвратиться домой сегодня. Но подробный адрес дачи сообщила. Она располагалась в современном Бабушкине – в районе между железнодорожными платформами Лосиноостровская и Лось, куда надо было ехать на электричке с Ярославского вокзала. Я поехал туда. К счастью, и дачу, и проживавшую в ней симпатичную женщину средних лет легко нашел и вручил ей повестку.

Страшно голодный, я возвратился сначала в военкомат, где вручил кому надо дубликаты повесток с подписями мобилизованных, а потом, наконец, домой. Так у меня прошел второй день войны.

На следующий день утром, прослушав по радио оперативную сводку и прочие вести с фронтов и о делах в тылу и вообще во всем мире, мы с Иваном только-только начали было в читальном зале заниматься подготовкой к своим предстоящим экзаменам, как снова нас разыскали наши старосты и комсорги и позвали на очередное мероприятие. На этот раз нас – только мужчин – вызвали на улицу, ко входу в Дом коммуны и распределили там на три группы по 20–25 человек. Я с Иваном и другими нашими друзьями попал в группу во главе с Левой Филимоновым, которая отправилась к проходной располагающегося против нашего общежития станкозавода им. Серго Орджоникидзе. Вторая группа ушла работать вокруг Дома коммуны, а третья – не помню куда. Погода была яркой, солнечной и жаркой.

На проходной завода нам выдали лопаты, кирки, ломы и другой инструмент для копки земли и после этого нас повели к Калужской заставе. Придя на нее, мы повернули на север – в сторону станции Канатчиково и пошли дальше, по краю углубленной части Окружной железной дороги рядом с восточной стеной кирпичной ограды завода. Затем нас остановили и отвели всем определенные участки, на которых предстояло выкопать несколько длинных окопов глубиной не менее 1,5 метра. По идее в этих окопах работники завода и другие люди должны были при воздушных тревогах находить себе убежище от осколков разрывающихся бомб и снарядов зенитных пушек, стреляющих по самолетам. Работой мы занимались бодро и весело, и она длилась почти весь световой день с перерывом на обед в столовой завода. Конечно, при этом многие из нас, не надевавшие на руки рабочих рукавиц, нажили на ладонях волдыри.

Аналогичную работу мы выполняли и в последующие дни, но уже в других местах. Были работы и других видов. Но в те сутки наиболее пригодными для меня и вообще для всех проживавших в Доме коммуны оказались окопы, вырытые вокруг него группой других студентов. Дело в том, что ночью с 24 на 25 июня вдруг, совсем неожиданно для многих и, в частности, для меня, крепко уснувшего после тяжелой физической работы, объявили по радио, гудками с предприятий и сиренами первую в Москве воздушную тревогу. Это произошло на третьи сутки после начала войны.

Ошарашенные и сильно удивившиеся происшедшему (так как это было для нас необычно ново и в то же время интересно), мы выскочили в темноте на улицу и быстро заполнили окопы. В то же время некоторые ребята и девушки, специально выделенные для работ по ликвидации возможных пожаров, выбежали сразу на крышу и верхние балконы Дома коммуны, чтобы в случае попадания на них зажигательных бомб немедленно погасить их. Я же с Иваном, как и все остальные люди, находившиеся в это время в окопе, только с большим любопытством наблюдал за происходившим вокруг. При этом многие шумно выражали свои эмоции.

Скоро на улице стало почти совсем светло. И произошло это не потому, что почти самая короткая в это время года июньская ночь уже повернула на утро. Основной же причиной оказалось то, что на небе возник огромный фейерверк. Его устроили, прежде всего, расположенные в разных местах города прожекторы, разыскивавшие на небе своими яркими и длинными лучами летящие на большой высоте самолеты. Кроме того, образовывали большие зарева выстрелами в небо зенитные пушки и пулеметы, и особенно при стрельбе трассирующими снарядами и пулями. И выстрелы, и разрывы снарядов, естественно, сопровождались громоподобным шумом, к которому добавлялись еще звуки падающих с неба на землю и крыши зданий осколков снарядов, а также пуль. Кстати, от этих, своих осколков и пуль тоже надо было прятаться, но мы об этом пока не были информированы и не догадывались сами. (Между прочим, по этой причине в первые дни войны многие люди, дежурившие во время воздушных налетов на крышах без использования специальных укрытий, погибли или получили ранения.)

Некоторые из нас, пристально наблюдавших за ясным и безоблачным небом, увидели в это время очень высоко на нем несколько самолетов, которые были едва различимы. Наконец, примерно через два часа после объявления тревоги рупоры радио возгласили: «Угроза воздушного нападения миновала. Отбой!» Сразу раздались соответствующие этому сигналу гудки и звуки сирены, и мы, обсуждая на ходу происшедшее событие, быстро отправились по своим кабинам и улеглись в них снова спать. В ту ночь все из нас были твердо уверены, что действительно налетели на Москву вражеские самолеты, и поэтому следующий день с раннего утра стремились узнать от разных людей сведения о том, какие же объекты города пострадали от бомб. Но никто ничего не мог нам сообщить. Лишь спустя несколько дней узнали, что тогда воздушная тревога была только учебной…

…26 июня мне предстояло сдавать трудный экзамен по металлургическим печам. Понятно, что обстановка, сложившаяся перед этим днем, не дала мне возможности хотя бы немного подготовиться к испытанию. Кроме того, в течение учебного семестра я ничего не делал для того, чтобы хорошо запомнить пройденный материал, занимаясь посторонними делами – в разных кружках и на курсах шоферов-любителей. После бессонной и тревожной ночи я все же в наступившие день и вечер внимательно полистал свои далеко не полные конспекты лекций и имевшиеся у Ивана куцые учебные пособия по сдаваемому предмету. Но просмотреть и понять все, конечно, мне не удалось.

Итак, утром следующего дня я только вдвоем с Димой Васильевым предстал перед экзаменатором – доцентом А. И. Ващенко в одной из малых аудиторий института на третьем этаже. Мы взяли у него по билету с вопросами и уселись за партами для подготовки. У меня из трех вопросов два оказались «непреодолимыми». Я подумал, что экзаменатор смилуется и, учтя сложившееся сейчас тяжелое положение для всего народа, и особенно нас – студентов, хотя бы на короткое время покинет аудиторию и этим даст мне возможность подсмотреть нужный мне материал в приготовленной мною ранее шпаргалке, засунутой в карман брюк. Но этого не случилось. Мало того, Александр Иванович упорно сидел за столом и не спускал с меня глаз.

Дима первым ответил на «отлично» на все вопросы и ушел радостный. А я же на его фоне оказался полным профаном: не сумел дать вывод не очень-то сложной формулы по механике газов в печном пространстве и ошибся в ответе на очень простой вопрос по конструкции методической печи. В итоге я провалился. Горю не было предела. Теперь только понял, как же ошибся, уверовав раньше, что можно учиться дальше и без больших усилий…

1 июля мне надо было сдать последний в данном семестре экзамен по не менее трудному и важному для любого инженера предмету – электротехнике, полным освоением курса которой я снова не мог отличиться. Взяв себя в руки, я начал готовиться к этому экзамену. Вскоре я мог уже считать себя достаточно хорошо к нему подготовленным. Однако и в этот раз случилась беда: назначенный на 1 июля экзамен отменили и перенесли на осень, причем это коснулось не только меня, но и всех моих коллег, записавшихся экзаменоваться в тот день.

Дело было в том, что руководство института через своих старост и комсоргов групп объявило всем приказ о срочной мобилизации коллектива на так называемый трудовой фронт. Аналогичная мобилизация проводилась и в других учебных заведениях, предприятиях и организациях Москвы.

В соответствии с этим приказом команда физически здоровых (главным образом комсомольцев) всех курсов, кроме пятого – выпускного, должна была отправиться в Смоленскую область для строительства оборонительных сооружений. А все студентки и остающиеся в институте студенты будут выполнять оборонительные и иные работы непосредственно в столице или в ее пригородах. Список студентов, отправляющихся на трудовой фронт, уже составлен. В этом списке оказался и я.

Было сказано, что все отъезжающие должны срочно подготовить себе на дорогу продукты питания на пару суток (до приезда на место) и соответствующую одежду и нательное белье с расчетом пребывания вне Москвы… не более двух недель. При этом брать с собой одеяло и теплую одежду не рекомендовалось, так как время было летнее и многие говорили, что «война через пару недель может закончиться».

Утром 1 июля – дня, который был солнечным и жарким, оставив дома основные вещи (в их числе я оставил также паспорт, зачетную книжку, пропуск в Дом коммуны и мелкие документы), закрыв на замок двери своих кабин и сдав от них ключи в комендатуру общежития, мы с дорожными вещами приехали к зданию института. Здесь нас проверили по списку и распределили на две группы, состоявшие каждая из четырех подгрупп по 10–15 человек. Во всей нашей команде было около 100 человек.

Старшим команды был назначен мой однокурсник – очень активный во всех отношениях студент Юрий Ломовцев, с которым, к сожалению, я никогда не общался, и о нем почти ничего не знаю, кроме того факта, что он после войны стал профессиональным военным. Политруком команды определили секретаря комсомольской организации моего факультета (факультета «Г») Леву (Льва Марковича – точнее Мордуховича) Утевского. Это был очень умный, симпатичный и спокойный во всех ситуациях студент-еврей, учившийся на один курс старше меня. (Я осенью и зимой 1941 года, а также в январе 1942 года находился с ним вместе в армии сначала в одном пехотном отделении, а потом в одной артиллерийской батарее. После войны мы хорошо общались друг с другом. Тогда он быстро стал доктором технических наук, но умер рано – в 1979 году, по-видимому, от того, что, будучи очень крупным специалистом по металловедению и термической обработке сталей и сплавов, много работал с вредными для здоровья рентгеновыми лучами и радиоактивными материалами.)

Моими непосредственными «командирами» по группе оказались Женя Анохин и его заместитель Нестер Крохин. Одну подгруппу вместе со мной по нашему взаимному согласию образовали Паша Галкин (в качестве старшего), мой сосед по кабине Иван Митрофанов, Арсик Беспахотный, Дима Филиппов, Женя Майонов, Коля Золотухин и другие очень близкие мне друзья. К нам же привязался молоденький, рослый и очень красивый первокурсник Костя Зорин, впоследствии ставший одним из руководящих работников Электростальского электрометаллургического завода им. И. Ф. Тевосяна. На трудовом фронте вся наша подгруппа организовала вместе своего рода «колхоз», где очень многое – особенно продукты и курево – было у нас общим. Нередко нам приходилось есть кашу, картофель, супы и борщи из одной общей посуды, и, таким образом, мы на всю жизнь стали однокашниками в прямом смысле этого слова.

После сбора, регистрации и проведения подготовительных работ примерно в 16 часов дня нас построили по четыре человека в ряд, и мы двинулись пешком вперед по Большой Калужской улице в сторону Калужской заставы. Там, где кончается Малая Калужская улица, к нам сзади присоединились команды других москвичей. Дошли до Калужской заставы, оттуда прошли более половины тогдашнего Воробьевского шоссе (ныне эта половина названа улицей Косыгина), добрались до маленькой церкви на крутом берегу Москвы-реки (ее при Советской власти не закрывали, и в ней в 1955 и 1960 годах окрестили моих сына Мишу и дочь Наташу) и вошли в село Потылиха, от которого теперь осталось лишь одно название. В то время это село, на северо-западной окраине которого позже построена киностудия «Мосфильм», почти не отличалось от обычных, далеких от Москвы сельских населенных пунктов: дома и другие постройки в нем были в основном деревянными и одноэтажными, во многих дворах находились коровы, другой скот, а также куры, гуси и утки, видны были и лошади. Перед дворами стояли телеги, стоги сена.

Дальше – у очень крутого и обрывистого берега реки Сетунь, перпендикулярной сельской улице и дороге на ней и впадающей в Москву-реку, мы невольно были вынуждены остановиться минут на двадцать. Причиной этому оказалось то, что на данном месте село Потылиха закончилось. А дальше от края крутого берега Сетуни пошла сверху вниз под большим уклоном до пешеходного моста через реку только тропа, по которой одновременно могли спускаться осторожно, чтобы не упасть, не более двух человек. И вследствие этого при нашем движении образовалась пробка.

Во время остановки все обратили внимание на располагающийся внизу между обоими берегами Сетуни завод сложных эфиров, распространявший крайне неприятный специфический запах парфюмерии. А я еще, кроме того, долго не мог оторвать свои глаза со смотревших на нас с большим любопытством детей и взрослых, которые стояли толпой возле крайнего и самого высокого – трехэтажного – серого шлакоблочного дома (сейчас это дом номер 4 по Воробьевскому шоссе). Оказалось, что тогда в той толпе стояла и 14-летняя красивая девочка с двумя маленькими косичками – моя будущая незабвенная супруга Катюша, с которой потом в том же доме – в коммунальной квартире номер 3 на втором этаже – я прожил вместе, полный счастья, с 1955 по 1961 год.

Далее, перейдя реку Сетунь по узкому мосту и пройдя под принадлежавшим Московской окружной железной дороге Краснолужским мостом через Москву-реку, миновали Дорогомиловский химический завод, от которого так же, как и от предыдущего завода, шел очень неприятный запах химикатов. Затем пошли по Бережковской набережной против течения реки и, наконец, пришли к Киевскому вокзалу. Все наше путешествие длилось почти три часа.

Здесь, за основным зданием вокзала нас продержали порядочное время, чтобы, по-видимому, собрать вместе все другие прибывавшие колонны и погрузить различный инструмент, продовольствие и другие вещи в соответствующие вагоны товарного поезда, который должен был увезти из Москвы куда надо весь собранный народ. К вечеру всех посадили группами в товарные вагоны, в которых справа и слева от их раздвигаемой вдоль вагона широкой двери были устроены сплошные дощатые нары для лежания. Кроме того, между двумя стойками двери была установлена посредине съемная горизонтальная деревянная балка, на которую пассажир стоя мог опираться при открытой двери.

В вагоне мы кое-как (многие всухую, как я) поужинали взятыми с собой продуктами, и поезд медленно и с частыми остановками повез нас ночью в сторону Калуги.

На каком-то пустынном разъезде после конечной станции где-то в Смоленской области утром 3 июля примерно в 9 часов поезд остановился, и нас высадили из вагонов. Высадили и прибывших вместе с нами заключенных, которых конвоиры с винтовками сразу увели по своему маршруту на запад. Грузы, привезенные нашим же поездом в особых вагонах сзади, потом – после нас выгрузили и оставили лежать возле пути для их предстоящего увоза по назначению автомобильным или гужевым транспортом.

Как только мы выскочили из вагонов, то тут же устремились справлять свои естественные надобности в придорожных кустах. Затем побежали помыться и чистить зубы возле колодца, у которого образовалась большая очередь, а также у протекавшего рядом ручейка. Затем нас попросили срочно собраться вместе у дома начальника разъезда, где стоял столб, на котором висел радиорупор, передававший различные сообщения. Здесь мы позавтракали и вскоре услышали по радио, что в 10 часов будет выступать с обращением ко всему советскому народу председатель ГКО И. В. Сталин. Я впервые в своей жизни услышал живой голос «великого вождя».

Та историческая речь Сталина общеизвестна, и поэтому о ее содержании я ничего писать не буду. Меня поразило при выступлении вождя лишь то, что он плохо выговаривает русские слова и как силен у него кавказский акцент.

На меня лично, как, наверное, и на некоторых моих товарищей содержание речи Сталина не произвело большого впечатления, так как оно не оказалось новым, оригинальным: в это наступившее для страны тяжелейшее время каждый из нас сказал бы то же самое. Но об этом никто из нас заявить друг другу не посмел.

Выслушав речь вождя, все прибывшие нашим поездом несколько команд отправились пешком дальше на запад, каждая по указанному для нее маршруту. Пошли и мы. Но предварительно наши старшие – Ломовцев и Утевский – сходили к служащему железнодорожного разъезда, чтобы узнать, как, от кого и где мы получим продовольствие, которое у нас практически уже закончилось, а впереди предстоял пеший переход на расстояние около 80 километров. Естественно, служащий разъезда обо всем ничего не знал, а позвонить от него по телефону куда надо не было возможности.

Все же было решено двигаться вперед по заданному маршруту, о котором знало только наше начальство.

Лишь 7 июля в 16 часов 30 минут мы подошли с севера к большому автомобильному мосту через реку Десна. Идя дальше по мосту, я внезапно увидел внизу в воде перед защищающим этот мост от льдов во время весеннего ледохода столбами раздувшийся и почти почерневший труп голого человека, лежавший поперек тех столбов и удерживающийся ими от дальнейшего уноса течением воды. Я сказал об этом идущим рядом товарищам, и один из них наивно предположил, что это, может быть, труп немецкого солдата, убитого в боях на западе Смоленской области. Но другие ребята решительно возразили против такого предположения, заявив, что это, вероятнее всего, труп русского же человека, который в верхнем течении реки утонул во время купания, и тело его, когда оно всплыло, принесло водой сюда. Увиденное показалось мне символичным и что-то предсказывающим в моей дальнейшей судьбе…

…И тут я прерву свой рассказ и сообщу, что очень и очень похожую картину, но уже почти сразу после окончания войны увидел в аналогичный же жаркий день в начале августа 1945 года, переходя по большому деревянному мосту быстротечную реку Сан в южной части Польши, недалеко от Перемышля. Я находился в это время в большой колонне бывших советских военнопленных в Германии, возвращавшихся на Родину. Однако тогда тело утопленника, также удерживавшегося столбами перед мостом, было светлым и еще совсем свежим. В тот момент мне внезапно вспомнилось увиденное четыре года назад с моста через реку Десна.

Глава 2

…7 июля примерно в 17 часов, когда солнце на чистом от туч небе еще хорошо грело, перейдя по упомянутому мосту реку Десна, мы вступили в село Екимовичи, бывшее в Смоленской области центром одноименного района. В него кроме нас несколько раньше прибыли и другие команды москвичей. Помимо москвичей на противоположном от нас – на южном конце села расположилась, сидя на обочинах шоссе, большая группа заключенных, которых охраняли часовые с винтовками. Стало ясно, что село Екимовичи является конечным пунктом нашего пешего путешествия.

Недалеко от моста нас остановили, и Ломовцев с Утевским, попросив всех не отходить далеко с места остановки, зашли в находившееся почти рядом здание райкома ВКП(б), чтобы доложить кому надо о нашем прибытии. Мы же после этого частично разошлись, а некоторые стали даже купаться в Десне. Спустя несколько минут к группе ребят, оставшихся на месте, среди которых был и я, вдруг подъехали с моста две черные легковые автомашины – лимузины марки М-1, считавшиеся в СССР до войны новинкой.

Из машин вышли несколько военных высокого звания, и среди них – немолодой, но стройный генерал-лейтенант с красными петлицами на воротнике и двумя большими звездами на каждой из них. Кто-то шепнул: «Это Щаденко». Я давно знал, что Е. А. Щаденко является заместителем Наркома обороны СССР и одним из близких к маршалам К. Е. Ворошилову и С. М. Буденному военных.

Е. А. Щаденко подошел к нам, поздоровался и сразу задал вопрос: что за народ собрался здесь большой толпой. Стоявший поблизости Нестер Крохин по-военному четко ответил генералу, что мы москвичи, прибывшие на оборонительные работы, и ждем, когда нас определят на них, дадут необходимый инструмент, жилье и продовольствие, которое нам не выдавали уже пятые сутки. В этот же момент к генералу почти бегом примчались несколько местных средних командиров и гражданских лиц, в числе которых оказались и оба наших старших. Один из командиров – средних лет майор войск НКВД – что-то доложил Щаденко, который в ответ, как бы нарочно, очень громко, чтобы его услышали все находившиеся при этом люди, спросил у докладывавшего и одновременно приказал ему: «А что у вас так много толпится здесь без дела народа? Дайте им немедленно лопаты, и пусть они сразу начнут работать! Мало того, вы их морите голодом! Немедленно выдайте им все положенные продукты! И если вы их сегодня же хорошо не покормите, то я завтра приеду и вас собственноручно расстреляю!» После этого генерал и его сопровождающие, не задерживаясь дальше, быстро уехали по шоссе в сторону города Рославль, расположенного примерно в 30 километрах юго-западнее Екимовичей.

Между тем майор также поздоровался с нами и представился Струженцовым. Он извинился перед нами за задержку в выдаче продовольствия и заявил, что является начальником участка VIII стройуправления Главоборонстроя НКВД СССР и что мы будем выполнять работы на его участке.

Было сказано, что мы будем заниматься рытьем длинных, многокилометровых противотанковых рвов, а при особых обстоятельствах – также строительством долговременных (железобетонных) и деревянно-земляных огневых точек – ДОТов и ДЗОТов. Условия работы будут жесткие, дисциплина полувоенная, самовольные отлучки или отъезды не допускаются. В местности могут быть шпионы и диверсанты. Поэтому необходимо тщательно следить за посторонними лицами, не допускать их к объектам работы и по возможности задерживать их и сдавать соответствующим органам.

Затем майор сообщил, что местом работы и проживания для команды из Института стали определена деревня Зимницы, расположенная на другом – левом – берегу Десны, против Екимовичей. С восточной стороны моста на левом же берегу будут работать и проживать команды заключенных и представителей других городов. А это уже совсем не наши люди.

Что касается продовольствия, то он уже распорядился выдать нам на сегодняшние сутки хлеб, сливочное масло и сахар, а за прошедшие четверо суток никаких продуктов дать не может. Взамен их и в дополнение он отдает… пять коров, которые в данное время бродят стадом на полях возле Зимниц. Можно их поймать, а одну – сего дня же зарезать, и мясо сварить. Можно доить всех коров, если сумеем, и пить молоко. (Эти коровы оказались эвакуированными своим ходом из тех мест, которые заняли немцы, и многие из них сильно страдали из-за того, что их долго никто не доит.) Одновременно майор попросил нас всех, чтобы мы заявили генералу Щаденко, когда он завтра снова приедет, что получили все положенное на пять суток пищевое довольствие, так как ему не хочется быть расстрелянным по законам военного времени. Все обещали выполнить его просьбу. (Действительно, на следующий день Е. А. Щаденко приезжал в Зимницы, чтобы проверить, исполнено ли его вчерашнее приказание, и мы, пожалев майора, не стали на него жаловаться.)

После таких объяснений начальства наша команда снова собралась в путь, повернула назад, прошла по тому же мосту через Десну (при этом я невольно опять посмотрел сверху на воду под ним и на мертвое тело у передних столбов) и повернула по сельской дороге на северо-запад, направляясь в Зимницы.

Наконец, команда подошла к деревне Зимницы и остановилась на какое-то время возле ее крайнего двора по просьбе Ломовцева и Утевского, решивших предварительно разведать, что нас сейчас ожидает, и одновременно договориться с местной властью о нашем приеме. И тут все заметили, что недалеко на полях бродит стадо коров, пять из которых, как нам обещал Струженцов, являются нашими. Нестер Крохин и его земляки Коля Захаров и Толя Чихалов вдруг решили подоить одну корову и после этого зарезать ее на мясо для всей команды. Они зашли в один из домов деревни и скоро вышли из него, выпросив там у хозяев длинную бечевку и пустое ведро, которые обещали сегодня же вернуть.

Затем Нестер с куском хлеба подошел к выбранной им корове и поднес ей к голове тот кусок. Буренка с удовольствием взяла его ртом и начала есть, и в это время Коля Захаров с ведром быстро уселся на корточках у вымени коровы и начал доить ее. При этом корова стояла совершенно спокойно, так как ей становилось легче из-за того, что освобождалась она от молока, накопившегося в ней в течение нескольких суток. В это же время Нестер связал рога животного принесенной бечевкой, а пожилой, с моей точки зрения, студент Трифон Кашеваров, с которым я вообще никогда не общался, начал поддерживать рукой у буренки грязный хвост, чтобы тот случайно не попал концом в ведро с молоком. Картина получилась очень забавной, и она многим ребятам запомнилась на всю жизнь. Скоро Коля надоил около полуведра молока, которое несколько человек сразу выпили, набрав в кружки, хотя оно, не будучи отфильтрованным через марлю, как это делается обычно доярками в нормальных условиях, было не очень чистым.

Вскоре Ломовцев с Утевским возвратились, и мы всей командой, ведя за собой на бечевке только что подоенную корову и подгоняя ее сзади, вошли в глубь деревни и остановились на месте несколько дальше к северу от ее центральной части. В деревне, имевшей только одну улицу, было всего около 60 дворов. Население в ней в основном было женским и детским. Были также несколько пожилых и старых мужчин. Все остальное мужское население оказалось мобилизованным в армию.

Нас встретил, поздоровавшись, председатель местного колхоза и сказал, что мы в деревне далеко не первые, кто в нее прибыл и обосновался в ней. Поэтому с жильем для нас будет не очень хорошо.

А на сегодня нашей группе досталась для ночевки относительно небольшая, но новенькая деревянная постройка – сеновал (как мы ее назвали) с двухскатной дощатой крышей и плоским потолком, между которыми хранилось свежескошенное и высушенное сено.

Пока наша группа находилась внутри отведенного ей помещения для ночлега, Трифон Кашеваров, имевший практический опыт по забивке скота благодаря работе в течение некоторого времени на скотобойне, занялся с помощью Нестера Крохина, Коли Захарова и местных жителей «превращением» в мясо приведенной за собой коровы. Как вся эта операция происходила, я не видел и не знаю. Знаю только, что животное резали на площадке за построенной до нашего прихода общественной кухней – столовой. Мясо коровы отдали поварам. В последующие дни Трифон зарезал еще четырех коров из пяти, обещанных команде Струженцовым.

Вскоре нас вселили в сарай, и многие из нас потом очень пожалели, что не захватили с собой из Москвы одеяло и более двух пар сменного нательного белья, так как у некоторых ребят вскоре возникли проблемы обогрева себя ночью во время сна и борьбы с появившимися бельевыми вшами (к счастью, у меня вшей не было).

Нашим первым рабочим местом стал участок левого берега Десны против ее течения, близкий с юга к мосту через нее, где этот берег был хотя и достаточно высок, но не так сильно крут, чтобы вражеский танк после переправы через реку мог лобовой частью упереться об него. Поэтому здесь нас заставили заниматься созданием большой крутизны берега Десны на ее участке длиной примерно 300 метров вверх по течению. Дальше левый берег реки по своей высоте «исчезал», и между рекой и полем простиралась широкая (местами шириной не менее 500 метров) пойма с высокой травой, которую колхозники периодически скашивали летом на сено. Пойма имела длину не менее 3 километров.

Поскольку левый берег Десны на участке поймы был некрутым и низким по сравнению с правым и поэтому не мог быть препятствием для движущегося танка, нам предстояло вырыть глубокий и широкий противотанковый ров между краем поля и рекой, а дальше – между деревней и Десной. Затем планировалась копка рва северо-западнее Зимниц, параллельно левому берегу реки Колозня, впадающей слева в Десну западнее северной окраины той же деревни.

Копать противотанковый ров на пойме реки мы приступили со следующего дня – 9 июля.

…Насколько я помню, общая ширина противотанкового рва составляла 7 метров и более, а глубина – от 2 до 2,5 метра (но она получалась на практике и меньше, когда появлялась грунтовая вода). При этом по идее движению танка вперед должна была воспрепятствовать во рву его почти вертикальная (с уклоном к низу на 10–12 градусов) лобовая стенка высотой от 2 до 2,5 метра, а сам танк должен был остановиться на горизонтальном «днище» шириной не менее 2 метров. К этому «днищу» должна была вести танк широкая (длиной около 5 метров) часть рва, имеющая значительный уклон к низу.

8 июля – в самый первый день работы она прошла у нас не так интенсивно и гладко, как в последовавшие дни, поскольку многие из ребят фактически были белоручками. Кроме того, не имея на руках защитных рукавиц, значительная часть из нас нажила на ладонях кровоточины и слабые мозоли от черенков лопат. В дальнейшем ребята постепенно стали привыкать к тяжелой работе с лопатами и кирками (а нередко и ломами), кожа на ладонях их рук огрубевала, и на возникших в первый день мозолях уже не образовывались больше кровоточины.

…Из высокорослых ребят, высоко и далеко выкидывавших лопатой грунт изо рва, мне крепко запомнился один косой на левый глаз первокурсник, который на три года был старше меня по возрасту. Он отличался большой физической силой. Несколько раз в середине июля его с группой почти таких же, как он, физически сильных ребят отправляли на грузовой машине в город Рославль, чтобы выгрузить из вагонов цемент для строительства ДОТов. Возвратившись вечерами из Рославля, Коля Смирнов и другие мои друзья, работавшие вместе с тем первокурсником, который вел себя очень замкнуто, рассказывали, как он один ловко брал руками тяжелейшие мешки с цементом и укладывал их аккуратно в кузов грузовика. А другие ребята брали каждый мешок вдвоем.

Я тогда не поинтересовался фамилией и именем этого студента. Знакомиться с ним тоже не посчитал нужным. Лишь возвратившись в 1946 году снова учиться в институт, я узнал, кто это был. Мало того – я оказался тогда вместе с ним в одной учебной группе Т-44-П-2, а меньше чем через год поселился с ним же вместе жить в одной кабине. Прожил я с ним потом, как с самым близким другом, два года – вплоть до окончания института. Этим студентом был Миша (Михаил Петрович) Попов родом из Тамбовской области, и с ним, ныне проживающим в Смоленске, я дружу до сих пор…

…Наш рабочий день длился с 8 до 19 часов. В течение работы периодически по громкой команде старшего (Анохина или Крохина) все делали отдых на 10–12 минут, который называли перекуром. При этом многие курили, в том числе и я. Был обеденный перерыв, занимавший время свыше часа, поскольку обедать приходилось идти в столовую в деревне и возвращаться из нее. Работу во многих случаях не приостанавливали даже при дожде, так как укрыться от него было практически негде.

Свободное время, особенно после ужина, у нас проходило всегда весело и без больших склок, но неизбежно бывали и мелкие стычки.

Поскольку у нас не было времени и возможности помыться в бане, мы в теплые вечера ходили купаться на реку Колозня. Она была небольшая, вода в ней текла быстро и была достаточно чистой. В один из воскресных дней среди многочисленных купавшихся все мужчины, включая меня, не могли оторвать глаза от двух рослых, молодых, красивых и вовсе не стеснявшихся никого купальщиц. Некоторые смелые ребята подныривали под них и хватали их руками снизу за место между ног и за груди. Я так им завидовал…

…Копка нашей командой противотанкового рва на участках между мостом через реку Десна и за деревней Зимницы длилась почти до 25 июля. К середине июля погода стала мрачной и дождливой. Поэтому работа усложнилась. В это время через Зимницы и соседние деревни ежедневно в большом количестве стали проходить на запад наши войсковые подразделения. Некоторые красноармейцы и их командиры вынуждены были даже ночевать с нами вместе в сарае, создав большую тесноту.

Стало известно, что 16 июля немцам сдан Смоленск и, возможно, они скоро дойдут до Екимовичей и вообще до правого берега Десны и расположатся непосредственно против нас, ковырявшихся на левом берегу. Вместе с двигавшимися на запад воинскими частями ушли в их составе от нас добровольно, надев военную форму и став красноармейцами-снайперами, несколько наших ребят: мой хороший друг – дзюдоист Толя Зайцев, великовозрастный и рослый косоглазый студент Борис Троицкий, жгучий брюнет – еврей Гриша Цирлин и пара других ребят. Уехали из-за болезни и по специальному вызову назад в Москву Володя Лебедев и еще кто-то.

Угроза быстрого подхода немцев к правому берегу Десны вынудила начальство заставить нас ускорить работы по подготовке противотанковых рвов и других оборонительных сооружений на всех участках. Нас начали привлекать еще и на строительство ДОТов и ДЗОТов. Я с тремя друзьями один день занимался строительством из досок опалубки и доставкой на носилках цементного раствора к рабочему месту двух красноармейцев – строителей ДОТа и одновременно его будущих защитников на нашем – левом берегу Десны. Пришлось несколько дней, несмотря на дожди, работать до самой поздней ночи и в промокшей насквозь одежде, с босыми ногами.

Видимо, из-за всего этого я сильно простудился. 16 и 17 июля работал, уже едва держась на ногах, а 18 июля – в день моего рождения (мне исполнилось 20 лет) ребята, совсем не знавшие об этой моей круглой дате, оставили меня, как сильно заболевшего, дома. И я в тот день под шум дождя, шедшего почти непрерывно, дрожа от холода и от головной боли, провалялся в сарае в «постели» из соломы и сена на твердом земляном полу, прикрытый лишь своим коротким темно-синим пиджачком, вместо не захваченного с собой одеяла.

Лишь к вечеру в сарай привели медсестру, которая, замерив мою температуру, дала мне несколько таблеток аспирина. Я принял их по одной сразу вечером и на следующий день. Поэтому, а также, наверное, благодаря своей природной выносливости к утру 19 июля почувствовал себя лучше, полностью и с аппетитом съел принесенный мне друзьями завтрак, а после обеда почти здоровым пошел вместе со всеми на работу.

С первых же дней после прибытия в Зимницы мы невольно обратили внимание на то, что над нами на небе пролетают на восток и обратно вражеские самолеты, которые по типу все были монопланами.

До первой половины июля они летали, как правило, на большой высоте и лично нас не трогали, ограничиваясь только сбрасыванием листовок. Но позже пикирующие бомбардировщики, штурмовики и истребители начали спускаться до очень низкой высоты, как бы пугая нас и иногда даже сбрасывая мелкие бомбы и производя пулеметные обстрелы. Все это они делали, конечно, пролетая с высокой скоростью и с пикированием под большим углом.

После испытания на себе первых бомбежек и обстрелов немецкими самолетами почти все из нас стали их бояться. И теперь дело доходило до того, что двое-трое трусоватых ребят нередко даже в тех случаях, когда самолеты летели на относительно большой высоте и пикировать вовсе не собирались, издавали панические крики «Пикирует, пикирует!» – и немедленно, бросив работу, принимали меры, чтобы спасти себя.

В первое время немецкие самолеты чаще всего бросали листовки, которые залетали и на наши рабочие места. Нам было запрещено их поднимать, а тем более – читать. Для их сбора и уничтожения выделяли специально подобранных людей. Нам все-таки удавалось читать эти листовки и удивляться их содержанию, которое для нас было каким-то необычным, а часто казалось глупым. Так, из листовок мы узнавали, что нашим государством управляют иудо-большевики и в основном жиды, во главе с тираном и кровожадным убийцей Сталиным, что в СССР для крестьян и рабочих установлено крепостное право и прочие неприятные факты. Содержание листовок зависело главным образом от того, на кого конкретно их бросали: для гражданского населения или для военных. Больше всего их бросали военным, предлагая им сохранить при себе листовку в качестве пропуска для перехода через линию фронта и вместе с нею добровольно сдаться немцам в плен. В листовках для военных особенно сильно ругали политических комиссаров. Рекомендовали беспощадно уничтожать их. В листовках были и много карикатур на Сталина и комиссаров.

К сожалению, мы тогда очень редко видели в небе наши самолеты. Но однажды пришлось быть свидетелем печальной гибели одного из них непосредственно на земле. Дело было так. В один из дней после падения Смоленска, от которого мы в это время находились юго-восточнее на расстоянии около 95 километров, пролетел над нами на восток, резко снижаясь, атакованный и поврежденный «Мессершмиттом» советский бомбардировщик Пе-2. Залетев за Зимницы, он исчез с наших глаз за лесом и упал, задымившись, с небольшой высоты у окраины деревни Новоселки. Некоторые из нас, включая меня, с разрешения старших побежали к месту падения самолета, который при этом, оказывается, взорвался, частично сгорел, продолжал гореть, и торчали у него целыми лишь стабилизатор и киль. Местные жители и какие-то другие люди вроде нас извлекли из-под обломков самолета полуобгоревшие тела двух молодых летчиков, отнесли их к краю леса на луг и начали там же рыть для них могилу. Третий член экипажа якобы остался жив, но сильно обжегся, и его еще до нашего прихода отвезли в госпиталь. Скоро подъехала легковая автомашина, и из нее вышли двое военных, которые забрали у одного пожилого гражданского, вероятно, местного человека вынутые им из одежды погибших документы и мелкие личные вещи. Мы не стали дожидаться похорон летчиков и возвратились в Зимницы.

Несколько раз мы были свидетелями происходивших на небе вокруг Екимовичей воздушных боев между немецкими и советскими истребителями. К сожалению, эти бои заканчивались не в пользу наших самолетов: оставляя за собой длинный хвост черного дыма, они врезались в землю и взрывались ярким пламенем. А однажды видели, как спускался на парашюте летчик сбитого самолета, но так и не узнали, добрался ли он живым до земли, так как по нему немецкий летчик продолжал стрелять из пулемета.

Действий наших зенитной артиллерии и зенитных пулеметов возле Екимовичей и в других близких к ним местах мы не слышали и не видели. Но не раз, помогая бойцам строить ДОТы и ДЗОТы на отдельных тактически выгодных для обороны высотах, были очевидцами, как эти точки немедленно занимали пулеметчики и зенитчики. Такие точки были построены по обеим сторонам моста через Десну на ее левом берегу недалеко от Зимниц и других населенных пунктов.

С конца июля активность действий немецкой авиации в нашем районе усилилась. Самолеты теперь начали бросать листовки, обращенные даже непосредственно к гражданским лицам, занимавшимся рытьем противотанковых рвов и строительством других оборонительных сооружений. Тогда среди этих лиц было очень много заключенных, которые работали большими командами отдельно и лишь иногда – совместно с такими «свободными» людьми, как мы.

Наличие большого количества заключенных на оборонительных работах под Екимовичами и в других местах немцы засекли еще в начале июля, вероятно, через свою разведку или агентуру. И они рассчитывали, что эти заключенные могут стать их союзниками. Сверху с самолетов немецким летчикам невозможно было отличить заключенных от обычных рабочих, так как одежда у всех была практически одинаковой. Поэтому они всех работавших на земле продолжали принимать в основном за заключенных.

С начала августа немцы стали писать, что наши противотанковые рвы бесполезны, так как они для немецких танков легко преодолимы. Кроме того, их можно без труда обойти на других участках. (И это было действительно так. Многие из нас об этом прекрасно знали, но говорить друг другу и тем более начальству не могли.) Поэтому нужно срочно прекратить копку рвов и уйти всем, конечно перебив комиссаров.

Между тем после взятия немцами Смоленска их войска стали быстрее продвигаться на восток и оказались совсем недалеко от нас. Отступавших наших войск, которые еще совсем недавно проходили через нашу местность на запад, видно не было. Говорили, что они попали в окружение и оказались в плену…

…С начала августа каждый день в связи с приближением немецких войск к Екимовичам все больше и больше местного населения, гоня впереди себя коров и другой скот, стали переходить по мосту реку Десна и эвакуироваться на восток. Двигались люди в основном пешком и редко – на телегах с лошадьми. В середине августа территория за правыми берегами Десны, включая Екимовичи, и впадающей слева в нее западнее Зимниц реки Колозня, где мы часто купались, оказалась ничейной: два-три дня там не было ни наших, ни немецких войск. И в это время местному населению поступил приказ срочно начать эвакуироваться. Однако данный приказ к нам не относился, и мы продолжали копать противотанковый ров на левом берегу Колозни.

А вскоре после этого ничейная до этого территория на правых берегах Десны и ее притока Колозни превратилась в занятую немецкими войсками. Но их было еще мало. А противостоять немцам мы могли лишь лопатами, так как наших войсковых подразделений, которые могли хотя бы обстреливать врага, уже, по существу, не было. Мы оказались брошенными одни, но продолжали свое дело, стараясь у деревни Старое Сырокоренье довести копаемый противотанковый ров до опушки леса.

И вот однажды в солнечный и жаркий день, примерно через час после начала работы, вдруг случилось совершенно неожиданное: послышался над рекой и копаемым нами рвом страшный вой, частично напоминавший визг, раздался грохот взорвавшегося на поле в метрах двадцати сзади от нас какого-то тела, поднялся высоко столб серой пыли, и стали падать сверху на землю невидимые твердые тела различных размеров. Все опешили. Кто-то дико закричал: «По нам стреляют. Это мины!» Женя Анохин сразу скомандовал: «Ложись!» Но уже было поздно, хотя многие все равно успели это сделать. Действительно, падали совсем недалеко от края рва на землю ее куски и кусочки, камушки, песок, а главное – металлические осколки мины. Через пару минут, выскочив изо рва, я нашел один из них, взял его в руки. Он оказался еще горячим. Жалоб, что кого-то задело осколками или другими частицами, не было.

Не успели очухаться от первого взрыва, как услышали вой приближающейся новой мины. И тут сразу же по команде Анохина все разбежались по рву и крепко прижались телом к его неровностям со стороны возможного прилета и взрыва мины. На этот раз второй взрыв прогремел совсем недалеко, но уже перед рвом – мина сделала перелет. Прежде чем наступил взрыв, я успел заметить, что тучный студент-еврей Лева Гробман дополнительно прикрыл свою голову металлической частью лопаты. Позже на мой вопрос, почему он так сделал, получил ответ: «Самое главное – беречь голову, а попадет осколок в попу, так еще можно жить!» Некоторые ребята тоже потом следовали его примеру. К счастью, опять осколки никого не задели. Но кое-кого обдало пылью, мелкими кусками земли и песком, а на меня упал мелкий камушек, сделав на шее царапину.

Вскоре, как я и ожидал, последовал третий взрыв, но теперь уже точно внутри рва и, однако, значительно правее того места, где мы только что занимались копкой. Снова обошлось благополучно, так как накануне все убежали от этого места и успели хорошо укрыться. Минут через пять в метрах пятнадцати слева шарахнуло во рву уже в четвертый раз, и опять все остались невредимыми. Было ясно, что стреляющие немцы-минометчики, либо, корректируя огонь, точно подбираются своими выстрелами к нашему конкретному рабочему месту, чтобы покончить с нами, либо, делая нарочно недолеты, перелеты и боковые отклонения мест падения мин, только пугают нас. Но подумать о последнем варианте не было тогда ни у кого никаких оснований.

Стали ожидать самого опасного – пятого взрыва, но он не последовал. Мы постепенно успокоились и начали работать дальше. При этом мне и еще двум-трем самым молодым и, наверное, из-за этого самым глупым в то время ребятам все происшедшее показалось очень интересным и романтичным. Я даже подумал: «Хорошо бы, если немцы выстрелили еще несколько раз!»

…Доработали до обеденного перерыва и, сильно возбужденные от случившегося, отправились на автомашинах в Зимницы на обед. На них же возвратились для работы до вечера. Опять нас немцы дважды обстреляли из миномета. На этот раз в дополнение к обстрелам всем пришлось еще быть свидетелями того, как пролетели над нами немецкие бомбардировщики и истребители, первые из которых, резко спикировав, сбросили северо-восточнее Зимниц несколько бомб, а вторые произвели пулеметный обстрел местности. Мы предположили, что на обратном пути они обстреляют и нашу братию, поэтому заблаговременно на всякий случай укрылись от них, но у возвращавшихся самолетов, очевидно, почти не осталось боеприпасов. И все же при этом случился казус: Володя Семенов (в будущем лауреат Государственной премии СССР за большие достижения в технике) ходил накануне в поле под кустик, чтобы оправиться по-большому, и его за этим делом заметил сверху пилот «Мессершмитта». Летчик, по-видимому, решил как-то наказать «нахала». Самолет резко спикировал почти до уровня земли, дал короткую, но, к счастью, неточную пулеметную очередь по сидевшему на корточках Володе, и тот, не доделав свое дело, пустился бежать к противотанковому рву с незаправленными брюками. А летчик, прекратив стрельбу и грозя кулаком, продолжил также и над рвом преследование убегающего, однако неудачно, и Семенов остался цел. (Позже, став стариками и бывая на редких встречах бывших довоенных студентов МИС, мы много смеялись над этим случаем.)

Когда мы поздно вечером приехали домой и стали ужинать, ребята из другой команды, жившей в нашей же деревне и работавшей в окрестностях Новоселок, рассказали нам, что немецкие самолеты сегодня к вечеру налетали с бомбами и пулеметными обстрелами на воинскую часть, дислоцировавшуюся около этого населенного пункта. Но вместо нее угодили на рабочие команды заключенных и гражданских москвичей, убив одного и ранив несколько человек. При этом одна сброшенная бомба не взорвалась, и саперы собираются завтра ее обезвредить.

Утром следующего дня я, Коля Захаров, Паша Галкин и еще несколько ребят выпросили у нашего начальства разрешение сбегать в Новоселки и посмотреть там на то, что вчера натворили немецкие самолеты. Подойдя к краю леса, мы увидели подвешенную на деревянной перекладине между двумя столбами бомбу, возле которой крутились два молоденьких сапера. Один из них крикнул: «Уходите все в укрытие!» Мы двинулись метров на тридцать назад, залезли в вырытый там окоп и начали из него смотреть, что же дальше произойдет. Саперы постреляли издалека несколько раз по бомбе из пулемета бронебойными и зажигательными пулями, но бомба все равно осталась целой. Тогда из окопа вышли два рабочих-москвича из команды, кажется, завода «Красный пролетарий» и заявили саперам, что они тоже раньше служили в армии саперами и хорошо знают, как надо обезвреживать снаряды и бомбы. Поэтому просят разрешить им выполнить эту работу, не делая никаких выстрелов по бомбе. Как ни странно, военные саперы согласились с обоими рабочими и разрешили им заняться очень опасной работой.

Бомбу сняли с перекладины и положили на землю. Саперы отошли в окоп, а оба рабочих (говорили, что у одного из них была фамилия Токарев) стали очень осторожно выкручивать у бомбы сзади что-то: то ли винт, то ли гайку, чтобы удалить взрыватель. Мы все с большим напряжением смотрели из окопа на происходящее. И тут внезапно совершилось самое ужасное – бомба взорвалась. Во-первых, раздался страшный грохот с выбросом огня, дыма, осколков и частиц грунта с ее места, а во-вторых… отлетели в разные стороны части человеческого тела, брызги крови и остатки одежды. Все выскочили из окопа, и многие побежали кто куда. Мы же сначала подошли к образовавшейся при взрыве воронке и заглянули в нее через облако дыма, нюхая его специфичный запах. Затем отошли от воронки метров на шесть и увидели на зеленой траве, в луже красной крови оторванную от туловища голову человека в кепке, белую ляжку ноги погибшего с остатками брюк и кальсонов и другие разбросанные вокруг части тел обоих несчастных. Изуродованные останки людей я увидел впервые, не предполагая при этом, что скоро буду видеть подобное уже не раз, будучи на фронте.

Потрясенные увиденным, мы быстро возвратились к себе и рассказали коллегам о том, что произошло у леса возле Новоселок. Обедали мы все в этот день с очень плохим настроением. Большинство ребят молчали. Но никто не роптал. Без всяких возражений отправились после обеда на работу, которой оставалось еще на один день. Послеобеденная работа снова прошла беспокойно: опять пережили два минометных обстрела с перелетом и недолетом мин с правого берега Десны. Работу пришлось прекратить на два часа раньше, чем в остальные дни.

Наконец, наступил следующий – последний день нашей работы в данной местности. Это было, кажется, 23 августа. Появившись в этот день на грузовиках на рабочем месте, которое находилось недалеко от деревни Старое Сырокоренье возле леса на левом берегу Колозни, мы недолго покопались и почти полностью довели противотанковый ров до лесной опушки. Тем самым мы могли считать свою работу законченной. Но немецкий минометчик на том берегу Десны, вероятно, не захотел нас так просто отпустить: едва наше начальство сдало военному представителю готовый ров, как он «угостил» нас тремя обстрелами из миномета со взрывами мин далеко спереди, справа и сзади от места работы. Это было, наверное, также и последним его «приветом» студентам Московского института стали.

Затем на час раньше назначенного времени обеда вся институтская команда возвратилась в Зимницы, пообедала, отдохнула и подготовилась, как было объявлено еще до обеда, к завтрашнему отъезду на другое место в Смоленской же области.

На следующий день нас разбудили задолго до рассвета. Мы привели себя в порядок, кое-как позавтракали и, захватив с собой весь имевшийся инструмент, ведра и другие вещи, покинули свой гостеприимный сарай и уже опустевшую от жителей деревню Зимницы. Уехали на грузовиках по проселочной дороге на северо-восток – в сторону железной дороги, идущей в район Ельни.

В дни после отъезда из Зимниц все мы были сильно огорчены сообщениями с фронтов: Ленинградского, Юго-Западного, Южного и других. Тяжело переживали падение Киева. Однажды пришлось утешать плакавшего навзрыд Колю Тузова, услышавшего весть о том, что оставлен немцам его родной город Чернигов.

Дальше на других местах Смоленщины мы, кроме копки противотанковых рвов, много занимались и другими работами. В частности, приводили в порядок имевшиеся или делали новые грунтовые дороги для автомобильного транспорта и танков, строили ДОТы и ДЗОТы. Как и раньше, ночевать приходилось в сараях, зданиях животноводческих ферм и маленьких деревенских школах.

Последним было село Ямное. В день прибытия в него мы увидели, что в его центре один местный житель-пчеловод продает из липовой кадушки свежий жидкий пчелиный мед, цена которого была совсем малой – один рубль за стакан. Некоторые ребята этот мед приобрели и взяли себе в запас на несколько дней. При этом кто-то затеял спор: много ли пчелиного меда можно съесть без хлеба или выпить в один прием. Стали говорить: больше двух-трех столовых ложек невозможно. Я же, увидев, что мед очень жидок, подумал, что могу его сразу, словно воду, выпить целый стакан. И тут же сказал об этом ребятам. Те устроили спор со мной, заключили пари и купили для меня за свой счет стакан меда. Мне не осталось ничего другого, как быстро, залпом опустошить этот стакан и, таким образом, выиграть пари. Не помню, сильно ли тогда этим «героизмом» я удивил своих друзей. Хорошо хоть, позже мне не стало дурно от такого большого количества выпитого в один прием меда.

…В один из хмурых дней начала сентября на большом поле перед лесом, где мы занимались сооружением ДЗОТов, наш политрук Лева Утевский то ли случайно, то ли по какой-то предварительной договоренности встретился со своим отцом – пожилым тучноватым евреем, комиссаром прибывшей на фронт большой части московского народного ополчения. Несколько часов они ходили вдвоем вокруг нас, разговаривая друг с другом. Затем отец с сыном попрощались, как оказалось, навеки, и старший Утевский уехал на автомашине. (В начале октября отец Левы погиб в бою с немцами в районе Вязьмы. Лева узнал об этом только в декабре, находясь на военной службе в Горьком вместе со мной в запасном артиллерийском полку…)

…В конце августа в районе недалеко от места нашего расположения – северо-восточнее, восточнее и юго-восточнее Ельни – стали сосредотачиваться большие пехотные, артиллерийские, танковые и другие части Красной армии, которыми командовал генерал армии Г. К. Жуков. В те дни они готовились к наступлению с целью освобождения от немцев Ельни. С этой целью войска блестяще справились 6 сентября. Я счастлив, что тогда вместе со своими коллегами хоть немного, да внес свой вклад в данное событие, готовя для наших войск лопатой, киркой и ломом необходимые для подхода к городу дороги и строя различные военные объекты.

Мы побыли юго-восточнее Ельни до самого дня ее освобождения от немцев, слыша звуки канонады, взрывов бомб и мин.

7 сентября после обеда нам выдали на двое суток сухим пайком продукты, и грузовые автомашины доставили нас с личными вещами на какую-то железнодорожную станцию, за которой в чистом поле, возле леса мы сели в два товарных вагона. Отсюда поезд поехал с очень частыми и долгими остановками на север – к Вязьме, а через нее – на восток, до Белорусского вокзала Москвы. Ехали около полутора суток.

Часов в десять утра 9 сентября все участники трудового фронта от Института стали, по предложению старших команды, отправились на городском транспорте к зданию своего учебного заведения. Здесь у его входа нас тепло встретили и поприветствовали руководство, представители парткома, комсомольской и профсоюзной организаций института и уже начавшие 1 сентября учебу студентки и некоторые студенты и аспиранты, остававшиеся в Москве. Возник своего рода небольшой митинг. После приветственной речи ректора слово взял Л. М. Утевский. Он кратко доложил присутствовавшим начальству и всем остальным лицам о выполненной нами работе и в конце речи зачитал захваченное им письмо начальника нашего участка стройуправления Главоборонстроя НКВД СССР в адрес Ленинского райкома ВЛКСМ и руководства МИС. В нем утверждалось, что студенты Института стали «с честью выполнили возложенное на них задание, полностью завершив порученный им объем работ и проявив при этом большое мужество, так как часто им приходилось работать даже под ураганным (так и было сказано) огнем врага». Была нам объявлена благодарность от имени Главоборонстроя НКВД СССР.

Так наше пребывание на трудовом фронте в течение лета 1941 года закончилось. За все это лишь в 1978 году его почти все оставшиеся к этому времени в живых участники были награждены медалью «За оборону Москвы», но я эту медаль получил еще в 1966 году, как непосредственный (с оружием в руках) участник боев под Москвой осенью 1941 года. Награждение этой медалью участников трудового фронта состоялось после того, как вопрос о нем поднял перед Московским Советом народных депутатов и Министерством обороны СССР Костя Ельцов, ставший в 70-х годах Героем Социалистического Труда. В составлении списков лиц, представлявшихся к награде, большую работу проделал я, запомнивший фамилии, имена и отчества многих из них, живших (в то время) в разных городах страны. Но, увы, некоторые из них не дождались награды…

Глава 3

В тот день, 9 сентября, войдя в здание института, мы в первую очередь ознакомились с вывешенными на его стенах объявлениями. Узнали, что студенты Института стали не подлежат мобилизации в армию и должны продолжать учебу. Был набран и первый курс, состоявший в основном из девушек. Увидели также очень неприятное объявление: всем студентам и студенткам не позднее 1 октября следует внести плату за обучение в сумме 800 рублей.

Списали расписание занятий, причем я сделал это применительно к четвертому курсу, так как, несмотря на наличие двух хвостов и один еще не сдававшийся за третий курс экзамен, имел право продолжать учебу на четвертом курсе.

Затем все пошли в отдел кадров, где предъявили и продлили до следующего учебного года студенческие билеты и получили на сентябрь еще незнакомые нам свежие продовольственные карточки с нормой выдачи продуктов как служащим (хлеба полагалось 600 граммов в сутки). Потом все разъехались по домам.

Прибыв на трамвае в Дом коммуны и взяв в комендатуре ключи от своей кабины, мы с Иваном Митрофановым зашли в нее и увидели, что нет там на кроватях белья, на вешалках – пальто и головных уборов, а под кроватями – чемоданов с вещами, вместе с которыми у меня лежали также паспорт, зачетная книжка, пропуск в общежитие и другие документы. Лишь матрацы, книги, тетради, чернила, ручки и прочая мелочь оказались на месте. То же самое произошло у других коллег по трудовому фронту. А некоторым ребятам пришлось даже поселиться в других кабинах.

Появившиеся вдруг у нас две сестры Смирновы, проживавшие в соседней кабине, сказали, что это они по поручению администрации общежития открыли нашу кабину и сдали наши основные вещи в камеру хранения, а постельное белье с одеялами на склад. Были опасения, что вещи могли быть кем-то украдены во время проводившегося текущего ремонта жилья и ревизии отопительной системы. Но у нас никаких следов ремонта не было. Сестры отдали нам квитанции из камеры хранения, и мы получили из нее все вещи в полном порядке. Затем мы принесли со склада свежее постельное белье и одеяла, заправили ими кровати, пообедали в столовой, предъявив и частично отоварив продовольственные карточки, и отправились в Донские бани, где впервые за лето постриглись, хорошо помылись и надели на себя свежие нательное белье и рубашки.

По дороге домой закупили по карточкам некоторые продукты и написали письма родным, сообщив, что мы живы-здоровы и снова находимся в Москве. Мне пришлось сообщить маме, что должен не позднее 1 октября заплатить 800 рублей за учебу, стипендию опять получать не буду, деньги для проживания пока имею, но они на исходе.

10 сентября каждый из участников трудового фронта приступил снова к учебе в институте. Оказалось, что во многих группах некоторых ребят, оставшихся летом в Москве, уже совсем нет: кое-кто ушел в армию, перешел на учебу в военные училища или академии, а также в другие вузы.

За время нашего летнего отсутствия Москва внешне очень сильно изменилась. Это особенно сильно бросилось мне в глаза в воскресенье 14 сентября, когда я с приехавшим проведать меня однодеревенцем Сашей Кузнецовым – студентом МИМиЭСХ (ныне это Московский агроинженерный университет) побывал в разных районах города. Кстати, Саша тоже с командой своего института был летом на трудовом фронте и находился недалеко от меня.

Мы удивились, как оригинально были замаскированы от налетов германской авиации Мавзолей В. И. Ленина на Красной площади и здание Большого театра. Маскировка была почти повсюду: и на очень важных больших жилых домах, и на цехах заводов и фабрик. Во многих местах находились хорошо замаскированные зенитные пушки и пулеметы с прожекторами. На небе висели аэростаты заграждения.

Посетили мы выставленные на площади Свердлова остатки сбитого над Москвой немецкого самолета и посмотрели на сложенные у входа в ЦПКиО им. Горького на берегу Москвы-реки военные трофеи. Узнали, что в ночь с 21 на 22 июля вражеская авиация впервые бомбила Москву. Для меня лично очень заметными последствиями той бомбежки оказались полностью снесенное ко дню моей с Сашей «экскурсии» по городу здание кинотеатра «Спорт» рядом с Серпуховским универмагом и частично разрушенный балкон на верхнем этаже основного поперечного здания нашего Дома коммуны.

Известно, что с конца июля налеты немецких самолетов на Москву происходили регулярно, и они все учащались. Совершались они главным образом ночами. Однако хорошо организованная противовоздушная оборона города препятствовала большим разрушениям зданий и жертвам среди людей. Как только мы возвратились в Москву, нам пришлось сразу же приспособиться к налетам авиации. Несколько раз при объявлениях воздушной тревоги спускались в бывший кинозал в подвальном этаже основного, поперечного здания Дома коммуны, приспособленный под бомбоубежище. Но в дальнейшем все это нам надоело, и мы ночами при тревогах сладко спали в постелях и перестали куда-нибудь уходить из своей кабины.

В один из вечеров середины второй декады сентября как-то зашел ко мне в кабину мой татарский друг – теперь уже студент второго курса Федя (Файзыахмет) Гафуров и предложил мне устроиться вместе с ним на работу на Московский станкостроительный завод им. Орджоникидзе в качестве стрелка-часового для вооруженной охраны предприятия от вражеских диверсантов. О возможности приема на эту работу Федя узнал от своего земляка. Условия работы следующие. Необходимо охранять различные объекты завода с винтовкой на руках, находясь в карауле в течение целых суток. При этом требуется за сутки бывать на посту два раза по 4 часа с двумя 8-часовыми перерывами, которые следует проводить обязательно в караульном помещении в распоря жении начальства. После суток пребывания в карауле последующие двое суток свободны. Предоставляют обмундирование охранника, аналогичное военному. Зарплата 500 рублей в месяц. Дают продовольственную карточку по рабочей сетке.

Я, не раздумывая, принял решение устроиться на предложенную работу.

Через пару дней после беглой предварительной поверки нашей политической благонадежности через спецотделы завода и института (в частности, членства в комсомоле), а также здоровья и владения винтовкой я с Федей и другими ребятами устроились на предложенную работу и сразу же приступили к ней.

Приходилось в течение четырех часов непрерывно находиться на посту, охраняя на воле в любую погоду и даже во время воздушных налетов какой-либо цех завода или участок его территории изнутри вдоль кирпичной ограды, около которой на ряде мест стояли специальные будки. В этих будках можно было укрыться от дождя, а в светлое время дня – тайком читать учебники и конспекты лекций для подготовки к экзамену. Ночью вокруг всей ограды ходил еще кинолог с собакой. Отлучаться с поста в туалет не разрешалось, но без него можно было вполне обойтись.

Работу стрелком на заводе мне удалось очень удачно совмещать с учебой в институте. За это время я неплохо повторил материалы по предметам третьего курса, экзамены по которым предстояло пересдать или сдать впервые. Благодаря этому 26 сентября легко устранил хвост по деталям машин и грузоподъемным устройствам. При этом экзамен по данному предмету пересдал на «хорошо» рано постаревшему доценту Лазареву, который всегда был очень добрым к студентам, любил выпить, имел во рту спереди лишь три зуба и ходил всегда в старой, поношенной одежде. (В основном он занимался преподаванием курса «Теория механизмов и машин».)

Лишь 7 октября, когда на Западном фронте пала Вязьма и положение окруженных под нею наших войск стало катастрофическим, сдал Ожиганову – очень умному доценту и отличному лектору по электротехнике – экзамен по этому предмету. По-видимому, хорошо зная сложившиеся к этому дню общую ситуацию на военных фронтах и вообще в стране, а также чувства людей, Ожиганов не стал усложнять процедуру принятия экзаменов. Он просто перед началом экзаменов спросил у всех экзаменовавшихся, какую оценку каждый из них хотел бы иметь. Многие, и в том числе я, сказали, что достаточно тройки. Поэтому экзаменатор, не спрашивая у них ничего, поставил им всем (и мне тоже) эту отметку в зачетную книжку, а тех, кто хотел иметь повышенную оценку, помучал вопросами.

А избавиться от хвоста по металлургическим печам я не успел. Лишь к старости я пришел к выводу, что этот хвост фактически оказался мне только во благо. Дело в том, что в годы нашей учебы в вузах зачетные книжки у студентов бывали с собой лишь в тот период, когда они сдавали зачеты и экзамены, а в остальное время эти книжки хранились в соответствующем деканате. Я же, имевший хвост, вынужден был держать зачетную книжку при себе до тех пор, пока его не ликвидирую. Уже шел октябрь. И скоро в связи с приближением линии фронта к Москве получилось так, что институт эвакуировался в Сибирь, а я ушел добровольно в армию. В результате мне пришлось носить с собой в кармане свою зачетную книжку (вместе со студенческим билетом и… метрическим свидетельством о своем рождении) все годы войны и дополнительно еще около года. Она была со мной и те почти три года войны, когда я находился в германском плену.

Тогда я не считал больше эту книжку таким важным предметом, который понадобится мне в будущем. Поэтому из-за отсутствия блокнота я в мае 1942 года, будучи на фронте, записал на всякий случай (к счастью, простым карандашом) на ее последних, чистых страницах адреса некоторых друзей. Кроме того, мое заверенное институтской печатью фото размером 3 на 4 см в книжке, которое было наклеено на левом верхнем углу внутренней стороны ее передней обложки, со временем отклеилось и пропало. И только благодаря обоим этим обстоятельствам, поверив моим словам, что данная книжка – записная, немцы во время обыска 10 апреля 1945 года, проведенного внезапно для нашей рабочей команды, составленной из советских военнопленных, не отняли ее у меня. Но студенческий билет при этом забрали, заявив, что «вернут его мне после окончания войны». Он, конечно, пропал. На метрическую справку не обратили внимания, и она тоже осталась при мне. После возвращения на родину я стер ластиком все карандашные записи в зачетной книжке, подумав, что она, может быть, пригодится для меня в будущем хотя бы в качестве сувенира.

Летом 1946 года, послав в Институт стали по почте из Донбасса, где в это время проходил окончательную фильтрацию и работал принудительно бурильщиком в угольной шахте, соответствующее заявление с приложением к нему сохранившейся зачетной книжки, которая хотя и не имела моего довоенного фото и была истрепана, я восстановился в родном учебном заведении студентом третьего курса (вместо четвертого осенью 1941 года) и получил там новую зачетную книжку. (А старая книжка теперь все еще находится у меня.)

А что бы со мной произошло, если бы у меня в 1946 году не было с собой зачетной книжки? Ясно, что в этом случае я не смог бы без нее снова стать студентом Института стали. А дальше – не будь у меня в октябре 1941 года того хвоста, так не было бы у меня при себе и зачетной книжки, поскольку в случае ликвидации хвоста ее сразу бы отняли у меня для хранения в деканате.

Получив мое заявление с зачетной книжкой, руководство Московского института стали, в составе которого, в качестве декана технологического факультета, куда я пожелал быть зачисленным, состоял его будущий ректор и будущий профессор, доктор технических наук П. И. Полухин, не стало придираться к тому, что я был в плену, и сразу восстановило меня своим студентом. И после этого 18 июля оно прислало мне вызов для приезда на учебу. За это я на всю жизнь остаюсь глубоко благодарным тогдашнему руководству родного мне института.

Этому вызову заведующий шахтой, где я тогда работал, не смог противостоять никакими уловками. Лишь после четырех визитов лично к нему, а также двух к его непосредственному начальнику и двух к районному прокурору, он вынужден был уволить меня с работы, выдав положенные мне при этом 800 с лишним рублей денег. Одновременно мне выписали на шахте и временное удостоверение личности, действительное для предъявления по дороге на мою малую родину – до деревни, в которой я не бывал с лета 1940 года. Таким образом, руководство Московского института стали, возможно, спасло меня от гибели в шахте, потому что очень плохо там обстояло дело с техникой безопасности и охраной труда. (В то время на ней, а также других угольных шахтах их руководители и часть местного населения относились к бывшим советским военнопленным, как я, особенно скверно, называя их «изменниками родины»…)

…Между тем положение на фронтах резко ухудшилось, и особенно под Москвой. Свыше 700 тысяч наших воинов – пять армий, включая большое количество ополченцев, – попали 7 октября под Вязьмой в двух местах во вражеское окружение. При этом многие погибли, а основная масса красноармейцев, ополченцев и командиров оказалась в плену у немцев. И с этого дня на западе, перед Москвой уже не оставалось больше боеспособных крупных воинских частей. Кончились и резервы оружия (даже винтовок), техники и боеприпасов. Требовалось срочно организовать новые войсковые соединения непосредственно в Москве, чтобы противопоставить их рвавшимся к городу немцам, пока не подоспеют движущиеся из Сибири и Дальнего Востока хорошо обученные и сильные во всех отношениях кадровые войска.

Но в те дни мы – маленькие люди, занятые своей будничной и «маленькой» жизнью, – всего этого, конечно, не знали. Подробных сообщений по радио и в газетах о фактическом положении дел на фронте перед Москвой, по существу, не было. Из кратких оперативных сводок нельзя было представить всего того, что происходило. О катастрофах на фронте мы узнавали лишь по слухам, которые нередко оказывались достоверными. Но ориентироваться только на них было нельзя. Поэтому, говоря о событиях, происходивших в Москве в те дни, ниже я везде пишу лишь о том, что видел сам и слышал от кого-либо, в правдивости чего не сомневаюсь.

11 октября было объявлено, что командовать фронтом перед Москвой (Западным) будет Г. К. Жуков. С моей точки зрения, до 12–14 октября внешне город еще выглядел спокойным. Но с 15 октября спокойствие нарушилось: началась массовая эвакуация на восток многих крупных предприятий (в том числе частично и моего станкозавода им. Серго Орджоникидзе), организаций и вузов, а также отдельных семей и граждан. Эвакуировалось в Куйбышев (ныне Самара) даже правительство. Но вождь страны И. В. Сталин оставался в Москве.

15–17 октября, бывая на улицах, я замечал, что у многих магазинов, и особенно продуктовых, собирались огромные толпы граждан, стремившиеся добыть себе на долгое время необходимые вещи и продукты. При этом, мягко говоря, было очень шумно. Но я близко к тем толпам не подходил, так как ни в чем не нуждался. Слышал только, что страшное творилось на переполненных Ярославском, Казанском, Курском и Павелецком железнодорожных вокзалах – люди стремились как можно скорее уехать поездами на восток.

Утром 15 октября, придя на занятия в институт, мы узнали, что они отменены, так как получен приказ срочно эвакуироваться в Сибирь – в город Сталинск (ныне Новокузнецк). Всем предложили отправиться по домам и явиться поздно вечером или завтра утром обратно в здание института с необходимыми для длительного путешествия вещами и продуктами и ждать соответствующих указаний. Для многих из нас, особенно для меня, это сообщение оказалось полной неожиданностью.

Сразу возник вопрос, что же делать мне? Я, не раздумывая, с ходу ответил себе: из Москвы не уеду. И не потому, что у меня не будет материальных или, точнее, денежных возможностей для дальнего путешествия в Сибирь и проживания там, что так и было на самом деле, а просто из принципа: лучше здесь же умереть за этот город, чем его бросить. Ведь я так стремился в него попасть, так к нему привык и так его полюбил! Конечно, это было чисто эмоциональное решение. Ведь практически оно означало, что я должен сейчас же записаться добровольно в армию, чтобы защитить столицу от врага. При этом в голову не пришло, что в боях за Москву очень быстро и бесславно можно погибнуть или получить ранение. Но тогда мне показалось очень романтичным и интересным побывать на войне.

Я сразу сказал о принятом мною решении не уезжать из Москвы стоявшему в это время рядом со мной одногруппнику и близкому другу Жене Майонову. Тот без всяких колебаний и сомнений его поддержал, предложив срочно побежать вместе с ним в военкомат Ленинского района, чтобы добровольно встать в ряды защитников столицы с оружием в руках. Но делать это нам не пришлось: на привычном месте, где вывешивались в институте разные объявления, мы увидели написанное крупными буквами сообщение: набираются из членов ВКП(б) и комсомольцев добровольцы в коммунистическую дивизию, и представители нашего института войдут в нее в составе коммунистического батальона Ленинского района. Желающим записаться в это воинское соединение предлагалось срочно зайти в партком института.

…Тогда во всех 25 районах Москвы было создано из добровольцев по коммунистическому батальону. К концу октября из таких батальонов, а также рот сформировали 3-ю Московскую коммунистическую дивизию в составе 11,5 тысячи человек. Фактически все коммунистические батальоны представляли собой обычные рабочие батальоны, а коммунистические дивизии – такие же дивизии народного ополчения, которые в те дни сражались на фронте.

Однако вскоре войсковых частей с таким напыщенным названием практически не стало: по-видимому, в период их создания это название им давалось только для повышения патриотических чувств населения. Это стало очевидным после того, как через две-три недели крупных специалистов – инженеров и ученых – из «коммунистических» формирований отправили по домам, а других бойцов, вроде нас – молодых студентов и рабочих, – рассовали по другим воинским частям, и главным образом по запасным.

…Кстати, весной 1947 года в Ленинском райвоенкомате Москвы я получил новый военный билет взамен временного, выданного в Донбассе в 1945 году. Когда мне его выписывали, то писарь (лейтенант с фамилией Перетятько), увидев во временном – старом – билете запись, что я был призван Ленинским райвоенкоматом Москвы 15 октября 1941 года добровольно в коммунистическую дивизию, решительно заявил, что таких дивизий не было. Он просто записал в новом билете, что я призван в указанное же время и тем же военкоматом добровольно в народное ополчение. При следующем обмене военного билета другой писарь также сделал в нем запись, что я был призван в народное ополчение, но исключил очень важное для меня слово «добровольно». Теперь обо всем этом я уже не жалею.

…Мы с Женей побежали в партком. По дороге туда успели предложить присоединиться к нам ряду товарищей. Однако все ответили уклончиво. Итак, оказалось, что я и Женя стали единственными добровольцами из нашей группы Г-38-П. Не согласились также быть добровольцами очень много студентов из других групп, как нашего, так и других курсов.

В парткоме застали однокурсников – членов партии Васю Голикова и Сашу Волкова, отчества которого не знаю. (Он в 1945 году вернулся в Институт стали и окончил его в 1947 году.) Присутствовали в парткоме еще несколько человек. За столом начальства сидели парторг, секретари комсомольских организаций института Котов и факультета Лева Утевский и двое других лиц.

Мы заявили о своем намерении, и они, хорошо зная нас, без всяких вопросов выдали нам обоим заготовленную заранее в виде бланка бумагу – направление в райком ВКП(б) Ленинского района, где и происходило формирование местного коммунистического батальона. Вместе с нами изъявили желание пойти добровольцами несколько других человек. Со мной и Женей Майоновым пошли вместе молоденький и совсем маленький ростом второкурсник Аркаша Писарев (он погиб на войне), Лева Утевский – бывший наш политрук на трудовом фронте и… проваливший меня на экзаменах по металлургическим печам доцент А. И. Ващенко (по-видимому, его, как члена партии, обязали). После нас отдельной группой пришли в райком Вася Голиков и Саша Волков, а также второкурсники Боря (Борис Николаевич) Старшинов и еще кто-то (не помню). После войны Борис возвратился в Институт стали к сентябрю 1945 года и окончил его вместе со мной в 1949 году. Затем он окончил там же аспирантуру и, став кандидатом технических наук по специальности доменщик, проработал многие годы в Украинском научно-исследовательском институте металлов в Харькове.

Получив удостоверение бойца коммунистической дивизии, мы с Женей Майоновым сразу же отправились в Дом коммуны за своими вещами и для улаживания всех дел перед тем, как покинуть, может быть, навсегда это ставшее нам очень дорогим жилище. Прежде всего я забежал к еще спавшему после прихода с работы Феде Гафурову и сообщил ему об эвакуации института и о происшедшем лично со мной. Он сказал, что пока останется с заводом, где работает.

На заводе, предъявив выданное в райкоме ВКП(б) удостоверение бойца коммунистической дивизии, я очень быстро оформил увольнение с работы и получил причитавшиеся мне небольшие деньги. После этого начальство и коллеги со мной тепло попрощались, пожелав хорошо сражаться с врагом на фронте и в добром здравии возвратиться домой.

В Доме коммуны пообедал в столовой вместе с Федей и расстался с ним. Затем сдал на склад постельное белье, полотенце и одеяло и упаковал в прошедший со мной летом трудовой фронт двухкарманный зеленый брезентовый рюкзак основные вещи, которые наметил захватить с собой.

Теперь мне и Жене больше ничего не оставалось делать, как попрощаться с некоторыми друзьями, еще остававшимися в Доме коммуны и готовившимися к намеченному отъезду вместе с институтом в Сибирь. Пошел к Паше Галкину и Коле Золотухину, но в кабинах их не застал. Отправился к Арсику Беспахотному, поселившемуся в сентябре одним – отдельно от Галкина – в кабине Южного корпуса. Постучал в дверь и сразу ее открыл, чем сделал большую ошибку: Арсик только что соскочил без трусов с кровати, в которой лежала почти голая невысокая, но красивая молоденькая блондинка, пытавшаяся натянуть на себя одеяло. На столе лежала гитара, стояла начатая бутылка водки с двумя гранеными стаканами и была какая-то закуска. Пришлось невнятно извиниться за вторжение и, не сказав больше ничего другу, быстро закрыть дверь.

Возвратился в свою кабину и отдал милому соседу Ивану Митрофанову мою продовольственную карточку, полученную в институте, оставив при себе такую же карточку, выданную на заводе. Иван поблагодарил меня. Я чувствовал, что он не одобряет мое скоропалительное решение об уходе в армию, но не говорит мне об этом. Одевшись, надел рюкзак с вещами за спину и покинул свою дорогую кабину, попросив Ивана не ходить со мной до дверей общежития. В кабине же мы тепло попрощались друг с другом, надеясь встретиться вновь. (Так все и случилось: встретились в декабре 1948 года на Сталинградском металлургическом заводе «Красный Октябрь», где он тогда работал начальником смены на прокатном стане 325 и куда я прибыл на преддипломную практику.)

По дороге постучал в дверь кабины Жени Майонова, но его там уже не было. Спустился в столовую, поужинал там в буфете и захватил оттуда с собой кое-что на завтрак на следующий день, отоварив последний раз частично свою заводскую продовольственную карточку.

Скоро внутри здания пришел к проходной Дома коммуны – к вахтеру, отдал ключ от теперь уже бывшей моей кабины и пропуск в дом администратору и покинул наше общежитие. Сел в трамвай маршрута номер 26 и отправился на нем с вещами в свою «казарму» – в здание Московского горного института.

И никто меня не проводил в неведомый путь. Я ушел в армию и на войну совсем не замеченным родными и близкими, да, пожалуй, и большинством друзей. Никто при этом не выпил со мной хотя бы рюмочку водки или стакан пива.

И никто не спел для меня и вместе со мной в одной компании дома или на улице, как это обычно бывало в таких случаях в моей родной деревне, старинную и очень грустную солдатскую – рекрутскую песню на чувашском языке. Все произошло незаметно и буднично. А может быть, это и явилось одной из причин того, что я вернулся с войны живым?..

Глава 4

…Стемнело. Было примерно 19 часов. С рюкзаком с вещами за спиной я предъявил на входе в Московский горный институт вооруженным револьверами дежурным в гражданской одежде свое удостоверение добровольца и вошел в хорошо знакомое мне здание, в котором раньше часто бывал по разным причинам. В частности, сюда мы ходили, чтобы проходить лабораторные занятия по сопротивлению материалов во время учебы на втором курсе в своем институте, расположенном рядом. Расспросил у дежурных, где расквартированы мои рота и взвод, после чего на третьем этаже нашел небольшую аудиторию, отведенную для моего отделения. Все столы и парты были вынесены из нее в коридор, а из мебели находились лишь около пятнадцати стульев. На полу вдоль стен лежали вещевые сумки и рюкзаки бойцов, пришедших раньше меня, из которых одни сидели на стульях, а другие лежали в нижней одежде на полу, застеленном газетой или другой бумагой. Кто-то ужинал захваченной с собой пищей.

Прежде всего я поздоровался со всеми. Мне навстречу поднялся пожилой человек, назвавшийся командиром отделения и сказавший, что по званию он старший сержант. Кроме того, он заявил, что до сегодняшнего дня работал служащим на кондитерской фабрике «Красный Октябрь», около которой находится кинотеатр «Ударник». Я представился ему и всем другим присутствовавшим, показал командиру удостоверение добровольца, и тот в списке бойцов своего отделения поставил карандашом галочку перед моей фамилией. Еще не все бойцы собрались вместе.

Вдруг лицо одного бойца, в одиночестве сидевшего на стуле в одном углу аудитории, показалось мне очень знакомым. Я даже не мог вообразить себе, что здесь и в такой обстановке могу встретить близкого человека. Им оказался Миша (Михаил Прохорович) Волков – мой земляк и бывший одноклассник по Батыревской средней школе, а теперь уже тоже, как и я, бывший студент четвертого курса, но МГИ. Нашему удивлению не было границ. Мы бросились друг к другу и едва не заплакали. На родном языке рассказали друг другу, как мы оба с сегодняшнего дня стали добровольцами одной и той же воинской части и даже одного и того же отделения. Получилось так, что Миша, как и я, не захотел эвакуироваться со своим институтом в глубь страны.

Скоро к находившимся еще до моего появления в аудитории моим коллегам по институту Леве Утевскому, Васе Голикову и Саше Волкову присоединились задержавшиеся с приходом Женя Майонов, бывший слегка навеселе, Аркаша Писарев, Боря Старшинов и доцент Александр Иванович Ващенко. Последний, представившись командиру – своему ровеснику, – уединился на стуле в углу и не стал ни с кем из нас, молодых, разговаривать. (Так он вел себя с нами и в дальнейшем и бывал замкнутым много дней, пока не привык.)

При моем появлении в аудитории в ней были также четверо спутников нашего командира, пришедшие вместе с ним с его же фабрики.

Раньше меня, кроме всех перечисленных лиц, пришел в аудиторию одетый в теплую зеленую армейскую куртку рослый и солидный юноша Иван Георгиевич Борзунов – представитель Московского текстильного института, где он, как и я, был до сегодняшнего дня студентом. Поскольку коллег из своего вуза у него не было, в данное время он чувствовал себя среди нас неуютно.

…И тут же скажу немного о послевоенной судьбе этого товарища. В начале 70-х годов я готовил к защите диссертацию на соискание ученой степени кандидата технических наук. В ней я рассматривал процессы производства и эффективность применения новых видов кардной проволоки, используемой для изготовления игл для щеток, которыми расчесывают на соответствующих машинах шерсть, хлопчатобумажные, пластмассовые и другие волокнистые материалы. Мне понадобилась консультация специалистов Московского текстильного института (ныне академии). Поэтому я приехал туда и в первые минуты после входа в главное здание (старое) растерянно стоял и думал, с чего же мне начать и к кому обратиться. И вдруг на стене холла среди вывешенных на Доске почета фотографий участников Великой Отечественной войны увидел знакомое, но уже ставшее очень солидным и несколько постаревшим лицо. Это был мой бывший однополчанин и служивший со мной даже в одном отделении, ныне профессор, доктор технических наук и проректор текстильного института И. Г. Борзунов, о чем свидетельствовала и подпись под портретом! Естественно, я устремился в кабинет Ивана Георгиевича, мы узнали друг друга, хотя со времени последней нашей встречи прошло 30 лет, и мне сразу была оказана им конкретная помощь, за что я ему очень благодарен…

Утром 16 октября проснулись очень рано по команде, привели себя в порядок, кое-как позавтракали своими же захваченными вчера с собой продуктами и также по команде вышли без вещей на улицу. Здесь почти весь расквартированный в здании МГИ коммунистический батальон выстроился в колонну по ротам, взводам и отделениям и отправился через Шаболовку к одному из красных многоэтажных домов на Хавской улице (возле Шуховской башни), чтобы получить там из подвального склада винтовки, патроны и гранаты.

Винтовок на всех бойцов не хватило. Нашему отделению из 12 человек досталось пять винтовок. Из них две были отечественными – трехлинейными конструкции С. И. Мосина, но времен еще 90-х годов XIX века (наверное, с ними мы и ходили на военный парад на Красной площади 7 ноября 1940 года, о чем я писал выше), а три – польскими, оказавшимися в СССР как трофеи после похода Красной армии в сентябре 1939 года в Польшу. На всех винтовках были штыки, причем на польских они были плоскими, заключенными в кожаный чехол, который можно было прикрепить к поясному ремню. Патронов к польским винтовкам было очень мало, из-за чего практически их невозможно было использовать в бою (можно было просто носить эти винтовки на себе, показывая несведущим людям на улице, что мы вооружены). Гранат получили тоже пять штук, и были они только наступательными (не лимонками).

Мы с Женей Майоновым попросили разрешение у командира носить штыки польских винтовок с собой, как личное оружие, и получили на это согласие. Для этого мы сняли с винтовок штыки, а со своих брюк кожаные ремни с пряжкой (у меня этот ремень был совсем узким), надели чехлы со штыком на ремни и повязали их сверху над пальто. Мы очень гордились своим внешним видом. (Какое же все-таки было детство у нас в голове!)

Затем наша «вооруженная» колонна прибыла к дому номер 4 по Донской улице и здесь во дворе на складе попробовала получить на каждого бойца форменные одежду и обувь. Оказалось, что мы сильно опоздали: в предыдущие дни на этом складе уже побывали другие воинские подразделения. И они почти все хорошее забрали. Кроме того, кладовщики на складе нам заявили, что «коммунистические батальоны и роты в настоящее время – это только полугражданские-полувоенные подразделения, и они с военной одеждой и обувью еще могут подождать». В результате нам удалось получить на всех только гимнастерки и брюки-полугалифе, сшитые из простой темно-серой хлопчатобумажной материи (для учащихся ремесленных и профессионально-технических училищ), а также ботинки с серыми обмотками и портянки. Ботинки я сразу надел на ноги вместе с портянками и обмотками, выбросив практически износившиеся до конца легкие туфли, приобретенные на трудовом фронте. Было жаль, что на складе не оказалось никаких шинелей и теплых головных уборов (на мне тогда была пилотка, также появившаяся на трудовом фронте).

С полученными оружием и вещами все вернулись в здание МГИ, сложили их в своих аудиториях и отправились строем обедать. К моему и Жени Майонова удивлению, местом обеда для нашей роты стала студенческая столовая в Доме коммуны, куда мы прибыли, пройдя почти всю Калужскую улицу. К этому времени Дом коммуны чуть ли не весь опустел: его обитатели уехали с вещами в свои институты, чтобы эвакуироваться с ними на восток.

Обед был сытным – из трех блюд. После него, захватив для сегодняшнего ужина и завтрашнего завтрака сухим пайком продукты на больших кусках брезента, которые мы несли вчетвером, держа по углам, и попеременно сменяясь, наша рота опять строем, но на этот раз пройдя по Малой Калужской улице, возвратилась в свою «казарму». Здесь все переоделись в полученную новую, фактически вовсе не военную форму. При этом к новым брюкам и ботинкам я приспособил обмотки, а свои брюки навыпуск и пиджак от костюма сунул в рюкзак. После переодевания все побыли на беседе с полковым комиссаром, почитали газеты, послушали радио, распределили по взводам и отделениям принесенные из столовой Дома коммуны продукты (хлеб, сахар, масло, консервы и прочее) и поужинали сухим пайком. Так световой день и прошел. Затем я написал и отправил через почтовый ящик у дверей МГИ письмо домой – матери, сообщив о себе и прося ее не беспокоиться обо мне.

…Рано утром 17 октября, придя в туалетную комнату, чтобы там умыться, я услышал разговор двух бойцов, утверждавших, что вчерашний день был в Москве ужасным: население во многих районах грабило магазины, и страшное творилось на вокзалах, были закрыты станции метро в направлении на «Сокол». Последнее якобы было связано с тем, что в ночь с 15 на 16 октября около Химок высадилась авиадесантом группа немецких мотоциклистов, которая по Ленинградскому шоссе устремилась в центр города и была лишь с большим трудом уничтожена днем танками, посланными навстречу по Ленинградскому проспекту. А бой происходил как раз над тем подземным маршрутом метро, на котором находась конечная (тогда) станция «Сокол»…

17 октября после завтрака сухим пайком весь расквартированный в МГИ коммунистический батальон отправился сразу напрямик на территорию соседнего ЦПКиО им. Горького, чтобы провести в нем учебные занятия, а точнее – заняться там чем-то в ожидании соответствующих указаний сверху. Захватили с собой все винтовки. Погода была хмурой, сырой и далеко не теплой. Почти весь рядовой состав был одет в гражданские верхнюю одежду (в основном пальто) и головные уборы. У меня на голове была темно-серая теплая кепка, которую я носил иногда в прохладные времена уже четвертый год.

Придя в парк, бойцы распределились по ротам, взводам и отделениям. Здесь командиры отделений и взводов поучили своих подчиненных прежде всего хождению строем, выходу отдельного бойца из строя при его вызове и возвращению его в строй, а также правильной отдаче бойцом чести командирам в положениях стоя и при движении путем прикладывания хорошо вытянутой ладони правой руки к головному убору. Много времени потратили на изучение приемов штыкового боя.

В полдень нас прямо из парка повели обедать через Выставочный переулок на Донскую улицу, а по ней – к столовой станкостроительного завода «Красный пролетарий», расположенной в доме номер 32 (современная нумерация).

Когда наша колонна шла по улице, я вдруг услышал из толпы глядевших на нас зевак слова: «Ведь это идут партизаны, которых зашлют в тыл к немцам». По-видимому, тому причиной была наша гражданская верхняя одежда и ботинки с обмотками. Такие слова нам приходилось слышать и позже.

Обед был не плохим. После него нам выдали в той же столовой продукты для ужина и завтрашнего завтрака сухим пайком, которые мы, таким же образом, как и вчера, принесли к себе и распределили между собой. Возвратившись в «казарму», занялись в ней изучением винтовок, особенно польских, разбирая их на отдельные части и собирая вновь. Изучали также гранаты и различные положения воинских уставов, послушали от политрука роты различные сообщения и наставления.

Примерно в 2 часа 30 минут ночи, во время самого сладкого сна, вдруг нас всех разбудили громкими криками: «Подъем! Всем одеться и выйти. Строиться с вещами и оружием на улице!» Мы быстро выполнили команду и построились поротно и позвзводно на площади перед всеми тремя институтами – горным, стали и нефтяным. Было очень темно. Лишь несколько маскирующих синих электроламп на стенах институтских зданий слабо освещали площадь.

Раздалась команда: «Шагом марш, правое плечо вперед!» И мы пошли. Дошли до Калужской площади, повернули на Коровий вал, прошагали мимо ЦПКиО им. Горького и по Крымскому мосту через Москву-реку вышли на Садовое кольцо, добрались до улицы Горького (ныне Тверской), после чего пошли по другим, совсем пустым и темным улицам города.

Движение длилось более четырех часов, и, наконец, к рассвету 18 октября наша растянувшаяся колонна прибыла на территорию, где расположена Сельскохозяйственная академия им. К. А. Тимирязева. Здесь нас остановили, продержали некоторое время, пока не стало совсем светло, и определили каждому подразделению отдельную «резиденцию» в зданиях академии.

Вечером объявили, что коммунистический батальон Ленинского района Москвы входит в состав 1-го коммунистического полка, сформировавшегося в эти дни на территории академии. Одновременно здесь же формировался 2-й полк. Оба полка являются частями 3-й Московской коммунистической дивизии.

С наступлением темноты нас свели в большую аудиторию в одном из зданий академии, чтобы посмотреть там кинокартину, которую раньше я уже видел. После кино спокойно возвратились к себе и легли спать. Ночь прошла спокойно – воздушной тревоги не было, так как на этот раз плохая погода не дала, по-видимому, немецким самолетам делать налет на город.

19 октября по радио объявили, что Государственный Комитет Обороны вводит в Москве с завтрашнего дня осадное положение. Но для нас это пока ничего не значило. Все светлое время суток мы провели в парке Сельскохозяйственной академии, занимаясь разными военными учениями.

Утром 20 октября после завтрака всем бойцам выдали противогазы в зеленой – защитного цвета брезентовой сумке, которую полагалось носить слева через правое плечо. Обедать и ужинать нам в этот день в столовой академии больше не пришлось. После завтрака весь 1-й коммунистический полк отправился пешком на отведенный ему на окраине Москвы 1-й боевой участок обороны, расположенный по Ленинградскому шоссе. На этом участке каждому подразделению полка – от батальона до взвода – был выделен свой, строго определенный сектор обороны.

Мы промаршировали по коротким и кривым улицам на запад, до Химкинского водохранилища. Затем пошли на северо-запад вдоль его восточного берега по Ленинградскому шоссе, которое на отдельных участках гражданские лица начали полностью перекрывать противотанковыми ежами, изготовлявшимися из трех отрезков стальных балок и рельсов, а также надолбами и мешками с песком. На нашем пути по шоссе следов боев наших частей с немецкими мотоциклистами, о чем я упоминал выше, мы не увидели.

На краю города вошли в местность против села Алешкино на противоположном берегу водохранилища.

Затем колонна шоссе дошла до старого, с высокими и наклонными металлическими фермами стального Химкинского автомобильного моста над каналом Москва – Волга. (Теперь перед этим мостом стоит еще мост Московской кольцевой автомобильной дороги.) Здесь наша рота повернула на север и пришла к платформе Левобережная Октябрьской железной дороги, которая уже почти не функционировала, так как дальше ближайший к Москве большой город Калинин (Тверь) был занят немцами, и они вот-вот могли захватить другие железнодорожные станции, находившиеся недалеко от столицы. Конечными пунктами для электропоездов с Ленинградского вокзала Москвы были в основном платформа Левобережная, а при особой необходимости – станция Крюково.

Нашему взводу определили для размещения опустевший большой одноэтажный деревянный барак – бывшее общежитие для рабочих и работниц. Он располагался почти на самом берегу канала Москва – Волга и совсем недалеко – на расстоянии не более 300 метров – от старого, массивного, без металлических ферм, железобетонного железнодорожного моста, стоящего и действующего еще и поныне. Второму взводу достался аналогичный соседний барак.

На противоположном берегу канала зловеще пустовали большая ныне железнодорожная станция Химки и небольшой город с тем же названием, откуда многие жители совсем недавно эвакуировались и еще продолжали уходить.

По-видимому, были эвакуированы и все жильцы нашего барака. В одной из его больших комнат, куда «вселили» наше отделение, каждому из нас досталось по узкой непружинной металлической кровати, на которой лежал только матрац. Других постельных принадлежностей не было. Приходилось вместо подушки использовать рюкзак с вещами, а одеяла – пальто.

Мы приставили к стене барака свои пять винтовок, обследовали все здание изнутри и снаружи и остались довольны тем, что в нем имеются с торца большая умывальная комната с водопроводом, кухня с печкой и небольшая кладовка, а на улице относительно недалеко нашли выгребной туалет. Перед бараком до самого бе рега канала тянулись клетками огороды, которые были тщательно убраны.

На следующий день, 21 октября, разбудив еще затемно, наши командиры прежде всего выгнали нас на улицу в одном нижнем белье, несмотря на прохладную погоду, и заставили заняться физической зарядкой. Затем последовали умывание, одевание, приготовление завтрака, его принятие и выход к берегу канала вместе с винтовками, гранатами и другими средствами борьбы с врагом. Здесь мы занялись привычными упражнениями с винтовкой и бутылками с зажигательной смесью для борьбы с вражескими танками, бросанием гранаты без запала и другими приемами борьбы.

Кто-то попросил командира взвода разрешить посмотреть, как взрывается граната при ее бросании. К нашему удивлению, он разрешил и сам же вставил в гранату запал, вынул предохранительное кольцо с ее ручки и, попросив нас отойти назад на безопасное расстояние и укрыться, кинул эту гранату как можно дальше в воду канала Москва – Волга. Раздался взрыв большой силы, что многие из нас увидели впервые, и при этом из воды вместе с ее брызгами вылетело… большое количество блестящей малой и большой рыбы разных видов. Несколько рыб упали даже на берег, и мы их подобрали. Было жаль, что остальная оглушенная взрывом рыба осталась лежать на воде, так как у нас не было рядом лодки, на которой можно было бы всю эту живность забрать с собой.

После обеда на грузовой автомашине привезли откуда-то дополнительное количество винтовок, гранат и боеприпасов, а также другие вещи. Все привезенное распределили по взводам и отделениям. Из стрелкового оружия нашему отделению достались одна отечественная (мосинская 90-х годов XIX века) и две французские (длиной около двух метров вместе со штыком) винтовки и совсем немного патронов к ним. А в другое отделение попали даже бельгийские винтовки. Теперь нашему отделению не хватало еще четырех винтовок, что, разумеется, было плохо. Полученные винтовки разобрали по частям, почистили, смазали и собрали вновь. Поупражнялись стрельбе из них, не вставляя в патронник патроны, которые было приказано очень строго экономить.

К вечеру ко мне подошли Саша Волков и вызванные им из Москвы по телефону-автомату его мать и сестра, попросившие меня продать им мои валенки, которые они хотели иметь при предстоявшей эвакуации из столицы. Я уступил им эти валенки почти за бесценок, так как девать их все равно было некуда.

Потом появились политрук роты и наш ротный командир – очень интеллигентный и явно невоенный пожилой человек. Начальство собрало всех бойцов двух взводов перед нашим бараком, и ротный командир вкратце рассказал, чем мы будем заниматься. Я и мои институтские товарищи при этом предположили, что такой рассказ стал возможным только потому, что рассказчик и его коллега – политрук роты – были совсем невоенными людьми. Будь иначе, как это часто у нас бывало, никаких рассказов больших командиров своим подчиненным не было бы, а просто были бы приказы без объяснений и без возражений.

Было сказано, что нашей 3-й коммунистической дивизии поставлена задача оборонять Москву со стороны Ленинградского и Волоколамского шоссе. 1-й коммунистический полк будет делать это с северо-запада, перед Химками, а также слева и справа от этого города. Входящий в этот полк 1-й коммунистический батальон будет держать оборону слева от Октябрьской железной дороги. При этом его первой роте, куда входит наш взвод, отводится место между этой дорогой и Ленинградским шоссе, которые пересекаются перед Химками с севера возле деревни Новодмитровка. Мы должны будем находиться возле этого места на оборонительных позициях, а также обеспечивать надежную охрану различных объектов в Химках, в Левобережной и вне их от диверсантов и прорвавшихся групп немцев. С нами вместе могут действовать и бойцы истребительных батальонов. Основным объектом охраны для нашей роты является Химкинский железнодорожный мост через канал Москва – Волга. Сейчас ее охраняют бойцы рабочего батальона, который должны сменить мы.

Первоочередной задачей для нашей войсковой части является замена ею находящихся сейчас перед Химками кадровых воинских подразделений. Эти подразделения направят дальше на оборонительные рубежи, располагающиеся северо-западнее железнодорожных станций Сходня, Крюково и других, а также около населенных пунктов возле них слева от железной дороги и справа от Ленинградского шоссе.

Глава 5

Утром 22 октября восемь бойцов нашего отделения, включая меня, отправили на охрану Химкинского железнодорожного моста. При этом я нес на правом плече, на ремне французскую (с примкнутым сверху штыком) винтовку, на другом плече – сумку с противогазом, а на поясном кожаном ремне, затянутом над зимним пальто, – патронташ с патронами и небольшую сумку с гранатой. На голове была демисезонная кепка. Остальные семь бойцов были вооружены тремя отечественными, тремя польскими и одной французской винтовками. Нашу группу сопровождали заместитель командира роты и командир отделения – начальник караула.

У моста, который нам предстояло бдительно охранять, группу остановила дежурившая на нем старая, полувоенная охрана из бойцов сформированного еще летом рабочего батальона. Навстречу вышел начальник этой охраны, который провел краткие переговоры с заместителем командира нашей роты, и старая охрана, сдав нам посты, ушла с моста совсем. Командир отделения расставил нас по двое на каждом из двух постов перед мостом с обоих берегов канала Москва – Волга и с остальными четырьмя бойцами, которые должны были через четыре часа сменить постовых, отправился назад в Левобережную. Здесь я прервусь и сообщу общие сведения, относящиеся к охране моста…

Меня определили на пост сразу в первую смену. Моим напарником оказался уже хорошо известный читателю доцент А. И. Ващенко, вооруженный отечественной винтовкой. При этом он был назначен часовым, а я подчаском. Для нас обоих образование начальником караула такой пары оказалось полной неожиданностью, поскольку с первого же дня пребывания в одном отделении мы очень неудобно чувствовали себя друг перед другом: я из-за того, что 26 июня в институте провалился у Александра Ивановича на экзамене по металлургическим печам, а он – из-за того, что тогда поставил мне двойку, не сделав бедному студенту скидку в связи с началом войны.

Кроме того, А. И. Ващенко не знал, как ко мне обращаться, так как я был очень молод и одновременно находился с ним в одинаковом положении рядового бойца. Я же мог просто звать его по имени и отчеству, а он меня так – не мог. В то же время он не мог звать меня ни фамильярно по имени – Юрой, ни сухо – «товарищ боец». Поэтому получилось так, что в течение всей нашей последовавшей почти трехсуточной совместной службы на мосту Александр Иванович обходился вообще без обращения ко мне.

Конечно, друг с другом никаких разговоров на неслужебные темы мы не вели и в основном молчали. Это было как-то противоестественно. Слава богу, через пару суток после 22 октября наша совместная служба с Александром Ивановичем закончилась: его, как крупного специалиста в технике, отозвали из армии в соответствии с вышедшим накануне правительственным указом…

Лишь однажды А. И. Ващенко удивил меня своей репликой по поводу французских винтовок, с одной из которых я нес службу, так как они были очень длинными и сложными в использовании. Он заявил, что эти винтовки, по-видимому, еще «со времен Франко-прусской войны 1870 года». Мы оба никак не могли себе ясно представить, когда и как они, а также бельгийские винтовки появились в нашей стране…

24 октября, примерно в 10 часов утра на смену Александру Ивановичу прислали ко мне в напарники моего одноклассника по средней школе и бывшего студента МГИ Мишу Волкова, вооруженного польской винтовкой. Обоих нас это очень обрадовало, и более часа мы провели время неплохо, вспоминая на родном, чувашском языке свое детство, друзей, учебу в школе и преподавателей в ней. Однако скоро впервые столкнулись на мосту с опасностью для жизни. Дело в том, что в это время погода несколько улучшилась – туч на небе стало меньше.

Вероятно, воспользовавшись этим, совсем неожиданно для зенитчиков и нас с Мишей, ведших мирную беседу (хотя он был не очень разговорчивым человеком), внезапно вылетели из-за туч несколько немецких пикирующих бомбардировщиков – штурмовиков, которые совершили налет в район Химок. В первую очередь объектом нападения стал автомобильный мост через канал Москва – Волга, а затем и наш – железнодорожный. Не знаю, чем обошлась атака на автомобильный мост, но, к счастью, на наш мост угодила почти в его середине только одна бомба, которая, как оказалось, не нанесла серьезного повреждения рельсам железнодорожной колеи. А еще две бомбы упали рядом в канал, естественно подняв огромные столбы воды вместе с кучей мелких и крупных рыб, которые потом долго подбирал на лодке химкинский старый рыбак. Хорошо еще, что тогда мы с Мишей находились далеко – за сторожевой будкой – и осколки нас не задели.

Пока вражеские самолеты разворачивались, я и Миша, не сговариваясь и как бы инстинктивно, сняли с плеч свои винтовки и впервые за время нашей воинской службы произвели из них по быстро пролетавшим самолетам выстрелы: Миша успел сделать их дважды, а я лишь один, так как при второй попытке выстрелить старый французский патрон моей старой французской винтовки дал осечку. Тем временем зенитные пушки и пулеметы по обоим берегам канала интенсивно заработали, и самолеты быстро удалились без потерь.

26 октября примерно в два часа ночи мы, как обычно, пропустили очередной воинский поезд на передовую линию фронта и немного расслабились. (Кстати, контролировать точно время мы с Мишей не могли, так как оба не имели часов.) В ту ночь погода была сырой и прохладной, уши и голова, на которой у меня была не шапка, а демисезонная кепка, мерзли. Было очень темно, и ничего не было видно на расстоянии дальше трех-четырех метров на фоне широких железобетонных ферм моста и разных построек вокруг.

Спустя примерно час после ухода поезда я и Миша, стоявшие за сторожевой будкой с левой стороны моста, вдруг услышали близко от нас, со стороны Химок шуршание мелкого гравия, насыпанного между деревянными шпалами рельсов железнодорожной колеи. Шепнули друг другу, что, видимо, начальство идет проверять, как бдительно мы несем службу. И вдруг перед нашими глазами на фоне относительно светлого неба с темными тучами выделились два черных движущихся прямо к нам по железной дороге человеческих профиля, и я заорал: «Стой, кто идет? Пароль?» В ответ послышалось: «Свои, свои, железнодорожники. Идем домой». И, уже подойдя близко к мосту, два человека, не остановившись хотя бы на миг, продолжали двигаться. Тогда я снова громко крикнул: «Стой, стрелять буду!» Но и это не возымело действия. Пришлось выстрелить из винтовки вверх, и то же самое сделал Миша.

После этого мы оба почти одновременно легли между рельсами и быстро переползли на правую сторону моста, за ее широкую железобетонную ферму. Это нас спасло: громко выругавшись матом (я заметил нерусский акцент), нарушители открыли (вероятно, из пистолетов) огонь в сторону будки, около которой нас уже не было, и несколько пуль зацокало о противоположную ферму. Обоих нарушителей не стало видно, и поэтому стрелять без точной цели в их сторону было бесполезно. В связи с этим я решил бросить в возможное место их нахождения гранату. Быстро вытащил ее из сумки на поясном ремне вокруг своего пальто, снял с ручки гранаты предохранительное кольцо и, приподнявшись, кинул это оружие (как оказалось, в первый и последний раз в своей жизни) как можно дальше от себя. Раздался оглушительный грохот, и через несколько секунд посыпались сверху на нас с Мишей мелкие и большие частички гравия и земли. Потом все затихло, и чуть позже послышался на месте взрыва слабый стон, и тогда я закричал: «Ребята, помогите!»

Услышав выстрелы и грохот взрыва гранаты, выскочили из расположенной у основания железнодорожной насыпи землянки отдыхавшие в ней сменщики Лева Утевский и его напарник, которые открыли из своих винтовок огонь в сторону нынешнего прибрежного Химкинского парка, куда, вероятно, побежали от моста нарушители. Вскоре примчался к нам со стороны Левобережной другой часовой – Вася Голиков с оружием. Затем появились начальник караула и другие командиры, чтобы выяснить, что же случилось. Мы им вкратце рассказали, что произошло.

Когда стало светло, то увидели, что взрыв гранаты образовал небольшую воронку между двумя колеями железнодорожного пути перед мостом на расстоянии примерно 6,5 метра от опрокинувшейся при взрыве сторожевой будки. В нее попало несколько осколков, и, кроме того, на ее противоположных стенах обнаружились сквозные отверстия от пуль стрелявших в нас людей. Почти не пострадал телефон в будке.

Стало ясно, что я и Миша действительно подверглись вооруженному нападению двух человек, но они, видимо, не знали, что в тот момент нас уже не было ни в будке, ни около нее. Возле воронки и дальше от нее справа ребята увидели на земле капли крови и следы уходивших ног. Это означало, что кто-то из нападавших ранен и они ушли по рельсовой колее назад, спустились с насыпи железной дороги вправо и скрылись в Химках.

В результате тщательной проверки днем последствий происшедшего инцидента начальство признало наши с Мишей действия ночью на мосту правильными и похвалило нас за «проявленные бдительность и решительность при несении службы»… (29 октября мы узнали от местных жителей, что якобы пару дней назад бойцы истребительного батальона задержали возле Химок двух подозрительных мужчин в форме железнодорожников, один из которых имел легкое ранение на правой руке.)

Пришел командир взвода и сказал, что теперь мы постепенно начнем сменять второй взвод, занимающий оборонительные позиции перед Химками, на их северозападной окраине, и что поэтому нам всем надо приготовить оружие, боеприпасы и самые необходимые для жизни вещи. Пришлось почистить винтовки. Кроме того, я освободил рюкзак от тех вещей, которые мне пока не понадобятся, и переложил их в белую холщовую сумку, которую потом отнес в кладовку барака. А рюкзак с котелком, кружкой, средствами для умывания и другими важными вещами и предметами (включая патроны, гранаты), а также противогаз подготовил для уноса с собой. Ложка, конечно, была при себе.

26 же октября наш первый взвод, кроме тех бойцов, которые были еще в карауле и должны были присоединиться к нам позже, отправился в путь в сопровождении командиров роты и взвода. Перешли охранявшийся раньше нами мост, поприветствовав еще находившихся на нем на двух постах товарищей, и пошли дальше вдоль железнодорожного пути на северо-запад, оставляя справа от себя Химки.

В то время железнодорожный путь был западной границей этого населенного пункта. Слева от него вовсе не было городских жилых кварталов. Вместо них были пустырь и хлебное поле, а за ними – Ленинградское шоссе, проходившее справа от длинной, ныне уже не существующей и превращенной в городской район Химок деревни Новая Лужа.

Возле места пересечения железной и шоссейной дорог располагались в то время справа, как и сейчас, деревня Новодмитровка, а слева – как от железной дороги, так и от шоссе – поле деревень Новая Лужа и Машкино. К последней в настоящее время идет поперек Машкинское шоссе. Впереди этого места стоял слева от железной дороги небольшой населенный пункт, слившийся ныне с поселком и железнодорожной платформой Планерная.

Меньше чем через час мы прибыли на те оборонительные позиции, где нам теперь предстояло находиться, и сменили на них второй взвод, пробывший здесь до нас четверо суток. Мы должны были тут занять окопы, блиндажи и траншеи, устроенные слева и справа перпендикулярно Ленинградскому шоссе, и дополнительно – пост у автомобильного перехода через железную дорогу. Для нас же предназначались еще два ДЗОТа, находившиеся слева от шоссе.

Все эти объекты были построены ранее московскими гражданскими лицами, которые северо-западнее нас еще продолжали трудиться километрах в трех-четырех от наших позиций, готовя очень длинный и широкий противотанковый ров. Соответственно такой же ров москвичи заканчивали копать справа от железной дороги и Ленинградского шоссе. (Как эти люди приезжали сюда и уезжали обратно, я уже рассказывал.)

Позади длинных окопов с ходами сообщения и блиндажей были установлены слева и справа от Ленинградского шоссе три ряда противотанковых ежей, крайние из которых при подходе к нам неприятеля мы должны были перетащить поперек на шоссе и этим закрыть его для вражеских танков. В конце одного из длинных окопов был устроен без укрытия сверху примитивный туалет. Воду для питья и умывания необходимо было брать из ближайших деревенских колодцев.

Распорядок пребывания нас на оборонительных позициях, которые мы заняли, был почти таким же, как при охране железнодорожного моста: находиться 4 часа с оружием в окопах, а затем четыре – в режиме отдыха на воле, в блиндаже, землянке или ДЗОТе. Мне и ребятам из моего отделения пришлось сразу же с винтовками и гранатами залезть в окоп и определиться в нем на указанном командиром месте…

…А теперь я прервусь, уйду далеко вперед и скажу, что как раз на месте моего окопа, который находился от центра Москвы на удалении 23 километра, в настоящее время стоит сооруженный в конце 70-х годов очень большой монумент. Он выполнен в виде трех гигантских железобетонных противотанковых ежей и гранитного постамента под ними, на котором выгравировано: «Защитникам Москвы». Под углом к этому постаменту размещается, уходя в сторону железнодорожной платформы Планерная, другое сооружение большой длины, но относительно малой высоты. На нем тоже имеются различные надписи, посвященные обороне Москвы нашими войсками в конце 1941 и начале 1942 года.

В настоящее время, проезжая мимо этого памятника по Ленинградскому шоссе, некоторые кондукторы автобусов и водители такси рассказывают своим пассажирам (особенно иностранным), что в середине ноября 1941 года (то есть примерно через две недели после того, как я был отозван с этого места) именно здесь было задержано нашими войсками продвижение немцев к Москве. И якобы это то минимально близкое к Москве место, до которого добрались тремя танками передовые немецкие части во время войны. (Но я в этом не уверен, так как ранее читал, что этим местом был поселок Хлебниково на 27-м километре от Москвы по Дмитровскому шоссе.)

Теперь к этому памятнику почти ежедневно, и главным образом в выходные дни, прибывают кортежи автомашин с новобрачными, которые возлагают цветы к упомянутым гигантским ежам и, отойдя от них назад к своим машинам, сразу же начинают весело и очень шумно распивать возле них шампанское и другие спиртные напитки. Уж лучше бы они обходились на этом святом месте без спиртного!..

…В те дни и ночи главной задачей войсковых соединений на данных оборонительных позициях была готовность в любой момент отразить возможные внезапные атаки прорвавшихся через передовую линию фронта немцев, и особенно их танков, так как противник находился совсем недалеко – наверное, на расстоянии не более 35 километров. В тот период немцы на нашем участке фронта сосредотачивали свои силы и готовились к новому и решающему удару для захвата Москвы, не проявляя почти никакой активности. Предвидя их быстрые танковые марши к столице и в то же время не имея на оборонительных позициях в достаточном количестве ни противотанковой, ни полевой и другой (кроме зенитной) артиллерии, наше командование в тот же день, 26 октября, когда мы прибыли на новое место, доставило нам на грузовой автомашине партию бутылок с зажигательной смесью, чтобы мы могли ими задержать движение танков. Поэтому пришлось всем срочно заняться освоением этого нового для нас вида оружия.

Нас предупредили, что враг неожиданно может открыть по Химкам, нашим позициям и обеим дорогам – железной и шоссейной – артиллерийский огонь. Просили, чтобы мы были готовы также к этой неприятности. Кроме того, приказали всем бойцам открывать из винтовок огонь по немецким самолетам – штурмовикам и истребителям, – если они летят на доступной для пуль высоте.

В нашу же задачу входило оказание помощи водителям автомашин в случае застревания их на дорогах, и особенно – на Ленинградском шоссе, на котором появилось очень много скользкой для колес грязи и образовались повсеместно глубокие выбоины вследствие большого износа покрытия из-за резкого увеличения интенсивности движения транспорта, повышения нагрузки на грунт и попадания вражеских бомб.

Выполнением всех перечисленных задач мы занимались во все дни и ночи своего пребывания на оборонительных позициях.

Пищу и курево нам доставляли из Левобережной. Горячую пищу мы принимали из своих котелков и кружек, которые часто не имели возможности хорошо вымыть после использования. О каких-либо «боевых 100 граммах» водки, выдаваемых «где-то» фронтовикам ежедневно, мы тогда не имели и представления. Пищи, конечно, не хватало, но голодными мы не были. Некоторые ребята кипятили возле окопов в котелках на костре остатками досок и сучьями деревьев воду, взятую из колодца, и пили чай. Спали все кое-как, не раздеваясь, в блиндаже или землянке.

Как и в предыдущие дни и ночи, вражеская авиация не прекращала налеты на Москву. Звуковые сигналы воздушной тревоги в столице были слышны и у нас. К звукам выстрелов зенитной артиллерии, которая была также возле наших позиций, мы уже привыкли.

27 октября мне с ребятами днем пришлось второй раз в жизни открывать из винтовки огонь по немецким самолетам, налетавшим на наши два моста над каналом Москва – Волга, Ленинградское шоссе, железную дорогу и зенитные батареи. Но особенно много мы постреляли в следующие сутки – 28 октября, когда в Москве объявляли тревогу четыре раза днем и два раза ночью. У меня в эти сутки даже кончились все выданные мне патроны для моей сильно отдававшей на плечо при стрельбе старой французской винтовки. Тогда днем мы оказались свидетелями тому, как на небе, почти над нами, то ли от наших винтовочных выстрелов, то ли от огня зенитной артиллерии и зенитных пулеметов загорелся летевший на небольшой высоте в направлении на запад вражеский самолет. Затем он в нескольких километрах от нас упал на землю и взорвался. Летчики при этом не успели выпрыгнуть с парашютом. Радости не было предела.

Но эта радость была омрачена тем, что в тот же день мы увидели на Ленинградском шоссе несколько убитых и много раненых бойцов и гражданских лиц, пострадавших от бомб и пулеметного огня немецких штурмовиков и истребителей. Имели также в этот день дела с разбитыми при авианалетах грузовыми автомашинами, везшими туда и сюда разные вещи. Эти машины нам приходилось разгружать, складывая грузы из них на земле сбоку на стороне, и сталкивать покалеченные автомобили в кювет.

Как и в предыдущие сутки, но в день 28 октября особенно часто, нам приходилось между деревнями Новая Лужа и Новодмитровка вытаскивать застрявшие на шоссе грузовики, большинство которых везло на передовую линию фронта боеприпасы, продукты питания и другие вещи, необходимые на войне. При этом мы тратили очень много сил, толкая машины сзади и бросая под их колеса грунт, доски и ветки деревьев.

Под вечер того же дня у нас случилась другая большая неприятность. В это время я и Аркаша Писарев, перейдя пешком обе колеи Октябрьской железной дороги у охраняемого товарищами автомобильного перехода, отправились в деревню Новодмитровка с котелками, чтобы набрать в колодце воду. Едва мы успели сделать эту работу, как совершенно неожиданно появился на небольшой высоте, но с большой скоростью возвращавшийся, вероятно, с налета на Москву вражеский штурмовик, который сбросил на переход неточно, по-видимому, последнюю свою бомбу и, кроме того, успел дать пулеметную очередь по нашим позициям. Так как в это время на них меня и моего коллеги не было, то с нами ничего не случилось. А вот пожилого бойца, находившегося на посту у перехода, ранило в спину под правой лопаткой осколком бомбы, вырвавшим при этом у него сзади из зимнего пальто большой клок материи и подкладочной ваты. Легко ранило пулями еще кое-кого.

Когда я увидел алую кровь, обильно текущую сзади по пальто у раненого, мне стало дурно и чуть не вырвало. А сам раненый был спокоен. Всеми ранеными немедленно занялись санитарный инструктор и медицинская сестра.

Через несколько минут после случившегося несчастья, раньше, чем положено, почти на одни сутки, неожиданно прибыл к нам во главе с командиром роты другой взвод бойцов, чтобы сменить на оборонительных позициях наш взвод. Командир роты заявил, что командованием получен сверху приказ срочно снять с позиций некоторую часть бойцов нашего подразделения, являвшихся ранее студентами вузов и техникумов, и отправить их завтра же утром на новые места службы, требующей знания технических дисциплин.

Итак, мы покинули оборонительные позиции и отправились с оружием и вещами в Левобережную, взяв с собой перевязанных бинтами раненых. При этом только серьезно раненного из них пришлось нести на брезенте. В Левобережной всех раненых повезли в медсанчасть.

В поселке мы поужинали в столовой и получили в ней же на двое суток продукты для питания сухим пайком. Затем в бараке почистили винтовки, сдали их и противогазы начальству и подготовили все личные вещи к завтрашнему отъезду на новое место.

29 октября примерно в 8 часов мы в Левобережной после недолгого ожидания электрички на железнодорожной платформе сели на прибывший из Москвы электропоезд и приехали на нем на Ленинградский вокзал столицы. Отсюда на метро с пересадкой на станции «Площадь Революции» добрались до Курского вокзала. Но тут выяснилось, что товарно-пассажирский поезд, который должен повезти в Горький сформировавшуюся большую партию таких же, как мы, военных, отходит от вокзала только в 12 часов и у нас остается свободное время – около трех часов. Поэтому основная часть нашей группы отправилась посмотреть («может быть, последний раз в своей жизни») центр Москвы, а отдельные коренные москвичи, и в их числе Аркаша Писарев, «на часок» по домам. Я же с Мишей Волковым и Женей Майоновым приехал на метро до станции «Охотный ряд» и прошелся с ними вместе по Красной, Манежной и Театральной площадям, а также по части улицы Горького (ныне Тверской) и другим улицам города.

Мы поразились почти полному отсутствию людей на них, кроме отдельных мелких групп военных. Удивились необычной маскировке важнейших зданий и сооружений и наличию зенитных батарей на отдельных местах и даже на крыше гостиницы «Москва». На улице Горького нас особенно потрясло то, что на ней кое-где были построены баррикады и установлены проволочные заграждения и противотанковые ежи. Кроме того, на ней же, а также на других центральных улицах столицы высокие и широкие витринные окна больших домов на первом этаже были закрыты мешками, заполненными песком и землей. На обратном пути на Курский вокзал нашу группу задержал на улице патруль, но присоединившийся к нам, идя из дома, Лева Утевский показал патрульным врученный ему документ, и нас сразу отпустили.

К 11 часам 30 минутам все пассажиры собрались на условленном месте, сели в вагоны (нам достался пассажирский вагон), и поезд медленно, с частыми и долгими остановками, чтобы пропускать встречные военные эшелоны, повез нас в Горький.

Перед наступлением темноты поезд более часа простоял в районе за станцией Петушки. И здесь совершенно неожиданно я увидел, что на запасной колее железной дороги стоит большой эшелон с товарными вагонами и платформами, а на двух из последних, нагруженных станками, накрытыми брезентом, прохаживаются туда и сюда с винтовками… Дима Кузнецов и Федя Гафуров – мои бывшие коллеги по учебе в МИС и работе охранниками на станкозаводе им. Серго Орджоникидзе. Мы очень удивились нашей встрече. Они сказали, что почти весь завод эвакуируется куда-то на Урал и им поручено ехать туда, сопровождая и охраняя на поезде оборудование. Дальше они не знают, что с ними будет.

А утром 30 октября где-то за Дзержинском наш поезд остановился рядом с составом нашего института, и мы сумели снова увидеться и перекинуться несколькими словами с моими близкими друзьями – Колей Золотухиным, Ваней Митрофановым, Пашей Галкиным и другими ребятами и девчатами. Все они были недовольны тем, как медленно движутся на восток поезда с эвакуирующимися туда студентами или служащими. В то же время они понимали, что для страны пока нет такой большой нужды в них, как в рабочих, техниках и инженерах высокой квалификации. И было ясно, почему это так – государству сейчас нужно прежде всего наладить производство на новых местах – в глубоком тылу.

Ребятам пришлось долго помучиться, пока они десятки километров добирались пешком с тяжелыми вещами до места посадки. Сейчас же их больше всего мучает проблема получения питания, и им часто приходится голодать. Они предложили нам, пока не поздно, покинуть наш поезд и присоединиться к ним, поскольку на нас гражданская форма, все студенческие документы находятся еще в наших карманах и мы фактически не приписаны ни к какой воинской части и поэтому никто не может посчитать нас дезертирами. Новые паспорта и продовольственные карточки можно получить на месте прибытия. Конечно, ребята были правы, но мы не приняли их предложения. Обещали организовать с ними переписку по прибытии в воинскую часть, что потом и сделали. Снова попрощались друг с другом, наш поезд тронулся и поехал дальше, а их состав остался…

…И так в этот день кончились мои счастливая довоенная московская жизнь и ее короткий, но очень важный и незабываемый период скромного участия в обороне столицы, за что я награжден соответствующей медалью. Но из-за того, что я потом оказался у немцев в плену, считавшемся раньше у властей чуть ни не огромным преступлением, эту медаль мне вручили лишь к 25-летию начала наступления наших войск под Москвой, то есть только спустя четверть века.

Глава 6

30 октября 1941 года в хмурый день наш поезд остановился на Московском вокзале города Горький. Отсюда, из района Канавино на левом берегу реки Ока мы поехали на трамвае в нагорную – старинную и главную часть города, расположенную на правом берегу обеих встречающихся в этом городе рек Волга и Ока. При этом тогда, как и сейчас, я не понял, какая из тех больших рек впадает друг в друга, хотя еще со школьной скамьи был уверен, что Ока впадает в Волгу. Кроме того, имея совсем недавно дело с относительно коротким Химкинским железнодорожным мостом, удивился большой, чуть ли не с километр длине Окского моста, по которому проехал наш трамвай.

Круто и со множеством поворотов поднимаясь на правый берег Волги и немного не доехав до конечной остановки трамвая, мы вышли из него и во главе с Левой Утевским пришли в военный городок, где нас, как москвичей, очень хорошо встретили, расспросив о ситуации в Москве и под нею, и в первую очередь покормили вкусным горячим борщом, который я съел даже две тарелки. Неплохими были также второе блюдо и клюквенный кисель.

После обеда нам объявили, что мы все, прибывшие из Москвы, будем направлены на службу в 90-й запасной зенитный артиллерийский полк, дислоцировавшийся на городском спортивном стадионе «Торпедо». Дали сопровождающего военного, и он нас на трамвае доставил обратно до Московского железнодорожного вокзала, а оттуда на другом трамвае – до того стадиона.

Мы прибыли на стадион, когда уже стемнело. На новом месте нас отвели в одну из близких к проходной стадиона казарм, устроенных в этом спортивном сооружении в первые дни начала войны под всей его длинной наклонной крышей, на которой еще сохранились некоторые деревянные скамейки для зрителей. Потом, примерно через час до нас дошла очередь пройти без вещей в большую временную одноэтажную столовую внутри стадиона, чтобы там поужинать. К нашему большому разочарованию, по сравнению с тем, что нам предлагали во время обеда, ужин оказался плохим как по количеству еды, так и по ее качеству – мы ушли практически голодными.

После ужина к нам в казарму пришли какие-то командир с политработником, которые побеседовали с нами. Они сообщили, что завтра с утра нас определят по конкретным подразделениям, поведут в баню и там выдадут каждому военное обмундирование. Затем мы, не снимая одежду, но без обуви, улеглись спать на жестких двухэтажных, не застланных ничем дощатых нарах и уснули до завтрашнего утра.

31 октября часов в шесть утра нас разбудили громким криком: «Подъем! Выходи на зарядку!» Неодетыми, только в майке-безрукавке, брюках и ботинках на босу ногу выгнали на территорию стадиона. Здесь мы все сначала побежали в расположенный метрах в семидесяти от нашей казармы холодный, с загаженными стенами и «очками» общий длинный деревянный выгребной туалет и оправились в нем. При этом далеко не все посетители этого заведения имели бумажку, чтобы при большом деле вытереть ею соответствующее место, и вместо нее были вынуждены использовать кончик своего пальца, который потом чистили, проводя им по стене помещения и тем поневоле еще больше загаживая его.

Затем на плацу занялись гимнастикой под командой полуграмотного и очень самодовольного старослужащего ефрейтора с прозвищем Метелкин, настоящую фамилию которого я не помню и поэтому дальше так и буду его называть. Далее в казарме мы умылись в небольшом умывальнике водой из-под кранов, оделись и стали ждать появления начальства.

Вскоре оно пришло и представилось: старший лейтенант – командир батареи и пожилой политрук – ее комиссар, лейтенант – командир взвода, старшина и два сержанта – писари. Они заявили, что мы все зачислены во второй взвод их батареи, и вызвали каждого из нас поочередно к столу. Здесь они ознакомились с нашими воинскими удостоверениями добровольцев, выданными в Москве, спросили лично у нас и записали в своем списке наши фамилии, имена и отчества, места рождения, образование и другие сведения и распределили нас по двум отделениям – теперь уже орудиям, как принято в артиллерии. Мы – все бывшие студенты МИС, а также Миша Волков и Ваня Борзунов – оказались в одном отделении. Лишь командир отделения – сержант, уже побывавший на фронте, раненный там и излечившийся в госпитале, – был не из наших. Остальные москвичи попали в другое отделение, в котором хозяйничал упомянутый ефрейтор Метелкин.

После окончания процедуры нашего определения в составе полка нас с вещами в первую очередь повели на завтрак, который, как и вчерашний ужин, был далеко не сытным, а потом – в большую городскую баню. Перед началом помывки мы сдали имевшееся на нас нательное белье, включая майку-безрукавку и трусы, и получили вместо него только ношеные, но хорошо отстиранные белые хлопчатобумажные рубашку и кальсоны.

Затем после окончания мытья нам, наконец, в бане же выдали настоящее военное обмундирование. В его комплект входили: зеленые, но тоже ношеные и стираные гимнастерка с отложным воротником, на обоих концах которого находились чуть темноватые полевые петлицы, брюки-полугалифе, узкий брючный ремень, старая серая солдатская шинель, широкий брезентовый ремень, форменная шапка-ушанка, рукавицы, портянки, зеленые обмотки и ботинки. Выдали также новый зеленый брезентовый вещевой мешок без накладных карманов сбоку.

Собственные рюкзак, пиджак от костюма, зимнюю шапку-ушанку, холщовую сумку с другими вещами и все прочие предметы переложил в выданный вещевой мешок, а темно-синие гражданские брюки навыпуск от костюма и цветастый джемпер надел соответственно под форменными брюками и гимнастеркой, которую перепоясал вокруг кожаным ремнем, подаренным мне в Москве одногруппником Димой Вершининым. Студенческий и комсомольский билеты, зачетную книжку и свидетельство о рождении переложил в правый нагрудный карман гимнастерки, а малогабаритный немецко-русский словарь – в левый. (Эти документы и словарь носились мною таким образом при себе даже на фронте и после него.) При этом оба кармана сильно топорщились наружу и с трудом закрывались зеленой металлической пуговицей, на которой была отштампована пятиконечная звезда, как и на всех остальных пуговицах. Лишь выйдя из бани в форменной одежде, мы почувствовали себя, наконец, настоящими военными.

90-й запасной зенитный артиллерийский полк, дислоцировавшийся на стадионе «Торпедо», являлся учебным. В течение полутора – двух с половиной месяцев в нем из необученных бойцов готовили артиллеристов-зенитчиков, которых потом отправляли главным образом на фронт, а частично – на защиту важных тыловых объектов, до которых могли долетать вражеские самолеты. Кроме того, полк имел в городе и в его окрестностях и на крупных предприятиях отдельные зенитные подразделения, защищавшие их от авианалетов противника.

Вся практическая учеба новичков в полку совершалась на поле стадиона, а теоретическая (изучение уставов и различных правил) и политическая – в помещениях.

Режим дня у нас на службе был, наверное, таким же, каким он существовал у военных во все времена. В 6 часов утра нас поднимали и заставляли в легкой одежде делать на поле стадиона зарядку, после чего мы умывались, тщательно заправляли свое ночное ложе на нарах, одевались окончательно и шли строем завтракать в столовую. Приняв пищу, возвращались в казарму, учились в помещении или на воле, обедали так же, как завтракали, снова учились и ужинали в столовой же между 19 и 20 часами вечера. После этого отдыхали и занимались личными делами (например, читали газеты и журналы или слушали радио в красном уголке, делали постирушки, брились, писали письма, пришивали белый подворотничок к воротнику гимнастерки), проходили вечернюю проверку, выстроившись, и в 23 часа ложились спать. Нередко приходилось бывать в карауле и стоять часовым возле какого-либо места, находиться в казарме дежурным или дневальным.

Требовалось исполнять различные наряды – физические работы. Пару раз меня и Женю Майонова ефрейтор Метелкин, почему-то сразу невзлюбивший нас, заставил почистить загаженные стены общего выгребного туалета и вымыть его пол и сиденья. Кроме того, в казарме он однажды сильно придрался к качеству вымытого нами шваброй и тряпкой пола, проверив его чистоту при помощи своего носового платка, который провел по вымытым доскам, после чего вынудил несколько раз повторить всю работу. Дошло дело до того, что, когда при вечерних проверках Метелкин собирался называть фамилии тех, кто назначается в наряд перед отходом ко сну, мы с Женей уже заранее держали поднятыми левые ноги, чтобы выйти из строя, будучи уверенными, что вызовут именно нас. Конечно, мы за все это на Метелкина сильно злились и в душе его проклинали. Однако сделать с ним ничего не могли.

По-видимому, Бог все-таки увидел нашу беду и позже наказал Метелкина, но, к сожалению, слишком жестоко. Дело было так. Во второй половине апреля 1942 года мы вместе с нашим обидчиком, также попавшим в состав одной с нами маршевой зенитной батареи, отправились с ней на фронт железнодорожным эшелоном. Доехали на нем до одной небольшой южной станции около города Изюм, и на наш поезд внезапно налетела группа немецких бомбардировщиков в сопровождении истребителей «Мессершмитт». Один осколок от сброшенных самолетами бомб попал именно в голову бедному ефрейтору, сразу отправив его на тот свет. И он, бедняга, даже не доехав до фронта, оказался единственным смертельно пострадавшим во всем эшелоне… Тогда мы успели дружно открыть огонь по тем самолетам из своих двух зенитных пушек и пулемета, установленных на железнодорожных платформах-вагонах, и вместе с местными зенитчиками рассеяли налетчиков и сбили один истребитель…

…Для всех военнослужащих очень хорошим нарядом считалось дежурство на кухне и в столовой. При этом они выполняли различные работы: таскали воду, чистили картошку, капусту, морковь, свеклу, лук и рыбу, подносили в зале столовой баки с едой и чистую посуду на столы, убирали с них и мыли грязную посуду, вытирали столы, убирали помещение, делали еще что-то. Но, главное, во время дежурства можно было много поесть, так как положенное питание было для нормального человека явно недостаточным.

У нас главным мясным продуктом, получаемым в столовой, была крупная каспийская и волжская рыба разных видов (включая даже осетров). Ее, по-видимому, в то тяжелое время было легче доставлять в Горький по водному пути по Волге из Астрахани, чем другое мясо животных и птиц. Конечно, эта рыба была очень вкусной пищей, но, когда ее подавали каждый день и по два раза в сутки – и как первое, и как второе блюда, она надоедала.

Хлеба – и только черного – давали по 600 граммов в сутки, но иногда и меньше, и его нам всегда не хватало. Совсем мало получали мы сахара, жиров и мяса животных. Мяса птиц (кур, гусей, уток) вообще не видели. Даже не попробовали молока, творога, ряженки, сливочного масла, сыра, яиц, свиного сала и колбасы. Ели пустые капустные щи, борщи, супы с крупами, картошкой и морковью, вторые блюда с полужидким картофельным пюре, пшенную и перловую каши и очень редко – гречневую и рисовую каши. Из третьих блюд чаще всего подавали простой, лишь слегка подслащенный чай, компот из сухих фруктов и клюквенный кисель. Яблок, других сырых фруктов и овощей не было и в помине. Не видел я и консервов.

Во время еды все отделение усаживалось с двух сторон за длинный стол с расставленными на нем тарелками и гранеными стаканами для каждого едока. Затем один из сидевших (как правило, крайний) наливал черпаком из поставленного на конце стола дежурными по кухне бачка с едой в тарелки и стаканы первое и третье блюда и накладывал большой ложкой на тарелки второе блюдо. Большинство бойцов, включая меня, приходили в столовую с собственными ложками, засунутыми между обмоткой к ботинкам и брючиной к правой ноге. Всю пищу из тарелок ели только столовой ложкой, так как вилок не было. Не было и ножей.

В столовой всегда царили страшный шум и ругань, было тесно и очень много толчеи. В ее зале, имевшем низкий потолок, осенью и зимой стоял густой пар в виде тумана.

Почти все бойцы и младший командный состав в полку были полуголодными и мечтали досыта наесться. Многие из них в основном по той же причине хотели, чтобы поскорее их направили на фронт, полагая, что там кормить будут лучше и, кроме того, будут давать ежедневно «боевые» сто граммов водки. Утолить голод можно было, купив по большой цене дополнительную пищу за свои деньги, но для этого требовалось выйти в город, что было запрещено.

На территории стадиона мне с моими друзьями из Москвы пришлось побывать в наряде на кухне и в столовой два раза. В последний раз я и Женя Майонов возвратились из этого наряда, захватив с собой тайно из кухонного склада «плохо лежавшую» там большую рыбину, намереваясь обменять ее у местных жителей при мытье бане в городе на какую-нибудь хорошую еду или продать им свой товар за деньги. Поэтому сразу у себя в казарме мы тайком от товарищей спрятали рыбину. Казалось, очень надежно – на полу, на переднем конце сплошных нар возле стены здания. Но в банный день утром, когда мы ушли завтракать, оставшиеся дежурить в казарме командир четвертого отделения – шустрый старший сержант Василий Алексеев и его напарник каким-то образом нашли нашу рыбину. Когда взвод возвратился с завтрака, Алексеев спросил перед строем у всех, чья же эта очень большая рыба. Мы с Женей испугались и не решились признаться, что она наша, и земляки забрали ее себе. Затем они с другими двумя земляками как-то обменяли в городе эту рыбину на водку, которую тайком вместе и выпили.

Лишь через несколько дней я впервые разговорился с Алексеевым на родном чувашском языке, удивив его тем, что я тоже чуваш, и сказал ему, что он тогда забрал мою рыбину. При этом Алексеев, который был на три года старше меня, очень пожалел, что я раньше не дал ему знать, что мы земляки и соплеменники, и в этом случае «все бы было в порядке». (Забегая вперед, скажу, что я потом служил с Алексеевым в одной батарее и на фронте. А вообще в полку было много и других чувашей, и все они были отличными воинами.)

В своем полку до середины декабря 1941 года мы подробно прошли все приемы строевой подготовки и хорошо изучили различные воинские уставы, включая также устав несения караульной службы. Знание этого устава всеми бойцами любил проверять лично комиссар полка. Так, однажды в глубокую и очень морозную ночь, когда я, стуча ботинками на своих плохо обутых ногах, стоял с винтовкой часовым у склада боеприпасов, к нему стали приближаться из темноты двое лиц. Один из них был хорошо знакомым комиссаром. Но, несмотря на это, я все же громко крикнул: «Стой, кто идет?» И в ответ услышал: «Комиссар полка!» Однако для меня этого было недостаточно, и я, еще раз воскликнув: «Стой, стрелять буду!», вызвал по телефону у двери склада начальника караула. Тот с одним бойцом сразу вышел из караульного помещения, подошел к обоим остановленным мною лицам и уладил дело. На следующий день комиссар полка официально перед строем личного состава бойцов и командиров батареи выразил мне благодарность за «бдительное несение караульной службы».

Но все же основным объектом нашей учебы в полку были зенитные пушки (орудия) и пулемет. При этом наиболее подробно нас обучили военно-учетной специальности номер 13, носившей название «Артиллеристы зенитной артиллерии малого калибра».

В соответствии с указанной специальностью наиболее хорошо мы обучились обращению с автоматической зенитной пушкой образца 1939 года, имеющей калибр 37 (то есть ствол с внутренним диаметром 37 мм). Она имела массу 2100 килограммов, длину в походном положении 5,5 метра и высоту в боевом положении (при угле наклона ствола 85 градусов) 4,2 метра.

В подвижном варианте конструкции эта малокалиберная 37-миллиметровая зенитная пушка размещена на раме, под которой предусмотрены четыре металлических колеса с пневматической резиновой шиной. Благодаря этому данное орудие легко транспортируется грузовой автомашиной, на которой может сидеть таккже боевой (огневой) расчет, или другим средством перемещения. Ствол, механизмы его подъема и опускания под углом, а также поворота по горизонтали и другие устройства пушки расположены на круглой, вращаемой первым наводчиком платформе.

Боевой расчет этой пушки у нас состоял из восьми человек (орудийных номеров): ее командира, двух наводчиков (первого и второго номеров), двух прицельных (третьего и четвертого номеров), заряжающего (пятого номера) и двух подносчиков снарядов (шестого и седьмого номеров). Первый и второй номера находились на пушке, сидя с двух краев ее платформы каждый в своем кресле, снабженном двумя вертикальными штурвалами, вращаемыми вручную. При этом первый номер, вращая оба штурвала, делал наводку пушки по азимуту. Он поворачивал у нее по горизонтали на угол до 360 градусов или обратно всю платформу со стволом. А второй номер обеспечивал таким же образом наводку орудия по углу места цели, то есть своими штурвалами поднимал на угол до 85 градусов и опускал ствол. У обоих наводчиков перед глазами был оптический прицел со стеклом, на котором были нанесены черные штриховые горизонтальная и вертикальная линии, пересекающиеся друг с другом и образующие в центре крестик.

Глядя сквозь прицел на объект, который надлежало обстрелять, наводчики совершали одновременно движения ствола: один по горизонтали, а другой – по вертикали так, чтобы у обоих этот объект оказывался точно в центре крестика на стекле, после чего второй номер нажимал ногой на педаль (гашетку), и пушка стреляла. Однако это происходило только тогда, когда первый наводчик тоже держал свою ногу нажатой на педаль. (Обычно он это делал еще в процессе прицеливания.) Выстрелы можно было делать как одиночные, так и очередями – автоматически.

Третий, четвертый и пятый номера расчета пушки работали на ней, только стоя на платформе. При этом первый прицельный (третий номер) устанавливал на соответствующем приборе на пушке высоту или дальность цели (например, самолета) и скорость ее движения, а второй (четвертый номер), также на своем устройстве – направление перемещения (полета) и угол пикировки (калибровки) цели. Эти данные для стрельбы должен был сообщать обоим номерам громко, в виде команд, находящийся сбоку командир орудия, который имел в своем распоряжении дальномер и другие приборы. (Но в моей практике работы на пушке в фронтовых условиях оба прицельных обходились сами.)

Заряжающий принимал от подносчиков снаряды в гильзах, вложенные в обойму, и закладывал ее в приемник ствола. Устанавливали в приемник несколько обойм, благодаря чему обеспечивалась возможность автоматической стрельбы очередями с интервалом между отдельными выстрелами от 0,33 до 0,5 секунды.

В обойме было от двух до пяти снарядов, которые вне зависимости от их конкретного назначения могли быть либо все трассирующими, либо только один из них таким, показывающим лишь направление и точность полета к цели остальных снарядов. По конкретному назначению (или действию) они были бронебойными, осколочными и зажигательными. Были также комбинированные снаряды: бронебойно-зажигательно-трассирующие и осколочные зажигательно-трассирующие. Для учебных стрельб использовали вспомогательные, так называемые лафетные снаряды.

При всех процессах учебы, и особенно на территории военного городка, стрелять из пушки по-настоящему нам, новичкам, не давали. Предупредили, что во время стрельб и вообще разных взрывов поблизости следует каждому человеку широко раскрыть рот, чтобы от возникающего грохота не лопнули в ушах барабанные перепонки. Рекомендовали также закрывать уши руками. В дальнейшем первую из этих обеих рекомендаций я выполнял уже почти автоматически. В результате учебы я научился выполнять на 37-миллиметровой пушке обязанности всех ее номеров, и особенно – второго и первого. Но практически работать пришлось только вторым номером.

Нас научили, кроме того, обращаться и с другими зенитными орудиями: малокалиберным автоматическим 25-миллиметровым и пушками средних калибров – 76 и 85. Но ни в тылу, ни на фронте иметь с ними дело мне не довелось.

В нашем полку пушки для учебы, а также для отражения возможных и даже случавшихся налетов немецкой авиации на территорию самой воинской части и соседние с ней объекты располагались на поле стадиона. Здесь нас обучили быстро и правильно выкопать в земле (а она тогда была мерзлой) лопатами и ломами огневую позицию для пушки, закатывать орудие на эту позицию и устанавливать его в ней, а также выкатывать пушку из позиции. Еще научили быстро отчехлять и зачехлять ствол и другие части орудия, готовить его к бою, разбирать и собирать вновь отдельные узлы и детали пушки и, главное, пользоваться ими при стрельбе. Обучили чистке ствола пушки банником после стрельб и смазыванию узлов орудия.

Несколько хуже я научился обращению с крупнокалиберным станковым зенитным пулеметом ДШК – 12,7 мм, но иметь с ним дело в бою пришлось лишь однажды на фронте.

Скоро командование полка, по-видимому, посчитало, что пополнение, поступившее чуть более месяца назад, уже достаточно хорошо обучено и может быть отправлено на фронт или тыловые объекты, требующие их защиты зенитными орудиями от участившихся налетов немецкой авиации. Поэтому в хмурый морозный день 14 декабря 1941 года нас заставили принять воинскую присягу. Это произошло так. Перед обедом всех присягающих выстроили на поле стадиона в присутствии командира и комиссара полка и других начальников. Кратко выступил комиссар полка, попросив всех выстроенных громко повторять вслед за ним известные слова присяги, которые он тоже громко, четко и медленно произносил, читая по бумажке. В основном мы все с большим волнением и торжественностью выговаривали хором те высокопарные слова. Однако были среди нас и такие бойцы, которые лишь раскрывали рот.

После окончания данной процедуры, будучи вызван по списку, каждый из нас вышел из строя и расписался под текстом присяги, который был напечатан на небольшой бумажке. Над текстом уже были написаны накануне кем-то сверху от руки фамилия, имя и отчество присягавшего, а под ним – дата принятия присяги. Далее в столовой состоялся обед, который, разумеется, был лучше, чем в предыдущие дни.

На следующий день после принятия присяги нас сфотографировали на маленькие фото размером 2,5 на 3 сантиметра в помещении у входа на стадион и выдали каждому позже второй экземпляр фотографии.

Через пару дней всем присягнувшим выдали красноармейские книжки с изображением пятиконечной звезды на передней стороне их мягкой обложки, на обратной стороне которой было наклеено слева внизу упомянутое фото владельца. Над белым уголочком этого фото и частью изображения на нем была поставлена печать полка. Это было новое удостоверение личности, выданное взамен старого, которое мы, москвичи, как я уже писал, получили 15 октября 1941 года и которое теперь отобрали. Для заполнения наших красноармейских книжек писари полка использовали в основном сведения, приведенные в старых московских удостоверениях. Поэтому отличительной особенностью красноармейских книжек для москвичей было то, что в них было записано, что их владельцы «добровольцы». Позже из-за такой надписи на красноармейской книжке я попал в затруднительное положение, когда для меня стало неизбежным попадание к немцам в плен.

Утром 22 декабря, после того как накануне вечером в клубе скромно отметили прошедший вчера 62-й день рождения Сталина, мое пребывание в казармах полка на стадионе «Торпедо» закончилось: нашу учебную батарею, в которую прибыли свежие новобранцы, расформировали. При этом меня, Леву Утевского, Аркашу Писарева, Борю Старшинова, Ваню Борзунова и еще нескольких москвичей вместе с немосквичами перевели в новую, боевую батарею, входящую в состав другого дивизиона нашего же запасного полка. Батарею наметили разместить на территории очень важного оборонного завода номер 196, расположенного в районе Сормово перед знаменитым Сормовским машиностроительным заводом, чтобы защищать оба этих предприятия от налетов вражеской авиации.

Мишу Волкова, с которым я не успел даже попрощаться, Женю Майонова и еще кое-кого определили на учебу на курсах… химических инструкторов и оставили на территории же стадиона «Торпедо». (Миша Волков ушел потом на фронт и там погиб. Это случилось почти в конце войны, когда он стал уже старшим лейтенантом. А Женя Майонов продолжил службу в том же 90-м запасном зенитном артиллерийском полку на территории стадиона «Торпедо» в Горьком вплоть до самого дня окончания войны, умудрившись так и не побывать на фронте. Летом 1945 года, он, как бывший студент старшего курса вуза, быстро демобилизовался из армии в звании старшины и в конце августа того же года возвратился на учебу в Московский институт стали, который окончил в 1947 году. Я теперь не знаю, где он и жив ли.)

Перед тем как покинуть территорию стадиона, мы отправились в городскую баню, где помылись и сменили нательное белье. Я сразу после мытья взвесился на весах, и оказалось, что вешу всего лишь 48 килограммов – это стало результатом скудного питания в столовой и больших физических нагрузок во время службы в полку.

Кроме того, моя шея стала совсем тонкой – в последнее время приходилось при пришивании на гимнастерке подворотничка изнутри к воротнику загибать его посредине в складку при помощи иголки и черных ниток, чтобы таким образом уменьшить длину воротника и подогнать ее к диаметру шеи. Похудело сильно и мое лицо. При ходьбе начал быстро уставать, бежать было очень тяжело.

После мытья в бане мы последний раз пообедали в столовой на территории стадиона «Торпедо» и, забрав с собой свои вещи, покинули его.

Глава 7

Поход для службы на новой территории пришлось совершить пешим строем. Погода была солнечной, сухой и морозной. Миновав Московский железнодорожный вокзал города, мы, несшие все за спиной свои личные вещи в мешке, а сбоку противогаз в сумке, а некоторые – также винтовки и карабины, полагавшиеся зенитчикам, – пошли по пути, по которому двигался в Сормово трамвай, почти параллельно берегу Волги. Примерно часа через два, когда уже начало темнеть, прибыли на место.

Нас впустили на территорию завода и привели на большой пустырь, где стояла пара установленных кем-то заранее больших темно-зеленых брезентовых прямоугольных палаток с пирамидальной верхней частью, из центра которой валил вверх дым из торчащей круглой стальной трубы. Палатки были значительно выше человеческого роста. По бокам палаток на их нижние края был накидан снаружи толстый слой грунта и снега. Палатки удерживались в основном четырьмя пеньковыми канатами, задние концы которых были привязаны к четырем же столбам, забитым в грунт на определенном расстоянии от четырех углов каждой палатки. Вдали от палаток не очень заметно торчал выгребной туалет, сооруженный из свежих деревянных досок.

Нашему взводу досталась первая палатка. Раздвинув на ее передней стороне посредине два вертикальных края брезента на входе в палатку, мы вошли в свое новое жилище и сразу обратили внимание на расположенную в центре его чугунную печку-буржуйку. Ее топил мелкими дровами и углем незнакомый боец, одетый только в гимнастерку и брюки, поскольку вокруг не было холодно из-за тепла от печки. В палатке не было и сильно темно, так как она освещалась стоявшей на столике керосиновой лампой и частично пламенем горящего в печке топлива. На другом столике стоял большой бак с водой для питья.

В палатке имелся дощатый пол, на котором были устроены с двух противоположных сторон сплошные деревянные нары, застеленные матрацами, легкими одеялами и грубыми подушками. Между нарами имелся проход, в средней части которого находились печка, кучи топлива для нее и стульчик для истопника.

Разобрали места на нарах. Мне досталось место между Левой Утевским и Аркашей Писаревым. Мешок с личными вещами и сумку с противогазом все положили под подушкой непосредственно рядом со стеной палатки. Винтовки и карабины поставили на стойке-пирамиде возле выхода из жилища.

После того как все определились со своими местами, нас повели ужинать в большую заводскую столовую в горячем – литейном цехе, где я и мои московские коллеги впервые со дня прибытия в Горький сытно наелись. В той же столовой мы питались потом три раза в день и дальше, причем с нами вместе делали это и все работавшие в данном цехе.

Поужинав, все на некоторое время остались в столовой и выслушали краткое сообщение командования. Выступил небольшого роста, блондинистый, в возрасте примерно 30 лет старший лейтенант, представившийся Чернявским. Он заявил, что мы являемся личным составом батареи под его командованием, входящей в один из особых дивизионов нашего же 90-го запасного зенитного артиллерийского полка. Главная задача батареи – защита от бомбежек данного завода, который немцы хотят вывести из строя всеми возможными способами и любой ценой. В батарею входят два огневых взвода, каждый с двумя пушками, и взвод управления. Списочный личный состав всех взводов не окончательный и может изменяться. Возможны перестановки, а также срочные отправки на фронт как всей батареи в целом, так и по отдельности любого взвода, орудийного расчета или бойца.

Ближайшими задачами батареи являются установка двух орудий возле обеих наших палаток на земле, а двух других – на крыше одного из цехов завода и подготовка казарм для постоянного размещения личного состава. Один огневой взвод вместе со взводом управления будет проживать в бункере – большой землянке, которую предстоит отрыть и обустроить, а другой – в помещении того цеха, над которым будут находиться пушки.

Оказалось, что я и мои друзья попали в первый огневой взвод, командиром которого представился молоденький, среднего роста, худощавый и с очень красивым лицом лейтенант – типичный украинец Василий Шкеть, разговаривавший по-русски с явным украинским акцентом и с невольным частым использованием украинских слов. Командиром второго огневого взвода назвал себя уже немолодой и с небольшой лысиной на голове младший лейтенант Алексеенко. Комиссара в батарею еще не дали.

После выслушанного в столовой сообщения командира все отправились строем по своим палаткам. Здесь командиры взводов объявили порядок и график несения каждым бойцом дежурств вне и внутри палатки. Затем все, кроме дежурного у печки, не полностью раздевшись, сняв с ног ботинки и обмотки, улеглись спать. Несмотря на то что снаружи был страшный, чуть ли не сорокоградусный мороз, а толщина стенки палатки была ничтожной, в ней, к моему удивлению, было достаточно тепло, так как от печки исходило много тепла. Этому способствовало еще и то, что на края палатки были набросаны снаружи снизу грунт и снег, благодаря чему оттуда не поддувало, а сама палатка была устойчива при порывах ветра.

В палатках нам пришлось пожить много суток. И в этот очень морозный период декабря 1941-го и частично января 1942 года наши командиры не стали заставлять нас по утрам обязательно заниматься кратковременной физической зарядкой, как это бывало на территории стадиона «Торпедо».

На следующий день большую часть бойцов батареи заставили рыть на пустыре большую – длиной до 25 метров, шириной до 8 метров и глубиной не менее 4 метров – землянку. В ней должны были размещаться на двухэтажных нарах люди чуть ли не всей батареи – около 30 человек. Поскольку тогда земля была покрыта толстым слоем снега и замерзла на большую глубину, сначала пришлось убрать с выбранной площадки снег, а затем в течение двух дней долбать грунт взятыми на заводе ломами и кирками. После этого стали копать обнаженную глинистую почву лопатами, не прекращая работу даже ночью.

Рытье длилось более недели. Стены вырытой землянки обложили тонкими бревнами и обшили сплошь досками. Наклеили на них газеты, вместо обоев, настелили внутри землянки дощатый пол и соорудили на нем нужное количество двухэтажных нар. Над землянкой сделали кровлю из толстых досок и бревен в три наката (на случай попадания бомб с вражеских самолетов). Одновременно устроили вход, а потом провели внутрь электроосвещение, радио и телефонную связь, поставили на полу печь-буржуйку, длинный стол, стулья, вешалки для одежды, стойку-пирамиду для винтовок и карабинов и другие необходимые вещи.

Конечно, эта работа, в которой, к счастью, мне пришлось заниматься только два дня, была очень тяжелой, и особенно – из-за морозной погоды, от которой приходилось спасаться, периодически отогревая руки и ноги у разложенного рядом костра. Кроме этой работы часть бойцов со второго же дня прибытия на территорию завода занялась установкой четырех 37-миллиметровых пушек на огневые позиции.

В те дни всем бойцам и командирам выдали по теплой военной куртке защитного зеленого цвета в дополнение к шинелям, а некоторым – по тонкой ватной телогрейке под них и ватным брюкам. Предоставили также рабочие и теплые рукавицы. Кроме того, обоим огневым взводам выдали по несколько пар сменных валенок. Они предназначались в основном для тех бойцов, которых ставили на различные посты в мороз на воле, и в частности у двух орудий недалеко от землянки, поскольку эти пушки почти сразу же после установки были подготовлены к ведению огня. Дальше мы стали ходить чаще всего в куртках. Получили также четыре комплекта зеленых стальных касок.

В дневное время на всех пушках регулярно проводилась тренировка боевых расчетов.

Под наступавший Новый, 1942 год каким-то образом немецкие летчики надумали в дневное время совершить налет на заводы в районе Сормова. На подступах к городу самолеты были первыми замечены теми, кому это положено, и от них нашей батарее поступило предупреждение: «Тревога! Положение номер 1!» После этого наши зенитчики немедленно подготовились к бою на обеих пушках возле землянки (другие две находились еще в стадии их установки на крыше цеха). Но когда самолеты появились над Сормовом, одно наше орудие не сумело открыть огонь, так как у него от мороза сильно загустела смазка на затворе и его заклинило. Кроме того, обнаружились дефекты на других узлах пушки. Постреляли хорошо лишь первой пушкой. Самолеты, побросав бомбы куда попало, удалились без потерь. Я при этом налете авиации на орудии не находился. Дальше налеты авиации начали повторяться, и особенно – ночами и в необлачное время. Скоро мы начали стрелять по самолетам из всех четырех орудий.

Неполадки на пушках обнаруживали в основном во время тренировок на них. В этих случаях командир батареи или взвода вызывал к орудию артиллерийского мастера (артмастера, как его называли). У нас этим мастером оказался старшина – примерно 30-летний еврей Самуил Шостак, имевший свою мастерскую – «резиденцию» в ближайшем к нашим палаткам и землянке металлобрабатывающем цехе завода. Рабочие этого цеха часто выполняли заказы Шостака по его устным указаниям или эскизам и чертежам.

При получении вызова к пушкам Шостак, неся с собой сумку с различным инструментом – гаечными ключами, отвертками, клещами, плоскогубцами и другими предметами, не спеша подходил к орудию и спокойно, пуская капли соплей из носа из-за большого холода, замерзшими и покрасневшими пальцами, часто пользуясь подходящим инструментом, вытаскивал из пушки и разбирал дефектный узел, ставил его снова на место или заменял другим.

Шостак очень быстро заметил своего соплеменника – Леву Утевского, и они сразу подружились, стали вместе уединяться и много разговаривать друг с другом. Вскоре Шостак, который в батарее непосредственно подчинялся только ее командиру, а у командиров взводов, будучи отличным специалистом в своем деле, пользовался непререкаемым авторитетом и был совершенно независим от них, обратился к старшему лейтенанту Чернявскому с просьбой выделить ему в помощь двух грамотных бойцов, знакомых с конструкторским делом и умеющих хорошо чертить. В качестве одного из них он сам назвал Леву, а тот – меня. И командир нас отпустил в распоряжение артмастера. Так мы с Левой оказались освобожденными от тяжелейшей физической работы по рытью землянки и обязанностей несения дневных дежурств на пушке и на других местах.

Шостак привел нас в свою «резиденцию», где было очень тепло, светло и уютно и где можно было даже попивать чаек, что-то поесть, отдохнуть, подремать и, главное, пообщаться, выйдя в цех, с гражданскими лицами, работающими в нем. У Шостака было в комнате два больших стола с чертежами и чертежными принадлежностями, несколько стульев. Для начала он дал нам задание начертить карандашом на белой бумаге эскизы двух деталей пушки, валявшихся на столе, не назвав, к какому сроку, после чего его куда-то вызвали.

Примерно через час, когда он пришел, мы ему представили уже готовые чертежики, чему наш новый «шеф» сильно удивился и спросил: «Ребята, неужели вы дума ете, что эти эскизы мне сейчас же нужны? – И далее продолжил: – Спешить вам некуда, будете ходить сюда много дней, зачем же мучиться на морозе?» И я, и Лева молча с этим согласились. Только после этого я понял, что Шостак сейчас просто-напросто спасает от тяжелых работ на морозе Леву, а чтобы никто не подумал, что он покровительствует своему соплеменнику, взял к себе вместе с Левой и меня – нееврея. Иногда мы действительно занимались вычерчиванием различных деталей и контролировали в цехе, как их по нашим чертежам изготовляют токари или фрезеровщики – молоденькие пэтэушники.

Так мы с Левой походили к Шостаку несколько дней, пока наши другие батарейцы не закончили работу по рытью землянки и приведению ее в состояние бункера-казармы, когда в нее уже можно было уже вселиться. При этом фактически мы у Шостака почти не были загружены работой и занимались в основном только тем, что показывали редким посетителям мастерской вид, что делаем чертежи…

…Кстати, через более четверти века, находясь внутри станции московского метро «Площадь Революции», я вдруг столкнулся с пожилым человеком, имевшим знакомое, но несколько постаревшее лицо, похожее на лицо того Шостака, и спросил его, не он ли это. В ответ услышал, что да. Я представился и напомнил ему о совместной службе в Горьком, что он также подтвердил, но сказал, что меня совсем не помнит, а сейчас очень спешит и времени для воспоминаний не имеет. Затем он сел в вагон метро и уехал. Больше Шостака я не видел…

…Во время рытья землянки и посещений столовой, куда мы, естественно, ходили строем, я всегда обращал внимание на одного очень солидного по внешности, интеллигентности, манерам общения с людьми и прямой походке пожилого сержанта-ленинградца. Хорошо зная и помня тексты и слова различных песен, он мог отлично и приятным громким голосом петь их, особенно маршевые песни. При движении строем этот сержант обычно бывал запевалой, и в те суровые дни я запомнил от него слова некоторых маршей, благодаря чему сам мог исполнять роль такого же певца при походах. Меня очень сильно потрясло то, как наш полюбившийся всем ленинградец глубоко переживал за свой родной город, оказавшийся во вражеской блокаде. Он глубоко страдал из-за оставшихся в нем членов своей семьи, судьба которых была ему неизвестна. Чаще всего в сообщениях по радио он интересовался Ленинградом. Однажды я был свидетелем, как он в туалете плакал, рассказывая кому-то о жене, детях и престарелых родителях, предполагая, что они, наверное, умерли от голода…

…Новый, 1942 год мы встретили в своих же палатках. Нигде вокруг никаких праздничных новогодних елок не было. Конечно, ночью был лютый, трескучий мороз. Накануне мы помылись в душевой литейного цеха и сменили нижнее белье. Затем на ужин нас хорошо покормили в столовой, предварительно преподнеся всем по 100 граммов водки, и вручили подарки, присланные гражданским населением. Мне достались пара теплых черных шерстяных носков и теплый же белый шерстяной свитер, а также кисет для махорки с трогательной писулькой внутри от какой-то девочки, которая, по-видимому, сама и сшила эту маленькую сумочку.

Примерно к 5 января 1942 года рытье землянки закончилось, и я надеялся, что, наконец, вместе с другими военнослужащими переселюсь в нее из палатки. Но судьба распорядилась иначе: накануне батарею расформировали, причем из нее перевели в другие батареи и даже дивизионы всех моих друзей из Института стали и иных московских вузов. Начальство, видимо, поняло, что нелепо держать только в одной батарее и даже в одном взводе так много грамотных и уже почти с высшим образованием рядовых бойцов. Поэтому вполне естественно, что командование полка распределило их по возможности равномерно по разным батареям. Меня и Леву Утевского разлучили.

В новом огневом взводе, командиром которого был назначен тот же самый лейтенант Шкеть, командовавший мною раньше, оказались из бывших студентов Института стали только я и Аркаша Писарев. При этом меня зачислили в первый боевой (орудийный) расчет, а Аркашу – во второй. Кроме нас, попали из москвичей в наш же взвод трое ребят с московской кондитерской фабрики «Красный Октябрь». Все они до войны, помимо работы на данном предприятии, учились еще при его специальном вечернем техникуме, называвшемся, кажется, кондитерским. Ребят звали Виктор Левин, Алексей Мишин и Николай Сизов. Из них первые двое оказались со мной в одном орудийном расчете, а третий – в другом.

Новый первый огневой взвод, состоявший из двух орудийных расчетов, назначили обслуживать две 37-миллиметровые зенитные пушки, которые установили на крыше четырехэтажного кирпичного здания администрации цеха для производства стволов артиллерийских орудий. Здание это располагалось поперек и вплотную к длинному, серому железобетонному зданию самого цеха.

Новый второй огневой взвод, состоявший из третьего и четвертого орудийных расчетов, командиром которого оставили младшего лейтенанта Алексеенко, переселился из палатки вместе со взводом управления, группой снабжения, медицинским персоналом, старшиной и парторгом батареи в только что построенную и хорошо обустроенную внутри землянку – казарму. Там же поселились артмастер Шостак и оставленные в батарее, пока временно, несколько моих старых друзей – москвичей, которых пару раз я сумел навестить в их новом жилье. Оно мне очень понравилось своим порядком и чистотой, ярким электрическим светом, уютом и теплом. В нем же последний раз в Горьком увидел Леву Утевского, Борю Старшинова и Ваню Борзунова, которые, к счастью, вернулись с войны целыми и невредимыми и с которыми довелось потом снова учиться и жить вместе в Москве.

Поскольку наша казарма располагалась непосредственно под двумя пушками, установленными на плоской крыше здания, то к ним можно было выскакивать очень быстро, проходя через промежуточный чердак, подстеленный слоем сухого, мелкого и черного грунта.

Во всех помещениях казармы было очень тепло, так как они имели паровое отопление. Слева от двери у выхода из казармы находилась длинная полка для шапок и рукавиц и вешалка для шинелей с ватными телогрейками и курток, которые всем надлежало держать в идеальном порядке, за чем очень строго следил краснолицый и на вид пышущий здоровьем командир второго орудия старшина Николай Иванов. Он был родом из-под Воронежа, уже побывал летом на фронте, получил там ранение, излечился в госпитале и прибыл к нам недавно.

Справа располагались полка для складывания стальных касок, а также другая вешалка для сумок с противогазами. Здесь же стояла пирамида для нескольких винтовок и карабинов, с которыми бойцы носили караульную службу и бывали на посту у пушек на крыше.

Для нашего взвода были установлены телефонные кодовое название и отзыв «Соловей». Поэтому, когда в соседней комнате звонил телефон, сидевший при нем дежурный брал его трубку и громко и четко отвечал: «Соловей слушает!» После этого он бегом влетал из своей комнаты в казарму и передавал туда то, что ему было сообщено. В частности, он делал очень громко и многократно объявления тревоги и «положения номер 1» в случае налета вражеской авиации на город. При этом даже ночью со сна мы все должны были не более чем за пять минут одеться, обуться, пулей выскочить на крышу здания и там немедленно занять свои места на пушке и быть готовыми открыть из нее огонь по самолетам. Эти действия мы отрабатывали в разные времена суток регулярными тренировками, которые проводил помкомвзвода Иванов. Много раз побывал дежурным у телефона и я.

В казарме соблюдались отличные порядок и чистота. Все кровати были тщательно заправлены. После краткой процедуры вечерней поверки дневальный, которым, естественно, бывал и я, мыл тряпкой пол.

Служба на новом месте оказалась значительно лучше по своим условиям, нежели раньше на территории стадиона «Торпедо» и на пустыре завода с проживанием в палатках. Здесь мы, наконец, хорошо отогрелись, отмылись, постриглись, а главное – стали сытно питаться в столовой литейного цеха. Утром мы нормально мылись мылом в теплом умывальнике и даже чистили порошком зубы, кому надо – регулярно брились, пользовались нормальным цеховым туалетом, посещали горячий душ для работников цеха. Стали хорошо следить за своим обмундированием и внешним видом. Опять начали пришивать белый подворотничок к задней внутренней стороне гимнастерки. Снова ввели в распорядок дня проведение утренней гимнастики, которую совершали на улице – перед цехом. Много раз делали пробежки на лыжах по территории завода и с выходом из нее.

Интересно стали проходить у нас и военные занятия – как регулярные практические на пушках, так и теоретические, с изучением разных уставов, и политические – в казарме. На пушках занятия проводил лейтенант Шкеть, но чаще всего это делал его помощник – старшина Иванов. Политическая учеба шла плохо, пока не прислали в батарею комиссара. Им оказался молодой политрук Воробьев, который, как и старшие лейтенанты, носил три кубика на петлицах воротника. Он лишь недавно окончил Горьковский педагогический институт, был милейшим, добрейшим, очень интеллигентным, начитанным и эрудированным человеком. Проводимая им с нами учеба ограничивалась в основном чтением газет и журналов и прослушиванием сводок о положении на фронтах и в тылу.

Поскольку в батарее Воробьев должен был курировать оба огневых взвода и взвод управления, ему для нашего взвода пришлось найти себе помощника, в качестве которого, как мне ни показалось обидным, он выбрал не меня – бывшего старшекурсника вуза, – а Алешу Мишина – бывшего студента вечернего техникума. Так получилось потому, что Леша, будучи человеком очень спокойным по натуре, обходительным, вежливым и услужливым начальству, а также способным хорошо вести разговоры с любым собеседником, более, чем я, приглянулся комиссару. Вдобавок накануне Леша очень эффектно рассказал комиссару, лейтенанту Шкетю, командирам орудий и другим лицам о том, как он и его друзья работали на известной всему миру московской кондитерской фабрике «Красный Октябрь» и при этом поедали досыта разную сладкую пищу. Красочно описал Леша и технологию изготовления всей сладкой продукции на фабрике. И конечно, все рассказанное им очень понравилось слушателям, включая комиссара, не избалованным в то время шоколадами и разными дорогими конфетами. И все это было так интересно! (А кому же могли тогда понравиться мои рассказы о сталеплавильном и прокатном производствах?)

По тем же причинам молодые бойцы – комсомольцы батареи, которых насчитывалось не более десятка, выбрали Мишина комсоргом. Так и стал у нас Леша фактически первым помощником комиссара. Мало того, ему вскоре присвоили звание ефрейтора, и поэтому он на обеих петлицах воротника своей гимнастерки нашил сам белыми нитками по одному треугольнику, не зная, что это отличие для младшего сержанта. И я, признаюсь, остался за это на комиссара в обиде, хотя некоторое время спустя он привлек к своей работе и меня, но по-другому, заставляя регулярно (а иногда даже ежедневно) выпускать для всей батареи так называемые боевые листки – небольшие стенные газеты.

Еще на территории стадиона «Торпедо» вопросами снабжения батареи в основном продовольствием и предметами быта, а также боеприпасами занимался средних лет старшина Ермаков, который на новом месте поселился в землянке-казарме вместе со вторым огневым взводом и взводом управления. Как и на старом месте, он почти неразлучно находился рядом с молоденьким на вид, имевшим очень красивое лицо и малый рост, как у мальчика лет двенадцати – четырнадцати, бойцом, которого все называли просто Леней. К сожалению, я не помню его фамилию. Возможно, Леня в самом деле был мальчиком типа сына полка, так как был очень наивен, добр ко всем, беззаботен, и образ мыслей у него был совсем детским. Я никогда не видел Леню занимающимся военной подготовкой, хотя он был одет, как и все, в военную форму. Леня умел хорошо отдавать честь начальству, приложив правую руку к головному убору, шагал четко, по-военному, иногда крутился возле пушек, когда мы на них занимались, вертел ствол зенитного орудия или пулемета, не спрашивая ни у кого разрешения. При этом он всегда мило улыбался, и все его любили и прощали ему всякие невинные выходки. Говорили, что Леня не имеет родителей и жил раньше в детском доме. Старшина опекал его, взяв с собой даже на военную службу, а потом и на фронт. Конечно, Леня тоже жил в землянке со своим опекуном. (К несчастью, на фронте Леня быстро погиб, о чем скажу особо.) В той же землянке находились нары, на которых ночевали мой земляк – старший сержант Василий Алексеев и ефрейтор Метелкин.

В нашем первом огневом взводе я выполнял обязанности орудийного номера на первом орудии. Командиром его был высокий пожилой сержант Федор Васильевич Игумнов – бывший сельский учитель из Горьковской области. Узнав из беседы со мной, что я сын таких же, как он сам, сельских учителей, Игумнов подружился со мной и очень хорошо ко мне относился. Мы с ним часто разговаривали, не таясь, на все житейские темы и много – о политике, перспективах идущей войны. Он сомневался, что война будет нами выиграна, и я не мог ему убедительно что-либо возразить на это.

С первого же дня, как наш огневой взвод обосновался на новом месте, мы начали много и регулярно учиться стрельбе из своих пушек, находясь непосредственно на них. При этом каждый номер орудия быстро и хорошо освоил свои обязанности и привык к четкому взаимодействию друг с другом. И это оказалось очень кстати: уже на вторые сутки нашего пребывания мы получили первое боевое крещение. Оно было для меня примечательно не только тем, что я впервые в жизни и много пострелял из пушки, но и сделанной мною большой глупостью, из-за которой едва не лишился пальцев ног и ушей и не стал на всю жизнь инвалидом.

Тогда глубокой ночью, когда мы крепко спали, дежурный внезапно громким, истошным голосом поднял нас, объявив «положение номер 1», то есть начало налета немецких самолетов на город. В ту ночь, как оказалось, небо было чистым от туч, а погода – очень холодной (мороз достигал 30 градусов), чего я не предполагал. Так как обуться и одеться, выбежать на крышу здания и занять там свое место на орудии надо было очень быстро, я не успел сразу в казарме хорошо обернуть ноги портянками и обмотками, полагая, что сделаю это позже, сидя в кресле пушки, как это бывало пару раз во время ночных тренировок. Но получилось так, что в этот раз пришлось находиться на пушке более получаса, стреляя из нее по самолетам, пока они не улетели, беспорядочно сбросив на город свои бомбы. В результате я не смог заняться ногами на орудии, и они, плохо обутые, сильно замерзли, а два пальца на правой и один палец на левой ногах обморозились, как и оба уха, которые я не успел закрыть крылышками шапки.

После окончания налета я вынужден был скорее побежать в умывальник и «лечить» в нем ноги и уши, обтирая их полотенцем, смоченным ледяной водой. Затем выйти на волю и там обтирать обмороженные места снегом. Все это длилось долго, пока обморожение частично не прошло, но было очень больно несколько суток. Хорошо еще, что командиры не наказали меня за происшедшее, ограничившись только предупреждением остальным товарищам. К сожалению, при отражении последовавшего через несколько дней нового ночного налета самолетов я снова нечаянно обморозил правое ухо и заметил это очень поздно. И наверное, из-за всех этих сильных обморожений то ухо быстро замерзает и сейчас, когда температура на улице снижается до минус пяти градусов.

За время четырехмесячной военной службы в Горьком мне пришлось пять раз принять участие в отражении налетов вражеской авиации на город, стреляя по самолетам из 37-миллиметровой зенитной пушки. И все это происходило зимними ночами. При этом, как правило, самих самолетов не было видно, иногда был слышен только их шум. В связи с этим стреляли мы в основном одиночными выстрелами в небо, главным образом в те места, где больше и часто, создавая яркий свет, рвались снаряды, посланные из орудий с соседствовавших с нами или дальних зенитных батарей.

Лучей прожекторов, освещавших самолеты, было явно меньше, чем в Москве в сентябрьские и октябрьские ночи 1941 года, когда я там был. Командиры нашего взвода и орудий практически не давали боевым расчетам пушек голосом никаких конкретных ориентиров для стрельбы – первый и второй наводчики и двое прицельных обходились сами, действуя по своей интуиции. Кроме того, у нас во взводе не было и дальномера, да и пользоваться им ночью все равно бы было невозможно, когда не освещали небо прожекторы. Слышали мы звуки взрывов сброшенных самолетами бомб и видели и вдалеке, и вблизи свет от их разрывов. Но я лично ни разу сам не видел, чтобы какой-либо самолет был бы сбит над нами и вообще над городом Горький.

Глава 8

3 февраля 1942 года меня и еще двух моих коллег послали на грузовой автомашине на территорию стадиона «Торпедо», чтобы привезти оттуда некоторые вещи. Там я совершенно случайно увиделся со своим одногруппником по учебе в Институте стали и большим другом Женей Майоновым.

Женя сказал, что он уже списался с нашими одногруппниками, продолжающими учебу в далеком Сталинске в Сибири, и сообщил им кое-что о себе, а также обо мне. Я рассказал ему, что теперь служу на территории завода номер 196, охраняя это предприятие пушками на крыше одного из его цехов, и что моим командиром взвода в батарее является хорошо известный как «милашка» многим (и Жене в частности) хохол лейтенант Шкеть.

…К сожалению и потом к огромному удивлению моих друзей по Институту стали, этот мой последний рассказ Жене о службе привел через некоторое время к удивительному недоразумению. Дело в том, что вскоре после этой встречи с Женей лейтенанта Шкетя назначили с повышением на должность командира маршевой батареи и вместе с ней отправили на фронт. И там, к несчастью, эта батарея быстро вся погибла, о чем, конечно, стало известно всему 90-му запасному зенитному артиллерийскому полку, и в том числе Жене. А Женя, вспомнив мой тогдашний рассказ о том, что служу под командованием лейтенанта Шкетя, подумал, что и я был отправлен на фронт в составе шкетевской батареи и погиб вместе с ней, о чем и сообщил бывшим нашим однокурсникам в Сталинск. Между тем у наших взвода и батареи были уже совсем другие командиры, о чем напишу позже.

Когда в сентябре 1946 года я возвратился на учебу в Московский институт стали, некоторые мои бывшие однокурсники были страшно удивлены, увидев меня живым и здоровым.

…А теперь скажу совсем о другом, не относящемся к войне. Поскольку условия нашей службы на территории завода номер 196 оказались значительно лучшими (главное – мы стали неплохо питаться, благодаря чему, например, мое исхудавшее от двухмесячного голода лицо вновь округлилось и приняло нормальный вид), чем раньше в казармах стадиона «Торпедо», многие военнослужащие, видя вокруг множество нестарых женщин, стали на них заглядываться. Пример всем подали командиры. Мы видели, как они в столовой, где нас кормили, любезничали с сытыми молодыми поварихами, официантками и другими работницами и начали пользоваться их взаимностью. В комнату нашего взводного лейтенанта Шкетя, расположенную почти рядом с нашей казармой, ежедневно чуть ли не по очереди стали приходить, принося с собой что-то выпить и закусить, и оставаться там ночевать несколько девиц и молодых дам.

Для нас, рядовых бойцов, в этом отношении особенно отличным примером стал наш непосредственный начальник – старшина Иванов, который, не имея своей отдельной комнаты, вынужден был часто (иногда даже несколько раз в сутки) сам бегать в цеховую бытовку для интимных встреч с обслуживавшими это помещение посменно двумя гардеробщицами и одновременно уборщицами. Одна из них была совсем молодой, а другая – уже в годах. При этом он с ними совершенно не церемонился, так как они сами липли к нему.

В редкое свободное время, и в частности глубокими ночами, я за счет своего сна любил спускаться в цех, прохаживаться по нему и наблюдать за технологическими процессами и производством артиллерийских стволов. С большим любопытством я смотрел, как работают нагревательные печи, мощные молоты, ковочные и штамповочные прессы, травильные ванны, трубоволочильные станы, специальные металлорежущие станки, окрасочные устройства, мостовые краны и другое оборудование. Рабочие, и особенно молодые, часто вступали со мной в разговор, а некоторые делились мечтой скорее уйти в армию, чтобы попасть на войну.

В первые же дни и ночи, как мы поселились в казарме, устроенной в цехе, я обратил внимание у его входа, внутри, на первом этаже на огороженное стеклянными рамами табельное помещение с двумя периодически появлявшимися в нем красивыми молодыми девушками – табельщицами. Они отмечали приход и уход работавших и занимались выдачей им месячных продовольственных карточек, а также другими работами, и в частности общественной и культурно-массовой. Первая из этих девушек была по должности старшей и работала главным образом в дневной смене. Возраста, наверное, немного старше и ростом заметно выше меня, она была очень стройна и красивее на лицо, чем вторая. Поэтому я прежде всего загляделся на первую. Но тогда, как мне показалось, она не обращала на меня внимания, в связи с чем решил к ней даже не приближаться. (Однако через некоторое время обнаружилось, что я ошибся, но было уже поздно. Ее лицо с серыми глазами, которыми она однажды при небольшом разговоре с ней пристально и неравнодушно посмотрела на меня, до сих пор четко стоит перед моими глазами.)

Вторая девушка – ростом чуть пониже меня и немного моложе, бывшая в подчинении у первой и работавшая в основном в вечерней и ночной сменах, сразу же обратила на меня внимание. По этой причине я надумал познакомиться поближе именно с ней. Для этого я обратился к этой табельщице с просьбой дать мне листок бумаги, чтобы написать письмо домой. Она с удовольствием мне ее дала, и так мы познакомились.

Девушку звали Маруся Новожилова. Она сказала, что ей 17 лет, окончила ПТУ, родом из деревни недалеко от Горького, родителей не имеет, живет в ближайшем к заводу общежитии. Одета она была скромно и очень аккуратно, чаще всего носила красную кофточку и черную юбку ниже колен. По цеху бегала в туфельках, а на улице – в черных валеночках и фуфайке с белой вязаной шапочкой. У нее были курносый носик и карие глаза, а на спине лежали две хорошо сплетенных длинных косы из почти совсем белокурых волос.

В свободное время я спускался с четвертого этажа на первый и подходил к окошечку, за которым сидела за столом Маруся. И здесь я говорил с ней на разные темы, рассказывал о себе, и все это ей нравилось. А она рассказывала много о себе. В результате мы подружились. Однако околачиваться часто возле окошечка табельной на глазах у всего работающего в цехе народа я вскоре посчитал неудобным, поскольку это могло испортить репутацию девушки. Кроме того, я далеко не всегда мог отлучаться со службы. Поэтому стал практиковать писание у себя в казарме чернилами с авторучкой и вручение Марусе длинных писем обо всем и о своих возникших к ней чувствах большой симпатии. Она тоже стала писать мне, но ее письма не бывали такими длинными и грамматически правильными, как мои, поскольку ей не пришлось учиться так много, как мне.

Как-то я написал, что наш старшина Иванов, которого она хорошо знала, «сильно нахален с женщинами, а я вот совсем не такой, страшно совестлив перед ними, несмел и ни за что не позволю себе тронуть их грубо руками, а особенно тебя». (Как я тогда был наивен и неопытен!) Однако, несмотря на свою несмелость, я все же дважды уговорил Марусю встретиться со мной без свидетелей. В первый раз это произошло, когда я дежурил возле телефона в комнате рядом с казармой и все крепко спали, а в другой – находился с карабином в руках постовым возле пушек на крыше здания и спустился оттуда на время на чердак.

При первой встрече мы посидели на стульях в хорошо освещенной пустой комнате с телефоном, побеседовали в ней минут пятнадцать. Я нежно обнял ее за плечи, и мы дважды попробовали поцеловаться, слегка-слегка приложив примерно секунды на две друг к другу наши губы. Это было моим первым в жизни поцелуем с девушкой. К сожалению, в те минуты мы оба еще не знали, что настоящие поцелуи могут быть только страстными и взасос. А решиться на то, чтобы пойти дальше поцелуев, нам обоим было очень стыдно, и мы не посмели и, конечно, совсем не умели это делать. Вторая встреча, проходившая на чердаке – на морозе, была очень короткой и прошла так же, как и в первый раз. Теперь я считаю, что все происшедшее в те дни, часы и минуты было для меня той самой чистой первой любовью, на которую противоположная сторона отвечает полной взаимностью.

Ныне, пребывая в глубокой старости, я с благоговением вспоминаю те свои близкие встречи с Марусей. Так, наверное, вспоминала бы и она о них, если бы была жива, и я не сомневаюсь, что я был у нее первым мужчиной, с кем она завела первую и такую чистую любовь. (Помню, после этих обеих наших встреч она уходила от меня потрясенной и трепещущей от моих совсем скромных объятий и робких прикосновений друг к другу губами, и у нее тогда наворачивались на глаза слезы.)

Разумеется, мои частые походы в цех к окошечку табельной, где работала Маруся, переписка и встречи с нею не остались незамеченными вездесущим старшиной Ивановым. Наконец, он подозвал меня к себе и, к моему удивлению, похвалил меня за мои «усилия», но предупредил, чтобы я действовал поактивнее и поагрессивнее – быстрее добился от девушки того «основного, что нужно для мужчины». Он сказал: «Ведь сейчас идет война, не сегодня, так завтра придется идти на фронт и, может быть, сложить там свою голову. А разве можно это допустить, даже ни разу не опробовав в жизни женщину?»

Я, конечно, и без Иванова все это знал и был с ним согласен. Но поступить с Марусей так, как подсказывала логика, не мог себе позволить, хотя Иванов и обещал создать мне для «серьезных» встреч девушкой подходящие условия – вплоть до освобождения от дежурств и предоставления укромного места. Пришлось ответить Иванову, что мне очень жалко Марусю, так как она еще очень молода и, самое главное, является сиротой и помощи в жизни ни от кого не имеет. «Ну и дурак!» – возразил на это Иванов.

…В начале февраля 1942 года командование полка решило подвергнуть свой обученный за последние месяцы стрельбе из зенитных орудий личный состав практической проверке его способностей вести бои не только с самолетами, но и с танками. С этой целью с 8 по 10 февраля дивизион, в составе которого была и наша батарея, отправили в знаменитые и поныне Гороховецкие военные лагеря, располагавшиеся примерно в 80 километрах западнее Горького, почти на стыке двух областей – Горьковской и Владимирской.

9 февраля после завтрака нас повели на один из полигонов – стрельбищ, устроенных на обширной поляне среди леса. Возле 37-миллиметровой зенитной пушки, установленной возле опушки леса, на головной части стрельбища, крутились множество военных начальников, и главным образом командиров тех батарей и взводов, личный состав которых должен был пройти фактически последний, «выпускной» экзамен по практической стрельбе из орудий. Все они, естественно, хотели, чтобы их люди хорошо его выдержали. Это желание особенно усиливалось тем, что на стрельбах присутствовали посторонние экзаменаторы.

А заключался экзамен в том, что надо было из пушки, заряженной четырьмя-пятью снарядами в одной обойме, как можно меньшим числом одиночных выстрелов поразить огнем макет танка. Этот макет предварительно устанавливали от орудия на расстоянии, наверное, не менее одного километра и потом перемещали к нему тросом. Макет двигали по пересеченной местности, из-за чего высота цели и расположение ее часто менялись. Относительно недалеко от макета за ним наблюдали в безопасном месте специальные инспекторы, сообщавшие головным экзаменаторам флажками и по телефону результаты выстрелов. Все снаряды были только учебными и одновременно трассирующими, благодаря чему за их полетом можно было хорошо наблюдать.

Всего проходили проверку боевые расчеты 16 орудий, то есть четырех батарей, составлявших один дивизион.

Наш взвод под командованием лейтенанта Шкетя первым подвергся проверке, причем самым первым проэкзаменовали боевой расчет моей пушки, у которой первым наводчиком был Виктор Левин, а вторым – я. Нашу стрельбу, осуществленную до конца тремя выстрелами, то есть тремя снарядами до поражения цели, оценили на отлично. Однако расчет второй пушки отстрелялся идеально – «уничтожил» цель точно сразу первым же снарядом. В заслугу это совершенно справедливо отнесли исключительно первому наводчику орудия Николаю Сизову. Поскольку макет танка при своем движении имел отклонения практически только по горизонтали, то наводкой пушки на цель по существу должен заниматься только первый орудийный номер.

Поэтому после того, как несколько хуже нас, но все же хорошо отстрелялись два боевых расчета второго взвода нашей батареи, командиры других батарей с молчаливого согласия его командира обратились к старшему лейтенанту Чернявскому и лейтенанту Шкетю дать им «взаймы» Колю Сизова, чтобы использовать его временно первым наводчиком в своих орудийных расчетах во время стрельб. Те, естественно, загордились, запросили у них у каждого в шутку или всерьез по пол-литра, но отдали Колю, который провел в основном на отлично множество других чужих стрельб. При этом первых номеров своих орудийных расчетов оставили в стороне и вовсе не проверили, что, разумеется, было никак не допустимо.

Все происшедшее у меня и у подавляющего большинства моих товарищей оставило очень скверное впечатление – даже в таком жизненно важном в то тяжелое время для Родины деле, как война, наше командование не смогло обойтись без очковтирательства. Другим нехорошим последствием этого получилось то, что Сизова вообще оставили надолго в полку в качестве «штатного» первого номера орудия при проведении проверочных стрельб, и был ли он потом на фронте и какова его судьба, мне неизвестно.

14 февраля 1942 года всех рядовых военнослужащих, и в их числе меня, объявили «отличниками боевой и политической подготовки» и повели отдельными группами по очереди в город. Там в ателье сфотографировали на карточки размером 6 на 9 сантиметров. Через неделю один экземпляр этих карточек вручили на память самому сфотографированному, а другие две – вывесили на двух полковых Досках почета – на территории стадиона «Торпедо» и в помещении столовой литейного цеха завода, где питалась отдельно от рабочих и служащих и вся наша батарея. При этом под каждой карточкой – портретом были написаны фамилия, имя и отчество изображенного и его воинское звание (у меня оно было красноармеец). Я, конечно, тогда был рад, что тоже был отмечен на Доске почета.

В последних числах февраля 1942 года нашего взводного командира лейтенанта Шкетя перевели в маршевую батарею ее командиром. Вместо него прислали нового командира, только что окончившего ускоренным курсом артиллерийское училище и тоже молодого, но рослого, солидного, серьезного и типично русского лейтенанта Александра Кирпичева. Он лишь в июле 1941 года окончил горьковский строительный вуз. Это был очень спокойный и уравновешенный парень на пару лет старше меня, сильно окавший при разговоре. С ним у меня с первых же дней сложились очень хорошие и доверительные отношения, поскольку он сразу узнал, что я был студентом старшего курса института и есть между нами много общего в понимании всего происходящего в данный момент в стране.

4 марта 1942 года утром, во время завтрака нам внезапно объявили, что почти вся наша батарея переводится в маршевую и завтра покинет территорию завода, чтобы отправиться на фронт. В связи с этим нам разрешили частично быть свободными от дежурств и подготовиться к отъезду. Я немедленно прибежал к табельной своего цеха, чтобы увидеть в ней Марусю, но ее там не было – сказали, что будет работать в ночной смене. Так как был велик риск, что она может совсем не появиться на рабочем месте, я для нее написал в казарме очень большое и нежное письмо с сообщением о нашем неожиданном завтрашнем отъезде на фронт. В письме были мои добрые пожелания девушке, а также выражения глубокой благодарности за все то приятное, что она сделала для меня за прошедшие два месяца.

Ночью я спустился в цех к табельной и, к счастью, увидел в ней вышедшую на работу Марусю. Она написала и вручила мне адрес своего общежития и попросила писать ей почаще. Затем мы слегка дотронулись друг друга губами, и так с Марусей, у которой в этот миг потекли из глаз крупные слезы, я расстался, и, как оказалось, навсегда…

…В конце января 1948 года, приехав из Москвы в Горький на зимние студенческие каникулы и проживая при этом у своей молодой супруги Елены Ивановой, я попробовал разыскать Марусю или узнать ее судьбу. Поехал на то место, где в начале 1942 года служил на заводе номер 196, и подошел к общежитию Маруси. Здесь поговорил с женщинами, но никто из них не знал про нее. Лишь одна из них – пожилая женщина едва припомнила девушку, похожую на ту, которую я примерно описал, и предположила, что она летом 1942 года могла уйти служить в армию, уйти на фронт и не вернуться с войны…

…Утром 5 марта, после завтрака мы по команде командиров забрали личные вещи из казармы и, оставив в ней зимние куртки, ватные телогрейки, стальные каски, сумки с противогазом, оружие и другие казенные предметы, пришли на ту площадку, где находилась построенная раньше нами же землянка – казарма для второго взвода и взвода управления. Здесь нас выстроили в четыре ряда, и в присутствии командира дивизиона и другого начальства командир батареи старший лейтенант Чернявский объявил, что мы теперь представляем собой маршевую батарею, которая сейчас покинет территорию завода, чтобы отправиться на фронт.

Одновременно он представил нам сменившего его нового командира – тоже старшего лейтенанта Сахарова – молодого человека лет тридцати, который имел огненно-рыжие волосы на голове и великое множество веснушек на крайне неприятном, одутловатом лице. Ростом он был чуть выше меня, его нос был курносый, глаза узковаты, а шинель на далеко не стройной фигуре сидела нескладно.

В батарею включили несколько других военнослужащих, которыми заменили оставляемых на месте старых, в число которых попали сам теперь уже для нас бывший ее командир старший лейтенант Чернявский, оба командира орудия в нашем взводе – старшина Иванов и сержант Игумнов, а также отличившийся недавно на стрельбах под Гороховцом первый номер второго боевого расчета Николай Сизов. Оставили и второго номера того же расчета – моего бывшего коллегу по Московскому институту стали Аркашу Писарева, с которым мне очень и очень было жаль расставаться, так как чувствовал, что больше его не увижу. Действительно, он вскоре погиб, попав на фронт в составе другой маршевой батареи, которой командовал упоминавшийся лейтенант Шкеть. Эту батарею вместе с пушкой разнесло бомбой, точно сброшенной немецким самолетом. Я до сих пор не могу забыть этого молоденького и очень милого парня небольшого роста, говорившего тихим и иногда даже писклявым голосом, похожим на девичий.

Из прежнего начальства с нами отправлялись: комиссар батареи старший политрук Воробьев, командир моего – первого огневого взвода лейтенант Кирпичев, командир второго взвода младший лейтенант Алексеенко, а также числившийся в его же взводе вторым прицельным секретарь парткома сержант Агеев.

В строю второго огневого взвода я с большим удовлетворением заметил своего земляка и соплеменника старшего сержанта Василия Алексеева и ефрейтора Метелкина, начавшего очень хорошо относиться ко мне.

Закончив свою краткую напутственную речь, старший лейтенант Чернявский, по-видимому с молчаливого согласия командира дивизиона, нового командира батареи Сахарова и даже ее очень человечного комиссара Воробьева вдруг отдал приказ стоявшим сзади него незнакомым бойцам подвергнуть нас, ставших теперь для него совершенно чужими, обыску и отнятию от нас «лишних» и «принадлежащих только полку» вещей. Всех выстроившихся заставили расступиться на один шаг, снять со спины вещевые мешки, положить их на снег возле ног, а также расстегнуть шинели. После этого в каждом ряду строя по два бойца-«обыскивателя» вместе с самим Чернявским начали тщательно обшаривать наши мешки, вынимая оттуда некоторые вещи и складывая их в общую кучу. Одновременно они стали осматривать, какая дополнительная «казенная» одежда находится на нас под шинелью и гимнастеркой, и заставлять снимать эту одежду.

Многими из нас вся эта «процедура» воспринималась как отвратительная, и особенно – мной, так как мне пришлось, раздевшись до нижней рубашки, снять и отдать надетый на себя под гимнастеркой белый шерстяной свитер, полученный под Новый год как «подарок воину» от гражданского населения, а также выложить из вещевого мешка другой подарок – пару черных шерстяных носков. Отняли у меня также пилотку, которую мне подарил летом на трудовом фронте один военный.

Но самым ужасным для меня оказалось то, что забрали из мешка мой дневник, куда я изредка записывал коротко некоторые важные даты и текущие события. Мотивировали это тем, что дневник может на фронте попасть «в руки врага» и тем выдать ему «важные секреты». При этом всем присутствовавшим впредь категорически запретили вести дневники. Его сразу бросили в горевший рядом костер, в котором он запылал, чему я очень обрадовался, так как никто из него не мог уже выведать то, чем я ни с кем не поделился бы.

Я попытался возразить Чернявскому против отнятия у меня свитера и носков, поскольку они являются подарками, но это мне не помогло. Стоявший рядом со мной друг Вася Трещатов вдруг толкнул меня в бок и тихо сказал: «Юр, не спорь, это бесполезно, они ведь хотят загнать эти наши вещи кому-нибудь за деньги и пропить их. И мы тут бессильны сделать что-либо». И я не стал больше спорить с Чернявским. Но душа моя все же горела от негодования.

После окончания обыска старший лейтенант Сахаров дал команду перестроиться в колонну и двинуться вперед к проходной завода.

Так 5 марта 1942 года я покинул город Горький, думая, что никогда уже больше в него не вернусь. Но судьба распорядилась иначе: 5 ноября 1947 года я снова приехал в этот город и на следующий день там же женился. Затем, в 1948 году и до лета 1949 года, периодически приезжал туда из Москвы к жене на студенческие каникулы. А с лета 1949 года по лето 1952 года прожил в нем почти постоянно, работая инженером на заводе «Красная Этна». Таким образом, город Горький стал для меня по существу родным, и я всегда хорошо вспоминаю его, несмотря на некоторые трудности жизни, которые испытал в нем в течение двух месяцев осени и зимы в 1941 году…

Глава 9

Нас вывели из города и временно разместили в поселке Решетиха, в котором имелась относительно большая крутильно-сетевязальная фабрика. На ней изготовляли из пеньки, хлопка и шерсти нитки, а также витые изделия типа шпагата и шнуров, а из них – вязаные и плетеные сетки (например, рыболовецкие, маскировочные) и грубые тканые сетки с крупными ячейками.

Сначала наши командиры привели нас со станции строем к этой фабрике, где в небольшой столовой мы пообедали, получив вместе с кусочком черного хлеба тарелку пустых щей с проблесками пятен жира, картофельное пюре и стакан клюквенного киселя. Затем примерно одну треть бойцов командиры повели назад к станции Жолнино, а две трети оставили у проходной фабрики, чтобы ждать, пока ушедшие возвратятся. Я оказался среди оставшихся.

Скоро ушедшие, побывав на станции где-то на соответствующем складе и получив на нем каждый по одной винтовке, а также по причитающейся к ней сумочке с патронами, возвратились. Затем вся батарея пошла строем к примыкавшему к фабрике и части поселка большому лесу и зашла в него по узкой дороге вглубь примерно на полтора километра. Здесь мы оказались в небольшом военном городке, построенном среди высоких деревьев, видимо, нашими предшественниками. По существу он представлял собой несколько больших землянок для рядовых бойцов и около десятка маленьких, но относительно хорошо благоустроенных землянок для лиц среднего и более высшего командного состава.

Всех рядовых бойцов и младших командиров поселили повзводно – по 15–18 человек в больших землянках, которые по типу оказались примерно такими же, как в Гороховецких лагерях, но поменьше площадью и хуже по условиям проживания: нары были одноярусными и сплошными из тонких бревен – прямых круглых стволов деревьев с неснятой корою, а постелей не было вообще. Из-за этого лежать и спать на нарах приходилось ночью лишь на одном краю шинели, одновременно укрывая себя ее другим краем при спущенном с одной пуговицы хлястике. Под головою были только доска или полено и вещевой мешок.

Тепло в землянке бывало лишь тогда, когда ее хорошо отапливали дровами в печке-буржуйке, чем занимались, сменяя друг друга, дневальные. Но топка шла плохо, так как дрова, полученные распилкой деревьев из окружавшего леса, были в основном сырыми. Кроме того, приходилось временами открывать двери землянки, чтобы впустить в нее холодный свежий воздух для уменьшения в помещении духоты и смрада. Вокруг печки висело и лежало много отсыревших за день на ногах портянок и ботинок, а нередко и обмоток.

Со мной рядом разместились спать на нарах с одной стороны подопечный старшины Ермакова мальчик Леня, а с другой – мой новый близкий друг второй прицельный Вася Трещатов.

После того как все бойцы и командование батареи обустроились на своих местах для проживания, весь личный состав вызвали на волю и построили возле колодца, рядом с которым расположилось начальство. Комиссар Воробьев представил собравшимся незнакомого пожилого политического работника в звании батальонного комиссара с двумя прямоугольниками (шпалами) на красных, пехотных, петлицах шинели.

Батальонный комиссар сообщил, что наша зенитная батарея, которой теперь присвоен номер 199, является подразделением 199-й отдельной танковой бригады, находящейся сейчас под поселком Решетиха в стадии формирования для скорой отправки на фронт, конкретный срок которой пока неизвестен и зависит от окончания процесса формировки. Однако этот срок наступит очень скоро – наверное, не позже, чем через месяц.

Другие подразделения бригады – два танковых баталь она с 53 танками (как я узнал недавно из литературных источников), мотострелковый батальон, саперы и прочие ее подразделения – сейчас комплектуются и будут размещаться в других военных городках типа нашего поблизости от Решетихи и в этом же лесу и по соседству. Комиссар сообщил также номер почтового ящика – полевой почты для батареи, чтобы мы могли вести переписку с родными, друзьями или другими лицами. Он сказал еще, что пока – до отъезда на фронт – питание мы будем получать, к сожалению, лишь по третьей категории снабжения, то есть как тыловики.

В первую неделю пребывания у поселка Решетиха и позже наша батарея, по существу, бездельничала: утром делали зарядку, шли примерно 20 минут в поселок, чтобы позавтракать там на фабрике, возвращались в свой военный городок и пытались здесь в землянках или на воле заниматься обычной военной учебой. В свободное от учебы и несения караулов время многие торчали возле землянок и вели беседу, часто вспоминая сытую еду дома или еще где-либо. Собирали в лесу сухой хворост для топки печей, пилили и кололи дрова, укладывая их в ровные штабели для сушки и хранения, а также валили в лесу отдельные деревья на дрова.

Иногда долго задерживались в поселке после принятия пищи в фабричной столовой. На помощь местным работницам в столовой наше командование ежедневно посылало несколько своих бойцов, среди которых однажды побывал и я. На территории фабрики я любил смотреть, как в ее разных цехах и отделениях, где трудились в основном женщины, работает диковинное для меня и многих товарищей оборудование: крутильные, свивальные и прядильные машины, вязальные, плетельные и ткацкие станки. И я тогда не мог даже подумать, что после окончания войны такое оборудование и совершающиеся на нем технологические процессы и операции, но применительно к стальной проволоке станут одним из основных объектов моего инженерного труда…

Часам к четырнадцати мы снова шли в поселок, чтобы пообедать, а к восемнадцати или девятнадцати – ужинать. На одну только дорогу до поселка и обратно и на трехразовое принятие там пищи тратили ежедневно почти четыре часа. Вечерами слушали радио, которое, к сожалению, не приносило радости, так как вести с фронтов войны в основном были плохими. Часов в десять после вечерней поверки укладывались спать.

7 марта после ужина многие из нас побывали в небольшом клубе фабрики, где в присутствии ее работниц прослушали речь нашего комиссара Воробьева о наступающем завтра 8 марта Международном женском дне и посмотрели небольшое самодеятельное представление местных школьников и школьниц на патриотическую тему.

Еще после обеда 7 марта почти ко всем командирам батареи и взводов, к комиссару, медикам и старшине Ермакову приехали из Горького на одну-две ночи их жены, невесты или просто любовницы. Среди последних были и знакомые со мной две молодые, смазливые и лихие поварихи, работавшие в столовой литейного цеха, где мы на территории завода номер 196 получали питание. Одна из них жила с младшим лейтенантом Алексеенко, а другая – со старшиной Ермаковым. Естественно, все женщины приехали не с пустыми руками, и поэтому почти все наше начальство вечерами и ночами 7 и 8 марта крепко гуляло и наслаждалось жизнью. Аналогичное положение с начальством возникало позже, в обычные предвыходные и выходные дни, когда те же женщины приезжали в наш военный городок. В эти «загульные» сутки вечерами, ночами, а нередко и днем начальству было не до нас – рядовых бойцов.

8 марта после ужина наш второй подносчик снарядов – вездесущий и очень нахальный Кусков выпросил в столовой у сердобольной старой кладовщицы большое и еще новое оцинкованное ведро с сырым картофелем, чтобы его у себя в военном городке сварить и съесть как праздничное дополнительное угощение. В этом деле по просьбе Кускова принял участие и я. Ведро в целости и порядке обещали завтра вернуть (что и сделали). Когда мы его вместе с картофелем принесли к себе, на дворе уже было темно. И лишь тогда, когда, тщательно помыв все клубни, повесили ведро с ними и с водой над костром, вспомнили, что у нас нет соли. Поэтому пришлось костер немедленно загасить и снова отправиться в поселок, чтобы там раздобыть у кого-нибудь соли.

Разжившись солью, мы сварили в мундире картофель и с большой группой своих коллег быстро его съели, но по-прежнему остались голодными. А в это же время в соседних бункерах у наших командиров веселое пиршество и гулянье в обществе дам были в полном разгаре…

…Дальше, примерно до середины марта, все наши дни в Решетихе прошли без каких-либо особых событий, достойных упоминания. Начало весны с его ломающим организм любого человека действием авитаминоза, долгого отсутствия яркого солнца, очень плохого питания (по третьей категории снабжения) – практически без свежих овощей и фруктов и с явным недостатком молочной, мясной и жирной пищи, да к тому же еще и недостаточным для каждого по количеству – сильно ослабило здоровье многих бойцов. Я, например, опять сильно исхудал и ослаб, потерял в весе, стал быстро уставать при ходьбе и еле передвигать ноги. Шея тоже стала тонкой. (Теперь мы уже не подшивали к воротнику гимнастерки белый подворотничок.)

В конце марта в батарее появилась возможность осуществления практических занятий с нашим основным оружием – зенитными пушками и пулеметами. А появилась она благодаря тому, что командование нашей войсковой части договорилось с командованием местных зенитных точек приводить нас к их орудиям и крупнокалиберным пулеметам ДШК 12,7 мм, установленным недалеко от нашего военного городка, и проводить на них тренировки, пока они стоят без дела при отсутствии налетов вражеской авиации на Горький и на другие объекты возле него.

Так, в начале апреля, когда стало тепло, нас повзводно несколько раз поводили по лесной тропе на небольшую поляну километрах в пяти от нашего военного городка. Здесь на постоянной позиции находилась установленная на земле батарея с хорошо замаскированными двумя 12,7-миллиметровыми пулеметами ДШК и двумя 37-миллиметровыми зенитными пушками. Их боевые расчеты каждый по отдельности очень уютно разместились в своих небольших землянках, где было тепло, светло и вместо деревянных нар стояли металлические кровати с настоящей, чистой постелью. В одной землянке, где мы побывали, на стене висели часы-ходики рядом с радиорепродуктором и большим зеркалом, а на столе стояли радиоприемник и… самовар. На полке, приделанной к стене, была выставлена эмалированная и фарфоровая посуда. На окне, выполненном в виде застекленной щели сверху землянки, висели белые занавески.

Между землянками находилась кухонька, которую издалека и особенно с птичьего полета легко можно было принять за шалаш. На деревьях возле землянок торчали скворечники, а на них уже распевали свои песенки первые прилетевшие скворцы. Вообще в лесу и вне его было полно чирикающих и поющих птиц, что вызвало у всех у нас глубокую тоску по мирной жизни.

Все бойцы и командиры этой батареи были аккуратно одеты и подтянуты, гладко выбриты и очень мирно настроены. Казалось, будто они живут совсем дома. Мы все сильно завидовали им, а Кусков даже заявил: «Вот бы и нам так провести все время на войне!»

Мы хорошо потренировались на обеих пушках, но вытаскивать их из позиции – окопа в земле и устанавливать обратно местные командиры нам не разрешили, чему все наши бойцы очень обрадовались, поскольку это была для них очень тяжелая физическая работа, а сил не было. Зато было легко работать с пулеметами.

Кстати, мы спросили у местных зенитчиков, часто ли им приходилось стрелять из своих пушек и пулеметов по пролетавшим немецким самолетам, и они ответили, что в ноябре и декабре прошлого года это случалось делать много раз, и особенно – по ночам, но в последнее время налетов уже почти нет. На вопрос, сбили ли они хоть один самолет, ответ был неопределенный. Они сказали еще, что где-то относительно недалеко от их позиций располагается зенитная батарея, бойцы в которой якобы исключительно молодые женщины и девчата. Но правда ли это, подтвердить не могут. (Только после войны мне стало известно, что в нашей стране повсеместно в тылу успешно работали чисто женские зенитные батареи.)

10 апреля представитель командования 199-й отдельной танковой бригады, батальонный комиссар, о котором я говорил выше, дал нам знать, что наш отъезд на фронт может состояться уже в ближайшие сутки. Это подтвердилось соответствующими фактами. Так, дня за два до сказанного прислали в наш военный городок служить вместе с нами нескольких шоферов-водителей, которые по идее должны были на фронте везти на грузовиках боевые расчеты орудий и снаряды к ним, а главное – тащить за собой прицепленные сзади орудия. А кто-то из шоферов был намечен также для обслуживания легковой автомашины, в которой будут ехать командир и комиссар батареи и еще кто-либо.

В те же дни всему личному составу батареи выдали так называемый «медальон смерти». Он был предназначен для опознавания личности погибшего или раненого военнослужащего. По существу данный предмет был вовсе не медальоном, как таковым, а скорее всего – обыкновенной черной эбонитовой капсулой, восьмигранной снаружи и цилиндрической изнутри. Она имела длину 50 мм и наружный диаметр 12 мм. Состояла из двух частей: длинной с наружной резьбой на одном конце и короткой (головки или колпачка) с внутренней резьбой. Обе части навинчивали плотно друг на друга так, чтобы вода или сырость теоретически никогда не могли попасть в образовавшуюся таким образом единую капсулу, внутрь которой предварительно помещали свернутую в рулончик бумажку. На этой бумажке каждый написал чернилами (а надо было бы карандашом, так как он дольше противостоит сырости) сведения о себе – фамилию, имя и отчество, год рождения, домашний адрес, адрес военкомата, призвавшего военного на службу, и главное – адрес близкого человека, кому следует сообщить о возможной гибели владельца капсулы. Хранили капсулу в брюках – в их потайном карманчике в виде щели, предусмотренной сверху с левой стороны на поясной части.

Выдали вместе с небольшим вафельным полотенцем (при этом старое сдали) по куску туалетного и хозяйственного мыла. Далее последовали выдача всем военнослужащим зарплаты, отнятие у них зимних шапок и замена их пилотками, сшитыми из особого зеленого, сильно отличавшегося от отечественного, английского сукна. Многим, в том числе и мне, заменили устаревшие, крепко загрязнившиеся, износившиеся и обветшавшие шинели. Материалом новых шинелей, которые, кстати, по весу были значительно легче старых, было то же самое тонкое зеленое английское сукно, из которого были сшиты пилотки. (По-видимому, и пилотки, и шинели были сшиты по отечественным образцам в Великобритании и прибыли оттуда в СССР по ленд-лизу в виде помощи нашей стране от союзника.) Некоторым бойцам сменили также гимнастерки и брюки, но я этого не удостоился, хотя на правой штанине моих полугалифе возле колена вот-вот могла образоваться дырка вследствие большого износа ткани. Кое-кто сменил себе и поизносившиеся ботинки. Но у меня они были в порядке.

Однако прежде, чем выдать новые пилотки и шинели и сменить гимнастерки с брюками, нас заставили пару дней поработать физически на тупике запасного железнодорожного пути станции Жолнино, где мы приняли прибывшие на одной открытой платформе с завода номер 92 две новые 37-миллиметровые зенитные пушки, а на другой – три английские грузовые автомашины типа Bedford («Бедфорд»), предназначенные для буксирования этих пушек. Одну из этих машин с закрытым при помощи брезента кузовом облюбовал наш старшина Ермаков, который в дальнейшем со своим хозяйством все время ехал на ней в кузове вместе с остальными бойцами и командирами.

Нам пришлось распаковывать прибывшие пушки из-под брезентового чехла и привести их в состояние полной боевой готовности, снова зачехлив и крепко закрепив на полу платформы. Одновременно мы поставили к ним запас снарядов. Автомашинами занимались шоферы.

На тупике запасного железнодорожного пути находилось также более двух десятков платформ с полученными по ленд-лизу английскими легкими танками, с которыми возились танкисты нашей общей теперь 199-й отдельной танковой бригады. При этом они очень неодобрительно высказывались об этих машинах, и особенно за их неприспособленность к российским условиям по ходовой части и оснащение некоторых из них карбюраторным двигателем, работающим на бензиновом топливе, из-за чего такие танки очень легко поджечь горючей смесью. Другие танки были с дизельными двигателями.

Как я сейчас узнал из специального справочника по танкам различных стран, это были легкие пехотные танки типа Valentine («Валентайн») модификаций 1938–1940 годов, изготовленные фирмой Vickers – Armstrong («Виккерс – Армстронг»). Они были предназначены в основном для поддержки пехоты. Танки имели и массу 18 тонн. Обслуживались экипажем из трех человек. Вооружением были одна 40-миллиметровая пушка и два пулемета калибра 7,92 мм, из которых один – зенитный. Внутри машины можно было иметь 41 снаряд и 3300 патронов с пулями.

В те же дни мы сдали на Решетихинский склад оружия выданные на нем нашей батарее 5 марта около двух десятков винтовок и карабинов для несения у себя караульной службы и оттуда же получили на каждого бойца и младшего командира другие, но уже не снабженные штыками отечественные винтовки образца 1891–1930 годов и отечественные же карабины образца 1938 года. Строго предупредили, что замена, а тем более потеря личного оружия будет очень крепко наказываться и каждый головой отвечает за него и должен содержать его в идеальном порядке и чистоте. Одновременно с личным оружием дали каждому сумочку-патронташ с винтовочными патронами, которую мы надели спереди на широкий поясной ремень. Но для запасных патронов пришлось получить особую сумочку, которую положили в вещевую сумку.

Затем получили на всю батарею обычные и саперные длинные и с широкой металлической частью лопаты трех типов, пилы, топоры, другие инструменты, несколько брезентовых плащ-палаток и разные другие вещи, которые относились к ведению старшины Ермакова.

Наконец, 14 апреля 1942 года после ужина навсегда покинули свой военный городок, убрав его и взяв с собой личные вещи, противогазы, маленькие саперные лопаты и оружие. Через час пришли на запасной железнодорожный путь от станции Жолнино, где стоял еще не полностью сформированным длинный эшелон, состоявший из множества открытых платформ с танками, автомашинами и пушками и приспособленных для перевозки людей товарных вагонов – теплушек. Но таких вагонов, в которых ехали в основном военнослужащие мотострелкового батальона, а частично – танкисты, было значительно меньше, чем платформ.

Между прочим, было сказано, что по пути на фронт где-то к нашему эшелону присоединятся или пойдут следом за ним со своим паровозом не меньше десятка платформ с отечественными танками с экипажами. Кроме того, наши командиры заявили, что по прибытии в прифронтовую зону мы получим недостающие для батареи одну грузовую и одну легковую автомашины и два 37-миллиметровых зенитных орудия.

А пока из имевшихся двух орудий одно разместили в головной части эшелона, а другое – в хвостовой. К обеим платформам с орудием было прицеплено по вагону с двумя боевыми расчетами в каждом. Оба этих вагона разместили в поезде так, чтобы в случае налета на него вражеских самолетов один из двух расчетов мог на ходу быстро перебраться из своего вагона к пушке, занять на ней рабочие места и сразу же открыть из нее огонь.

На каждой платформе с танками, пушками и автомашинами находился часовой с винтовкой или карабином. Все танки и автомашины были заправлены горючим, а в танках были снаряды и патроны. Эшелон содержал и цистерны с горючим, а также ремонтную мастерскую.

Примерно к трем часам ночи 15 апреля закончили окончательное формирование эшелона и посадку в вагоны.

Наконец, нам объявили, что теперь с 15 апреля наша войсковая часть находится в составе действующей армии и будет снабжаться всеми видами довольствия по нормам, полагающимся для фронтовиков.

Ожидая отъезда, многие из нас радовались отъезду на фронт, говоря: «Там-то уж мы наедимся досыта и не будем больше голодать». Как мы были наивны!

Глава 10

Эшелон поехал и двигался дальше очень медленно. Он часто и подолгу останавливался даже на маленьких разъездах. После посадки мы все крепко уснули в вагоне: кто на голом полу, подостланном соломой, а кто на дощатых нарах второго яруса. Когда рассвело, первой длительной остановкой поезда оказалась станция Ново-Вязники, относящаяся к старинному, типично русскому городку Вязники. На этой станции я и еще кое-кто захотели справить уже долго терпевшиеся нужды по-большому и по-малому, что можно было сделать только вне вагона.

Открыв вагонную дверь, мы в одних гимнастерках и ботинках без портянок выскочили из него на рельсы железнодорожных колей. Решили пересечь их, дойти до станционной платформы и побежать по ней вдоль к выгребному туалету. Но сделать этого не пришлось, так как непосредственно под нашими ногами – в пространствах между двумя рельсами всех путей, между отдельными рельсовыми колеями, а также далеко по обеим сторонам от них вправо и влево – все уже было заполнено оттаявшими с зимы комьями человеческих испражнений. Они были наделаны в течение долгого времени в основном такими же, как мы, очень часто проезжавшими на поездах через данную станцию военными. Поэтому мы тоже просто, не уходя от вагона далеко в сторону, добавили к тому, что было, свои отходы.

Следующей большой станцией был город Владимир. Здесь мое внимание особенно привлекло то, что на платформах его вокзала и вокруг было полно ходивших и стоявших бойцов и командиров, одетых благодаря наступившей теплой погоде только в гимнастерки и брюки. Больше всего поразило то, что на носилках лежало много привезенных с фронта санитарным поездом тяжело раненных военнослужащих. У всех них на месте раны были марлевые повязки, а у некоторых через марлю выступали наружу красные пятна крови. Все увиденное произвело на меня и многих моих коллег тяжелое впечатление.

К вечеру, когда поезд остановился возле Орехово-Зуева, меня поставили часовым около пушки. Я этому даже обрадовался, так как подумал, что во время проезда эшелона через Москву, хотя это и будет ночью, снова увижу родной город. Но я ошибся: поезд не поехал к столице, а повернул на юго-восток и проследовал через Куровское, Воскресенск и Голутвин к Рязани и Ряжску, а затем поехал дальше на юг.

Вся наша поездка до конечного пункта длилась свыше пяти с половиной суток. Только догадывались, что едем на юг, а куда конкретно – не знали. Весь маршрут движения эшелона через соответствующие большие города, которые он в основном объезжал, а также железнодорожные станции был для нас неизвестен, так как об этом никто из командиров нам не рассказывал, да нас это и не интересовало. Днями поезд иногда долго простаивал загнанным на тупиковый участок пути. Ночами двигались значительно быстрее, чем в светлое время суток.

Через пару суток глубокой ночью присоединился к нашему эшелону другой железнодорожный состав, везший отечественные танки с экипажами, много автомашин, топливо в цистернах, боеприпасы, продовольствие и другие средства, необходимые для ведения боя. Но между обоими составами был предусмотрен интервал длиной не менее одного километра. Этим хотели обеспечить поездам определенную безопасность от действия авиации немцев, которые тогда на участке пути от Купянска-Узлового до Изюма (а это города Харьковской области Украины) находились совсем близко – на расстоянии не более 50 километров.

…На станции Святогорская ехавший на юг эшелон поменял на обратное место расположение своего локомотива – паровоза, в результате чего у нашего первого огневого взвода вагон и платформа с пушкой оказались в головной части поезда. Дальше эшелон поехал на северо-запад – в сторону Харькова. При этом он последовал в направлении находящегося юго-восточнее Харькова на левом берегу реки Северский Донец города Балаклея, занятого немцами осенью 1941 года и превращенного ими в почти неприступную крепость, которую наши войска никак не могли взять очень долгое время, несмотря на огромные людские потери.

На перегоне между станциями, кажется, Яремовка и Букино поезд переехал разлившуюся от половодья реку Оскол по еще сохранившемуся от действий вражеской авиации или кое-как восстановленному после бомбежек самолетами мосту и остановился на станции Букино. И вдруг на тот мост, саму станцию и ставший на ней эшелон внезапно налетела группа немецких пикирующих бомбардировщиков в сопровождении истребителей «Мессершмитт». При этом основная масса ехавших военных, не дожидаясь команды, сразу покинула свои вагоны и платформы, разбежалась в обе стороны от дороги и залегла на землю. Но мы – зенитчики, – очень быстро выскочив из своего вагона, перешли на прицепленную рядом платформу с нашей пушкой, немедленно отчехлили ее, заняли каждый на ней положенное ему место и открыли по самолетам огонь. То же самое сделал боевой расчет второй пушки в хвостовой части поезда. Однако раньше нас начали стрелять местные зенитчики.

Бомбардировщики все же сбросили беспорядочно несколько бомб на мост, здания и пути станции и на эшелон, но прямых попаданий не имелось. Осколки от разорвавшихся бомб прошили стены и крыши отдельных вагонов, попали в ближние дома и строения, ранили группу рабочих и служащих станции, а также кое-кого из нашего поезда. К сожалению, прямо в голову один осколок угодил ефрейтору Метелкину, обслуживавшему вторую пушку в хвостовой части эшелона, из-за чего наш товарищ сразу же скончался. Это была тогда наша первая и единственная потеря, и ее далеко не искупило, конечно, то, что один из налетевших истребителей был зенитчиками сбит и упал где-то далеко за станцией, а остальные самолеты улетели, не выполнив своей основной задачи.

Комиссар Воробьев вынул из брючного потайного кармана покойного Метелкина его «медальон смерти», чтобы официально сообщить кому следует о факте гибели ефрейтора, после чего его тело оставили местным станционным работникам для достойного захоронения, поскольку наш поезд уже трогался в дальнейший путь. Мы даже не успели попрощаться с коллегой. При этом меня охватили два противоположных чувства: жуть от гибели товарища и в то же время большое удовлетворение от произведенных стрельб из орудия и их результата.

Наш поезд снова медленно проехал примерно еще часа два, минуя северо-восточную окрестность города Изюм, который мы почти совсем не заметили за стеною густых лесных насаждений. Затем он остановился у края леса, находившегося с левой стороны железнодорожного пути. Далее последовала команда всем выгрузиться с поезда. Сразу после этого к нам подошел командир нашей 199-й отдельной танковой бригады, чернявый и небольшого роста полковник – армянин Матевосян. С ним был также комиссар бригады – пожилой, блондинистый и среднего роста русский в звании полкового комиссара. Они поблагодарили нас, зенитчиков, за успешное отражение атаки вражеских самолетов на эшелон.

Потом до самого вечера мы спускали с платформ поезда, приставив к ним наклонно специальные площадки, бревна и доски, все то, что привезли: пушки, автомашины и танки, ящики со снарядами и продовольствием и прочие грузы. Даже не было обеденного перерыва, так как всю работу по разгрузке и выгрузке платформ и вагонов необходимо было закончить как можно быстрее, чтобы немцы этого не заметили. Работа была тяжелой.

Все выгруженное немедленно маскировали в чаще леса.

Где-то за нашим поездом разгрузился и следовавший за ним второй эшелон. Лишь поздно вечером, когда мы на одной небольшой поляне отрыли для обеих своих зенитных пушек позиции и установили орудия, хорошо замаскировав их вместе со снарядными ящиками, нам удалось одновременно и пообедать и поужинать из полевой кухни. После этого в лесу для всего личного состава батареи устроили временное «жилье» в виде трех шалашей из срубленных на месте же деревьев и их веток. Ветки и особенно листья на них служили для нас также постелью, а шинели – одеялом. Накануне рядом с шалашами вырыли еще небольшие укрытия на случай налета вражеской авиации. Винтовки держали с собой же в шалаше.

На месте выгрузки нашего и ехавшего следом за нами второго эшелона, куда позже стали прибывать и другие эшелоны, выгружавшиеся и днями и ночами, мы прожили двое суток. К счастью, погода была теплой и сухой.

В этот период мы неоднократно были свидетелями пролета над нами вражеских самолетов, но открывать по ним огонь нам было запрещено, чтобы этим не выдать противнику место расположения прибывающих новых войсковых частей.

Я узнал в эти дни от комиссара, что наша 199-я отдельная танковая бригада вместе с соседней с нами, 198-й бригадой входит в состав 6-й армии Юго-Западного фронта, которым командует маршал С. К. Тимошенко. Кто командует 6-й армией, он не сказал. (Да это меня, как и моих многих рядовых коллег, вовсе не интересовало.) Далее от комиссара я под большим секретом выпытал, что скоро 6-я армия вместе с другими армиями и отдельными крупными войсковыми группами, вероятно, должна будет перейти в наступление против немцев, имея конечной целью освободить от них город Харьков. Первой конкретной целью армии является, по-видимому, обход с юга сильно укрепленного врагом города Балаклея на левом берегу Северского Донца и движение дальше на северо-запад за Харьков.

…Кстати, лишь через несколько десятков лет я из литературных источников узнал, что тогда нашей 6-й армии противостояла 6-я же армия немцев, которой в то время командовал генерал-лейтенант танковых войск Фридрих Паулюс. Позже, 31 января 1943 года, он был произведен в генерал-фельдмаршалы и пленен в тот же день в Сталинграде. Обе 6-е армии бесславно закончили свой боевой путь, в основном оказавшись в плену у противника…

…Однако и без объяснений всем было ясно, что наша танковая бригада является одним из многих крупных войсковых соединений, которые в настоящее время накапливаются для перехода в большое наступление.

На третьи сутки почти рядом с тем местом, где мы выгрузились с эшелона, нас с обеими пушками, прицепленными к приданным нам английским грузовым автомашинам «Бедфорд», отправили дальше на юго-запад – в глубь большого лесного массива. Сначала ехали не менее часа по открытой (нелесной) и, кстати, неплохой проселочной дороге, проходящей через какое-то село, а потом проехали по плохой дороге, проложенной внутри самого лесного массива. Остановились в лесу же возле самого края низкого левого берега реки Северский Донец.

Здесь так же, как и раньше, мы отрыли для себя защитные окопы, а для командного состава – еще и благоустроенную землянку. Жить все бойцы расположились в шалашах, среди уже полностью распустивших свои свежие листья деревьев смешанного леса. Недалеко от шалашей установили, хорошо замаскировав ветками, оба орудия. В метрах пятидесяти от шалашей определили участок, куда можно будет ходить в туалет между деревьями. С нетерпением ожидали, скоро ли привезут нам еще две пушки, которых батарее недоставало.

Где-то в глубине леса разместились санитарная часть и несколько полевых кухонь, а также склады с продовольствием и снабженческие автомашины. Всеми кухнями распоряжалось непосредственно командование танковой бригады, причем отдельные из них оно прикрепляло для обслуживания какого-либо ее конкретного подразделения, включая, конечно, и нашу зенитную батарею. Почти все кухни располагались по возможности вместе, чтобы облегчить работу поварам. Таким же образом обстояло дело с кухнями и со всем блоком питания во многих местах, где мы в дальнейшем оказывались.

Горячую пищу из кухонь и прочее довольствие (хлеб, сахар, консервы в банках, концентраты в бумажных пакетах, водку, махорку, редко – папиросы, а также другие вещи) из соответствующего склада мы почти всегда получали не непосредственно каждый себе, а только на весь взвод или огневой расчет, посылая для этого двух-трех дежурных бойцов с тремя-четырьмя ведрами, бачками или большими кастрюлями и мешками (а вместо них нередко полотнами брезента или плащ-палатками).

К сожалению, прибытие на фронт не привело, как мы ожидали, к резкому увеличению количества и улучшению качества получаемого нами пищевого довольствия. Совсем новым стало то, что иногда стали давать каждому перед обедом по сто граммов водки, которую мы разливали из большой стеклянной или металлической тары по отдельным кружкам. Увеличили до 1000 граммов ежедневную порцию хлеба, но его по-прежнему давали только черный и часто несвежий. Не было и в помине колбас, сливочного масла, шоколада, жидких молочных продуктов, свежих фруктов и овощей. Каша была в основном пшенной, сваренной, как правило, из неочищенной или плохо очищенной от примесей крупы. В тех условиях, когда получение пищи из полевой кухни было невозможно, давали с собой банки мясных и рыбных консервов и пачки концентрата из пшена, чтобы мы могли сами приготовить из него кашу в своих котелках. Конечно, были клюквенные и прочие кисели и компоты из сухофруктов. Много раз вместо хлеба обходились сухарями. В общем, мы по-прежнему, как и в тылу, оставались все время голодными, если вовсе не теряли аппетит, заболев или подвергнувшись сильной нервной встряске при сложившихся крутых обстоятельствах.

В качестве курева получали главным образом махорку в коричневых бумажных пачках и нередко – уже нарезанную до нужных размеров белую бумагу или куски газеты для свертывания из табака цигарок и «козьих ножек». Спички для зажигания курева каждый добывал себе сам, или кто-то пользовался вместо них примитивной зажигалкой с камушком, трутом и кресалом.

На новом месте мы пробыли до 3 мая. Жизнь здесь прошла более или менее однообразно. К счастью, погода была теплая и солнечная, дождей не было. Поэтому и жить в шалашах было неплохо. Сильно беспокоили лишь комары и мошкара. К сожалению, на белье появились вши, которых вместе с их гнидами я пытался, скрывшись где-то в лесу от товарищей и раздевшись там, уничтожать, давя между двумя ногтями больших пальцев обеих рук.

Несли возле шалашей и пушек усиленную караульную и боевую службу и продолжали тренировки по стрельбе из орудий, не делая выстрелов. По-прежнему не реагировали на пролетавшие над нами немецкие самолеты. Утренних зарядок, которыми нас заставляли заниматься раньше в тылу, давно не было и в помине.

Лицо и руки, а также другие части тела мыли прозрачной водой из луж между деревьями леса, пользуясь куском простого мыла или часто без него. В свободное время много разговаривали между собой, вспоминая прошлую – хорошую жизнь до войны и слушая пение множества различных птиц и кукование кукушки. Наблюдали на берегу реки Северский Донец, как в ней быстро и с завихрениями течет холодная и еще мутная талая вода.

На второй день после нашего прибытия на новое место мы стали свидетелями необычного зрелища. Стоя на берегу Северского Донца и глядя на его противоположный берег, вдруг увидели, как примерно посредине реки быстрое течение воды несет вниз две человеческих головы в шапках-ушанках. Сзади каждой головы белело сверху что-то похожее на надутый короткий шланг большого диаметра. Кроме того, от обеих голов периодически выскакивали из воды и погружались в нее вновь человеческие руки, совершая движения, похожие на взмахи пловца. Стало ясно, что к нам с того берега плывут два человека. Оказалось, что они даже не сняли с себя верхнюю одежду – шинели и обувь на ногах. Иногда при небольшой глубине воды они просто шли по дну реки и цеплялись за ветки затопленных на некоторую глубину деревьев, чтобы передохнуть. На одном из таких деревьев пловцы вдруг закричали, чтобы мы им помогли. Но это было невозможно, так как мы не имели рядом лодки, чтобы к ним приплыть. Они это поняли, сошли с дерева и продолжили плавание и ходьбу, пока не пристали к нашему берегу, по которому мы все это время шли вслед за течением воды, уносившей пловцов вдаль.

Встретив их, мы прежде всего удивились тому, что торчавшие за их головой короткие белые шланги были… обыкновенными белыми воинскими мужскими кальсонами из плотной хлопчатобумажной ткани, превращенными их хозяевами в примитивный спасательный круг. По рассказам одного из пловцов, они сначала сняли с себя кальсоны и намочили их в воде, а затем крепко завязали по концам обе их штанины, предварительно надув последние воздухом изо рта. Далее пловцы снова оделись и обулись, положили надутые кальсоны сзади на плечи, прикрепив их как-то за шеей, и отправились в плавание. При этом воздух в кальсонах в какой-то мере помогал пловцам держаться в воде и не утонуть.

Естественно, обоих пловцов мы доставили к себе, дали им переодеться и обогреться, преподнеся немного водки, после чего их накормили. Они сказали, что являются разведчиками и пришли с места, расположенного на правом берегу Северского Донца, непосредственно против занятого немцами города Балаклея на левом берегу. Так как добытые ими сведения были якобы очень важными и подлежавшими срочной доставке в нужное место, разведчикам пришлось двигаться к нему напрямик – перейдя реку Северский Донец вплавь, так как до ближайшего моста идти было далеко и, кроме того, у них не было уверенности, что он цел. Затем обоих разведчиков забрали от нас куда-то какие-то люди, которым следовало этим заниматься.

Нас всех поразило то, как эти два относительно молодых человека перенесли страшный холод талой и быстро текущей воды в реке, когда они ее переплывали, и как они догадались использовать при этом кальсоны в виде спасательного средства. Одновременно нам было не совсем ясно, почему же им понадобилось переплывать Северский Донец одним – без помощников и таким варварским способом, так как точно впереди нас на том берегу тогда тоже находились наши войска, и лодку наверняка можно было бы найти.

Через несколько дней я и Вася Трещатов, патрулируя с винтовками берег Северского Донца вверх и вниз по его течению, заметили, как впереди, в километрах полутора от нашего шалаша саперы начали на реке строить временный устойчивый, с понтонами мост из дерева и металлических конструкций. При этом они пользовались лодками с веслом. Но в ряде случаев некоторые из саперов прямо в обуви и одежде заходили с разными материалами и инструментами глубоко в ледяную воду и подолгу работали в ней – забивали «бабой» в грунт сваи, закрепляли костылями и гвоздями при помощи кувалд и молотков бревна и доски, занимались установкой понтонов. Было жутко даже смотреть, как эти люди, в основном пожилые, выносят страшный холод от движущейся с большой скоростью мутной воды и терпят очень большие неудобства от промокшей насквозь одежды и обуви.

Лес для строительства моста команда других саперов безжалостно, но все же выборочно и таким образом, чтобы ничего не было заметно с неба вражеским самолетам, спиливала и готовила из него бревна и толстые доски сразу на месте. Для транспортировки до берега реки материалов иногда использовались тракторы и грузовые автомашины. А все другие работы выполнялись только вручную. Вся работа проходила без заметного шума и часто сопровождалась неизбежными матерными ругательствами строителей. Она велась и днями и ночами. К ночи 2 мая мост уже был готов.

Сравнительно недалеко от строившегося моста лишь с трудом можно было заметить в лесу среди деревьев хорошо замаскированные танки и автомашины и возившихся возле них водителей и других членов экипажей.

В последние дни апреля к нам в батарею доставили вместе с шофером одну недостающую грузовую автомашину, которая оказалась отечественной типа ЗИС. А обещанную легковую машину так и не дали. Вместо дополнительных двух 37-миллиметровых зенитных пушек прислали… один станковый крупнокалиберный пулемет ДШК 12,7 мм.

Этот пулемет, созданный В. А. Дегтяревым и Г. С. Шпагиным в 1938 году, имел вес 44 килограмма. Устанавливали его на треноге. Боевой расчет состоял из наводчика-стрелка, его помощника, прицельного и двух подносчиков патронов. Калибр (внутренний диаметр ствола) пулемета был 12,7 мм. Стрелять из него можно было бронебойными и бронебойно-зажигательными пулями, причем через каждые четыре-пять патронов следовали трассирующие пули. Число выстрелов в минуту достигало 125. Можно было стрелять короткими очередями – по два – пять выстрелов. Максимальная дальность полета пуль составляла 7000 метров, а практическая – 1800 метров.

Обслуживать присланный пулемет ДШК 12,7 мм в качестве наводчика-стрелка поручили серьезному и уже в годах уроженцу этих мест старшему сержанту Чижу. В помощники к нему напросился мальчик Леня, который был в восторге от этого оружия и находился возле него днем практически все время. Мне тоже потом приходилось работать с этим пулеметом. Пулемет, который, как и оба орудия, закрывали брезентовым чехлом, устанавливали вместе с патронными лентами в ящиках на грузовой автомашине ЗИС, имевшей открытый кузов. При этом, как и в случае пушек, она одновременно везла на своем кузове номера боевого расчета и еще кого-либо из начальства.

То, что нашу батарею не обеспечили полагавшимися четырьмя пушками, привело к тому, что один орудийный расчет оказался совершенно лишним. Это, конечно, было недопустимо. Но наши командиры все же надеялись, что еще две пушки скоро доставят. Однако этого так и не произошло. Поэтому сделали так, что один из четырех расчетов оставили подменным или запасным, номерами которого можно было заменять заболевших, павших или раненных в бою товарищей из других расчетов. На деле получилось так, что все расчеты работали на двух пушках по очереди, обслуживая также пулемет, рассчитанный для пяти номеров. Но даже и в этом случае еще три человека оставались незанятыми. Всего таких лиц в батарее оказалось одиннадцать.

Накануне перед праздником 1 мая нам вручили поступившие от отдельных граждан, предприятий и организаций подарки с трогательными надписями, записками и письмами, содержавшими пожелания доброго здоровья, крепко бить врага и вернуться домой с войны живыми. Мне досталось по пачке папирос, конфет и печенья, а по предложению комиссара Воробьева, вероятно вспомнившего, что у меня в Горьком перед отъездом отняли во время обыска белый шерстяной свитер, дали аналогичный свитер, но значительно лучший по качеству.

Разумеется, 1 и 2 мая нас неплохо покормили, дав в обед предварительно по 100 граммов водки. Особенно мне понравился компот из кураги, который я до этого вообще не пробовал.

Вечером 2 мая нас предупредили, что завтра утром мы снимемся с данного места и переедем дальше вперед к линии фронта. Выдали продукты для завтрака сухим пайком. Ночью в тот же день с наступлением темноты танкисты начали первыми делать этот переезд. В течение двух-трех часов они переправили по законченному строительством саперами мосту на противоположный берег Северского Донца все свои танки с экипажами и другие подразделения. Но этого никто из нас, зенитчиков, крепко спавших в то время, не заметил.

3 мая мы поднялись с «постелей» очень рано, кое-как позавтракали, выкатили с позиций обе пушки, прицепили их к автомашинам с открытым кузовом, одновременно погрузив в них ящики со снарядами, и установили пулемет на кузов третьей автомашины. Затем все разместились в кузовах грузовиков. Но при этом четыре наводчика (первый и второй номера) обоих дежурных орудийных расчетов разместились на положенных для них креслах на платформе своих пушек, брезентовые чехлы которых положили на грузовики. После этого вся наша зенитная батарея отправилась на автомашинах вдоль берега реки к мосту, по которому ночью проехали танки с мотострелковым батальоном.

Далее машины с людьми и орудиями медленно и очень осторожно переехали Северский Донец по немного раскачивавшемуся при движении мосту, поехали в гору на запад мимо большого села, оставив его справа, повернули резко на юг, двинулись дальше по проселочной дороге параллельно невидимому нам правому берегу той же реки и остановились у большого хвойного леса с вы сокими елями и соснами, росшими на чистом желтом песке.

Здесь нашим машинам пришлось сначала пропустить шедшую по дороге сильно растянувшуюся колонну очень шумных, носивших, несмотря на жаркую погоду, шинели и обутых в ботинки с обмотками бойцов – пехотинцев разного возраста, многие из которых носили черные-пречерные усы. Все они, включая и их командиров, были жгучими брюнетами и, как я заметил по их разговору между собой, армянами. И все они были вооружены винтовками, пулеметами и другим оружием пехоты, включая даже очень длинные и тяжелые (весом 20,3 кг) противотанковые ружья ПТРС калибра 14,5 мм, образца 1941 года. Каждое из них несли два человека.

…Хотя, конечно, мне и очень неудобно писать об этом, но именно на данном месте своих воспоминаний я посчитал нужным отметить, что в годы войны многие из русских, украинцев, белорусов, евреев и лиц других национальностей, имевших, как правило, очень плохое воспитание и образование, обзывали уроженцев Кавказа и Средней Азии – жгучих брюнетов и особенно тех из них, которые исповедовали ислам, – отвратительным оскорбительным словом «черножопые». Рассказывали, когда такой брюнет – совсем неграмотный мусульманин бывал вдруг в бою ранен, то очень многие его соплеменники или одноверцы сразу же сбегались к нему кучей, сильно кричали при этом, обращаясь к Аллаху и практически совсем не помогая раненому товарищу. А в это время вражеский минометчик немедленно открывал по той куче точный огонь, в результате чего гибла вся собравшаяся компания. Но я не знаю, насколько это правда. Разумеется, сказанное не относилось к христианам – армянам и грузинам…

…Далее наши машины проехали немного, завернули влево и по узкой дороге вошли в лес в глубь него километра на полтора, пока не доехали до небольшой поляны, где и остановились. Там же среди елей и сосен оказались наши танки, замаскированные лапником. Тут мы все высадились с грузовиков, а шоферы так же, как и танкисты свои танки, загнали автомашины среди деревьев так, чтобы их не заметили сверху самолеты. Убрав с грузовиков личные вещи и оружие, а частично – и ящики с боеприпасами, все в первую очередь занялись рытьем для обеих пушек позиций. Расстояние между позициями составляло не менее 25 метров. Работа по рытью позиций не была трудной, так как грунт представлял собой хороший желтый песок. После того как позиции были готовы, мы загнали в них обе пушки, которые хорошо замаскировали. Рядом с ними уложили нужное количество ящиков со снарядами. Установили на место и пулемет с патронными лентами. Нашли поблизости ручеек, откуда можно было брать воду для личной гигиены и других целей.

Дальше поступила команда вырыть среди деревьев для проживания личного состава батареи две большие капитальные землянки-бункеры с двумя накатами бревен сверху, а сначала соорудить шалаши, чтобы в них можно было всем ночевать и дневать до окончания земляных работ. В шалашах каждый из нас содержал и личное оружие.

Рытье и обустройство землянок длилось трое суток – ровно столько, сколько танковой бригаде и батарее дали побывать на новом месте. Разумеется, пожить в этих землянках нашим людям вовсе не пришлось. Кстати, то же самое у нас имело место много раз и в дальнейшем: бывало, только-только закончим рытье и обустройство капитальных землянок, так сразу же поступала команда сняться с места и двигаться дальше. При этом бывало очень обидно за бесполезно выполненную тяжелую работу.

Устройство шалашей совсем не составило труда. Погода, к счастью, в те дни и ночи оставалась сухой и теплой. Солнце днем хорошо грело. Ночью спать в шалашах и находиться вне их было не холодно. Конечно, всем бойцам не пришлось обойтись без несения дежурств и караульной службы. Но в основном многие занимались днями строительством двух землянок.

В эти дни я выпустил один боевой листок. Этим я занимался часто по поручению комиссара Воробьева. Накануне для получения необходимых материалов мне пришлось побывать в штабе нашей танковой бригады. По дороге туда и обратно я видел, что другие подразделения бригады также роют землянки. Кроме того, стал свидетелем, как на опушке леса какая-то «чудная» группа бойцов мотострелкового батальона учится… маршировать с громким пением в строю соответствующих песен. При этом бросилось в глаза, что пожилой и худенький старший сержант – командир этой группы по своей внешности очень похож на моих соплеменников. В этом можно было убедиться и по акценту подаваемых им на русском языке команд.

Я невольно остановился и загляделся на то, как он красиво демонстрирует своим подопечным строевой шаг, держа прямо спину и голову и выбрасывая вперед ноги. А затем, когда он остановил для отдыха свою группу, я подошел к нему и с ходу тихо, чтобы не услышали меня его подчиненные, поприветствовал его на моем родном языке. Тот совсем не удивился, ответил мне тем же и повел со мной дальше разговор на нашем общем чувашском языке. Между прочим, он заявил, что воевал еще в гражданскую войну командиром взвода в Чапаевской дивизии и что был лично знаком и много раз разговаривал по-чувашски с самим В. И. Чапаевым (точнее – Чепаевым), который якобы чувашским языком владел как родным, так как был уроженцем Чувашии. Но был ли Чапаев чувашом, спросить у соплеменника я не догадался. Жалею также, что не познакомился с ним как следует, так как больше его уже не видел.

В те же дни вместе с коллегами мне несколько раз пришлось сходить за завтраком, обедом и ужином для всего своего взвода на полевые кухни, находившиеся от нас на расстоянии не менее одного километра. «Путешествия» на эти кухни были интересными, поскольку по дороге туда и обратно можно было увидеть и услышать что-то новое, и, кроме того, это позволяло испытывать какое-то разнообразие в жизни.

Рано утром 6 мая поступил приказ командира танковой бригады срочно покинуть данное место и двинуться дальше на северо-запад. Мы быстро собрались, сняли с позиций обе пушки и пулемет, прицепили орудия к грузовикам с открытым кузовом и установили пулемет с патронными лентами на грузовую машину ЗИС. Командир батареи старший лейтенант Сахаров сидел рядом с шофером в кабине первой машины, а политрук Воробьев – в кабине третьей машины.

Между обоими грузовиками, тащившими за собой пушки, ехала машина с закрытым кузовом, в кабине которой находился вместе с шофером старшина Ермаков. Я сидел в кузове четвертого – замыкающего – отечественного грузовика ЗИС, везшего на себе также подготовленный к стрельбе пулемет. Рядом со мной расположился командир взвода лейтенант Кирпичев.

Погода была несолнечной и прохладной, из-за чего все ехавшие были одеты в шинели и пилотки. Личные оружие и вещевые мешки каждого (кроме наводчиков) были сложены на дно кузова. Ехали по сильно заезженной, с ухабами проселочной дороге. Выехав из леса, сначала по старому, еще крепкому короткому мосту переехали небольшую речку – приток Северского Донца. Затем оставили справа расположенный по обоим берегам этой речки очень зеленый сельский населенный пункт и повернули на северо-запад.

По существу, мы тронулись в путь от правого берега Северского Донца, который на нашем участке протекал с севера на юг. В этом случае у любой реки правый берег круче, чем левый. Поэтому некоторое время нашим автомашинам пришлось преодолевать большой участок пути со значительным уклоном вверх, то есть ехать в гору. Однако наши три английских грузовика «Бедфорд» и особенно два из них, тянувшие за собой пушки, не были приспособлены к таким тяжелым условиям движения. Вследствие этого более получаса мы ехали в гору медленно, а однажды даже всем пришлось слезть с грузовиков и толкать сзади первую автомашину, а также прицепленную к ней пушку.

Дальше со мной случилась неприятность: лейтенант Кирпичев, державший в руках и рассматривавший какую-то важную часть дальномера, нечаянно выронил ее из кузова на дорогу. Пришлось остановить наш грузовик громким стуком снаружи в его кабину шофера. Но пока тот остановился, машина проехала вперед еще не менее ста метров. Тут лейтенант Кирпичев попытался слезть с грузовика. Но я, учитывая, что мой командир всегда хорошо относился ко мне, мгновенно решил выполнить эту работу за него. Поэтому выпрыгнул раньше, чем он, из кузова и изо всех сил быстро побежал под гору по дороге к месту падения предмета, нашел и поднял и попытался так же быстро возвратиться с ним назад. Однако не рассчитал, что обратная дорога все еще идет в гору и двигаться по ней с той же скоростью, что при движении под гору, было невозможно.

В результате я, как и многие сослуживцы, сильно ослабший в последнее время от недоедания и прочих невзгод, вдруг почувствовал, что ноги при беге требуют слишком больших усилий, сердце стало биться более учащенно и что-то стало давить на левую грудь. Начал задыхаться, и закружилась голова. Сильно раздражало то, что мешают бежать длинные полы новой шинели. Но все же я достаточно скоро добежал до грузовика, а подняться сам на его кузов уже не смог, и товарищи с лейтенантом, слезшим на дорогу, вынуждены были мне помочь.

В тот же день к обеду наши автомашины благополучно добрались до большого села Лозовенька (тогда местные жители называли его Лозовеньки), расположенного совсем недалеко от передовой линии фронта. Здесь наши командиры, предварительно переговорив с хозяевами, прежде всего отвели каждому боевому расчету батареи для проживания по отдельному подворью, состоявшему из окрашенной снаружи и изнутри известкой и крытой соломой белой хаты-мазанки с земляным полом и двора с разными белыми же постройками для содержания скота и птицы.

Конечно, командиры сразу же заставили своих подчиненных установить недалеко, в поле, обе пушки и пулемет. Во дворах и возле них поставили врозь, замаскировав соломой, автомашины. Начали рыть перед хатами и сзади них, а также частично на огородах убежища для себя и приютивших нас хозяев (но они обычно вместо них использовали погреба и подполы) на случаи налета на село вражеских самолетов. Отвели за дворами места для совершения туалета, а в хатах – стены и углы для хранения личного оружия.

Командир и комиссар батареи устроились вдвоем в отдельной хате. Отдельно поселились старшина Ермаков с санинструктором – медбратом Федоровым. У пушек, пулемета и еще кое-где расставили посты. Лишь после всех выполненных работ состоялся обед, за которым от нашего взвода предварительно послали с ведрами и бидоном четырех бойцов на полевую кухню, расположенную в центре села на берегу речки возле зданий школы, правления колхоза и сельского совета.

Основную часть села заняли прибывшие раньше нас танкисты и другие подразделения нашей же 199-й отдельной танковой бригады и еще какие-то войсковые части. Вероятно, в этом же селе и около него расположилась также 198-я отдельная танковая бригада. Однако где танкисты так незаметно для других разместили свои танки, я не видел. Итак, наконец, мы, кажется, по-настоящему оказались на фронте…

Глава 11

Большое, типично украинское село Лозовенька Балаклейского района Харьковской области Украины находится по прямой примерно в 26 километрах юго-западнее города Балаклея и в 45 километрах западнее города Изюм. Северо-восточнее села, в 20 километрах, протекает со многими поворотами река Северский Донец. В селе почти все дворы с хатами, огородами и садами жителей, как и в 1967 году, когда я его снова посетил, располагались по обоим берегам речки, текущей с северо-востока на юго-запад и часто почти пересыхающей жаркими летами. К сожалению, названия этой речки я не выяснил. По существу, улиц, как таковых, в селе, растянувшемся на расстояние более двух километров, не было. Были лишь узенькие поперечные проходы типа переулков, шедшие между отдельными дворами к речке.

Северо-восточнее Лозовеньки, примерно в 6–7 километрах от нее, находится деревня, которую при нас местные жители называли Марьевкой.

К концу 1941 года Лозовенька оказалась в руках у немцев, но зимой в начале 1942 года наши войска отбили это село назад и продвинулись от него дальше на запад на расстояние до 40 километров. И как раз в этот период они образовали между городами Барвенково с юга и Балаклея с севера так называемый Барвенковский выступ Юго-Западного и Южного фронтов, вклинившийся в сторону врага на запад (считая от Изюма) примерно на 80 километров и имевший ширину около 75 километров. И вот мы теперь, прибыв в село Лозовенька, оказались близко к крайним точкам этого выступа, в котором собрались и продолжали усиленно концентрироваться части наших трех армий и других войсковых соединений. Мы же конкретно со своей танковой бригадой расположились в северо-за пад ной части Барвенковского выступа, находясь в составе 6-й армии.

Разумеется, в те дни мы – рядовые бойцы, а также младшие командиры и даже, наверное, средний командный состав войсковых частей – обо всем этом и о том, что планировалось нашим главным командованием, совсем ничего не знали и только догадывались, что вот-вот должны пойти в наступление. (Если не считать того, о чем мне ранее под большим секретом рассказал комиссар батареи при подготовке боевого листка.) Все совершившиеся в последовавшие дни события вошли в историю как Харьковское сражение 1942 года.

О том, что произошло в этом сражении с нашими войсками с высокой точки зрения, я, бывший в это время лишь рядовым бойцом, рассказать, конечно, не могу. Поэтому приведу ниже дословный и кое-где дополненный и уточненный по другим источникам, а также мною самим, как очевидцем, текст краткого описания тех событий, данный на страницах 144–146 книги «Великая Отечественная война Советского Союза. 1941–1945. Краткая история». Издание 3-е. Воениздат, 1984.

Неудача советских войск под Харьковом

В мае 1942 года одновременно с боями в Крыму развернулись активные военные действия в районе Харькова. Подготовку к ним вели обе стороны. Еще во второй половине марта Военный совет Юго-Западного направления (главнокомандующий маршал С. К. Тимошенко, член Военного совета Н. С. Хрущев, начальник оперативной группы направления генерал И. Х. Баграмян. Эти же лица возглавляли командование Юго-Западного фронта. И. Х. Баграмян занимал еще должность начальника штаба фронта) обратился к Верховному главнокомандующему с предложением провести наступательную операцию силами Брянского, Юго-Западного и Южного фронтов в целях разгрома противостоящих группировок врага и выхода на линию Гомель, Киев, Черкассы, Первомайск, Николаев. Ставка, рассмотрев это предложение, вынуждена была отклонить его: в то время еще не было достаточного количества подготовленных резервов для усиления войск этих фронтов. Тогда Военный совет направления скорректировал представленный им план, несколько убавил размах операции и сократил заявки на дополнительные силы и средства. Но и переработанный план был отклонен Ставкой по тем же соображениям. После этого командование Юго-Западного направления представило план операции в районе Харькова, провести которую предлагалось только силами направления. Ставка согласилась с этим предложением.

В наступление должен был перейти один Юго-За падный фронт. Его войскам предстояло нанести два сходящихся удара в общем направлении на Харьков, окружить и уничтожить харьковскую группировку противника и освободить город.

Главный удар предполагалось нанести с Барвенковского выступа, обращенного в сторону врага. На этом выступе 6-я армия под командованием генерал-лейте нанта Авксентия Михайловича Городнянского, имевшая в своем составе 8 стрелковых дивизий, 4 танковые бригады, 2 танковых корпуса, 14 артиллерийских полков из резерва Главного командования, а также другие войсковые части, наступала на фронте шириной 26 километров на Харьков с юга и юго-востока. Соединения армейской оперативной группы (ОГ) генерал-майора Леонида Васильевича Бобкина в составе двух стрелковых дивизий, одной танковой бригады, 6-го кавалерийского корпуса и других подразделений предпринимали удар на запад – на Красноград, обеспечивая действия 6-й армии с юго-запада. Всего на Барвенковском выступе готовились к наступлению 10 стрелковых дивизий, 3 кавалерийские дивизии, 11 танковых бригад (включая 6 в составе 21-го и 23-го танковых корпусов) и 2 мотострелковые бригады (также входили в состав танковых корпусов).

Главный удар по врагу, осуществлявшийся 6-й армией и армейской оперативной группой, сочетался со вспомогательным ударом севернее Барвенковского выступа силами 28-й армии генерала Д. И. Рябышева из района Волчанска и примыкавших к этой армии фланговых соединений 21-й (с севера) и 38-й (с юга) армий. Войска правого крыла Южного фронта должны были прочной обороной южной и юго-западной сторон Барвенковского выступа обеспечить возможность успешных действий ударной группировки Юго-Западного фронта.

Нашим войскам Юго-Западного и Южного фронтов противостояла в это время немецкая группа армий «Юг», которой командовал генерал-фельдмаршал Федор фон Бок. В ее составе северо-западнее и севернее Барвенковского выступа, а также западнее Харькова действовала немецкая 6-я армия во главе с тогда еще только генерал-лейтенантом танковых войск Фридрихом фон Паулюсом, а юго-западнее и южнее того же выступа – армейская группа Клейста (командиром ее был генерал-фельдмаршал с января 1943 года Пауль Людвиг Эвальд фон Клейст). Группа состояла из 1-й танковой и 17-й полевой армий.

Противник готовил против наших войск наступательную операцию с кодовым названием «Фридерикус-1», начало которой намечалось на 18 мая. Она имела целью удержать Харьков и ликвидировать Барвенковский выступ, чтобы использовать этот район в качестве плацдарма для последующего наступления на восток.

Ослабленный в предыдущих боях Южный фронт (командующий генерал-лейтенант Р. Я. Малиновский, член Военного совета дивизионный комиссар И. И. Ларин, начальник штаба генерал А. И. Антонов) не был готов к активным действиям. 57-я армия под командованием генерал-лейтенанта Кузьмы Петровича Подласа и 9-я армия во главе с генерал-лейтенантом Федором Михайловичем Харитоновым получили задание организовать оборону южного фаса Барвенковского плацдарма так, чтобы 6-я армия и армейская оперативная группа Юго-Западного фронта могли наступать с высокой эффективностью.

Намеченное наступление Брянского фронта, которое, по замыслу Ставки, должно было содействовать Юго-Западному фронту с севера, она 24 апреля отменила.

План Харьковской операции преследовал решительные цели. Но он имел существенные недостатки. Район, из которого наносился главный удар, был выбран неудачно: фланги и тылы наступавших отсюда войск оказались слабо прикрытыми, уязвимыми. Враг же, готовившийся предпринять летом 1942 года решительное наступление на юге, считал одной из ближайших своих задач именно ликвидацию Барвенковского выступа и уничтожение оборонявших его советских войск.

Для этого он планировал нанести два удара: один – из района севернее Балаклеи в южном направлении силами 6-й армии; другой, навстречу первому, – в общем направлении через Барвенково на Изюм соединениями армейской группы Клейста.

Общее соотношение сил на юго-западном направлении к началу операции было следующим: советские войска имели 640 тысяч человек, свыше 1200 танков (считая и легкие) – 14 танковых бригад, 13 тысяч орудий и минометов, 926 боевых самолетов. У врага же в общем на обоих направлениях было 636 тысяч человек, более 1 тысячи танков, около 16 тысяч орудий и минометов, 1220 самолетов.

Наш Юго-Западный фронт обладал полуторным превосходством над противником в людях и более чем двукратным в танках, а Южный фронт значительно уступал ему в людях и технике. Кроме того, на обоих фронтах в наших танковых частях было много легких танков со слабой броней и вооружением. Стрелковые дивизии были плохо укомплектованы (состояли из не более 8–9 тысяч человек, а у немцев – 14–15 тысяч). Количество самолетов было примерно одинаковым, но у немцев было подавляющее превосходство в бомбардировочной авиации.

Утром 12 мая советские войска перешли в наступление, упредив на пять суток противника. За три дня они продвинулись в районе Волчанска до 25 километров, а юго-восточнее Харькова – на 50 километров. 15 мая создались благоприятные условия для развертывания успеха с Барвенковского выступа. В полосе 6-й армии можно было ввести в прорыв подвижные войска (21-й и 23-й танковые корпуса) в целях окружения вражеской группировки. Но командование Юго-Западного фронта, введенное в заблуждение данными разведки о сосредоточении в районе Змиева крупной танковой группировки неприятеля и ожидая более выгодной обстановки, ни 15, ни 16 мая этого не сделало.

Между тем к этому времени противник в районе Волчанска усилил свои войска, перебросив туда дополнительно несколько дивизий. Он достиг превосходства над 28-й армией и заставил ее перейти к обороне. Ему также удалось добиться равновесия в силах в полосе 6-й армии генерала А. М. Городнянского и 38-й армии генерала К. С. Москаленко. И только 17 мая – с большим опозданием, когда стрелковые дивизии уже истощили свои силы и резко снизили темп наступления, командование Юго-Западного фронта ввело в сражение подвижные войска – 21-й танковый корпус и вторые эшелоны. Но момент был упущен.

Отсутствие активных наступательных действий на других участках фронта позволило немцам беспрепятственно перебрасывать свои резервы с других направлений и уже закрепиться на тыловых рубежах, из-за чего нашим подвижным соединениям пришлось преодолевать заранее подготовленную оборону врага.

Командование Юго-Западного направления предполагало, что противник после ввода в сражение пяти танковых корпусов и пехотных дивизий не имеет необходимых сил для действий в районе Харькова. Однако уже к 16 мая враг завершил подготовку к наступлению против 57-й и 9-й армий Южного фронта.

Соединения этих армий действовали на широком фронте, в полосе до 180 километров. Их оборона, построенная по системе опорных пунктов, имела глубину всего 3–4 километра. Для существенного усиления этих армий у командования Южного фронта не было средств.

К 17 мая командование немецких войск сумело у основания Барвенковского выступа превратить армейскую группу Клейста в сильную ударную группировку против 9-й армии Южного фронта. В результате перед нею эта группировка, сосредоточенная в районе городов Краматорск и Славянск, приобрела значительное превосходство в силах: в пехоте в 1,5, в артиллерии в 2 и в танках в 6,5 раза. А командование наших Юго-Западного и Южного фронтов недооценило это и опасность возможного удара группы Клейста по 9-й армии и не приняло соответствующих мер.

В тот же день 17 мая мощная ударная группировка Клейста неожиданно перешла в наступление в полосе 9-й армии и к вечеру продвинулась на север на глубину до 20 километров. Таким образом ей удалось выйти в тыл главной ударной группировки наших войск на Барвенковском выступе. Одновременно немецкие войска нанесли контрудары с севера и юга по флангам 28-й армии. Создалась угроза окружения нашей главной ударной группировки. Нависла реальная угроза над тылами 57-й армии и всей ударной группировкой. При этом войска Юго-Западного фронта продолжали наступать на Харьков, что крайне осложнило обстановку.

Командующий Южным фронтом на усиление 9-й армии передал из своего резерва 5-й кавалерийский корпус, одну дивизию и одну танковую бригаду. Главнокомандующий Юго-Западным направлением подчинил Южному фронту 2-й кавалерийский корпус и потребовал организовать контрудар. В это же время часть сил 38-й армии перебрасывалась для создания обороны южнее Изюма. Осуществить же всю эту перегруппировку командующий Южным фронтом не мог: связь его со штабом 9-й армии и кавалерийскими соединениями была нарушена.

Вечером 17 мая Военный совет Юго-Западного направления донес в Ставку, что для удержания Барвенковского плацдарма необходимо основательно укрепить Южный фронт. Ставка выделила силы, но они могли прибыть к месту боевых действий не ранее 20–21 мая. Сложившаяся обстановка настоятельно требовала прекратить дальнейшее наступление Юго-Западного фронта и совместно с Южным фронтом ликвидировать прорыв немецко-фашистской группировки. Главком направления С. К. Тимошенко ограничился тем, что приказал для нанесения контрудара перебросить на полосы 6-й армии два танковых корпуса и одну дивизию. Этого оказалось недостаточно для ликвидации нараставшей опасности. Исполняющий обязанности начальника Генерального штаба А. М. Василевский, учитывая, что вблизи происходящих событий нет резервов Ставки, внес предложение о немедленном прекращении наступления. Верховный главнокомандующий после переговоров с Военным советом Юго-Западного направления, высказавшимся за продолжение успешно начатого наступления на Харьков с одновременным отражением удара краматорской группировки противника, отклонил предложение Генерального штаба.

Между тем 18 мая обстановка на Барвенковском выступе еще более обострилась: в тот день немцы, продвинувшись с юга (от района Краматорска и Славянска) на север на 40–50 километров, достигли Северского Донца возле поселка Петровское, находящегося в 26 километрах западнее Изюма. А. М. Василевский снова поставил перед Ставкой вопрос о прекращении наступления. Однако и на этот раз предложение было отклонено по настоянию командования Юго-Западного направления. Лишь во второй половине дня 19 мая, когда создалась явная угроза окружения 6-й, 57-й армий и армейской оперативной группы генерала Л. В. Бобкина, командование направления приняло решение приостановить наступление на фронте 6-й армии, закрепиться на достигнутых рубежах, вывести из боя основную группу войск, перебросить 23-й танковый корпус на помощь Южному фронту и концентрическим ударом 6-й, 57-й и 9-й армий разгромить прорвавшиеся в их тылы вражеские войска. Ставка утвердила это решение. Но остановить продвижение противника на север не удалось. 9-я армия, потерпев тяжелое поражение – потеряв большую часть своего личного состава пленными и убитыми, отошла на север за Северский Донец.

23 мая немецкие 6-я армия, наступавшая с севера, и ударная группировка Клейста, наносившая удар с юга, соединились в районе 10 километров южнее Балаклеи, полностью окружив 6-ю и 57-ю армии и группу генерала Л. В. Бобкина и не дав им этим возможность отхода за Северский Донец.

В дальнейшем окруженные войска объединились в ударную группу «Юг» во главе с генерал-лейтенантом Федором Яковлевичем Костенко, являвшимся заместителем командующего Юго-Западным фронтом. При этом, оказавшись полностью изолированными от войск фронта, окруженные части вели тяжелую борьбу с превосходящими силами врага, при полном его господстве на воздухе и испытывая острый недостаток боеприпасов, горючего и продовольствия. Борьба продолжалась с 23 по 29 мая. В этот период множество бойцов и командиров, в том числе генералы К. П. Подлас, Ф. Я. Костенко, А. М. Городнянский и Л. В. Бобкин, погибли, причем первые трое предпочли застрелиться, нежели попасть в плен к немцам. А у генерала Л. В. Бобкина погиб еще и его 15-летний сын, которого он накануне не эвакуировал в тыл.

Командование Юго-Западным фронтом предприняло попытку прорвать фронт окружения ударом извне силами 38-й армии. Однако она оказалась по существу неудачной. Но все же благодаря ей из района западнее села Лозовенька, где 27 мая сосредоточились наиболее боеспособные части, составившие ядро ударной группы, 22 тысячи человек в ночь на 28 мая пробились из окружения, к утру вышли в район деревень Волвенково и Волобуево и переправились на левый берег Северского Донца.

Таким образом, успешно начавшаяся Харьковская операция закончилась неудачно, фронты понесли большие потери в людях и боевой технике. Такой ее исход объяснялся просчетами командования Юго-Западного направления в планировании и проведении операции. Сказалось и то, что многие соединения оказались недостаточно сплоченными, в войсках было мало современной боевой техники, а командный состав не обладал еще необходимым боевым опытом.

В результате неудачи в районе Харькова обстановка на южном крыле советско-германского фронта резко изменилась в пользу противника. Срезав Барвенковский выступ, немецко-фашистские войска заняли выгодные исходные позиции для дальнейшего наступления. Советское командование приняло решение о переходе к обороне.

Дальше пишу лично от себя. В приведенном выше тексте не говорится о потерях наших войск. В изданиях, появившихся в последние годы, отмечается, что в ходе Харьковской наступательной операции 12–24 мая 1942 года потери Юго-Западного и Южного фронтов в живой силе составили 280 тысяч человек, из которых 171 тысяча безвозратные и 109 тысяч – раненые. Потеряны 652 танка, 1646 орудий и 3278 минометов. Согласно иностранным источникам, в плену оказалось 240 тысяч наших военных, захвачено немцами 1249 танков и 2026 орудий. Однако нигде нет данных о том, какие потери убитыми и ранеными были 25–28 мая, когда войска отступали, находились во вражеском котле и пытались из него вырваться.

Нет также сведений, сколько потеряно автомашин, боеприпасов, винтовок и прочего оружия. По моему мнению, войска лишились еще не менее 300 тысяч винтовок (с карабинами), противогазов, десятков тысяч касок, пистолетов, пулеметов и т. д. А о потерях топлива и продовольствия говорить-то не стоит. Так же обстояло дело с медикаментами для раненых и больных. Кроме того, никто в книгах не написал, сколько пало тогда лошадей, на которых безуспешно пытались воевать с врагом даже с его танками наши кавалеристы и которыми много везли на места боев и обратно различные грузы и людей. (Даже сейчас – более 60 лет спустя у меня ночами во время сна появляется иногда перед глазами картина, как тогда лежали возле дорог и на полях сильно вздувшиеся от жары и страшно вонявшие трупы несчастных лошадей. А о трупах людей уж умолчу…)

…И здесь я хочу дополнительно сказать существенное о селе Лозовенька. Это несчастное село испытало в течение 1941–1943 годов большие невзгоды из-за боев за него между нашими и немецкими войсками. Происходили они пять раз: осенью 1941 года, зимой 1942 года, в мае того же года, о чем я ниже поведу речь, зимой и весной 1943 года и еще летом этого же года при окончательном освобождении Харькова от оккупантов. Сколько же здесь погибло людей и как пострадало местное гражданское население!..

…А теперь в последующих главах я расскажу о Харьковском сражении 1942 года с самой-самой низкой точки зрения, то есть с точки зрения рядового участника и очевидца происшедших в это время событий, которому тогда очень далеко не все так было видно, понятно и представимо, как сверху командованию фронтами и армиями…

Глава 12

…В Лозовеньке 6 мая, после ужина, перед которым нам всем разлили из бидона по кружкам по 100 граммов водки, каждому из нас командир взвода указал конкретное место, где можно будет ночами спать. На вопрос, сколько суток мы будем пребывать в селе, он не смог ответить. Мне досталось место внутри хаты на самодельной, сделанной из досок широкой кровати хозяев, на которой, конечно, никакой постели не было.

Наступило время ночлега. Хозяин – старик около 70 лет – улегся на подостланном соломой земляном полу под образами в переднем углу хаты, а хозяйка ушла спать в сарай, где имелся погреб. В этом погребе супруги могли прятаться от осколков бомб и снарядов во время налета самолетов и артиллерийских обстрелов. А главное – хозяева держали там для себя определенный запас зерновых, муки и других продуктов, включая молоко и молочные изделия от своей коровы, пасшейся около двора. Оказалось, что у хозяев есть два взрослых сына, которые, как и мы, находятся в армии. А в конце села у них живет замужняя дочь с детьми, но уже оставшаяся без супруга, случайно погибшего во время прошедших в начале 1942 года зимних боев за село между нашими и немецкими войсками. (Кстати, во время этих боев в селе сгорело несколько дворов с хатами, от которых остались торчать лишь большие домашние печи с трубой.)

Я улегся на кровати, полностью не раздевшись, но сняв ботинки и размотав обмотки и портянки. Моим соседом на той же кровати стал упоминавшийся раньше пожилой шофер грузовика – уроженец Тверской губернии Михаил Дмитриевич Журавлев, который в последние дни очень со мной подружился. Мы подстелили под себя шинели, а под головы положили вместо подушек вещевые мешки и сумки с противогазами.

Перед сном меня разыскал комиссар батареи Воробьев, который сказал, что завтра мне следует к обеду выпустить очередной боевой листок, для чего принес с собой пару необходимых заметок и бумаги. Я принял к сведению приказ комиссара и обещал выполнить порученную работу в срок.

Примерно через пару часов после того, как я крепко уснул, мне пришлось внезапно проснуться из-за наступившего страшного холода – озноба. Поэтому, вытащив из вещевого мешка белый шерстяной свитер, подаренный мне к 1 мая, надел его дополнительно под гимнастеркой и, кроме того, вынул из-под себя шинель и укрылся ею. Но все это вовсе не помогло. Становилось еще более холодно, я стал дрожать, стучать зубами и невольно сильно прижиматься к теплому соседу, отчего тот сразу проснулся и задал вопрос, что со мною. Я ответил, что замерзаю, и после этого много повидавший на своем веку Михаил Дмитриевич, видимо поняв, в чем дело, быстро соскочил с кровати и отправился в соседнюю хату, откуда возвратился вместе с хорошо знакомым ему пожилым, как и он сам, санинструктором Федоровым.

Тот, осветив хату и меня карманной батарейкой, опросил и пощупал кое-где и, даже не измерив температуру, предположил, что у пациента, по-видимому, наступил приступ малярии, сочетающийся с сердечной недостаточностью. Он заявил, что малярию я мог подцепить от укуса малярийных комаров, которых им было замечено немало, когда наша воинская часть пребывала в лесу на берегу Северского Донца. Затем медбрат сказал, что, к сожалению, сейчас помочь мне ничем не может, накрыл меня шинелью соседа и попросил потерпеть до утра, добавив, что тогда он отведет меня в медсанчасть танковой бригады для подробного обследования и принятия решения. Скоро я перестал мерзнуть и снова заснул.

На следующий день к завтраку я почувствовал себя более или менее нормально. Скоро пришел медбрат, и мы с ним отправились в медсанчасть, располагавшуюся в большом здании сельской школы, занятия с детьми в которой уже давно не проводились. Здесь меня тщательно обследовала группа солидных врачей, установивших, что я действительно схватил малярию. Они дали мне большой пакет белого порошкового лекарства – хинина.

Кроме того, главный врач – еврей, специализировавшийся в области кардиологии, – обнаружил, что у меня «совсем не годится для пребывания в фронтовых условиях сердце». Он спросил, кем я был до войны, и очень удивился тому, как я при таком своем «статусе» оказался на фронте, так как якобы есть теперь в стране закон, согласно которому студентов старших курсов технических вузов по таким особо важным специальностям, как металлургия, нельзя брать в армию даже добровольцами. Согласно этому закону меня следует срочно демобилизовать, а по состоянию моего сердца – тем более. Дальше главврач заявил, что он сегодня же поставит перед командованием танковой бригады вопрос о моей немедленной демобилизации, а пока будет поддерживать мое сердце соответствующими кардиологическими средствами – уколами камфоры. (Действительно, находясь дальше в Лозовеньке до 12 мая, я успел получить их три раза, что, наверное, меня и спасло.)

От врачей я ушел сильно расстроенным из-за возникшего беспокойства о том, что же меня дальше ожидает. Медбрат доложил обо всем происшедшем со мною командиру взвода, командиру и комиссару батареи, и те решили не обращать на это никакого внимания, приказав и мне поступать таким же образом. Из них лишь комиссар мне выразил добрыми словами сочувствие и оказал в тот же день очень большую помощь в выпуске очередного боевого листка.

Принимавшиеся ежедневно перед сном дозы хинина лишь частично избавляли меня в последовавшие сутки от вечерних или ночных приступов малярии. А уколы камфорой облегчили и стабилизировали работу сердца. Начавшееся 12 мая наше наступление, по-видимому, не дало возможности главному врачу бригады осуществить его намерение относительно моей демобилизации. А затем на фронте создалось такое положение, что ему было уже не до меня.

В селе все у меня пока шло своим чередом: строил вместе с товарищами землянку-бункер для командного состава и для других целей, периодически находился на дежурствах у пушки или пулемета, нес караульную службу, помогал хозяевам сажать на их приусадебном участке картошку, ходил с ведрами за водой из колодца недалеко от речки, приносил для всего взвода из полевой кухни питание, учился приемам боев различных видов, и особенно – стрельбе из орудий и пулемета по самолетам, танкам, другим объектам и целям. Выполнял, конечно, и другие работы и обязанности.

В один из дней привезли и заставили нас изучить схематические плакаты с изображениями различных немецких самолетов, названия которых были даны по фами лиям их главных конструкторов или руководителей фирм-изготовителей. Это были «Юнкерсы», «Хейнкели», «Дорнье», «Фокке-Вульфы», «Мессершмитты» и другие, имевшие соответствующие типы, конструкции и назначения. Ведь нам, зенитчикам, очень важно было знать, по каким именно самолетам мы стреляем. Естественно, показали нам и изображения отечественных самолетов, чтобы мы не могли спутать их с вражескими.

В одну из ночей меня послали дежурить с винтовкой в не освещавшуюся керосиновой лампой хату, где помещалось штабное отделение зенитной батареи с телефоном на столе, чтобы при поступлении сверху каких-либо команд можно было сходить и передать сказанное командованию части или позвать к разговору вызываемого человека. В ту майскую ночь погода была прохладной, да, кроме того, в неотопленной хате мне пришлось дополнительно мерзнуть из-за приступа малярии. Я вынужден был сидеть за столом на узкой и длинной скамейке, не снимая с себя шинель. Было очень тихо, скучно и грустно, меня немного трясло и клонило ко сну. Поэтому я несколько раз пытался улечься на той же явно не пригодной для сна скамейке, прислонив винтовку к большой печке.

Сначала в хате никого, кроме меня, не было. Но в полночь в хате появилась одетая в короткую, деревенского пошива темную и теплую верхнюю одежду толстоватая, но красивая на лицо хозяйка – хохлушка средних лет, о которой я был накануне предупрежден. Женщина поздоровалась со мной, сказав, что она хозяйка этой хаты, после чего частично разделась, расстелила свою нехитрую постель на широкой кровати и улеглась на ней, намереваясь, видимо, уснуть.

Сквозь сумеречную темноту я смотрел на эту сцену с полным равнодушием, что, вероятно, сильно задело женское самолюбие. И наверное, по этой причине она вдруг стала расспрашивать меня по-украински обо мне и моем возрасте и, наконец, очень ласково сказала мне примерно следующее: «Ти такiй молоденький та гарненький, сидiш, мерзнеш, подь до менi, я тобi согрiю, мабуть нiколи нi спав с дивчиною, так i загинеш, не попробував жiнку, це не гоже!»

Я прекрасно понял сказанное и знал, что она совершенно права, но, сильно ослабший физически и подавленный морально, никак не мог реагировать положительно на ее откровенное приглашение к себе. Кроме того, я в тот же момент вспомнил, как комиссар батареи всех нас предупредил, что некоторые местные молодые женщины, побывавшие в оккупации, имели интимные отношения с немцами, и от этих женщин, как и от других, погулявших со многими нашими военными, можно легко заразиться венерическими болезнями. Итак, я ничего не сказал женщине в ответ и остался беспомощным перед нею, в душе сильно ругая себя за это. Но вскоре я избавился от возникшей щепетильной ситуации, так как пришел товарищ, который сменил меня на посту.

Между тем в село и на засаженные группами деревьев места около него все прибывали и прибывали ежесуточно наши воинские подразделения, и в основном пехотные. Уже почти не осталось дворов, где бы не поселились такие же, как мы, постояльцы, которые сразу же после своего появления начинали окапываться вокруг хат и других построек и производить разными средствами и способами маскировку объектов своего расположения. Небо в дневное время было ясным и солнечным, но немецких самолетов пролетало над селом очень мало. Кроме того, они не делали даже никаких попыток атаковать село и подготовленные наши позиции. Поэтому, а также, вероятно, для того, чтобы не делать сверху для немецких летчиков заметным накапливание в селе войсковых подразделений, наше командование дало зенитчикам приказ воздерживаться от открытия огня по просто пролетающим на небе самолетам.

В эти дни кормили нас значительно лучше, чем раньше, не было перебоев в получении махорки, ежедневно вечерами всем давали по 100 граммов водки. Однако уже через пару дней после прибытия в Лозовеньку мне стало противно пить водку (да и врач запретил мне ее пить из-за сердца), и свои порции этого горячительного напитка я отдавал милому соседу по кровати Михаилу Дмитриевичу, который за это был мне очень благодарен. Он всегда, когда мы бывали с ним вместе, рассказывал мне о своей очень хорошей семье – о жене, двух дочерях и сыне, по которым сильно тосковал. Сокрушался от мысли, что больше их уже не увидит, так как чувствовал, что жить ему осталось считаные дни (к сожалению, так оно и случилось). «Как же они будут жить без меня?» – говорил он.

А в целом этот период нашей жизни в селе проходил как полная идиллия, и не верилось, что вот-вот такое блаженство кончится…

…Вечером 11 мая после ужина командир нашего взвода лейтенант Кирпичев распорядился, чтобы мы все перед отходом ко сну получили неприкосновенный запас (так называемый НЗ) продуктов питания сухим пайком. Их выдал из своего грузовика «Бедфорд» старшина Ермаков. Сюда входили: три пачки концентрата с сушеной пшенной кашей, завернутой в плотную бумагу, сумочка сухарей из черного хлеба, одна большая рыба холодного копчения, шматок свиного сала, десятка два кусочков сахара и еще кое-что. Выдали также щепотку соли, которую я завернул в бумажный пакетик и вложил с ним в сумочку, где хранил отдельно дозы хинина.

Все продукты уложили в свои вещевые мешки, туда же сунули в сумочке дополнительные обоймы с винтовочными патронами. Теперь стало ясно, что завтра, наконец, мы пойдем в наступление на немцев. И тут нахальный боец Кусков вдруг задал командиру вопрос: «А как же помыться в бане? Ведь обещали всем устроить завтра баню и сменить нижнее белье, так как мы уже давно не мылись и многие завшивели. Ведь нельзя же уходить на тот свет в грязном белье!» На это смутившийся командир взвода Кирпичев лишь очень нерешительно крикнул: «Молчать! Выполняйте приказ!»

Кстати, у меня тогда тоже появились бельевые вши не только на нижнем белье, но и даже в новом белом шерстяном свитере, а также в гражданских темно-синих брюках от бывшего студенческого костюма. Эти брюки я носил под тонким, вот-вот готовым разорваться возле колен армейским зеленым полугалифе. Многие из нас тайком друг от друга, где-то в укромном месте, раздевшись догола, пытались уничтожать этих паразитов, давя их между ногтями больших пальцев.

На следующий день в ясную, теплую и солнечную погоду, рано-рано утром нас подняли и объявили, что мы сегодня после завтрака снимаемся с данного места и уходим дальше на запад – в наступление на противника. Все быстро обулись, оделись легко, без шинелей, умылись и наспех позавтракали сухим пайком, запив съеденное сырой водой. Сняли с постелей личные вещевые мешки и противогазы в сумках и шинели, которые превратили в скатки, завязав их конец шнурком. Положили в вещевые мешки котелки, кружки и другие предметы. Нацепили на широкий поясной ремень на себе спереди патронташ с патронами, а сзади – флягу в чехле с набранной из колодца питьевой водой и саперную лопату – тоже в чехле. Надели за спину вещевой мешок, а через левое плечо – сумку с противогазом.

Наша машина с пушкой, на платформе которой, будучи основными номерами дежурного боевого расчета в этот день, разместились Левин и я (сидели на креслах для наводчиков), поехала впереди.

Батарея, перейдя по мостику речку, протекающую через Лозовеньку, вышла из села и повернула влево. Затем она двинулась по той же дороге на северо-запад, в сторону села Михайловка, расположенного на берегу узенькой реки Кисель, впадающей в другую небольшую реку Береку.

Накануне, еще до рассвета, очень далеко и совсем незаметно для нас, зенитчиков, ушли вперед танки, а с ними на броне – мотострелковые батальоны нашей 199-й и 198-й отдельных танковых бригад. Наверное, эти бригады потом присоединились впереди к 21-му танковому корпусу, о присутствии которого где-то поблизости тогда мы – рядовые бойцы и даже наши непосредственные командиры – не могли и предполагать.

На нашем направлении движения передовая линия фронта находилась от Лозовеньки примерно в 40 километрах, и поэтому нашим танкам и нам вслед за ними сначала следовало преодолеть эти 40 километров, прежде чем вступить в соприкосновение с противником. А там, на передовой линии, на участке нашей 6-й армии сегодня с утра первыми вступили в бой только пехота и артиллерия.

Сзади нас двигались пешком, на автомашинах и редко на тракторах-тягачах стрелковые, артиллерийские и другие подразделения. Проскакала мимо даже какая-то большая кавалерийская часть. По пути наша батарея обгоняла большие группы пехотинцев, одетых в шинели, несмотря на жару, а также несших их на себе в виде скаток. У многих бойцов были на голове каски.

Пехотинцы были вооружены в основном старыми трехлинейными винтовками образца 1891–1930 годов конструкции С. И. Мосина. Некоторые из них (правда, в очень малом количестве) несли за плечами и плохо показавшие себя в боях полуавтоматы (точнее – самозарядные винтовки) СВТ-40 образца 1940 года конструкции Ф. В. Токарева. Их длина была такая же, как у винтовок. Имелись у бойцов и станковые пулеметы «Максим» и ручные конструкции В. А. Дегтярева. Тащили они на себе по двое и тяжелые противотанковые ружья. Естественно, у всех пехотинцев были ручные гранаты трех типов – оборонительные, наступательные и противотанковые.

Общий вес груза, включая одежду и обувь, который несли на себе бедные пехотинцы, достигал 40 килограммов. (Несколько меньше груза носили мы – зенитчики.)

Еще с первых же минут нашего подъема после ночного сна всем были слышны слабые звуки артиллерийской канонады, которые при движении батареи все более и более усиливались. А затем, часам к десяти, канонада утихла. Стало ясно, что это находившиеся впереди нас в километрах тридцати – тридцати пяти артиллеристы и чуть подальше от них минометчики закончили огневую подготовку для наступающих на них с переднего края фронта наших пехотинцев. «Ребята сейчас, наверное, пошли в атаку на прорыв фронта», – сказал кто-то из нас на пушке.

Скоро мы вошли в село Михайловское, и внезапно в сопровождении пары вражеских истребителей «Мессершмитт-110» появилась на небе группа немецких одномоторных пикирующих бомбардировщиков и одновременно штурмовиков «Юнкерс-87». Резко снизившись к земле под большим углом к ней, они с устрашающим воем сирен атаковали двигавшиеся колонны разных войсковых частей и лично нас: первые открыли огонь из пулеметов, а вторые – побросали небольшие бомбы и также дали пулеметные очереди.

И тут, не дожидаясь команды отлучившегося ненадолго от своих людей лейтенанта Кирпичева, наш боевой расчет остановил автомашину, везшую за собой пушку, и, не прицеливаясь, начал на глазок стрелять из орудия длинными очередями по немецким самолетам. При этом мы совершенно не обращали внимания на то, что вокруг свистели пули и падали рядом осколки от бомб. Вслед за нами начала стрелять пушка второго огневого взвода под командованием младшего лейтенанта Алексеенко. Открыл огонь и пулемет. Самолеты, к сожалению, благополучно улетели, спалив две хаты, убив двух пехотинцев и ранив еще несколько человек. Из нашей батареи получили ранение трое, из которых тяжелое – один. Всех троих вместе с другими ранеными отправили назад на повозке с лошадью в сопровождении кучера и какой-то медсестры.

Затем на небе показались наши истребители, и по этой причине немецкие самолеты не возобновили налет. Воспользовавшись этим, в село приехала полевая кухня, и мы вместе с порциями черного хлеба получили из нее в личные котелки сначала первое и потом второе блюда и в кружки – компот. И так хорошо пообедали!

После обеда лейтенант Кирпичев приказал нашему первому боевому расчету в своем взводе уступить на пушке место второму расчету, а нам дальше стрелять по самолетам из своих винтовок и карабинов, забрав их с кузова автомашины. Так и пришлось поступить к вечеру, когда исчезли с неба наши истребители, и мы, покинув село Михайловское, прибыли в небольшую деревню, где остановились на ее единственной улице между отдельными хатами и дворами. Здесь опять появились немецкие штурмовики и истребители, по которым обе наши пушки и пулемет почти с ходу открыли огонь. На этот раз мне и моим товарищам по орудийному расчету, не занятым на пушке, не осталось ничего другого, как вести по воздушным целям стрельбу из личного оружия. И пришлось стрелять так много, что из-за этого ствол моей винтовки сильно разогрелся и жар от него стал доходить до ладони державшей ствол левой руки. Стрельбу из винтовок и карабинов по самолетам мы производили с примерным учетом скорости их движения и направления полета: посылали пули в небо не точно на цель, а несколько вперед ее – на то место, куда вот-вот должен прибыть своей носовой частью самолет.

Стрельбу прекратили тогда, когда увидели, как один из самолетов, улетая назад, загорелся и стал падать и из него выбросился с парашютом летчик, который приземлился в поле километрах в трех впереди нас. Все мы очень обрадовались падению самолета и были твердо уверены, что это заслуга всей нашей батареи. Остальные самолеты улетели, не тронув никого из нас, но причинив большие потери другим воинским частям, двигавшимся сзади и спереди.

Вечером поступила команда приостановить дальнейшее движение батареи и оставаться ночевать в этой же маленькой деревне. Здесь перед наступлением темноты прежде всего мы почистили стволы обеих пушек, пулемета и личного оружия, установили, хорошо замаскировав соломой и ветками деревьев, автомашины и готовые к бою орудия с ящиками для боеприпасов, отрыли недалеко от пушек саперной лопатой каждый для себя окопчик на всякий случай и дождались приезда полевой кухни, из которой получили ужин, а предварительно – по 100 граммов водки. На этот раз я не отказался от своей порции.

Побыл один час на карауле, принял дозу хинина и улегся спать вместе с винтовкой, противогазом, саперной лопатой и вещевым мешком, не взяв даже с кузова грузовика в качестве одеяла оставленную на нем скатку своей шинели. Причем спал я, как и многие товарищи, не разуваясь и не раздеваясь, прямо на покрытой зеленой травой земле, на огороде, возле своего окопчика. Хорошо еще, что ночью не было дождя, было тепло, почти как днем, и меня не мучил приступ малярии с сильным ознобом, который, наверное, хотя и возник, но я сгоряча его не заметил.

За сутки наша батарея отъехала от Лозовеньки на северо-запад примерно километров на восемнадцать. Но на сколько вперед ушли наши танки, а тем более авангардные части, непосредственно атакующие неприятеля с передовой линии фронта в глубь расположения немецких войск, мы не знали.

День 13 мая, как и прошедший, выдался ясным и теплым. Утром нам удалось позавтракать не сухим пайком, как вчера, а из полевой кухни. Затем батарея снова двинулась в путь на северо-запад, по-прежнему обгоняя колонны пехоты и других войсковых соединений. Километров через шесть после начала пути внезапно наши автомашины остановились перед очередной небольшой деревней, так как их дальнейшему движению помешала большая толпа военных, перегородившая дорогу и даже обе ее стороны для объезда. Многие из нас без всякой команды соскочили со своих мест на грузовиках и платформах обеих пушек и устремились в толпу, которая с большим любопытством рассматривала что-то и шумно его обсуждала.

Оказалось, что на левой стороне дороги, метрах в пятнадцати от нее лежит на стерне сжатого прошлой осенью поля свежий… труп убитого немецкого солдата. Я и большинство моих товарищей, а также все наши командиры и комиссар батареи увидели такое вообще впервые. Был ли этот солдат рядовым, унтер-офицером или фельдфебелем, точно сказать не могу, поскольку я тогда в немецких военных званиях совсем не разбирался. Но, судя по простоте обмундирования на убитом, офицером он не был.

Кто-то заявил, что убитый – немецкий летчик, спрыгнувший вчера с парашютом из сбитого зенитчиками (не нами ли?) вражеского самолета, и что якобы еще до приземления пилота его подстрелили в воздухе пехотинцы, унесшие потом с собой парашют. Но так ли это было на самом деле, я не уверен, так как на солдате не было комбинезона и головного убора летчика. Кроме того, летчик у немцев, как я позже узнал, должен иметь военное звание по меньшей мере фельдфебеля. Другим поводом для сомнения послужило то, что подошедший старый местный житель сказал одному стоявшему рядом большому командиру, что солдат, наверное, пробравшийся в наш тыл с рацией разведчик, которого бойцы обнаружили, стали преследовать, почти схватили, но он не сдался и застрелился сам. У убитого якобы был еще и напарник, который вместе с рацией скрылся и сейчас прячется где-то. Но как все было на самом деле, выяснить нам не дали.

Солдат был в мундире-пиджачке с погонами на плечах и, кажется, с желтыми петлицами по обоим концам отложного воротника. На петлицах же виднелись металлические контуры двух или трех птиц, распластавших крылья. Убитый был в брюках навыпуск. Имелись ли на погонах мундира какие-либо знаки отличия, я не обратил внимания. Заметил только, что на правой стороне мундира на уровне груди находилось изображение взлетающего (с изогнутыми крыльями) орла, несущего снизу ножками крест – свастику.

Мундир на убитом был распотрошен, а брюки были совсем расстегнуты до серых кальсонов и белых трусов под ними. На ногах его были серые носки. Из карманов мундира были извлечены и находились в руках у одного старшего политрука солдатская книжка Soldbuch (золдбух) убитого, его красивая красная расческа и некоторые другие личные вещи. Среди этих вещей, между прочим, оказалась и пачка белых и тонких резиновых… презервативов, которую бросили рядом с трупом. Они вызвали особенно сильную злобу у пожилых военнослужащих, говоривших, что эти предметы являются явным свидетельством того, что оккупанты насилуют наших женщин, попавших под их власть.

На шее у трупа висела на прочном белом шпагате состоящая из двух половинок овальная нержавеющая бирка-жетон («медальон смерти»), изготовленная холодной штамповкой из алюминия или мягкой оцинкованной или освинцованной листовой стали. На его обеих половинках были нанесены личный номер и кодированный номер войсковой части погибшего. Как объяснил собравшимся у трупа людям очень интеллигентный и уже в больших годах майор-пехотинец, при гибели владельца такого жетона похоронная команда (а в крайнем случае – его товарищ, оставшийся в живых) обламывает у покойного половину его «медальона смерти», забирает эту половину с собой и отдает ее туда, куда следует, чтобы сообщить о гибели солдата и о месте его захоронения родным и командованию войсковой части. Если же труп с целым «медальоном смерти» окажется в расположении противника, то по идее, если он «благороден», то же самое должно быть проделано его соответствующими органами или людьми. При захоронении погибшего оставшуюся половинку жетона кладут ему в рот (а в крайнем случае оставляют на месте), благодаря чему принадлежность останков убитого можно будет установить даже через очень-очень много лет, поскольку материал жетона не ржавеет.

Напарник убитого, видимо, не успел или не сумел взять с собой половинку «медальона смерти» своего товарища. Поэтому конечно же его наши бойцы похоронили потом с не снятым с шеи целым жетоном в безвестной могиле. Так что о смерти и месте захоронения этого немецкого солдата его родные и близкие никогда не узнают…

Солдатскую книжку Soldbuch убитого взял себе старший политрук, который вскоре заставил также отдать ему сапоги немца и приказал разойтись всем собравшимся.

Батарея проехала мимо упомянутой небольшой деревни и до обеда, свернув прямо на запад, прибыла к окраине другой такой же деревни, живописно расположенной на берегу реки Берека недалеко от находившегося впереди большого села Алексеевка. Здесь нашу колонну внезапно остановили и объявили, что командование 199-й отдельной танковой бригады устроит сейчас личному составу батареи… давно желанную баню со сменой нижнего белья и санитарную обработку – «про жар ку» всей остальной одежды на каждом из нас для уничтожения вшей, чему все очень обрадовались.

Мы сразу же отцепили от грузовиков обе пушки, отрыли для них позиции на расстоянии не менее 25 метров друг от друга и установили на этих позициях как обычно (то есть хорошо замаскировав) готовыми к бою оба орудия. Сняли также с автомашины ЗИС пулемет и тоже поставили его на позиции. Затем загнали все автомашины задним ходом на опушку имевшегося вблизи маленького лесного массива.

Внутри его и почти рядом с берегом реки стояли среди деревьев большая зеленая брезентовая палатка – походная баня (вернее, душевая для мытья горячей водой) и вагончик – полевая «жарилка» для разогрева одежды до необходимой высокой температуры.

По окончании помывки состоялся неплохой обед, который мы получили из полевой кухни, отдых до вечера с бритьем лица и писанием писем родным (я этими делами не занимался) и рытье индивидуальных окопчиков. Потом дали нам хороший ужин, при котором я отказался от своей порции водки в пользу шофера Журавлева.

Ночевал я на этот раз возле грузовика, положив рядом с собой винтовку и накрывшись шинелью, что, однако, не избавило меня от трясшего некоторое время малярийного озноба, хотя и принял накануне дозу хинина. Ночью на караул, к счастью, меня не поставили. В общем, 13 мая у нас прошло почти без стрельбы, больших мук и нервотрепок.

…Цифра 13 в моем жизненном пути всегда была знаменательной и неплохой. И в данном случае день 13 мая 1942 года оказался для меня приятным. Но в то же время этот день за весь период моего пребывания в Красной армии стал вообще последним, когда мне удалось помыть свое тело горячей водой и одеться в свежее нижнее белье.

Глава 13

На другой день, 14 мая, после раннего, ставшего для нас уже обычным завтрака сухим пайком с запиванием всего съеденного сырой водой из фляги, мы продолжили на автомашинах и прицепленных к ним орудиях движение на северо-запад. Однако сделали больший уклон на север. Погода была по-прежнему солнечной. Ехали по остаткам проселочной дороги вдоль левого берега реки Берека. Затем объехали правой стороной село Алексеевка и проследовали дальше прямо по полю к намеченной командиром батареи Сахаровым (очевидно, по топографической карте) цели.

Однако при езде по бездорожью наши не рассчитанные для такого движения английские грузовики «Бедфорд» часто застревали в пути, и их нам из-за этого много раз, отцепив пушки, приходилось мучительно выталкивать из тех ям, толкая сзади вручную. При этом брали также с боков большими лопатами землю и кидали ее под колеса, куда также сбрасывали ветки росших поблизости деревьев и остатки прошлогодней соломы с поля.

К счастью, эти тяжелые работы нам помогали выполнять шоферы обгонявших батарею отечественных автомашин и особенно – ехавшие на них военные, а пару раз подсобили пехотинцы и кучера различных повозок, которых, в свою очередь, обгоняли мы.

Не могу не сказать о том, что однажды был свидетелем очень неприятного случая, который запомнился мне на всю мою долгую жизнь. Он произошел, когда нашим автомашинам как-то пришлось поехать по небольшому лугу, представлявшему собой незаметное сразу болотистое место. Три наших грузовика более или менее благополучно преодолели это место, а четвертый – застрял, уйдя задними колесами глубоко в грунт. Во время выталкивания его руками младший лейтенант Алексеенко, громко ругаясь матом, стал безжалостно избивать измученных бойцов своего взвода прикладом винтовки и грозился лично расстрелять некоторых из них. В качестве причины для расстрела он усматривал скрытое нежелание работать. (К сожалению, такие бойцы у нас тоже бывали…)

Километров через шесть после начала пути мы наткнулись на отдельные разбитые автомашины и покинутые артиллеристами индивидуальные окопы, а также отрытые ими же позиции для полевых орудий, которых там уже не было. На их месте и вокруг валялось много желтых стреляных гильз. Потом попались места, где побывали минометчики, а затем промелькнули длинные ряды окопов и блиндажей, где раньше была пехота.

Стало ясно, что сейчас мы оказались на одном из участков бывшей передовой линии фронта, откуда части нашей 6-й армии двое суток назад после артиллерийской подготовки перешли в наступление на немцев. Войска отсюда прорвали оборону противника, двинулись на запад и продолжают дальнейшее движение туда же, преодолевая вражеское сопротивление. (Один из ехавших с нами пожилых товарищей, побывавший на фронте в прошлом году, заявил, что, судя по его опыту, в прошедшие два дня сопротивление немцев было, вероятно, слабым.)

Прибытие нашей зенитной батареи на бывшую передовую линию фронта ознаменовалось тем, что над нею сразу же и совсем неожиданно появилась тройка немецких штурмовиков, которая резко снизилась и атаковала нас и следовавших сзади и спереди пехотинцев, группы автомашин и гужевых обозов. Мы даже не успели развернуться к бою. Пока Виктор Левин и я, ехавшие на пушке, а также другие два наводчика на втором орудии стали на ходу наводить на цели стволы обоих орудий, самолеты уже лихо пролетели над нашей головой. Они дали по батарее очереди пуль и сбросили мелкие бомбы, в результате чего погиб подносчик снарядов из второго огневого взвода и получили ранения разной тяжести трое других бойцов из взвода управления и от нас. К счастью, пушки и пулемет не пострадали. Пробило осколком бомбы шину и камеру колеса на грузовике с закрытым кузовом. А какие были потери в других двигавшихся вместе с нами подразделениях, не знаю. Обратно на свой аэродром штурмовики пролетели на очень большой высоте, и мы даже не пытались открыть по ним огонь.

Шоферы Журавлев, Загуменнов и другие быстро сменили у грузовика с закрытым кузовом поврежденное колесо, и батарея, забрав с собой убитого и всех раненых, поехала дальше. Скоро доехали до юго-восточной окраины освобожденного от немцев, по-видимому, только пару дней назад населенного пункта, чем-то напоминавшего собой покинутую тогда нами Лозовеньку. Это было, вероятно, село Берека, расположенное почти в самом истоке реки того же названия. В селе еще дымились многие сгоревшие во время боя полностью или частично хаты и торчали кое-где одинокие печи с высокими дымовыми трубами. Валялись вздувшиеся и начинающие сильно разлагаться трупы коров, овец, лошадей и другого скота, павшего от пуль и осколков снарядов. Тянулся сладкий противный запах мертвечины. Наверное, совсем недавно тут были и людские трупы, но их успели убрать.

Заезжать внутрь села батарея не стала. Впереди, недалеко от него находился большой смешанный лес. К нему мы и направились. Автомашины батареи медленно въехали в этот лес километра на два вглубь по узкой, с большими рытвинами дороге и окончательно остановились, разъехавшись в стороны среди деревьев, предварительно разреженных нами же топорами и пилами. Рядом находилась небольшая поляна, через которую протекала речка с чистой водой.

В этом же лесу мы заметили поблизости на разных местах хорошо замаскированные танки нашей 199-й отдельной танковой бригады, прибывшие сюда значительно раньше нас. По-видимому, здесь были также и другие танковые соединения.

После того отвратительного запаха мертвечины, который довелось испытать возле освобожденного от немцев села, полным контрастом оказался для всех запах ландышей, росших в лесу в большом количестве.

На поляне, отрыв позиции, мы установили в них вместе с ящиками для боеприпасов готовыми к ведению огня обе пушки и пулемет. Их хорошо замаскировали. Затем отрыли индивидуальные окопы и соорудили из молодых деревьев и веток шалаши для проживания в них каждому взводу по отдельности и содержания в них личного оружия. Начали заниматься строительством капитальной землянки-бункера для командиров и комиссара.

15 мая после неплохого завтрака, полученного из полевой кухни, меня разыскали комиссар батареи Воробьев и ее парторг Агеев, которые с ходу напомнили мне о моей обязанности выпустить очередной боевой листок, ставший, как потом оказалось, последним. Они принесли для него готовую форму и набросанную комиссаром карандашом небольшую заметку, содержавшую упоминание об успешном ходе наступления наших частей на врага и призыв к каждому бойцу выполнить «перед советским народом любой ценой свой священный долг защитника Отечества».

Я немедленно принялся за дело, вытащив из вещевого мешка ручку, чернила, ластик, простой и пару цветных карандашей и взобравшись на кузов грузовика со скамейками для сидения, одну из которых использовал в качестве стола. Мне пришлось фактически заново изложить принесенную комиссаром заметку, значительно расширив ее содержание, и написать дополнительно кое-что от себя. В частности, я написал пару добрых слов о погибшем вчера подносчике снарядов (к сожалению, забыл его фамилию) и трех раненых бойцах, которых накануне отправили в тыл. Вскоре листок был готов, и я подошел к комиссару, чтобы тот ознакомился с его текстом, утвердил его и разрешил вывесить эту газетенку на видном месте на каком-либо дереве для прочтения всеми. Все обошлось благополучно.

Во время общения с Воробьевым я задал ему вопрос: почему мы прекратили дальнейшее движение вперед и строим капитальные землянки, которые предназначены только для длительного пребывания воинской части на данном месте. Ведь в первые три дня наступления на немцев наша танковая бригада и другие танковые соединения помогали пехотным частям прорвать передовую линию фронта и продвинуться дальше. А теперь все танкисты почему-то повернули назад и расположились в лесу, по соседству с нами. В чем же здесь дело? Как долго продлится наша остановка? Но комиссар батареи не смог дать мне вразумительный ответ на мой вопрос.

Боевой листок я вывесил на толстом стволе ближайшей к шалашам старой сосны, и скоро многие устремились к нему, чтобы прочитать, что там написано.

По вражеским самолетам, часто пролетавшим над лесом, было приказано временно огня не открывать, чтобы не выдать этим наше расположение. Кроме того, всех предупредили, что на северной окраине леса, простирающегося от нас на расстояние не менее четырех километров, могут находиться немецкие части и шнырять по лесу их разведчики. Поэтому углубляться в чащу далеко не следует. Этим могут или должны будут заниматься лишь наши разведчики.

Еще с раннего утра и до обеденного времени какая-то группа в основном пожилых бойцов стала рыть возле поляны непривычную для многих из нас длинную и глубокую яму. После обеда к этой яме, распространяя ставший уже для всех хорошо знакомым запах разлагающихся мертвых тел, подъехали две грузовые автомашины, нагруженные останками убитых бойцов и командиров, которых специальная команда подобрала на ближайших к лесу полях боев, прошедших за последние трое суток. Некоторые тела уже сильно вздулись и почернели. Всего было свыше 20 покойников. К ним еще присоединили тело нашего убитого вчера подносчика снарядов. Скоро состоялось захоронение погибших в одной братской могиле. На такой церемонии я присутствовал впервые в жизни.

Тела уложили в яму без гробов и в той же одежде, в которой они были при жизни: кто в шинели, кто лишь в гимнастерке и брюках. Некоторые из тел, бывшие не в шинелях и сильно изуродованные, были завернуты в плащ-палатки. Несколько человек, находившихся поблизости к яме, бросили в нее по щепотке земли, и могильщики засыпали могилу лопатами. На холмик могилы положили несколько пилоток и фуражек погибших и установили на нем изготовленный кем-то заранее из четырех досок полутораметровый столб в виде усеченной пирамиды, на которой со всех четырех сторон были написаны черной краской фамилии и инициалы захороненных. Над столбом сверху закрепили окрашенную в красный цвет фанерную пятиконечную звезду. Затем какие-то два больших командира сказали полагающиеся в таком случае добрые слова о покойных и поклялись отомстить за них врагу и «уничтожить фашизм в его логове». Второй выступивший закончил свою речь тем, что заявил, что данная могила временная и погребенные в ней воины будут позже перезахоронены в более достойном месте. В заключение десяток бойцов, выстроенных поблизости, дали вверх несколько залпов из винтовок, и на этом церемония похорон закончилась.

Остаток дня 15 мая прошел спокойно. Все получили относительно неплохой ужин с водкой, а ночью поспали более или менее нормально – кто в шалаше, кто еще где-то. Дождя не было. Доза хинина, принятая перед сном, помогла мне на этот раз не дрожать от холода очень долго.

День и ночь 16 мая обошлись без чрезвычайных событий – стрелять не приходилось. Все несли обычную службу. Многие бойцы продолжали работы по рытью и обустройству капитальной землянки. Утром снабженцы привезли для нашей батареи дополнительное количество ящиков со снарядами для пушек и ящиков лент с патронами для крупнокалиберного пулемета. Мы их перегрузили с интендантских грузовых автомашин на свои три грузовика. К сожалению и большому неудовольствию командования батареи, вовсе не было снарядов бронебойных и в достаточном количестве осколочных, способных пробивать корпуса вражеских самолетов и особенно танков. Снаряды были главным образом зажигательными и трассирующими, а некоторые даже и не вставленными в обойму, в связи с чем нам самим позже приходилось заниматься размещением их вместе по пять штук в держателе, чтобы можно было вести стрельбу из орудий не только в одиночном, но и в автоматическом режимах.

В тот день привезли для всей нашей танковой бригады и другие средства, необходимые для ведения наступательных боев. В основном это были боеприпасы и горючее для танков и автомашин, продовольствие, медикаменты и прочие вещи. Многих бойцов почти весь световой день заставили разгружать и перегружать все привезенное.

Кстати, во время выполнения этих работ я услышал от одного большого командира-танкиста реплику, что топлива для танков привезли явно недостаточно и его хватит им на расстояние не свыше 100 километров, то есть не более чем на пару дней. Пожаловался он своему коллеге и на то, что придется сильно экономить снаряды.

К концу дня бойцы почти полностью завершили работы по рытью и обустройству капитальной землянки. Но командиру и комиссару батареи пожить в ней так и не удалось – пришлось срочно уехать.

День 17 мая оказался очень беспокойным. Всех нас очень рано разбудили и, не дав даже позавтракать, заставили немедленно отправиться в путь.

Четырем основным номерам нашего орудийного расчета (двум наводчикам, включая меня, первому прицельному и заряжающему) лейтенант Кирпичев приказал ехать на платформе пушки (ее не зачехлили), чтобы при необходимости мы могли сразу же открыть из орудия огонь.

Танков, которые в лесу находились раньше рядом с нами, к нашему отъезду уже ни одного не было – все они с мотопехотой на броне уехали еще до рассвета, а теперь наша батарея поехала вслед за ними. Мы выехали из леса на юг по той же дороге, по которой в этот лес три дня назад въехали.

Здесь все невольно заметили лежавших на обеих обочинах шоссе уже успевших раздуться вследствие начавшегося из-за жары разложения несколько трупов пехотинцев, одетых в залитые кровью шинели. Естественно, от всех трупов исходила сладкая противная вонь. По-видимому, все убитые стали объектами нападения немецких штурмовиков. Какие-то типы в военной одежде обшаривали карманы одежды и вещевые мешки покойных и забирали из них документы, деньги, «медальоны смерти» и другие предметы и вещи. Оружия рядом с убитыми не было.

Переехав железную дорогу, колонна поехала дальше на запад по проселочной дороге и достигла большого села, вероятно Ефремовки, расположенной на истоке реки Орель. Эта река течет в этом месте на юг.

На своем пути, как и в предыдущие дни, мы обгоняли двигавшиеся пешком свежие пехотные части, тяжело нагруженные грузовые автомашины, различные обозы с лошадьми. Встречали идущих и едущих в тыл раненых, отечественные легковушки М-1 Горьковского автозавода, тракторы, коней с телегами. Постепенно стали слышны раздававшиеся все громче и громче выстрелы из пушек танков, артиллерийских батарей, а потом – минометов и стрелкового оружия. Вот-вот можно было ожидать появления на небе вражеских самолетов, имеющих целью воспрепятствовать движению наших резервов вперед.

И действительно, внезапно прилетело более десятка самолетов. Наши ребята, ехавшие на грузовиках, немедленно отцепили от них орудия, сняли с кузовов автомашин несколько ящиков со снарядами и доставили их к пушкам, а грузовики отъехали в стороны. К нашему орудию присоединились остальные четыре номера боевого расчета, и мы, не дожидаясь команды лейтенанта Кирпичева, быстро открыли в автоматическом режиме огонь по самолетам. То же самое произошло со вторым орудием и с пулеметом на грузовике ЗИС. Однако пострелять пришлось недолго – самолеты улетели назад, нанеся немалые потери не нам, а главным образом залегшей в это время на землю пехоте.

Конечно, впереди они обрушились на атакующие неприятеля танки, но небо над местом их нахождения было для снарядов с наших орудий недосягаемо, и мы не могли помочь танкистам и мотопехоте. Все вокруг возмущались, что в это время на небе не было ни одного советского истребителя.

После окончания налета авиации мы проехали через село Ефремовка, которое, как оказалось, по сравнению с селом Берека не так сильно пострадало во время прошедших боев. По выезде из Ефремовки батарее понадобилось снова пострелять на ходу по пролетавшим опять над колонной немецким самолетам.

К вечеру сделали остановку, по существу, в чистом поле – в неглубоком, но широком овраге со свежей низкой травой.

Затем, как положено, установили на открытой позиции, отцепив от грузовиков, обе пушки, почистили банником их стволы от грязи и образовавшегося при стрельбах нагара, замаскировали их как могли.

В этот день мы оказались совсем недалеко от передовой линии фронта – на расстоянии, наверное, не более трех километров от нее.

На ночь совсем близко перед нашими зенитными орудиями и автомашинами встали танки нашей 199-й отдельной танковой бригады. Сзади, в углубленной части седловины широкого оврага, где мы устроились на ночлег, разместились полевые и переносные кухни.

Еще до рассвета утром 18 мая все танки с мотопехотой на них быстро рванули вперед и помчались дальше. Я, отстоявший тогда ночью свой положенный час на посту, а затем крепко уснувший перед рассветом, этого не заметил. Затем и мы быстро собрались в путь. Но предварительно все позавтракали из полевой кухни горячей вермишелью с мясом, холодным компотом и свежим черным хлебом и налили себе каждый в свои фляги кипяток. Кухню, обслуживавшую нашу батарею, командование оставило на месте же, чтобы она там могла спокойно приготовить для всех обед и потом доставить его нам вслед.

Пока мы завтракали, готовились к отъезду и снялись с места, танки с мотопехотой уже подъехали к передовой линии фронта, открыли огонь по позициям немцев и, не прекращая его, навалились на них. Они двигались, увлекая за собой и прикрывая одновременно своими корпусами как собственных мотопехотинцев, соскочивших с брони на землю, так и бойцов и командиров основной пехоты, ранее сидевшей в окопах. Немцы, обстреливая пехотинцев из автоматов, пулеметов и минометов, а танки – из противотанковых орудий, были вынуждены, бросив свои окопы, перебегать из них назад на следующие позиции, и так продолжалось много раз. Мы, находившиеся далеко сзади, разумеется, всего этого не видели, но хорошо себе представляли по вечерним рассказам товарищей – непосредственных участников тех боев.

Во время нашего движения шедший впереди нас бой все более и более разворачивался, и шум от него непрерывно усиливался. Сначала мы добрались до линии, где расположились и вели огонь далеко на запад артиллерийские орудия, установленные на отрытых неглубоко в земле позициях, а затем – и до мест, где работали минометчики, также ведшие стрельбу. Грохот стоял неимоверный. Добрались, наконец, и до позиций пехотинцев, которые недавно там были, а потом покинули их, уйдя вперед, на немцев. При нашем приближении к этим позициям минометчики прекратили свою работу и начали сниматься с них, чтобы последовать за нами и в дальнейшем обогнать нас.

К сожалению, опять пришлось увидеть несколько наших павших бойцов и около десятка раненых, которых вели в тыл их товарищи. Ужасно было проезжать мимо истекавших кровью тяжелораненых, громко или тихо стонавших от боли и просивших помощи.

Три-четыре вражеские мины разорвались и перед нашими автомашинами. Я в это время, как второй наводчик орудия, сидел на нем на своем месте. Вскоре батарея остановилась перед небольшим смешанным лесом, к которому раньше нас пришла шедшая за танками пехота, сразу вступившая там с неприятелем в специфический для леса бой. В результате и здесь немцы покинули подготовленные ими у опушки леса окопы и, отстреливаясь короткими автоматными очередями, ушли в глубь леса. Наши бойцы их преследовали только редкими одиночными выстрелами из винтовок. При этом английские танки 199-й отдельной танковой бригады не могли пехотинцам помочь, так как были маломощны и не могли ломать толстые деревья. Так что пехоте одной пришлось выгонять неприятеля из леса, что ей удалось сделать без больших потерь.

Батарея остановилась недалеко от этого леса. Перед ним мы также нашли как убитых, так и раненых военнослужащих. Среди убитых ни одного немца не было.

Командир батареи Сахаров приказал установить обе пушки и пулемет на боевые позиции в овраге, находящемся от леса на расстоянии примерно 200 метров. Он ожидал, что вот-вот вражеские самолеты опять начнут налет.

Не успели мы выполнить приказ командира, как самолеты немедленно появились, но спокойно пролетели дальше над нами на восток, так как, вероятно, разыскивали на земле более серьезные цели, чем мы. Танки и автомашины, замаскированные накануне в лесу, они, видимо, не заметили. При возвращении этих самолетов назад мы обстреливать их не стали.

Лишь к вечеру появилась полевая кухня, предоставившая нам, как это уже не раз бывало, и обед и ужин одновременно. После того как трапеза была завершена, я, Вася Трещатов, Виктор Левин и еще ряд товарищей отправились в освобожденный от немцев лес, чтобы там найти чистую воду, помыть ею котелки после еды и сделать мелкие постирушки.

Предварительно пришлось возле лесной опушки пересечь ряды брошенных немцами окопов, внутри и снаружи которых уже бродили несколько любопытствовавших танкистов и пехотинцев. Воду мы быстро нашли, сделали с нею то, что хотели, и на обратном пути тоже подошли к тем окопам. И здесь мы, как и другие лица, обратили внимание прежде всего на обрывки добротных и красивых упаковочных материалов и остатки заключенных в них продуктов, которыми питались немецкие солдаты и офицеры. Это были, к большому удивлению всех, в основном мясные и рыбные консервы (включая великолепные шпроты из Португалии в овальной металлической банке высотой около трех сантиметров), различные колбасы, окорока и сосиски, сливочное масло, белый хлеб, шоколад, печенье, торты, пирожные, джемы и варенье, кофе, какао и прочие деликатесы, о которых мы у себя, постоянно голодные, и мечтать не могли. Один из присутствовавших, пожилой военный, тогда заявил, что у немцев, долго готовившихся к войне, белый хлеб может быть даже выпечки 1928 года и что он мог храниться в нормальном состоянии плотно упакованным вплоть до наших дней.

Обнаружили мы еще и остатки сигарет (кстати, я раньше их в своей жизни вообще не видел), пузырьки из-под одеколонов, оригинальные, но уже опустошенные владельцами бутылки рома, коньяка, сухих вин и других напитков, а также разбитую большую стеклянную кружку для пива. Все увиденное потрясло многих.

Кроме того, увидели, как лежат вокруг в виде отдельных страниц, а также целыми различные немецкие газеты и богато иллюстрированные журналы с четкими черно-белыми фотографиями и графическими рисунками. Из этих рисунков наиболее поразительными были карикатуры. На них очень непохоже и уродливо были изображены И. В. Сталин с огромными усами, У. Черчилль с сигарой во рту, Ф. Рузвельт в инвалидном кресле, американские капиталисты, красноармейцы в буденовках, «жиды-комиссары» с длинными острыми носами и другие. Все страницы изданий были напечатаны на хорошей плотной бумаге, которая, к великому сожалению многих курящих бойцов, оказалась непригодной для свертывания из нее цигарок с махоркой.

Я стал брать в руки, листать и рассматривать подобранные в окопах и возле них отдельные страницы и целые немецкие газеты и журналы и, вытащив из нагрудного кармана гимнастерки свой маленький немецко-русский словарь, начал с его помощью сразу же на месте читать для себя и для окружавших меня лиц по-русски то, что было написано в заголовках и под иллюстрациями этих изданий. Некоторые из любопытствовавших подносили мне дополнительно отдельные страницы и обрывки газет и журналов и просили лично для себя перевести на русский язык заинтересовавшие их тексты.

К моему большому удивлению, среди таких лиц оказался и… пожилой комиссар мотострелкового батальона нашей танковой бригады, носивший две «шпалы» на петлицах своей гимнастерки и который в марте в поселке Решетиха напутствовал личный состав зенитной батареи. Рядом с ним находился лейтенант-танкист, командовавший танковым взводом. Они тоже оба просили об услуге. Я с удовольствием удовлетворял их просьбы, а также просьбы некоторых других присутствовавших лиц. Однако к собравшейся толпе стало присоединяться все больше и больше людей. Поэтому батальонный комиссар приказал всем немедленно разойтись, и толпа постепенно рассеялась. При этом он меня по-доброму предупредил, чтобы я больше «не занимался чтением вражеской литературы» и не привлекал к нему товарищей, а иначе – могут возникнуть «большие неприятности». Сказал также, чтобы я молчал обо всем происшедшем.

Вечером почти все стихло. Перед отходом ко сну старшина Ермаков выдал всем из грузовика с закрытым кузовом дополнительные порции продуктов для питания сухим пайком. Но это были примерно те же самые продукты, которые мы получили раньше.

Глава 14

19 мая погода выдалась солнечной и жаркой. Нас разбудили, как всегда, очень рано, и позавтракать пришлось в очень быстром темпе кашей и чаем из полевой кухни.

Первый орудийный расчет, к которому я относился, лейтенант Кирпичев определил на сегодня быть запасным и вспомогательным, а работать на пушке назначил второй расчет. Меня же лично он послал на помощь пулеметному расчету на грузовике ЗИС: в распоряжение наводчика старшего сержанта Чижа, с которым я, как и почти со всеми товарищами в нашем взводе, был в очень хороших отношениях. Я из своей грузовой автомашины перебрался без мешка с личными вещами, противогаза и винтовки на тот грузовик, на котором находился пулемет.

Пулеметный расчет, в составе которого кроме Чижа были, как я уже упоминал, любимец всей батареи мальчик Леня, принял меня радостно. При этом обычно малоразговорчивый и в то время, с моей точки зрения, уже пожилой украинец Чиж был очень сильно возбужден, так как ему хотелось со всеми поделиться большой радостью, что он и сделал в первую очередь со мной. Смешивая, как обычно, украинские и русские слова, он заявил, что сегодня, возможно, мы освободим от немцев его родную деревню, находящуюся совсем недалеко – в километрах пяти-шести от нашего места. Тогда он забежит в свою хату и обнимет жену, детей, родителей и близких. Я не мог придумать подходящие для данного случая добрые слова, так как имел какое-то смутное предчувствие, что сегодняшний день будет почему-то страшно неприятным.

После окончания завтрака батарея на грузовиках, снявшись с позиций недалеко от леса, освобожденного вчера от немцев, и оставив возле него полевую кухню, двинулась за танками своей бригады. К этому времени они вместе с другими войсковыми подразделениями добрались до реки Берестовая и форсировали ее на разных участках. На противоположном берегу Берестовой танки и пехота, немного не достигнув с юго-востока окраин большого села, за которым находится железная дорога, проходящая через Новомосковск, Красноград и Харьков, с ходу вступили в бой с немцами, подготовившими здесь крепкие оборонительные позиции. Мы слышали все усиливающийся шум того боя – непрерывный грохот выстрелов из разного оружия и рвавшихся снарядов и мин.

На этот раз нашим танкам и пехоте не удалось преодолеть позиции неприятеля, так как он открыл необычайно сильный огонь из противотанковых и других орудий, минометов, пулеметов и ручного автоматического стрелкового оружия. Немцы стали бросать из своих окопов на танки даже связки гранат и зажигательные средства.

Естественно, атаковавшие части несли значительные потери в живой силе и технике. На некоторое время бой прекратился. Но пока недоставало еще налета с неба на наши части вражеских пикирующих бомбардировщиков.

Батарея не доехала до реки Берестовая километра три и часам к десяти остановилась в расположенной к ней поперек балке. Правая сторона балки имела значительно больший уклон и большую высоту, чем левая сторона. И на этой правой стороне виднелась впереди, примерно в километре от нас какая-то деревня, через которую проходила проселочная дорога.

Обе пушки вместе с ящиками для снарядов и другие объекты мы установили, подготовив позиции, на правом берегу упомянутой балки примерно в 10–15 метрах от его края. Расстояние между орудиями было около 100 метров.

Два грузовика «Бедфорд» с открытым кузовом, тянувшие за собой пушки, водители поставили возможно дальше от орудий и по разным сторонам от них. В другом, тоже нешироком и сухом овраге, почти параллельном и аналогичном первому и находившемся слева примерно в 50 метрах от него, расположили автомашину «Бедфорд» с закрытым кузовом. Где-то возле нее же подобрали места для других автомашин, и в их числе – для находившейся непосредственно в ведении командования бригады закрытой машины медсанчасти с изображением красного креста на крыше.

Пулеметчики, вместе с которыми я теперь находился, сразу отрыли у своей автомашины ЗИС с двух ее боковых сторон – метрах в пятнадцати от кузова по длинному защитному окопу глубиной больше одного метра. То же самое сделали у себя орудийные расчеты обеих пушек. Однако хорошо замаскировать все объекты с воздуха не было возможности – сделать это практически было нечем: вокруг не нашлось ни одного деревца. На земле росла лишь низкая и очень зеленая молодая трава.

Между тем за рекой Берестовая вновь раздался близкий шум боя. Это танки и пехота, находившиеся в составе разных войсковых соединений (включая и нашу танковую бригаду), снова предприняли атаку на позиции немцев. Но сейчас положение атакующих сразу стало значительно худшим, чем в первый раз, так как в дополнение к вражескому огню на земле почти одновременно с началом их движения к противнику на них с воздуха налетели несколько пикирующих бомбардировщиков-штурмовиков. При этом мы – зенитчики снова были вынуждены не открывать по ним огня, так как не были уверены в его эффективности, поскольку находились слишком далеко от летящих целей.

В результате многие танки оказались подожженными или подбитыми на поле боя, а остальные машины либо прекратили движение на врага, либо отъехали назад на безопасное расстояние. В нашей бригаде пострадали в основном английские танки, которые имели карбюраторный двигатель. Потеряли много танков также 198-я отдельная танковая бригада и действовавший юго-западнее села Староверовка 23-й танковый корпус вместе с двумя приданными ему отдельными танковыми бригадами.

Остановились все пехотные части. Почти полностью утихла стрельба из минометов и полевых артиллерийских орудий. Снова не обошлось без потерь убитыми и ранеными, и главным образом среди пехотинцев, наступавших вместе с танками. Примерно к полудню дальнейшие атаки наших частей были прекращены.

В это время по балке мимо зенитной батареи проехали назад, вдоль правого берега речки около десятка отечественных танков 199-й отдельной танковой бригады. Они тащили за собой на буксире при помощи тросов несколько не очень сильно поврежденных в бою английских танков, которые после небольшого ремонта можно было использовать вновь. Пару таких танков их водители упросили буксировщиков оставить для ремонта совсем недалеко от места расположения нашей батареи, что вызвало недовольство ее командира – старшего лейтенанта Сахарова. Вероятно, он посчитал это опасным из-за опасности налета противника. В сопровождении лейтенанта Кирпичева Сахаров подошел к тем танкам и повел с их экипажем переговоры, после чего оба наших командира возвратились к себе ни с чем, позволив танкистам спокойно заниматься своим делом.

Вскоре лейтенант Кирпичев пришел проверить готовность к бою нашего зенитного пулемета на грузовике ЗИС. Выполнив эту работу очень быстро и, по существу, чисто формально, он неожиданно отвел меня с собой далеко в сторону от товарищей и тайком от них по-дружески сообщил плохую весть, одновременно попросив, чтобы я пока о ней никому не говорил. Он сказал, что при разговоре с Сахаровым танкисты заявили командиру батареи, что будто бы получен приказ о прекращении дальнейшего наступления на немцев на нашем участке фронта и о переходе войск исключительно к оборонительным боям, так как якобы глубоко в тылу 6-й армии оказались немецкие танки. Возможно, нам придется отступать, чтобы не попасть во вражеское окружение. Я поблагодарил командира за особое внимание ко мне и обещал молчать об услышанном.

Скоро мимо батареи начали проходить группы легко раненных, направлявшихся в тыл самостоятельно или в сопровождении кого-либо. Проехали над балкой севернее места расположения батареи и несколько автомашин с тяжело раненными бойцами и командирами.

После 14 часов дня я, стоя на кузове грузовика ЗИС рядом с пулеметом и ожидая появления полевой кухни с обедом, поглядел на юго-запад и увидел вдалеке, что туда, в тыл, форсировав обратно реку Берестовая, движется большая колонна танков и другой техники. (По-видимому, это был 23-й танковый корпус, наступавший раньше слева от нас на северо-запад и который сегодня высшее командование решило немедленно перебросить на помощь войскам Южного фронта. Об этом мне стало известно совсем недавно из соответствующих литературных источников.) Появление этих танков на горизонте тут же привело меня и моих коллег к мысли, что самолеты неприятеля вот-вот засекут их и начнут охоту за ними, и поэтому нам, зенитчикам, следует немедленно приготовиться к отражению атак авиации. И действительно, самолеты не заставили себя долго ждать: в небе возникла эскадрилья пикирующих бомбардировщиков-штурмовиков, сопровождаемая, как всегда, страшным воем сирен. Как и в прошедшие сутки, истребителей с ними не было, так как наши самолеты того же назначения, которые могли бы на небе противостоять вражеской авиации всех видов, давно уже не летали.

Оба зенитных орудия и пулемет, который теперь обслуживал и я в качестве помощника наводчика и подавателя лент с патронами, без промедления открыли по целям огонь. Однако стрельба не дала положительного результата. Сначала самолеты, как и вчера, не трогая нас, спокойно пролетели вперед. Но на обратном пути, видимо где-то уже почти полностью отбомбившись и отстрелявшись, принялись с оставшимся боекомплектом за нас, а также за стоявшие недалеко автомашины и два ремонтируемых танка. Сделав на небе пару разворотов, они дали по нам несколько пулеметных очередей и побросали вокруг как попало небольшие бомбы.

Командиры и бойцы батареи, непосредственно не занятые стрельбой, быстро укрылись в это время в окопах, а остальные, и я в их числе, не обращая внимания на свист пуль и падавшие рядом осколки от бомб, продолжили стрельбу. Особенно хорошо постреляла пушка второго взвода, над которой «колдовал» первым наводчиком мой земляк и соплеменник старший сержант Василий Алексеев. Наверное, в значительной мере благодаря Василию, к великой радости всех нас, один из пикирующих бомбардировщиков загорелся в воздухе и где-то впереди рухнул на землю, подняв огромный столб пламени и дыма. Однако кто был конкретным исполнителем этого события, сказать было невозможно.

Самолеты полностью разбили пару не принадлежавших нам автомашин, убив или ранив их водителей, повредили машину медсанчасти и ранили несколько других лиц, не сумевших вовремя и надежно укрыться от пуль и осколков бомб. Легко была повреждена одна наша английская автомашина «Бедфорд», тянувшая за собой пушку, и совсем не пострадали оба ремонтировавшихся танка.

Очень плохим последствием налета авиации противника оказалось для всей зенитной батареи то, что уничтожило бомбами подъезжавшую к нам полевую кухню вместе с грузовиком ГАЗ. Из-за этого, конечно, в этот день весь личный состав батареи остался без более или менее сытных горячих обеда и ужина. А многих бойцов, кроме того, очень огорчил тот факт, что на кузове разбитого грузовика находился и пропал бидон с водкой. К счастью, водитель той автомашины и повара, успевшие при появлении самолетов укрыться, не пострадали.

Между прочим, весь этот период, несмотря на получаемое совсем недостаточное и плохое питание, я не чувствовал себя голодным, потерял аппетит и даже имел отвращение к любой пище, в то время как мои коллеги только и думали о том, чтобы досыта наесться. Мне чаще всего хотелось пить, жажда мучила постоянно. И вероятно, причиной этому было то, что я принимал ежедневно вечерами хинин из-за заболевания малярией. В результате с каждым днем я слабел и слабел физически, но как-то все же держался на ногах.

О несчастье с полевой кухней нам сообщил подошедший проведать своего подопечного мальчика Леню старшина Ермаков. Он дополнительно заявил, что теперь всему личному составу батареи в лучшем случае только до завтра придется питаться сухим пайком. И поскольку в этот момент уже давно прошло обеденное время, мои коллеги-пулеметчики вытащили каждый из своих вещевых мешков вяленую рыбину, два-три сухаря, несколько кусочков сахара и закусили ими, запив съеденное водой из стеклянных фляг. Я же, совсем не имевший желания есть, ограничился тем, что выпил лишь глоток воды из собственной фляги, подвешенной за спиной на поясном ремне. А напиться досыта, несмотря на большую жажду, не решился, так как питьевую воду надо было экономить, поскольку поблизости ее трудно было найти и набрать во флягу.

Примерно часам к трем с половиной дня над нашей балкой начали двигаться на восток другие уцелевшие в боях танки нашей, 199-й, и 198-й отдельных танковых бригад, которые накануне тоже переехали обратно реку Берестовая.

Танки вместе с мотострелковыми батальонами покинули передовую линию фронта, оставив ее полностью в распоряжении пехотных частей. Между танками двигалось и множество разных автомашин с прицепленными к ним орудиями и без них, а также редко – мотоциклы.

Теперь, по логике, и нашей батарее предстояло немедленно сняться с позиций и последовать за танками 199-й отдельной танковой бригады, так как мы входили в ее состав, но, по-видимому, нам приказа об этом еще не было. Опять можно было ожидать налета вражеской авиации, но пока все шло спокойно.

Вдруг к ремонтировавшимся двум танкам у берега речки в балке подъехала грузовая автомашина ГАЗ, на открытом кузове которой сидели на двух скамейках несколько красноармейцев с винтовками, а между ними – человек без оружия. К этой машине стала собираться большая толпа. Нам стало интересно, почему же это происходит. Старший сержант Чиж попросил меня присоединиться к той толпе, узнать, в чем там дело. Я быстренько прибежал туда и увидел, что на машине находятся двое часовых и охраняемый ими человек, оказавшийся… пленным немецким солдатом. Он был молоденьким, примерно моего возраста, но несколько выше меня по росту и, как я, тоже худеньким. На нем был такой же мундир, как и у того погибшего немецкого солдата, тело которого мы видели 13 мая.

Сразу можно было догадаться, что пленный является рядовым. Часовые сказали, что его взяли в плен сегодня утром в том самом лесу, где я вчера с товарищами побывал. Якобы он сидел более суток на дереве, а потом слез с него, пытался выйти к своим и при этом был пойман с рацией и автоматом в руках.

Многие присутствовавшие громко кричали на пленного, грозились его прикончить, но часовые не давали им это сделать. Особенно отличился пожилой сержант-водитель ремонтировавшегося танка, попытавшийся даже взобраться на грузовик. Он возмущался тем, что его семья в Смоленской области, оккупированной врагом, теперь вынуждена терпеть великие муки, так как «немецкие изверги-фашисты издеваются над ней и держат ее в голоде. А может быть, семьи уже нет и в живых».

Однако не все были так агрессивны к пленному, как этот смолянин. Они пытались, даже совсем не зная немецкого языка, вступить с ним в разговор и задавать ему вопросы. Но тот, как мне тогда казалось, мелко дрожал от страха перед окружавшими его чужими людьми, молчал и бросал на всех беспокойные и умоляющие взгляды.

Мне удалось протиснуться близко к грузовику и громко задать пленному по-немецки первый пришедший в голову простенький вопрос одним словом: «Infanterie?» («Пехота?») И тут все окружавшие автомашину лица вдруг затихли, удивились моему произнесенному немецкому слову и стали ждать ответа от немца. «Nein, nein. Funker» («Нет, нет. Радист»), – произнес тот, почувствовав какую-то надежду. Я перевел сказанное пленным на русский язык и вызвал тем у всех повышенный интерес к этому человеку. «Значит, он был разведчиком и по рации сообщал своим о наших передвижениях и силах», – сказал кто-то.

После ответа на мой вопрос немец сам задал мне вопрос о том, что его ожидает, и, не дождавшись ответа, начал говорить и говорить. А я, до сих пор фактически еще никогда не слышавший живой и быстрой немецкой речи, не мог многого уловить и понять. Тогда я подумал, что, может быть, немец сам расскажет по-русски о том, что он хочет, если воспользуется моим немецко-русским словарем. И поэтому сказал ему: «Ich habe Deutsch-Russisches Wörterbuch, sagen Sie mit ihm russisch, was Sie wollen» («У меня есть немецко-русский словарь, скажите с ним по-русски, что вы хотите»). Затем протянул немцу свой словарь. Но тот лишь замахал руками, дав понять, что не хочет брать эту мою книжечку. Одновременно он ответил: «Kann nicht, kann nicht» («Не могу, не могу»). И лишь после этого я сообразил, что поступаю неверно, считая собеседника таким же достаточно образованным человеком, как я сам, а ведь он, наверное, даже не был знаком с русским алфавитом. У меня возникла большая жалость к пленному.

Дальнейшее мое и других лиц пребывание возле немца прекратилось совершенно неожиданно: на небе снова появилось звено вражеских пикирующих бомбардировщиков-штурмовиков, из-за чего вся собравшаяся толпа моментально разбежалась кто куда. Лишь двое часовых с охраняемым ими пленным остались по-прежнему сидеть в кузове грузовика совсем беззащитными. А я быстро прибежал к Чижу и сразу помог ему открыть из пулемета огонь по целям. Конечно, начали стрелять одновременно и обе пушки, которыми в этот момент командовали непосредственно командиры огневых взводов Кирпичев и Алексеенко. Рядом с ними периодически находились также командир батареи Сахаров и комиссар Воробьев.

На этот раз, по-видимому, немецкие пилоты были сильно озлоблены на батарею за то, что накануне ею был сбит один их самолет. Они начали атаку прямо на нас и, как мне показалось, непосредственно на наш пулемет. При этом, не долетев до нас не менее чем метров триста, головной штурмовик резко изменил горизонтальное направление своего полета на наклонное к земле и, спикировав на цель со страшным воем сирены, сбросил из-под крыла прицепленные к нему снизу бомбы. (Кстати, мы все хорошо знали, что если бомбардировщик сбросит бомбу, находясь прямо перпендикулярно над нами, то эта бомба упадет не на нас, а где-то впереди в соответствии со скоростью полета самолета.) Все номера пулеметного расчета сразу это хорошо увидели и, отлично зная, чем это грозит, немедленно попытались спрыгнуть с кузова грузовика.

Я тут же взял в руку свою маленькую саперную лопату без чехла, которой утром копал защитный окоп, и вылетел с нею за левый борт кузова. Затем двумя-тремя прыжками очутился у того окопа и плюхнулся в него. А два товарища спрыгнули одновременно со мной за противоположный борт и укрылись в другом – правом – окопе. Однако, как стало известно чуть позже, лишь на мгновение запоздали вовремя покинуть грузовик и скрыться в окопах Чиж и мальчик Леня. (Шофера в кабине машины тогда не было.)

И как раз в тот момент, когда я растянулся в окопе, специально широко раскрыв рот, чтобы от возможных сильных ударов звуковой волны не лопнули в ушах барабанные перепонки, раздались один за другим взрывы двух небольших бомб. После них у меня все же раздался сильный звон в ушах, я совершенно оглох. Все заволокло пылью. Падали комья развороченной земли, камушки, частицы песка, куски дерева от разбитого кузова машины и деревянных ящиков с патронными лентами, поднятые взрывами в воздух металлические части разбитого пулемета, стреляные гильзы и даже отдельные пули с лент. Некоторые из них упали и в окоп, но, к счастью, меня не задели.

Вдруг резко потянуло запахом бензина, вытекшего, вероятно, из изуродованной кабины грузовика. Тут же пришла в голову мысль, что этот бензин может сразу вспыхнуть, вызвать страшный пожар и даже взорваться. Я мог оказаться в пламени пожара или очаге возможного третьего взрыва, и на этот раз – бензина. Надо было немедленно избежать этого и, кроме того, защитить себя от осколков бомб и пуль при повторных атаках самолетов. Поэтому я быстро вылез из окопа и побежал как можно дальше от грузовика вверх по оврагу. Затем остановился и залег на его дне спиной кверху.

Взрыва около разбитого грузовика с пулеметом я не слышал (оказалось, его и не было). Повернув голову вверх, увидел, что самолеты, по которым продолжали стрелять очередями оба наших орудия, развернулись и опять начинают пикировать на пушки, автомашины и танки. Было ясно, что вот-вот они снова сбросят бомбы на все эти объекты и дадут пулеметные очереди по людям. И тут почему-то на миг мне вспомнился однокурсник по Институту стали Лева Гробман, который прошлым летом на трудовом фронте прикрывал при воздушных налетах свою голову металлической частью лопаты. Я автоматически поступил так же, как он.

Внезапно рядом со мной очутился прибежавший откуда-то старшина Ермаков. Он несколько раз открыл и закрыл рот и, по-видимому, что-то сказал, но я ничего не слышал. Как только он тоже улегся возле меня, сразу метрах в сорока упала сзади нас в овраг и взорвалась бомба. Сверху посыпались осколки и другие мелкие тела. И тут неожиданно я почувствовал на правой стороне спины в нескольких местах резкие, но не очень сильные боли, напоминавшие уколы тонкими иглами. Я дальше не стал обращать внимания на эти ранки и появившиеся на нижней рубашке красно-бурые пятна запекшейся крови. Оказалось, что боли в спине были следствием проникновения в тело очень мелких осколков и других твердых частиц, поднятых с земли взрывом. Они прошли через гимнастерку и нательное белье так, что на них образовались лишь небольшие и почти незаметные с беглого взгляда дырки. Впоследствии места нахождения в спине твердых частиц сначала распухли, а потом пришли в нормальное состояние, но начали сильно чесаться. Две-три частицы примерно через полгода вышли из спины сами, а остальные выковыряли товарищи булавкой и иглой.

Произошло еще и невероятное явление: от взрыва бомбы у меня по какой-то неведомой причине неожиданно восстановился слух, и мне стало, как и прежде, все слышно.

…Наконец, все самолеты скрылись, к сожалению, без потерь, и мы с Ермаковым встали и отряхнулись от пыли и грязи. Я снял с себя поясной ремень с флягой на нем, вставил саперную лопату в висевший на нем же брезентовый чехол и вновь перепоясался. Затем мы со старшиной сказали что-то друг другу и молча отправились туда, где накануне стоял грузовик ЗИС с пулеметом.

Оказалось, что они полностью разбиты. Но нас ожидало более чем страшное зрелище, от которого я едва не лишился чувств: среди кучи обломков от грузовика и пулемета и других предметов торчали изуродованные и еще истекавшие кровью мертвые тела Чижа с обширной раной на груди и Лени, голову которого полностью снесло огромным осколком бомбы. Рядом в окопчике лежали серьезно раненные два других номера пулеметного расчета.

Увидев бездыханное тело по-отечески опекавшегося им все время мальчика Лени, Ермаков громко зарыдал и запричитал: «Это я тебя погубил, зачем же я взял тебя с собой, зачем же не оставил тебя дома, в городе! Где же, где же вы, наши самолеты, почему же вы не летаете и не защищаете нас!» Всего этого я не мог вынести и, едва сдерживая слезы, отошел прочь.

Посмотрел в сторону берега речки в балке и обнаружил, что грузовая автомашина с пленным немцем и его охранниками, так же как и наша с пулеметом, разбита и превращена в обломки, а людей с нее не видно: они либо погибли, либо лежат раненными. Неужели бедняге немцу пришлось принять смерть от своих же самолетов! Но мне было не до того, чтобы выяснять его окончательную судьбу.

Кругом чернели неглубокие воронки от взрывов бомб. Заметил, что один из двух ремонтировавшихся танков куда-то отъехал, а другой частично лишился пушки, вероятно, в результате попадания на него бомбы. Оба наших орудия выглядели целыми, и около них копошились боевые расчеты. Но несколько человек из второго огневого расчета и из взвода управления получили ранения разной степени тяжести. Убитых не было. Стояли на прежних же местах остальные три грузовика зенитной батареи. Не поменяла место расположения и поврежденная раньше автомашина медсанчасти. Из группы других, не наших автомашин две или три были полностью выведены из строя, а некоторые требовали ремонта, которым занимались их водители и шоферы уцелевших грузовиков.

Мне не осталось ничего другого, как явиться в распоряжение своего непосредственного командира – лейтенанта Кирпичева. Я доложил ему, стоявшему с каской на голове среди кучи стреляных гильз, о несчастье, произошедшем с пулеметным расчетом. Оказалось, что он об этом уже знал и что даже хорошо видел, как это произошло, и уже успел послать к раненым у разбитой машины медбрата с помощником. Затем я попросил лейтенанта сказать, чем же мне дальше заниматься. Он заявил, чтобы я отправился к закрепленному за нашим орудием грузовику и помог там его водителю Журавлеву привести в порядок автомашину, наверное также пострадавшую при налете.

И когда я прошел около половины пути до грузовика, вдруг услышал душераздирающие человеческие стоны и увидел пытавшегося ползти лежа на спине молоденького, моего возраста, тяжело раненного лейтенанта. По-видимому, он служил где-то в штабе, так как был одет в новенькую зеленую гимнастерку с не темно-зелеными полевыми, а с малиново-красными петлицами на воротнике и в темно-синие брюки-галифе, заправленные в добротные черные хромовые сапоги, начищенные до блеска. Гимнастерка на нем была разорвана посредине. Широкий (комсоставский) темно-коричневый поясной ремень его с латунной пряжкой в виде большой пятиконечной звезды был также разорван. На месте живота у лейтенанта зияла огромная открытая рана, из которой вытекала алая кровь, оставляя на зеленой траве красную полосу. Самым ужасным было то, что у раненого вывалились наружу из распоротого живота большим клубком темно-белые кишки, оборвавшийся конец которых тянулся за хозяином, ложась на траву прямолинейной трубочкой. Желудок лейтенанта тоже был пробит. От всей этой картины меня сразу потянуло на рвоту, но она не получилась, так как с утра я ничего не ел.

Заметив меня, хотя я и не имел при себе никакого личного оружия, несчастный лейтенант стал слабеющим голосом просить: «Товарищ, товарищ, умоляю тебя, ради бога, застрели меня, застрели меня!» Так же, вероятно, он обращался и к другим лицам, проходившим мимо него. Потрясенный увиденным и услышанным и не зная, чем помочь и даже что сказать бедному, явно обреченному на смерть ровеснику, я все же свернул с намеченного пути и добрался до грузовика медсанчасти, вокруг которого сидели и лежали более десятка раненых. Здесь заметил одну возившуюся с каким-то раненым пожилую медсестру, окликнул ее и, вытянув левую руку назад, закричал: «Там умирает лейтенант, помогите, помогите ему!» Как она дальше поступила, я не был свидетелем.

Наконец, я дошел до своей грузовой автомашины и нашел возле нее Михаила Дмитриевича, накачивавшего вручную насосом одно из колес. Он очень обрадовался, что со мной все в порядке, расспросил меня обо всем случившемся с пулеметом и пушками, поохал по погибшим товарищам и порекомендовал мне пока передохнуть. Я с удовольствием согласился с этим и начал взбираться на кузов грузовика, чтобы взять там из своего вещевого мешка хоть пару сухарей и кусочек сахара.

Но мои намерения не сбылись: в небе снова внезапно появились два немецких самолета, и пришлось нам с Журавлевым отбегать от машины подальше в поле. Мне при этом попалась на пути воронка от взрыва сброшенной раньше бомбы. Я туда быстро спрыгнул, хорошо зная, что такое место является наиболее подходящим для того, чтобы защитить себя, поскольку вероятность точного попадания в него бомбы второй раз ничтожно мала. К счастью, самолеты не стали с нами ничего делать. Облетев всю местность и оценив результаты своего предыдущего налета, они спокойно удалились. Наши пушки стрелять по ним не стали.

Выйдя из воронки, я сумел пройти напрямик в сторону грузовика, наверное, не более 20 метров: пересекая участок луга с так же приятно пахнувшими, как и в поле родной деревни, зеленой травой и полевыми цветами, вдруг споткнулся об кочку и упал. Подняться сразу на ноги совсем не было сил и… желания. Поэтому решил немного полежать. А затем под щебетание птиц и жужжание шмелей, пчел, ос, стрекоз, мушек и других насекомых, оживившихся вновь после прекращения оглушительных шума и грохота вокруг, а также под еще теплыми лучами солнца, шедшего к закату, незаметно для себя крепко-крепко уснул… И мне было все равно, идет война или нет. Но, наверное, сон длился недолго.

Проснулся из-за того, что меня кто-то сильно тряс за голову. Это оказался Вася Трещатов, кричавший: «Юр, скорей проснись и вставай, пойдем хоронить ребят, попрощаемся с ними!» С трудом пришел в себя, встал на ноги и поплелся рядом с другом туда, куда он меня повел. А Михаил Дмитриевич остался у своей машины и продолжал возиться с нею.

Пошли мы назад – туда же, откуда я накануне прибыл. По дороге снова увидели на земле того же тяжело раненного лейтенанта, которому, очевидно, никто не помог: он был уже мертв.

Прибыли на место, где валялись обломки разбитого бомбами грузовика ЗИС и пулемета на нем. Здесь собралась небольшая толпа. На траве, на двух плащ-палатках лежали окровавленные тела погибших Чижа и мальчика Лени без головы, от которой остались на земле лишь мелкие обломки костей и остатки мозга. Рядом с трупами стояли комиссар Воробьев, державший в руках «медальоны смерти» покойных, командиры всех трех взводов и все еще продолжавший тихо плакать по Лене старшина Ермаков с двумя большими лопатами. Командира батареи Сахарова не было. Солнце на ясном небе уже уходило за горизонт.

Комиссар произнес теплые слова о погибших и поклялся отомстить немецким оккупантам за их смерть. Он извинился, что в сложившейся ситуации нет возможности похоронить товарищей достойно, но после войны их непременно перезахоронят на подобающем месте и поставят на могиле памятник.

Четыре бойца подняли плащ-палатки с телами покойных и поднесли их к отрытому ранее самими же погибшими защитному окопу. Затем хорошо завернули трупы в те же зеленые брезентовые ткани и осторожно опустили обе ноши в окоп, имевший глубину и ширину лишь чуть больше одного метра, а длину – около двух метров. Все присутствовавшие бросили в могилу по горсти земли, после чего старшина Ермаков и еще кто-то завалили окоп грунтом от бруствера. Никаких опознавательных знаков типа хотя бы столба на небольшом холмике могилы не установили и лишь положили на нее две пилотки покойных. Далее пятеро бойцов второго огневого взвода дали погибшим два раза салют выстрелами из винтовок. На этом церемония похорон павших закончилась. А около могилы осталась только куча обломков разбитого грузовика ЗИС и уничтоженного зенитного пулемета.

Так закончили свой жизненный путь, наверное, ни за грош два славных человека. Очень было жаль Леню, не успевшего на свете совсем ничего хорошего увидеть. Но как-то по-другому было жалко Чижа.

Предполагаю, что после войны никто обоих героев не перезахоронил, так как их «временная» и безвестная могила наверняка не сохранилась, поскольку не могли оставаться около нее долго приметным знаком обломки разбитого грузовика с пулеметом. Кроме того, сомневаюсь, сообщили ли родным и близким павших о факте и дате их гибели и месте захоронения. Потомки и другие родные Чижа, вероятно, и не предполагают, что останки их близкого человека истлели в земле совсем недалеко от его родной деревни и кладбища своих предков. И что похоронен он на родной ему Украине…

…Перед тем как разойтись после похорон павших товарищей, подошел к толпе командир батареи Сахаров и объявил, что командир танковой бригады приказал нашему подразделению отправиться вслед за танками, уже находящимися в пути, на исходные рубежи, а передовую линию фронта будут удерживать только части стрелковых дивизий. Сахаров дал приказ батарее срочно сняться с позиций и ехать назад – на восток. Извинился, что из-за отсутствия полевой кухни, которая разбита, не будет и нормального ужина: придется всем на время довольствоваться лишь сухим пайком. И еще распорядился, чтобы водители всех грузовиков немедленно отправились на них к развозящей жидкое горючее автомашине с цистерной (эта машина находилась в распоряжении непосредственно командования танковой бригады и стояла сзади нас в километрах двух) и заправились у нее полным запасом бензина на предстоящую длинную дорогу.

Перед отъездом на заправку все три наших грузовика подъехали посредине между обеими пушками. Здесь бойцы и командиры забрали из машин свои шинели, вещевые мешки, сумки с противогазом и личное оружие. При этом я с ужасом установил, что моей винтовки в кузове нет: по-видимому, ее кто-то заменил и взял себе, так как после того, как все находившееся оружие было разобрано по владельцам, одна винтовка, не имевшая ствольной накладки, оказалась без хозяина. Спросить у товарищей, кто же забрал мою винтовку, я не посмел. Очень сильно испугался, что меня теперь здорово накажут за утерю оружия, номер которого записан за мной. Но делать было нечего – пришлось взять оставленную винтовку и надеяться, что подмену не заметят. Итак, грузовики уехали.

Дали команду ужинать, и все, вытащив из вещевых мешков имевшиеся продукты, поели их, предварительно получив у старшины Ермакова положенные 100 граммов водки и помянув ею погибших товарищей, которых только что похоронили. Я тоже не отказался от водки. Затем все попили из фляг немного воды и сделали перекур.

Немного отдохнув, весь личный состав батареи занялся снятием с позиций обоих орудий и погрузкой ящиков со снарядами на возвратившиеся вскоре к пушкам грузовики. Чистить стволы орудий банником от образовавшегося при стрельбах нагара не стали из-за отсутствия времени. Пока мы вели погрузочные работы, все водители автомашин отправились к разбитому при бомбежке грузовику ЗИС и вместе с его уцелевшим шофером выбрали из обломков этой машины и забрали с собой те ее части и детали, которые могут пригодиться в дальнейшем.

Окончив все работы, выкатили с позиций оба орудия и прицепили их к грузовикам. Потом все оделись в шинели (а я перед этим надел еще под гимнастерку теплый белый свитер, который, кстати, дальше не снимал почти десять суток), надели на голову пилотки и каски (кто их имел), а за спину – вещевые мешки и через правое плечо – сумки с противогазом. Затем, взяв в руки личное оружие, уселись повзводно на скамейках кузовов всех трех оставшихся автомашин и платформах двух орудий. Я со своим первым орудийным расчетом во взводе и его командиром, как и раньше, сел на кузов грузовика Михаила Дмитриевича. С ним рядом расположился в кабине комиссар батареи.

Последовала команда «Вперед!», и колонна двинулась в путь. Погода стояла по-прежнему сухой и теплой, а небо было ясным. Солнце почти полностью ушло за горизонт, и стало темно – наступила ночь. Но машинам пришлось ехать без зажженных фар. Сначала, еще при слабом дневном свете они с большим трудом преодолели участок луга с наклоном вверх влево от правого берега речки в балке, а потом вышли на ровное, не засеянное никем из-за войны чистое поле. Далее поехали по проселочной дороге, которая во многих местах была сильно изрыта проехавшими накануне танками.

По обеим сторонам дороги попадались разбитые и поврежденные автомашины и повозки. Несмотря на большую темноту, были заметны на земле холмиками тела людей и лошадей, погибших при атаках с неба. Кое-где виднелись силуэты остановившихся по разным причинам танков. За нами периодически появлялись на небе разноцветные огни от ракет. Было трудно дышать из-за туч пыли, поднимавшейся от колес машин. Страшно хотелось спать.

После того как проехали километров пять, передняя грузовая автомашина вдруг не сумела преодолеть совсем небольшой подъем, вследствие чего пришлось всей колонне остановиться и пропускать шедший позади транспорт. Все шоферы батареи собрались у той машины, чтобы выяснить, в чем дело, а с ее кузова слезли все, кто там сидел.

Воспользовавшись остановкой, я, чтобы предохранить себя от возможного приступа озноба из-за малярии, вынул из вещевого мешка пакетик с хинином, принял его последнюю дозу и запил лекарство последним же глотком воды, сохранившейся во фляге.

К рассвету 20 мая доехали до колеи железной дороги между станциями Первомайский и Тарановка и, переехав ее, добрались до села Алексеевка, около которого в поле увидели множество больших брезентовых палаток с красным крестом сверху. Оказалось, что в них был устроен полевой госпиталь. Здесь мы оставили всех своих тяжелораненых, а одного товарища с легким ранением по его настойчивой просьбе взяли и дальше с собой.

Проехали по проселочным дорогам несколько сел и деревень и после полудня оказались снова у села Лозовенька, где пребывали до 12 мая. Теперь мы остановились на его северо-восточной окраине. На этот раз нашему взводу отвели для пребывания крайний двор с небольшой хатой, тоже крытой соломой.

Как всегда, сперва разгрузили с автомашин и расставили на нужных местах ящики со снарядами, отрыли в поле для обеих пушек позиции на расстоянии около 100 метров между ними и установили в них, замаскировав соломой, орудия и вырыли индивидуальные защитные окопы. Отрыли и яму для общего туалета. Затем набрали из ближайшего колодца во фляги питьевую воду и доели имевшиеся продукты сухого пайка. При этом все, кроме меня, остались по-прежнему страшно голодными.

В этот день лейтенант Кирпичев посчитал целесообразным опять оставить дежурным на пушке второй боевой расчет, освободив его от выполнения других работ. Самолеты немцев много раз пролетали над селом, но мы не стали их беспокоить: надо было экономить боеприпасы и, кроме того, не хотели раскрывать себя, пока окончательно не обустроимся на новом месте.

К вечеру я совсем обессилел. Санинструктор Федоров измерил мне температуру и нашел, что она находится на опасно низком уровне – значительно ниже 36 градусов. Я не имел аппетита, во рту сильно горчило, все время мучила жажда, из головы клочьями лезли волосы. Поэтому лейтенант Кирпичев приказал Федорову отвести без личного оружия, но с необходимыми сопроводительными бумагами меня и приехавшего с нами упомянутого выше легко раненного товарища, которому почему-то вдруг стало хуже, в полевой госпиталь, находившийся совсем недалеко от нас. Он был устроен в четырех брезентовых палатках, аналогичен тому госпиталю, который мы проехали в Алексеевке, и располагался на берегу речки восточнее Лозовеньки.

Прибыв туда, мы увидели страшную картину: внутри палаток и вне их лежали, в основном на земле, и стонали от боли великое множество раненых. Везде были лужи крови, грязь и человеческие испражнения, сильно воняло. Метались вокруг мужчины и женщины в белых халатах. Я страшно испугался всего этого и решил, что ни за что здесь не останусь – пусть умру, но у себя, в своем коллективе. Этому моему решению поспособствовало еще и недовольное лицо Федорова после того, как он зашел в палатку главного врача с просьбой принять в госпиталь меня и товарища и вышел оттуда. Медбрат сказал, что из-за переполненности палаток мне отказано. Соглашались принять только раненых. Но немного хинина в госпитале мне все же с собой дали.

Я и Федоров вернулись в свою часть почти ночью. Меня приняли назад радостно и, вручив обратно мою винтовку, отправили с ней спать на деревянной кровати внутри хаты с разбитыми стеклами. Но предварительно заставили выпить по приказу Кирпичева 100 граммов водки, закусить сухариком и кусочком сала, попить с сахаром кружку вскипяченного в котелке над костром горячего и крепкого чая. Приняв дозу хинина и не сняв с себя шинель, я хорошо выспался, а утром 21 мая мне стало гораздо легче, появился аппетит, лучше стало настроение. Я нормально встал, спустился к речке и умылся холодной водой из нее, сняв с себя всю одежду до брюк, и присоединился к товарищам, чтобы позавтракать новыми продуктами, полученными накануне с подвижного склада 199-й отдельной танковой бригады старшиной Ермаковым.

Погода была жаркой. Думалось, что жизнь в Лозовеньке пойдет дальше так же хорошо, как она была у нас до 12 мая. Но сильно тревожило то, что с запада в село и вокруг него прибывали все новые и новые воинские части, главным образом пехотные, отступавшие от преследовавшего их противника.

Командование нашей танковой бригады и ее штаб расположились в большой хате в центре села рядом с полевыми кухнями. Танки почти никто из посторонних видеть не мог, так как они везде были размещены очень скрытно и хорошо замаскированы. Кстати, больше своих танков я уже вообще не видел.

Глава 15

21 мая после завтрака лейтенант Кирпичев приказал нашему первому орудийному расчету сменить на пушке находившийся на ней уже двое суток на боевом обслуживании второй расчет. Поэтому все номера первого расчета, включая и меня, оставив свои шинели, сумки с противогазами, личное оружие и другие вещи, кроме саперной лопаты и фляги за спиной на поясном ремне, сразу заняли на платформе орудия и возле него положенные рабочие места. Я, как всегда, сел на кресло для второго номера.

В первую очередь мы проверили готовность к ведению огня всех основных узлов и рабочих мест на орудии и подтащили к нему поближе ящики со снарядами, чтобы облегчить труд двух подносчиков во время стрельб. Проведали вырытые вчера нами же недалеко от пушки индивидуальные защитные окопы, предназначенные для укрытия в них всех номеров орудийного расчета при критических ситуациях. Договорились между собой, кто и куда конкретно при этом побежит прятаться. Все оказалось в должном порядке, кроме внутренней поверхности ствола орудия, на котором осело много нагара и грязи из-за множества проведенных прежде стрельб. Потребовалась срочная зачистка его банником.

С раннего утра у всего личного состава батареи было предчувствие, что этот яркий солнечный день 21 мая будет для всех наверняка очень жарким не столько из-за действия горячих лучей солнца, сколько вследствие возможных частых воздушных атак самолетов противника на село и его окрестности. Все мы были твердо уверены, что для немцев не осталось незамеченным скопление в селе Лозовенька и вокруг него наших отступивших и еще продолжавших отступать войск многих родов, и особенно пехоты, танков и другой боевой техники. Самолеты немцев вот-вот могли начать налеты, пользуясь как ясностью и безоблачностью неба, так и полным отсутствием на нем уже много дней нашей авиации. Пилотам воздушных машин противника была также хорошо известна слабая эффективность огня наших зенитных батарей, которых у нас в данной местности, вероятно, было не более трех. К тому же зенитчики, как я уже упоминал, не имели ни достаточного количества орудий, ни боеприпасов.

Мы только закончили работу по очистке ствола пушки, как эшелон немецких штурмовиков и самолетов других типов в количестве около пятнадцати появился над селом примерно в 9 часов утра. Они резко снизились и начали атаку на село. Пикируя, на бреющем полете самолеты обрушились на плохо замаскированные автомашины, на хаты, дома и другие постройки и черневшие кое-где брустверами окопы. Они бросали на землю небольшие осколочные и зажигательные бомбы и поливали ее струями пуль.

Наше орудие и пушка второго огневого взвода быстро открыли огонь по целям, в основном короткими очередями. Нас поддержали зенитчики батареи 198-й отдельной танковой бригады на противоположном конце села. Повела огонь и еще одна батарея, стоявшая далеко в поле, где-то южнее Лозовеньки. Стали стрелять в небо из винтовок и карабинов орудийные расчеты, а также другие военнослужащие. Везде установился невероятно сильный грохот от взрывов бомб и стрельбы из орудий. Кругом поднялась страшная пыль, застилавшая глаза.

Струи пуль несколько раз просвистели рядом с нашей пушкой, но, к счастью, никого не задели. Не пострадало и второе зенитное орудие. Около десятка крытых в основном только соломой хат и дворовых построек в селе загорелись от зажигательных бомб, образовав столбы дыма и языки пламени. Запылал и ближайший к нашему орудию двор с хатой и другими постройками.

Сквозь раздававшийся грохот послышались стоны раненых, дикий вой и причитания женщин. Громко замычали коровы, завизжали свиньи. Заблеяли овцы и козы, закудахтали куры и петухи, и даже загоготали бродившие возле речки гуси.

Налет авиации длился около 15 минут, а мы постреляли по самолетам в общем в течение не более 10 минут, так как вести все время беспрерывную стрельбу из пушки командир не дал, требуя экономить снаряды. Ни одного самолета сбить не удалось.

Потери убитыми и ранеными от воздушного налета понесли главным образом пехотинцы. Но среди пострадавших оказались и местные скот и жители, не успевшие вовремя спрятаться в погребах, подвалах или подполах домов. Сгорело несколько автомашин. Однако остались целыми все три наши. Никто из личного состава батареи не получил даже маленькой раны.

После улета самолетов к обоим орудиям подошли поочередно командир и комиссар батареи. При этом командир старший лейтенант Сахаров не сумел найти хотя бы каких-нибудь ободряющих и поощряющих слов и лишь заговорил о необходимости экономии боеприпасов и ведения более точного огня по целям. Но комиссар батареи политрук Воробьев, наоборот, вел себя со всеми очень участливо и нашел для каждого из тех, с кем общался, много хороших и теплых слов. Особое внимание он проявил ко мне, сказав, что знает о моем вчерашнем посещении госпиталя из-за болезни и нежелании остаться в нем. Он также поинтересовался, как сейчас я себя чувствую. Пожалел, что из-за сложившейся тяжелой ситуации мы с ним пока не можем заняться выпуском боевых листков.

Уже прошло обеденное время, и только тогда бойцы второго орудийного расчета принесли в ведрах и кастрюле обед из полевой кухни, расположенной в центре села, на берегу речки. Нас позвали на эту долгожданную очень многими товарищами процедуру.

К сожалению, то, что совсем недавно несколько человек лишились жизни или получили увечья, кое у кого отбило желание принимать пищу. А у меня – тем более. Однако мне, вопреки всему этому, пообедать, хотя и без аппетита, все же пришлось, чтобы окончательно не обессилеть и не умереть с голоду.

Сначала мы получили в котелке первое блюдо – горячий украинский борщ, а после него в том же котелке – гуляш с вермишелью. Третье блюдо – обычный компот из сухих фруктов – поели из кружек. Каждому едоку выдали по большому куску свежего черного хлеба из ржи с примесью кукурузы. К удивлению многих, и первое и второе блюда были мясными и одновременно достаточно жирными – в них было много мяса, даже больше, чем следовало.

После окончания обеда часть бойцов отправили на помощь местным жителям тушить пожары в загоревшихся дворах. Воду для этой цели тащили ведрами из ближайших колодцев и из речки, протекавшей посредине села. Но номера нашего орудийного расчета по-прежнему находились на своих рабочих местах на пушке и около нее. Мы рассчитывали немного передохнуть, однако сделать этого не удалось: снова на небе потянулись эшелоном друг за другом, вероятно, те же самые немецкие самолеты, которые натворили в селе много бед перед обедом. (По-видимому, накануне они тоже устроили себе обеденный перерыв.)

И опять все совершилось почти так же, как и в первый раз, – мы постреляли немного, и снова безуспешно. Стали свидетелями дальнейших несчастий: гибели и ранения товарищей, детей, стариков и женщин, новых пожаров, уничтожения автомашин. В этот раз я обратил внимание на то, что самолеты пролетели также и над тем полевым госпиталем, где я вчера побывал, но при этом почему-то ни одной бомбы на него не сбросили. И поэтому сразу задал себе вопрос: «Неужели они обратили внимание на нарисованные над палатками большие красные кресты и проявили гуманность?»

Однако полной противоположностью этого сомнительного для меня проявления немецкими летчиками человечности явилось то, что я лишился при данном налете авиации своего очень хорошего старшего товарища Михаила Дмитриевича Журавлева. Как мне рассказали очевидцы происшедшего несчастья, это случилось так: Михаил Дмитриевич вместе с водителем разбитого 19 мая грузовика ЗИС и молодым шофером Загуменновым, обслуживавшим в те дни грузовую автомашину «Бедфорд» второго огневого взвода, у которой была не в порядке коробка передач, занялся в центре села у речки ремонтом той машины. Сняли с нее и разобрали упомянутый дефектный узел и стали с ним что-то делать. И как раз в это время прилетели самолеты, сразу обратившие внимание на четкий объект для успешного нанесения удара.

Первая же бомба точно попала в цель: разнесла автомашину на отдельные куски, убила водителя грузовика ЗИС и тяжело ранила в грудь Михаила Дмитриевича. Лишь случайно уцелел Загуменнов, который сразу же попытался помочь раненому коллеге, но не сумел. Лишь после окончания авианалета он смог прибежать к санинструктору Федорову и вместе с ним и носилками вернуться к лежавшему на траве и истекавшему кровью Михаилу Дмитриевичу. Санинструктор чем-то помог раненому, после чего его положили на носилки и принесли на них ко двору, отведенному для нашего взвода. Затем товарищи собрались доставить Михаила Дмитриевича в полевой госпиталь, но тот, находившийся все время в полном сознании, отказался от этого, заявив, что ему уже все равно больше не жить, и попросил его не тревожить. При этом он попрощался с присутствовавшими рядом бойцами и на их глазах скончался. Позже, услышав рассказ о смерти друга, я не смог сдержать слезы и горько заплакал: мне было очень и очень жаль покойного и обидно, что не сумел с ним побыть рядом в последние минуты его жизни.

Михаила Дмитриевича и водителя грузовика ЗИС вечером без особой церемонии прощания, завернув в шинели, зарыли в индивидуальном окопе, отрытом накануне на улице прямо перед хатой. Было сказано, что этот окоп будет для обоих погибших лишь временной могилой и что их позже перезахоронят. Таких могил в селе, к сожалению, появилось 21 и 22 мая и позже очень много. (Посетив Лозовеньку снова через более чем четверть века, я убедился, что действительно почти все погребенные в ней и около нее во временных могилах тела погибших местные жители перезахоронили в одно очень большое братское кладбище в центре села. Для этого им вместе со специальными командами пришлось в течение оставшегося 1942 года подбирать на полях боев вообще не преданные земле тела, извлекать их из временных могил, а затем постепенно складывать трупы и сохранившиеся останки в одну большую яму. Аналогичная работа велась также в 1943 году.)

Кроме Михаила Дмитриевича и его коллеги в нашей батарее погибли в этот день при том же авианалете два бойца со второго орудия – второй прицельный и заряжающий. Получили ранения несколько бойцов из взвода управления и второго огневого взвода. Тех убитых похоронили вечером в другом месте, а раненых отнесли в полевой госпиталь. Неподобранными валялись на обеих улицах села, огородах и в других местах тела многих пехотинцев. В селе сгорели дополнительно несколько хат и дворовых построек. Пострадали здание штаба 199-й отдельной танковой бригады и одна полевая кухня.

После похорон товарищей состоялся ужин из полевой кухни, который прошел в таком же порядке, что и обед. Естественно, я, как и вчера вечером, не отказался от положенных 100 граммов водки, чтобы помянуть Михаила Дмитриевича, его коллегу и других погибших в течение дня.

В течение всей ночи с 21 на 22 мая в село и его окрестности продолжали прибывать отступавшие войсковые части, а некоторые из них, прибывшие ранее, начали покидать Лозовеньку и двигаться дальше на восток – к реке Северский Донец. И на западе, и на востоке до самого рассвета небо освещали разноцветные ракеты, однако шума возможных боев с противником, вероятно отдыхавшим, как и мы, слышно не было. После полуночи несколько раз пропел какой-то одинокий петух в одном из уцелевших дворов местных жителей.

Рано-рано утром 22 мая после завтрака нас сменил на пушке второй орудийный расчет. Завтрак был горячим, доставленным из полевой кухни (очевидно, повара работали даже ночью и с начала рассвета).

Утром к нам подошел командир батареи Сахаров и спросил, кто из нас может водить автомашину и быть дальше на всякий случай запасным шофером, так как мы вчера потеряли убитыми водителей Журавлева и его коллегу. Я хотел было сказать, что имею удостоверение шофера-любителя, которое осталось в Москве, но, подумав, решил не делать этого, так как вспомнил, что более года назад обучавший меня шоферскому делу инструктор Ахчеев посоветовал мне во время практической езды никогда не работать шофером, поскольку я «не чувствую машину». Кроме того, я сам сообразил, что, сильно физически ослабший в последнее время, все равно не сумел бы справиться с тяжелой работой водителя. Запасной шофер нашелся во взводе управления, но в дальнейшем побывать ему в этой новой должности так и не пришлось.

Вскоре – почти точно в 9 часов – налетела на село и его окрестности большая группа немецких самолетов. И снова повторилось почти то же самое, что и вчера. Теперь нашу пушку обслуживал второй орудийный расчет, а мы были на подхвате и вынуждены были стрелять по самолетам только из винтовок и карабинов. Опять возникли пожары, появились убитые и раненые. Я в этот период вместе с коллегами укрылся в окопе, одновременно стреляя из винтовки в небо и едва слыша оглохшими от грохота ушами жуткий рев пикировавших и моментами пролетавших на очень низкой высоте – прямо над головой – самолетов. Они посылали на землю всему живому смерть. Глаза застилали дым и тучи пыли, пахло порохом и запахами сгорания самых разных веществ.

Этот далеко не последний, как мы были твердо уверены, налет, как и вчера, длился не более 20 минут, пока самолеты не израсходовали полностью свой смертоносный груз. Обе пушки батареи постреляли по ним, как и раньше, короткими очередями, но толку от огня не оказалось никакого. Хорошо еще, что осколки от бомб и пули не задели оба орудия и грузовики. Ранения получили: тяжелое – парторг батареи Агеев, работавший первым прицельным на пушке второго огневого взвода, легкие – трое бойцов из всех трех взводов.

После налета двоих раненых отнесли на носилках, а двоих других повели своим ходом в посещенный мною два дня назад полевой госпиталь в поле недалеко от села. Однако я не видел, отправили ли туда же местных раненых детей, стариков и женщин.

Через два с половиной часа после первого налета, наверное, те же самые самолеты снова повторили атаки с неба и натворили так же много бед, как и накануне. До наступления темноты они налетали на село еще два раза, и с такими же ужасными последствиями. И три раза они улетали от нас безнаказанно. Как же мы тогда проклинали их, а особенно – высшее командование наших войск, не пославшее навстречу вражеской авиации хотя бы пару истребителей! И невольно возникал вопрос, есть ли у нас вообще какая-нибудь авиация?

По моему мнению, главными факторами достижения успеха в той войне были в первую очередь количество задействованной авиации и умение организовать крупномасштабные войсковые операции на основе убедительных данных хорошо поставленной службы разведки. Сюда же относились полная укомплектованность всех подразделений основными техническими средствами (как я уже отмечал, у нас в батарее имелось только два орудия вместо положенных четырех), снабжение войск в достаточном количестве боеприпасами, продовольствием и топливом, оснащение всего личного состава современным стрелковым оружием и многие другие показатели.

За прошедшие дни мы все стали свидетелями явного отставания наших вооруженных сил от германских по всем указанным параметрам. Поэтому именно в последние дни у меня, как, наверное, и у многих моих товарищей, появились большие сомнения в возможности победы Советского Союза в этой войне над Германией. Думалось, не станут ли наши жизни напрасно загубленными из-за бездарности высшего командования и творившегося везде, как тогда говорили, бардака? Такая мысль стала невольно возникать не только у меня, но и фактически у всех бойцов и командиров. Однако никто ни с кем, даже с самым-самым близким другом, делиться этой мыслью и сомнением в возможности победы над немцами не решался. Все боялись друг друга, не имея уверенности, что их не выдадут карающим органам и не накажут жестоко посылкой в штрафной батальон или даже расстрелом за распространение паники.

Особенно много сомневавшихся появилось среди военнослужащих-украинцев, находившихся в данное время у порога своей малой родины, освободить которую от немцев как можно скорее нам ставилась задача. И обо всем этом я узнал из собственного близкого общения с товарищами из Украины, которых в нашей батарее было несколько больше, чем русских и других. Это объяснялось тем, что личный состав 199-й отдельной танковой бригады, куда входила и зенитная батарея, а также других войсковых соединений был специально подобран так, чтобы в них большинство составляли украинцы. Но среди них встречались единицами и такие лица, которые явно желали победы немцам, чтобы потом благодаря им обрести для своей «вiтчизни незалежнiсть»…

…При втором налете вражеской авиации совершенно новым оказалось то, что самолеты набросали кучу листовок, большинство которых унесло ветром в сторону, противоположную месту расположения зенитной батареи, и поэтому они к нам не попали. Но их содержание я хорошо представлял себе, поскольку уже имел с ними дело летом прошлого года на трудовом фронте в Смоленской области.

Наконец, дело дошло до того, что во время следующих налетов немецких самолетов многие из нас стали бояться высунуть голову и руки из окопа, чтобы пострелять по ним из личного оружия. И это происходило даже тогда, когда с неба уже никакой опасности для жизни не было.

Когда наступило обеденное время, лейтенант Кирпичев спросил у своих подчиненных, есть ли среди них два человека, которые согласились бы добровольно сходить на полевую кухню за обедом для всего первого взвода. Но с разными оговорками большинство бойцов отказались. После этого вызвались пойти туда я и мой давний коллега – вечно недовольный всем и всегда голодный Кусков. Я взял с собой два оцинкованных ведра, а Кусков – в одну руку большую эмалированную кастрюлю с крышкой, а за спину брезентовый вещевой мешок.

Сначала спустились к речке. Потом перешли на левый берег по четырем-пяти набросанным жердям и двинулись дальше вдоль течения в сторону центра села, где находились полевые и переносные кухни 199-й отдельной танковой бригады.

По дороге наткнулись на лежавшие в разных позах по обоим берегам речки множество целых и несколько сильно изуродованных трупов убитых бойцов в шинелях и без них. А на нашем берегу обошли трупы двух лошадей в упряжке и с повозками, поваленными на бок. Некоторые трупы, пролежавшие на земле свыше суток, уже успели вздуться из-за дневной жары. Над отдельными мертвыми телами, у которых зияли нанесенные осколками авиабомб и пулями большие раны и под которыми еще были заметны лужи вытекшей крови, летали рои мух, и в основном – зеленых. Они в великом множестве бегали также по самим телам, но запаха от начинавшегося разложения трупов мы с Кусковым не ощутили. В одном месте я наступил на оторванную от хозяина окровавленную человеческую ногу с остатками брюк.

Поближе к кухням увидели белевшие небольшими пятнами на зеленой траве свежие немецкие листовки, сброшенные самолетами. Пару этих листовок мы подобрали и прочитали. В них было напечатано, что положение красноармейцев безнадежное, они в мешке, в полном окружении немецких войск, путь к отступлению закрыт, они гибнут напрасно. Предлагалось «перебить жидов-комиссаров и срочно сдаться в плен частям доблестной германской армии, которая гарантирует всем жизнь и достойное обращение, включая также достаточное для жизни питание». Одновременно особо отмечалось, что данная листовка служит пропуском для перехода через линию фронта на сторону немецких войск.

Кусков положил к себе в карман гимнастерки несколько листовок. А я поступать так не стал, хотя сначала тоже имел намерение взять с собой хотя бы пару листовок для ознакомления с ними командира взвода Кирпичева и комиссара батареи Воробьева, поскольку они лично ко мне всегда хорошо относились и я почти всегда мог разговаривать с ними обо всем, что было у меня на душе, не боясь особых неприятностей с их стороны.

Прибыв к кухням, спрятанным от авиации противника среди кустов лозы и рослых ив, мы увидели, что вся поварская площадь и ее окружение завалены остатками множества разбитых и сожженных бомбами автомашин. Кое-где лежали кучками приготовленные кем-то дрова, а от нескольких котлов еще шли дым и пар. Вокруг находились также хорошо замаскированные штук пять целых и мало поврежденных грузовых автомашин с открытым и закрытым кузовом и пара легковушек. Мне показалось, что там были даже танки. Два грузовика, имевшие кузов, закрытый темно-зеленым брезентом, на котором сверху и с боков были нарисованы красные кресты, вероятно, принадлежали медсанчасти 199-й отдельной танковой бригады. Возле обеих машин сидели и лежали около десятка перевязанных марлей раненых и ходили вокруг женщины и мужчины в белых халатах, относившиеся к медицинскому персоналу.

Мы подошли к предназначенной для обслуживания зенитной батареи кухне и назвали ее поварам взвод, от которого прибыли. Затем получили от них для всех наших людей в ведра горячие первое и второе блюда, в кастрюлю – холодное третье, а в вещевой мешок – по дневной порции хлеба на каждого человека. И первое, и второе блюда, как и вчера, содержали много мяса – конины. Кусков попросил раздатчика обеда дать ему что-то поесть дополнительно возле кухни. Тот без всяких возражений налил для Кускова в какой-то свой котелок густой суп, который мой напарник быстро съел собственной ложкой. Я отказался от предложенного мне тоже супа.

На обратной дороге пришлось три-четыре раза останавливаться, чтобы передохнуть. При этом места для этой цели мы выбирали те, где не лежали трупы, которые, кстати, при сложившейся обстановке никто пока убирать не собирался.

Во время почти всех наших остановок Кусков открывал крышку кастрюли и, погрузив в нее по нескольку раз свою алюминиевую ложку, вытаскивал ею из компота и отправлял в рот по две-три крупные сладкие фруктовины, а особенно – курагу. При этом он не обращал внимания на то, что я периодически стыдил его за это, говоря: «Что ты делаешь, ведь ты же объедаешь товарищей! Как тебе не стыдно?» Но он вовсе не желал меня слушать.

И вот когда осталось идти совсем недалеко, в третий раз за этот день заревели и завыли на небе немецкие штурмовики. И полетели они совсем низко и как раз над речкой. Я с обоими ведрами, поставив их предварительно на землю, успел юркнуть в крутой обрыв на берегу речки, спрятался в нем. А как поступил шедший сзади меня Кусков, в суматохе не обратил внимания.

Один из самолетов полоснул оба берега речки струями пуль из пулемета и продолжил полет дальше вдоль нее – в сторону полевых кухонь, по-прежнему стреляя очередями по всем хорошо приглянувшимся ему целям. Затем все штурмовики вновь набрали высоту и двинулись обратно над селом, сбрасывая небольшие бомбы на разные объекты и производя обстрелы всех людей, как шедших куда-то, так и спрятавшихся в укрытиях.

Тут я невольно выглянул назад из своего места с крутым обрывом и ужаснулся: Кусков, прошитый пулей в голову, лежал на спине убитый, и кровь, смешавшаяся с кусочками мозга, хлестала из его раны. Кастрюля с компотом стояла рядом, и из нее, также пробитой в нескольких местах пулями, еще продолжала вытекать коричневатая жидкость.

Прежде всего, меня охватил большой стыд, что совсем недавно упрекал погибшего товарища за его, как мне теперь показалось, совсем мелкий проступок и за то, что пожалел для него две-три ложки компота, а Бог взял да и почему-то так слишком жестоко наказал провинившегося. Помочь товарищу я, конечно, ничем уже не мог. Пришлось перевернуть его тело, из-за чего исход крови из раны усилился, снять со спины и рук Кускова частично окровавленный вещевой мешок с хлебом и напялить этот груз за свою спину. Так я оставил лежать тело Кускова на месте и, когда самолеты окончательно улетели, прибыл в расположение своего взвода с двумя еще теплыми и полными ведрами в руках и тяжелым вещевым мешком за спиной.

А здесь уже успели очухаться от окончившегося только что налета авиации и с большим нетерпением ожидали тех, кого послали за обедом. С парой номеров второго орудийного расчета, работавшего сегодня на пушке, которая, к счастью, как и люди, бывшие на ней и около нее, не пострадала, прибыл пообедать и наш командир лейтенант Кирпичев. Все удивились, что я появился один, тяжело нагруженный двумя полными ведрами и полным же вещевым мешком, окрашенным снаружи посредине большим красным пятном крови. Я с трудом, удерживая слезы, доложил Кирпичеву, что погиб Кусков, которого я оставил лежащим у речки вместе с пробитой пулями пустой кастрюлей для компота.

Все притихли. Кто-то предложил срочно пойти к Кускову и принести его тело, но решили все же сначала пообедать теми блюдами, что я доставил. Вынули из вещевого мешка буханки хлеба, выпачканные кровью товарища, и порезали их на отдельные порции. Потом разлили в котелки и съели суп, а после этого в них же наложили гуляш с вермишелью и расправились с этим блюдом, запив его сырой водой из фляг. При всей процедуре обеда царило полное молчание. Окончив ее, я в сопровождении командира взвода Кирпичева, комсорга батареи москвича Алексея Мишина и двух других лиц отправился к месту, где лежал убитый Кусков, взяв с собой его шинель.

Кирпичев вынул из брючного потайного кармана покойного и взял себе его «медальон смерти», мы положили труп на шинель, столкнули в речку стоявшую рядом пробитую пулями кастрюлю из-под компота и доставили тело товарища к хате. И здесь же, завернув Кускова в ту же шинель, молча опустили покойного вместе с ложкой в обмотках в свободный окоп и так же тихо закопали.

Вещевой мешок Кускова, в котором находились патроны, мыло с полотенцем, перевязочный пакет с бинтом, котелок, кружка, кисет с махоркой и бумагой, очень ценные для курильщиков кресало с трутом и камушком для высекания огня для прикуривания цигарки во время курения, отдали вместе с другими вещами его землякам. Противогаз, винтовку и часть патронов покойного отнесли на наш же грузовик, который теперь приказали водить, вместо покойного Журавлева, молодому шоферу Загуменнову, машину которого тоже вчера уничтожило бомбой.

Когда солнце склонилось к закату, лейтенанта Кирпичева внезапно вызвали через посыльного к командиру батареи. После этого не прошло и четверти часа, как уже в четвертый (рекордный на сегодня) раз прилетели вражеские самолеты. Их было около двадцати – значительно больше, чем в предыдущие разы. Некоторые из них стали бросать бомбы. Но пикирующие бомбардировщики тоже были.

В этот раз орудийный расчет на нашей пушке вынужден был повести стрельбу по самолетам без участия командира взвода Кирпичева из-за его отсутствия и осуществлять ее в основном длинными очередями – в автоматическом режиме. А мы, находившиеся в это время далеко от орудия, постреляли по целям из винтовок и карабинов.

Теперь стрельба по самолетам дала нам хоть какое-то удовлетворение: один из крупных бомбардировщиков, летевших на большой высоте и совершавших ковровую (то есть сплошную, без выбора конкретной цели) бомбардировку, вдруг загорелся и улетел на запад один, не дожидаясь остальных самолетов. И вероятно, он где-то вдали от села упал, чего мы, однако, не увидели.

Еще когда авианалет продолжался, прибежал назад, сильно взволнованный, лейтенант Кирпичев и сразу впрыгнул ко мне в окоп. «Юра, дела очень плохие, войска наши почти полностью окружены, надо спасаться, пока совсем не попали в прочный немецкий котел, – сказал он. И вдруг спросил: – Как бы ты на моем месте поступил в данной ситуации, каково твое мнение?» А я, даже нисколько не задумавшись, ответил: «Стал бы делать то, что прикажут сверху, а вернее, то, что будут делать другие воинские части. Конечно, надо сделать все возможное, чтобы не оказаться в том котле. Необходимо успеть отступить до того, как кольцо окружения полностью и очень крепко замкнется, и, главное, совершить это без больших людских потерь. Что касается меня лично, то я, полагаясь только на свою предначертанную мне свыше судьбу, буду поступать по принципу «куда кривая выведет». Если же дело дойдет до попадания к немцам в плен, то, наверное, с этой участью смирюсь, а кончать при этом свою жизнь самоубийством, как всем велено сверху, не буду». И я сказал все это командиру совершенно открыто, не боясь, что он меня за это выдаст или расстреляет собственноручно в соответствии с наделенным ему правом. Он лишь возразил: «Но ведь говорят, что немцы расстреливают большинство пленных, тебе же все равно придется погибнуть». На это последовал мой ответ: «Не может этого быть, всех не перестреляешь, да я и не думаю, что немцы теперь при Гитлере совсем уж стали зверями». Хотел еще упомянуть Кирпичеву о содержании прочитанных совсем недавно немецких листовок, но воздержался.

Разговор ненадолго прервался, и лейтенант задал другой вопрос: «Как ты считаешь, выиграет ли Советский Союз эту войну?» Я ответил: «Если наши дальнейшие операции пойдут так же плохо, как сейчас, то нет». И с этим командир полностью со мной согласился.

И тут же, пользуясь случаем своего пребывания вместе с командиром наедине, без нежелательных свидетелей, я решил снять с себя сильно беспокоившую меня в последние дни личную проблему, связанную с утерей закрепленной за мной винтовки, и спросил: «Товарищ лейтенант, у меня беда: кто-то подменил мне винтовку, записанную на мою фамилию. Как я теперь должен поступить и как ее разыскать: делать повальный обыск?» Получил неожиданный ответ: «Нашел о чем тужить: воюй с подмененной или возьми любую лишнюю, оставшуюся от ребят, которых уже больше нет в батарее. Можешь взять даже карабин. А при проверках говори, что я разрешил». Так я сразу снял с себя тяжелый груз с плеч и успокоился. Однако решил, что останусь по-прежнему с той же – без ствольной накладки, плохой винтовкой, которая сейчас со мной была. Подумал: «Это судьба – быть с нею, и против судьбы не стоит идти».

Поговорить дальше с командиром по душам не удалось: самолеты завершили очередной круг над селом и сбросили на ту его окраину, где стояли наши две пушки, наверное, последние небольшие бомбы. Их взрывы раздались очень недалеко от нас, и стрелявшее до сих пор орудие взвода Кирпичева внезапно замолкло. Рева самолетов больше не стало слышно, и везде установилась полная тишина.

В этот момент Кирпичев крепко хлопнул меня правой рукой по левому плечу и предупредил: «Считай, что весь наш разговор был только строго между нами. Никому о нем ни слова. Не говори ребятам и об окружении. Я сам объявлю всем об этом». Затем мы оба быстро выскочили из окопа и побежали к пушке.

Здесь нашим глазам представилась неприглядная картина. Одна бомба упала метрах в десяти от орудия, сделав в земле неглубокую воронку. Разлетевшиеся при этом во все стороны осколки ранили сразу трех номеров боевого расчета – первого наводчика сержанта Омелянчука (он у нас одновременно выполнял обязанности помощника командира взвода), второго наводчика – моего непосредственного сменщика рядового Лагно и первого прицельного (не помню фамилию). Первые двое получили ранения в спину, а третий – в левую ногу сзади выше колена. Не менее неприятным фактом оказалось то, что осколком разбило на прицельном устройстве ту его часть, по которой можно было устанавливать высоту, дальность и скорость полета цели. Теперь на этой пушке пришлось бы вести стрельбу без этих важных данных, то есть только на глазок, полагаясь на умение второго прицельного, указывающего в основном направление (курс) движения самолета.

Санинструктор Федоров и его помощник перевязали бинтами всех троих раненых и отвели их в полевой госпиталь.

После сегодняшних и предшествовавших людских потерь в личном составе нашего взвода лейтенанту Кирпичеву не осталось ничего другого, как создать из бывших двух орудийных расчетов один расчет, в котором, однако, осталась свободной должность первого прицельного, поскольку объект для обслуживания им разбило. Этим номером расчета стал наш комсорг батареи ефрейтор Алексей Мишин – мой приятель еще из Москвы. Ему отвели должность второго подносчика снарядов вместо покойного Кускова. Из двух вторых прицельных во взводе одного определили быть запасным.

Орудие второго огневого взвода также получило незначительное повреждение, и у его расчета тоже кого-то ранило, но не тяжело.

Пока мы разбирались с тем, что с нами произошло в результате последнего налета, наступил вечер, стало темнеть. В это время к лейтенанту Кирпичеву подошел старшина Ермаков. Он выпросил у нашего командира в свое распоряжение десять человек, чтобы они вместе с ним доставили из центра села – с места, где находились полевые и переносные кухни, продовольствие для сухого пайка на всю батарею и одновременно – ужин для взвода. Я тоже попал в эту компанию.

Направились мы по старому маршруту. Картина на нашем пути стала более страшной, чем несколько часов назад, когда за едой ходили мы с Кусковым. Догорали несколько хат и построек во дворах, кое-где вместо полностью сгоревших хат остались только белые и закопченные сажей печи с высокой дымовой трубой. Добавилось по обоим берегам речки валявшихся трупов погибших, все еще слышались громкий плач и вой домашних хозяек, сильно разило гарью и трупным запахом.

Мы, взявшие с собой две плащ-палатки и пару ведер, подошли к уже знакомому мне нужному месту, где, кстати, тоже произошло много разрушений и опустошений, получили здесь в ведра пшенную кашу с кониной и компот, наложили на обе плащ-палатки батоны хлеба, сухари, консервы, концентраты из каш и другие продукты сухого пайка и благополучно вернулись к себе. После этого состоялся ужин, который, как оказалось, стал для меня и многих моих товарищей последним. При этом налили всем в кружки по 100 граммов водки, которую больше на фронте я уже не видел и не пил. Затем всем нам выдали на несколько суток продукты сухого пайка, часть которых в качестве запаса оставили на всю батарею на грузовике с закрытым кузовом.

Далее мы перекурили, помыли котелки, кружки, свои лица и ноги водой у речки и отправились к своей пушке, возле которой укрылись для ночлега в индивидуальных защитных окопах, предварительно взяв с собой шинели, противогазы, винтовки, саперные лопаты и все личные вещи. Естественно, как и в прошлые ночи, перед сном я принял дозу хинина. Спал не разуваясь.

Очень рано утром 23 мая всех громко разбудил лейтенант Кирпичев и дал команду подготовиться к отъезду из Лозовеньки. Все кое-как привели себя в порядок, позавтракали сухим пайком, запив съеденное водой из фляг и набрав ее в них снова из ближайшего колодца. Затем лейтенант сообщил, что, как передало высшее командование, сегодня нашим войскам грозит полное окружение противником. В связи с этим поступил приказ всем войсковым соединениям в Лозовеньке и вокруг нее срочно сняться с позиций и как можно скорее двигаться на восток, пока немцы совсем не закрыли им путь к реке Северский Донец, которую предстоит немедленно форсировать. Если же окружение уже произошло, то необходимо прорваться из него.

Что касается нашей зенитной батареи, то она должна сейчас следовать за танками 199-й отдельной танковой бригады и ее мотострелковым батальоном, которые еще ночью снялись с мест. Возможно, батарее придется действовать самостоятельно, без их помощи.

Выкатили с позиций оба орудия. Сделали так, чтобы в их приемнике находились готовыми к стрельбе в автоматическом режиме снаряды различного действия в количестве трех обойм – не менее пятнадцати штук (так после окончания стрельб мы делали всегда). Затем погрузили на кузова двух грузовиков все ящики с боеприпасами и прицепили пушки стволом назад к обеим автомашинам.

Те, кто не имел в данное время прямого отношения к обслуживанию орудий, уселись на скамейках кузова грузовиков, а мы – основные номера орудийного расчета – разместились на платформе пушки. При этом на нашей пушке по ходу движения ее стволом назад Виктор Левин сел на левое кресло для первого наводчика, а я – на правое для второго. Вася Трещатов и Егор Зорин встали на платформе соответственно у мест для второго прицельного и заряжающего. Подносчики снарядов Пастухов и Мишин устроились на грузовике. Винтовки у каждого из нас были либо в руках, либо подвешены на правое плечо.

Последовала команда «вперед», и батарея поехала. Время было примерно 8 часов.

Сначала мы проследовали вдоль северной окраины села примерно до его трети, потом переехали по мостику речку и, проехав по ее берегу на запад, прибыли к заднему концу широкого и глубокого оврага, расположенного поперек речки. Овраг этот характерен тем, что его передний конец имеет выгиб в восточную сторону. Начиная с этого конца и до самого села овраг еще с полуночи был заполнен двигавшимися внутри его вверх танками и автомашинами, к отдельным из которых были прицеплены полевые орудия, а также пехотинцами.

Говорили, что якобы вся боевая техника и личный состав наших войсковых частей благодаря перемещению их внутри данного оврага были почти до полудня в какой-то мере скрыты для противника, пока в небе еще не появлялась его авиация.

Из оврага все колонны, следуя друг за другом строго по очереди, выходили на поле. Далее они устремлялись по нему на восток от села и заворачивали постепенно на проселочную дорогу, проходившую между южной окраиной деревни Марьевка и северной опушкой относительно небольшого леса. Затем им предстояло добраться до правого берега реки Северский Донец, форсировать ее и таким образом спастись от разгрома немцами. Однако могло случиться так, что на правом берегу Северского Донца уже находятся немецкие танки и мотопехота, замкнувшие кольцо окружения наших отступавших войск. (На самом деле 23 мая так оно и произошло.) И тогда этим войскам пришлось бы сначала с тяжелыми боями прорываться через расположение противника, прежде чем форсировать реку.

К счастью, авиация противника пока не появлялась: вероятно, она имела задачу прежде всего заняться «утюжкой» тех наших отступавших частей, которым уже удалось приблизиться к правому берегу Северского Донца.

Движение на восток войсковых частей из Лозовеньки и мест вокруг нее начали танки. Причем поехали исправные танки, имевшие достаточное количество топлива и боеприпасов. А малоподвижные и не располагавшие нужными средствами танки были специально приведены в негодность и были брошены.

В нашей 199-й отдельной танковой бригаде, прибывшей на фронт примерно с 50 британскими и отечественными танками и сохранившей их после боев в количестве, как я предполагаю, не более половины с достаточным запасом горючего, смазочных материалов и боеприпасов, не хватило для посадки на броню этих боевых машин и по меньшей мере половины личного состава мотострелкового батальона.

Зенитной батарее удалось выехать из оврага лишь примерно к 9 часам утра.

Вероятно, по каким-то своим особым соображениям командир батареи Сахаров посчитал возможным вывести свое подразделение к Северскому Донцу не по той проселочной дороге, по которой поехали наши предшественники, а прямо по нераспаханному и незасеянному полю – севернее деревни Марьевка. По этой причине мы не стали ехать по проселочной дороге, а пересекли ее и ушли от нее влево по полю с уклоном к северной окраине Марьевки. Но когда до нее оставалось около двух километров, вдруг совершенно неожиданно начали падать и рваться вокруг наших грузовиков мины, очевидно посылавшиеся немцами из средней части деревни.

Это означало, что мы и все другие войсковые части, вышедшие вслед за нами из Лозовеньки, теперь находимся в полном окружении противника и проскочить просто через его позиции к Северскому Донцу уже нет возможности. Кстати, часть войсковых соединений, не успевших 23 мая покинуть Лозовеньку и ее окрестности, как я потом узнал, продолжала и последовавшие дни пытаться отдельными группами выходить из образовавшегося котла, и это происходило вплоть до 28 мая. Причем одновременно еще до этого числа в село продолжали прибывать поодиночке и группами по несколько человек другие воинские части, отступавшие из районов главным образом западнее, юго-западнее и северо-западнее Лозовеньки. Согласно скупым данным литературных источников, приведенных мною выше, в период до 29 мая лишь весьма небольшому количеству красноармейцев удалось выйти из окружения. Но я сам, конечно, непосредственным свидетелем тому не был.

…Почти одновременно с началом обстрела зенитной батареи минами началась интенсивная стрельба из оружия разных видов между немцами и другими нашими группами, двигавшимися непосредственно впереди нас справа по проселочной дороге южнее Марьевки и севернее леса. В результате эти группы были вынуждены остановиться, скрыться на опушке леса и частично окопаться перед ним на лугу.

В это же время шел бой за Марьевкой и за тем же лесом, что восточнее 8–10 километров от Северского Донца. Его вели, наверное, те части, которые ушли из Лозовеньки еще значительно раньше, чем мы – зенитная батарея.

Увидев, что происходит перед Марьевкой, войска, шедшие следом за нами, повернули назад, в Лозовеньку, намереваясь, вероятно, повторить движение на восток с наступлением ночной темноты.

…Во время движения зенитной батареи к северной окраине Марьевки и минометного обстрела моя правая нога свисала с кресла на платформе пушки рядом с ее правым передним колесом, имевшим четыре широких и толстых стальных ступицы. Вдруг мина взорвалась метрах в десяти от этого колеса, и образовавшийся крупный осколок с большим острием пробил со звоном насквозь одну ступицу, пройдя лишь в двух сантиметрах от моей ноги. Меня это сильно потрясло. Я автоматически вспомнил Всевышнего и поблагодарил Его в душе за свое спасение.

С началом минометного обстрела движение наших грузовиков на одну-две минуты приостановилось. Затем они снова тронулись, резко повернули вправо на 90 градусов и опять встали, обеспечив таким способом для прицепленных к ним пушек пространство для обзора, чтобы орудийные расчеты смогли хорошо увидеть, откуда стреляют минометы, и начать по ним ответную стрельбу снарядами.

Подносчики снарядов к нашей пушке Пастухов и Мишин моментально соскочили с грузовика, сняли с его кузова пару ящиков с боеприпасами и быстро поднесли их к платформе орудия. То же самое повторилось на грузовике для второго орудия. При этом специально не стали отцеплять пушки, чтобы при необходимости можно было быстро менять позицию. Почти все находившиеся на кузовах машин свободные люди немедленно разбежались по полю в разные стороны и начали окапываться. А мины продолжали падать, и их осколками уже поранило двух или трех человек.

На орудии нашего взвода Виктор Левин и я повернули платформу пушки на 90 градусов, поставили ее ствол на восток и определили на глазок место, откуда стреляет миномет. Оказалось, что он занимает позицию примерно посредине деревни перед небольшой белой хатой, покрытой соломой. На оптическом устройстве, предусмотренном для каждого наводчика пушки, оба мы установили тот миномет точно в центре штрихового крестика на своих стеклах для прицеливания и после команды лейтенанта Кирпичева, находившегося рядом, нажали правыми ногами на педали – гашетки орудия.

Автоматически последовали друг за другом пять выстрелов. По огненному следу, оставленному трассирующим снарядом, увидели, что все снаряды, среди них один зажигательный, а остальные осколочные, попали не точно в сам миномет, а на крышу хаты, которая тут же загорелась ярким пламенем. Но выстрелы, сделанные из второй пушки, у которой первым наводчиком был мой соплеменник Василий Алексеев, получились более точными – цель была уничтожена. Однако начал стрелять другой миномет – с северного конца Марьевки, куда как раз мы и стремились. Пришлось обоим орудиям пострелять несколькими очередями по этому миномету, и на какое-то время минометный обстрел прекратился.

И тогда командир батареи Сахаров, убедившись, что теперь для нас дальнейший путь на восток закрыт, а также для того, чтобы не расходовать впустую снаряды, которые могут еще пригодиться, дал команду больше не стрелять и отступить обратно в сторону Лозовеньки. По-видимому, командир решил отложить на ночь попытку вывести батарею из возникшего кольца окружения и до наступления полной темноты подержать свое подразделение на месте более или менее безопасном от вражеских обстрелов как с земли, так и с неба.

Принесенные от грузовиков подносчиками снарядов к пушкам лишние ящики с боеприпасами погрузили обратно в кузова автомашин. Оба грузовика, двигатели которых во время стрельб оставались невыключенными, повернули опять резко вправо на 90 градусов и поехали по полю обратно, к Лозовеньке. Пересекли ту же проселочную дорогу, проехали еще немного по ее южной части и остановились в поле приблизительно посредине между Марьевкой и Лозовенькой. Здесь мины, снаряды и пули, которые могли посылаться из немецких позиций в Марьевке и около нее, нас достичь были не в состоянии.

По команде Сахарова грузовики встали примерно в 10–15 метрах в стороне от проселочной дороги, на стерне убранного в прошлом году поля. Все ехавшие слезли с грузовиков и платформ орудий, отцепили от автомашин пушки. Затем номера орудийных расчетов с помощью товарищей, не имевших прямого отношения к пушкам, отрыли для них позиции и вкатили туда оба орудия. Около них же сложили близко для подносчиков снарядов почти все ящики с боеприпасами, снятые с кузовов автомашин.

Позиция для пушки нашего взвода оказалась метрах в двадцати севернее большого стога прошлогодней соломы, которую оба орудийных расчета и водители грузовиков почти наполовину растащили для тщательной маскировки своих объектов с воздуха и со всех сторон на земле. Расстояние между орудиями выбрали около 50 метров.

После того как пушки окончательно установили на позициях и зарядили орудия полным комплектом снарядов, практически все бойцы и даже командиры отрыли себе маленькими саперными лопатами поблизости от пушек или грузовиков индивидуальные защитные окопы длиной около двух и глубиной более одного метра. Грузовики поставили на относительно безопасном расстоянии от орудий.

Я отрыл себе окоп на участке между пушкой и большим стогом соломы. От орудия до окопа расстояние составляло около 15 метров. Дно окопа застелил толстым слоем сухой соломы, принесенной со стога несколькими охапками. Той же соломой, положив ее на брустверы, замаскировал сверху окоп со всех четырех сторон. Но при этом, как потом обнаружилось, сделал большую ошибку: наложил этого очень легко воспламеняющегося материала слишком много и на широком пространстве, что позже едва не стоило мне жизни, о чем ниже скажу особо.

Затем снаружи окопа на слое соломы на брустверах разложил свои винтовку с патронами, патронташ, шинель, сумку с противогазом, саперную лопату и вещевой мешок. Патроны в мешке, патронташе и винтовке вскоре также оказали мне очень плохую услугу.

Пока мы занимались всеми этими делами, над батареей дважды большой группой пролетели вражеские самолеты, которые провели мощные безответные атаки на покинутую нами утром Лозовеньку. Однако стрелять по самолетам на этот раз мы не стали.

Глава 16

Наступил полдень. Небо было безоблачным, сильно грело солнце, погода стояла жаркой, иногда пролетали над полем разные птицы, где-то высоко на небе заливался песней жаворонок. Бои, проходившие до обеда впереди нас, восточнее, километрах в двух и более и за лесом, совсем утихли. Очень сильно захотелось спать.

Вдруг Вася Трещатов, находившийся на платформе пушки и возившийся с вышедшим из строя прицельным устройством, издал громкий крик: «Танки, танки идут, наверное, из Лозовеньки!» Все, кто услышал этот крик, устремили свои взоры в сторону села. Действительно, сзади, вдали от нас, километрах в двух и менее шли почти фронтом танки, но не точно с запада и по дороге от Лозовеньки, а по полю – юго-западнее села. При этом что-то не очень они были похожи на наши боевые машины.

Сомнения рассеялись, как только первый снаряд, посланный головным танком, разорвался совсем недалеко от пушки нашего первого огневого взвода, осыпав все пространство вокруг осколками. Стало ясно, что это немецкие танки, которые уже достаточно близко от нас. И весь наш орудийный расчет, включая меня, не дожидаясь команды лейтенанта Кирпичева, немедленно занял на пушке свои места. Так же поступили ребята на второй пушке.

Виктор Левин и я – оба наводчика быстро поставили ствол орудия точно в сторону цели, взяли головной танк в центр штрихового крестика на обоих стеклах для прицеливания и нажали на гашетки. Автоматически прогрохотали друг за другом пять выстрелов, и по огненному следу полета трассирующего снаряда мы увидели, что попали точно в башню танка. Но заметили также, что снаряды, будучи не бронебойными (а они у нас давно кончились), а только осколочными, совсем не повредили цель и просто взорвались об нее, отбросив от себя в разные стороны осколки.

Прибежал к орудию лейтенант Кирпичев, стал что-то кричать, но мы уже больше его не слышали. Совсем близко от первой пушки разорвался другой снаряд, посланный танком, и опять посыпались вокруг нас осколки. Мимоходом я заметил, что начала стрелять и вторая пушка батареи. Левин и я снова, как и в первый раз, произвели пять автоматических выстрелов. На этот раз наши снаряды попали в левую гусеницу второго танка, и он остановился. И такие же выстрелы сделали еще раза три.

Куда в эти моменты делся лейтенант Кирпичев, я совсем не обратил внимания и больше вообще своего командира в своей жизни не увидел, как и не столкнулся больше ни разу ни с командиром батареи Сахаровым, ни с ее комиссаром Воробьевым. И все другие события прошли у меня уже без этих важных в тот период моей жизни лиц. Не знаю также об участи командира второго огневого взвода Алексеенко, командира взвода управления, чью фамилию не запомнил, старшины Ермакова, санинструктора Федорова. Но кое с кем из рядовых бойцов в течение последовавших суток и недель встречаться приходилось, однако об этом речь будет позже.

…Вдруг один снаряд прилетел к нашей пушке совершенно с другой – юго-восточной – стороны, со стороны южной опушки леса. Он разорвался метрах в семи от моего индивидуального защитного окопа. Я невольно взглянул на юго-восток и увидел, что оттуда также движется к нашей же батарее, стреляя по ней, другая группа танков. Но Левин – первый наводчик, сидевший на кресле за стволом орудия справа от меня, этого еще не заметил и продолжал следить только за первой группой танков. Поэтому я, пропустив свою правую руку мимо ног заряжающего пушку Егора Зорина и прицельного Васи Трещатова, дернул ею Левина за левую руку и знаком показал, что нам грозит опасность и слева. Он среагировал на это очень быстро и повернул платформу пушки со стволом в новом направлении, одновременно сохранив ногу нажатой на гашетку орудия. Мы оба и здесь взяли на прицел передний танк и произвели по нему подряд пять выстрелов. Однако и сейчас наши снаряды лишь взорвались о броню танка, не причинив ему вреда.

В это же время те танки, которые приближались к орудиям с юго-запада, открыли по нам пулеметный огонь. Левин, усмотрев в этих танках более высокую опасность, захотел поставить ствол орудия на прежнее положение и стал соответственно вращать свой штурвал для поворота платформы пушки. А я, еще не понявший, откуда ударили пулеметы, начал громко возражать против действий напарника, но он не стал меня слушать и продолжил поворачивать пушку. Так у меня с Левиным произошла очень короткая – в два-три слова – перепалка. И когда ему, наконец, удалось добиться того, чего хотелось, он внезапно успел лишь крикнуть мне: «Юра, прощай!» И я увидел, что из его левого виска начала пульсировать из образовавшейся дырки и течь по лицу вниз алая струя крови. Это означало, что через голову Виктора насквозь прошла пуля и что его больше уже нет в живых. Но другие пули, свистевшие мимо ствола и приемника пушки, за которыми я, защищенный ими, сидел на своем кресле, в меня пока еще не могли попасть.

Громко застонал от угодившей пули и упал с платформы тяжело раненным заряжающий пушку Егор Зорин, спрыгнул с нее на землю прицельный Вася Трещатов, поползли прочь от орудия оба подносчика снарядов Пастухов и Леша Мишин. Я вмиг сообразил, что теперь дальнейшее нахождение на пушке бесполезно и, главное, очень опасно для моей жизни, и поэтому тоже быстро нырнул с кресла вниз, под платформу орудия, а оттуда на животе по-пластунски пополз по земле к своему индивидуальному защитному окопу.

В те секунды множество пуль, свистя, пролетали надо мной очень близко к телу, и, вероятно, одна из них задела и разбила торчавшую за спиной на поясном ремне стеклянную флягу, заключенную в брезентовый чехол. Я почувствовал это по тому, как внезапно обдало спину жидкостью. И тут же мне пришло в голову страшное предположение, что это моя собственная кровь вытекает из полученной в спину пулевой раны. Лишь грохнувшись вниз в свой спасительный окоп, понял, что со мной все в порядке.

Между тем почти рядом с нашей же пушкой упал новый вражеский снаряд. После этого я очень плотно прижался животом ко дну окопа, уже больше не поднимал ни на сантиметр свою голову и только слышал, как падают вокруг осколки и пролетают надо мною, свистя, пули. Так я пролежал, почти не шелохнувшись, несколько часов.

Что творилось тогда с коллегами по моему орудийному расчету, кроме погибшего Левина, а также с товарищами по второй пушке и вообще во всей батарее, я долго не мог знать: из-за опасности быть задетым пулей или осколком не решался даже на миг высунуть голову из окопа.

Танки еще своим обстрелом издалека совсем вывели оба орудия из строя. Но все же пара танков очень близко подъехала к пушкам, едва не завалив при этом по пути гусеницами мой окоп. Затем они остановились, немного постояли возле остатков орудий и отъехали прочь. Вероятно, танкисты захотели убедиться, что пушки больше не пригодны для дальнейшего использования и что вдобавок проехаться над ними, чтобы окончательно раздавить их своим весом, не требуется. Однако, удалившись метров на двести, танки все же опять произвели по остаткам пушек несколько орудийных выстрелов, что привело меня и других укрывшихся, как и я, в окопах товарищей к дополнительным, совершенно невообразимым страданиям.

Дело в том, что один из снарядов, посланных уходящими танками, угодил прямо на группу ящиков с нашими снарядами, которые ранее были сложены рядом с пушками. В результате стали рваться друг за другом в интервале от одной минуты до 10–15 минут в течение долгого времени и эти снаряды. Причем они рвались по одному или несколько штук сразу и очень сложным образом: одни взрывались непосредственно в ящике или около него, разбрасывая вокруг осколки, а другие – сначала вылетали из ящика из-за взрыва соседних и только потом сами рвались в воздухе или после падения на землю. При этом взрывы получались в основном из-за взаимной детонации снарядов. И во всех случаях разлетались в стороны и сыпались с воздуха на землю сотни осколков, которые много раз падали даже в мой окоп, но, к счастью, меня не задевали. Хорошо еще, что не успевший взорваться снаряд не влетел прямо ко мне и не взорвался в окопе. А о том, какой при взрывах возникал грохот, не описать словами!

Помимо разбрасывания осколков взрывавшиеся снаряды создавали еще и страшные световые эффекты: взлетая с места складирования, трассирующие образовывали на воздухе различные сочетания ярких огней. Кроме того, все они давали при взрывах цветные зарева вспышек. Выдерживать такие эффекты открытый человеческий глаз был не в состоянии. И опять нужно было лежать с закрытыми глазами, головой книзу и спиной кверху, плотно прижавшись ко дну и стенкам окопа.

И это было еще далеко не все: из-за взрыва находившихся у нас в небольшом количестве зажигательных снарядов, которые, взрываясь, были способны развивать температуру значительно выше 2000 градусов по Цельсию, загорелось в широком пространстве вокруг пушек и индивидуальных защитных окопов все, что могло гореть. Сразу же вспыхнула прошлогодняя сухая солома, которой мы раньше, взяв ее охапками со стога, замаскировали орудия, обе автомашины и, главное, каждый свой окоп. Полыхнул ярким пламенем и сам стог, который был сложен совсем недалеко от моего окопа, стала гореть даже оставшаяся после уборки хлеба стерня на поле. Горело, конечно, и то, что было на самих пушках. Так как весь этот «фейерверк» образовался как раз в то жаркое время дня, когда еще солнце очень хорошо грело, установились невероятно сильные жара и духота. И это тоже приходилось выдерживать.

Около моего окопа тоже все загорелось, и с возникшим из-за этого большим пожаром непосредственно возле себя бороться я из своего укрытия никак не мог, так как даже на миг нельзя было из него высунуться. И лично для меня очень неприятным последствием того пожара стало то, что сгорели дотла из-за загоревшейся соломы мои положенные сверху на ее слой по всем краям окопа крайне важные вещи. Среди них оказались: новенькая шинель из добротного темно-зеленого английского сукна, вещевой мешок со многим содержимым, сумка с противогазом (правда, давно надоевшим), деревянная ручка саперной лопаты и даже деревянные ложа и приклад винтовки, которая, как и лопата, стала вовсе непригодной.

Другим очень опасным последствием пожара явилось то, что начали рваться патроны для винтовки, находившиеся в вещевом мешке, положенном над окопом, а также внутри самой винтовки и в патронташе, накануне снятом с поясного ремня. Пули отлетали с бруствера окопа со свистом, и я ужасался от мысли, что они залетят и ко мне в окоп. Но к счастью, этого не произошло.

Стало очень трудно дышать из-за едкого дыма, запаха пороха, развороченной пыли. Все лицо, руки и одежда покрылись гарью. Начал тревожить неприятный запах жареного мяса, исходивший, вероятно, от сгоравшего тела убитого Левина, которое свисало головой вниз с кресла для первого наводчика на платформе разбитой пушки. И, чувствуя этот запах, я в душе ругал себя, считая в какой-то мере виной в гибели товарища свою несдержанность по отношению к нему.

Все перечисленные явления и сцены кошмара длились начиная от светлого послеобеденного времени 23 мая и кончая глубокой темной ночью на 24 мая. И весь этот период времени я был вынужден лежать в окопе, не разуваясь, не снимая с головы пилотки и постоянно находясь в очень неудобном для тела положении в три погибели. Лишь однажды, когда большая искра упала в окоп и зажгла в его заднем углу слой соломы подо мной, я приподнялся и с трудом загасил возникшее пламя, хлопая по нему рукавом правой руки и пилоткой.

С наступлением полной темноты взрывы снарядов, другие ужасные явления мало-помалу прекратились. Стала возникать ночная прохлада. И в это время у меня внезапно заболели голова и желудок. Кроме того, я начал сильно замерзать, и тело мое с головы до ног охватила невыносимая дрожь, хотя дополнительно к сохранившейся на себе верхней военной одежде на мне были под гимнастеркой теплый белый свитер, а под полугалифе – тоже теплые, темно-синие гражданские брюки от костюма.

Вспомнил, что против озноба надо принять дозу хинина. В связи с этим протянул руку над окопом, чтобы взять к себе вещевой мешок, лежавший раньше сверху, и достать из него пакетик с лекарством. Но того мешка больше уже не было, и остались из него только осколки чернильницы, алюминиевый котелок и синяя эмалированная кружка, которые, к сожалению, тоже окончательно вышли из строя. Сгорели, конечно, вместе с мешком и находившиеся в нем продукты сухого пайка, полотенце, мыло, кисет с махоркой, карандаши, бумага и многое другое. Почему-то стало очень жалко кружку, взятую с собой свыше трех лет назад в Москву из родительского дома в деревне как память о незабвенном отце. Я подумал: «Если останусь жив, то найду себе опять такую же кружку». (И кстати, это свое желание я осуществил перед возвращением на родину после окончания войны.)

К счастью, оказались целыми огрызок простого карандаша, маленький немецко-русский словарь, все документы и некоторые мелкие вещи, хранившиеся в карманах гимнастерки и брюк. Осталась целой и алюминиевая ложка, носимая мною постоянно между обмоткой и брючиной к правой ноге.

Захотелось сходить по нужде. Но выйти для этой цели из окопа было еще опасно, и, кроме того, не было сил, чтобы выбраться из него. Поэтому пришлось справить эту нужду лишь кое-как, и то только по-малому и непосредственно в своем же убежище. Место, где я это дело сотворил, прикрыл землей и соломой.

Чтобы как-то согреться и устранить дрожь тела и клацанье зубами, решил выскочить из окопа и принести в него от остатков стога дополнительную охапку соломы, намереваясь использовать ее в качестве одеяла. Но и это оказалось невозможным.

Непрерывно стали чесаться с сильным зудом вся спина и шея из-за множества вшей, накопившихся на нижнем белье и даже под воротником гимнастерки. Как-то по-особенному начал чесаться тот участок спины, в который при авианалете немцев 19 мая впились мельчайшие осколки от бомбы и иные твердые частички.

Весь вечер и ночь мучила страшная жажда, во рту все давно пересохло, гудели и очень плохо слышали уши (вероятно, как вследствие взрывавшихся рядом в течение долгого времени снарядов, так и от регулярно принимавшихся в прошлые дни доз хинина). Иногда часто тянуло на рвоту, хотя в желудке давно уже ничего не было. Хорошим было, наверное, лишь то, что совершенно не было аппетита и не возникало ни вечером, ни ночью желания курить из-за сильной головной боли. Да и курить-то было нечего – кисет с махоркой и бумагой сгорел вместе с вещевым мешком.

В общем, вечером и ночью в эти сутки свалились на меня все мыслимые и немыслимые беды и муки. Истощились до крайнего предела нервы. Все у меня ныло и болело. Душу охватило полное отчаяние, и в один момент захотелось только одного – поскорее умереть и покончить таким образом со всеми моими страданиями. И ей-богу, если бы в тот момент были у меня целыми мои винтовка и патроны к ней, я бы, наверное, застрелился…

…И как раз в момент моего крайнего отчаяния, что, очевидно, случилось уже после полуночи, то есть в самом начале 24 мая, когда до рассвета было еще далеко и было совсем темно, вдруг кто-то несколько раз сильно толкнул меня рукой. Я едва услышал и разобрал слова, которые, оказалось, произносил ставший мне давно близким другом Вася Трещатов: «Юр, ты жив, ты жив, не ранен?» – «Да, да, жив, не ранен, но очень плохо себя чувствую, все болит и мутит меня, не могу даже шевельнуться, как бы не умереть, сильно хочется спать», – ответил я. «Нас хотят увести с этого места. Меня послали искать тех, кто еще остался цел и кто может идти. Сбор намечен около нашего грузовика, – продолжил Вася. – Но если ты не можешь даже шевельнуться, то оставайся здесь же и отлеживайся. Сказано, что те, кто сейчас не в состоянии двигаться, могут потом сами самостоятельно или небольшими группами пытаться выбраться из окружения. Помочь тебе пока я не могу. Мне приказано очень быстро возвратиться к Кирпичеву. Я скажу ему, что тебя не нашел. Пока, прощай, дай бог, может, еще увидимся», – напоследок сказал Вася.

Я захотел задержать друга и сказать ему, чтобы он помог мне выбраться из окопа и пойти с ним вместе. Но он уже удалился, скрывшись в темноте. (Кстати, больше в своей жизни встретить Васю мне не довелось, и я вообще не знаю, что с ним стало.)

И так я остался, как и накануне, совсем один в своем окопе, и меня сразу же охватил глубокий сон. Я крепко-крепко уснул, и мне теперь уже было все равно, что творилось на белом свете.

Перед рассветом я все же дважды просыпался на недолгое время из-за возникшей, наверное, вскоре после ухода Васи сначала спереди, а затем и сзади меня, километрах в двух-трех большой стрельбы, которая утром внезапно прекратилась. Окончательно проснулся, когда солнце уже встало. Было, вероятно, около 8 часов. К большому своему удивлению, я почувствовал, что мне стало значительно лучше. Даже появились аппетит и желание покурить. Но все же больше всего хотелось пить.

Причиной моего полного пробуждения стали громкие крики и голоса, раздававшиеся за обоими разбитыми орудиями. Я незаметно высунул голову из окопа и увидел, что весь этот большой шум получается от того, что по проселочной дороге движется на запад, обратно, в сторону Лозовеньки и потом поворачивает на юго-запад по другой, пересекающей первую, дороге выстроенная по пять человек в ряд колонна безоружных наших военнослужащих. Ее сопровождают с двух боков вооруженные до зубов конвоиры – немецкие солдаты, одетые в еще незнакомую мне легкую темновато-голубую форму.

Наши военнослужащие оказались теперь военнопленными. Почти все они были в головных уборах и шинелях. Среди лиц, шедших в колонне, виднелись и перевязанные кем-то бинтами легкораненые. Несколько пленных несли на плащ-палатках тяжелораненых. Очень многие из пленных имели за спиной вещевые мешки, тащили с собой котелки, фляги и кружки, а отдельные лица на плече – бывшие, уже заполненные чем-то другим противогазные сумки. Кто-то волок с собой и каски, саперные лопаты. Сзади колонны двигалась тянувшаяся лошадью большая повозка, на которой находились какие-то грузы и разместились несколько тяжелораненых вместе с одним нашим медицинским работником.

Когда колонна стала проходить мимо остатков наших разбитых зенитных пушек и наших же индивидуальных защитных окопов, какой-то уже совсем немолодой человек из колонны дважды закричал громким голосом: «Эй, ребята, есть там кто живой или раненый? Выходите и присоединяйтесь к нам. Сдавайтесь в плен. Война для нас кончилась, сопротивление бесполезно!» За этим призывом, сделанным нашим человеком на русском языке, последовали сразу странные в то время для меня, чуть гортанные выкрики по-немецки с одним плохо выговаривавшимся русским словом: «He, he, Russe, Russen, Iwan, Iwans, kommt heraus, kommt, los, los, lebhaft, сдавайсь!» Я знал, что в буквальном русском переводе все это означает: «Эй, эй, русский, русские, Иван, Иваны, выходите, идите, скорее, скорее, живее, сдавайсь!» Далее прозвучали другие, одни и те же по смыслу слова, произнесенные им громко сначала по-немецки: «Aber macht die Hande hoch!», а потом по-русски: «Руки вверх!»

Однако из наших окопов никто не откликнулся и тем более не вышел к колонне. Она медленно прошла мимо, и я, потрясенный всем увиденным, а еще больше услышанным, совсем растерялся. Особенно потрясли высказанные своим же человеком предложения о сдаче немцам в плен. Все это произошло очень неожиданно и потребовало от себя немедленного ответа, как же дальше следует поступить.

Конечно, нужно было определенное время, чтобы все хорошенько обдумать и только после этого принять правильное решение. Поэтому я прежде всего решил воздержаться от каких-либо действий и подождать. «Может быть, все еще обойдется и без сдачи в плен? Ведь этот поступок будет для меня очень унизительным и позорным, прежде всего потому, что при этом придется подходить к врагу – может быть, к какому-либо темному и грубому прусскому мужлану – с высоко поднятыми обеими руками и стоять перед ним какое-то время в таком положении, ожидая милости. А дальше придется, наверное, еще и позволить ему грубо обыскать себя и подвергнуться допросу». Так подумал я и опять залег на дно своего убежища. Побоялся только одного – как бы кто не заглянул в окоп. К счастью, этого не случилось.

Однако я выдержал недолго, из любопытства снова выглянул из окопа и посмотрел вслед удалявшейся теперь на юго-запад колонне. К новому удивлению, увидел, что к ней присоединяется с запада – со стороны Лозовеньки – другая колонна военнопленных. Очевидно, это была бывшая большая группа тех наших военнослужащих, которые вышли из этого села в ночь с 23 на 24 мая, чтобы пробиться из окружения, но наткнулись при этом на немцев и провели с ними на рассвете бой, окончившийся неудачей. После него часть его участников ушла обратно в Лозовеньку, а другая часть сдалась в плен. Шум этого боя, как и боя других товарищей, который шел в то же самое время восточнее моего окопа – перед деревней Марьевка и опушкой леса и даже, наверное, за ним, – я и слышал спросонок.

После того как вся большая колонна военнопленных скрылась из вида, направляясь, по-видимому, на какой-то сборный пункт, по обеим дорогам начали курсировать туда и сюда отдельные вооруженные немецкие мотоциклисты с колясками и без них. Проходили группами на запад с востока и вражеские пехотинцы. Но это продолжилось недолго…

…Когда все вокруг стихло и солнце стало хорошо пригревать, я, наконец, высунулся из своего окопа в полный рост и более или менее подробно рассмотрел местность вблизи себя. Картина была ужасной. На искореженной платформе разбитой первой пушки, которую вчера обслуживал я, свисало вниз с кресла первого наводчика полностью лишенное одежды, совершенно почерневшее и частично обуглившееся тело бедного Виктора Левина. Рядом на земле валялось также почерневшее в некоторых местах тело заряжающего Егора Зорина, у которого еще сохранились остатки шинели и пилотки.

Аналогичная картина наблюдалась у второй разбитой пушки, возле которой лишились жизни трое. Их тела тоже были сильно изуродованы, и поэтому издалека я не смог опознать, кому конкретно они принадлежат. Поодаль увидел лежащими на стерне еще три трупа, но чьи они были, тоже не знаю.

Бегло осмотрел индивидуальные защитные окопы товарищей и убедился, что вчера утром, оказывается, я вырыл себе окоп на самом опасном месте – он находился лишь в нескольких шагах от складированных на земле ящиков со снарядами, и они рвались, по существу, почти рядом со мной.

Все окопы были пусты, не было видно в них ни одного живого или раненого товарища. Но в них, конечно, могли лежать и убитые, увидеть тела которых со своего окопа я не мог. Конечно, среди убитых могли быть и наши командиры и комиссар, но тогда у меня не было возможности и даже желания разбираться в этом.

За разбитой второй пушкой одиноко стоял окончательно выведенный из строя грузовик с закрытым кузовом, ранее тащивший за собой это орудие. А грузовика, принадлежавшего нашему первому огневому взводу, на месте не было. Вероятно, на нем пытались ночью уехать мои сослуживцы по батарее. Однако в удаче их попытки я сразу засомневался, поскольку вдалеке по обочинам дороги как сзади, так и спереди, а также на лугу перед лесом виднелись более десятка разбитых и частично сгоревших автомашин. Было вполне возможно, что одна из них является нашей, шофером которой совсем недавно заставили работать молодого и не очень опытного в водительском деле бойца Загуменнова. Товарищи могли покинуть эту машину после выхода ее из строя и пойти дальше пешком. Но куда же все-таки они делись и что с ними стало, до сих пор осталось для меня неизвестным…

Все пространство вокруг меня было осыпано пустыми гильзами от снарядов, взрывавшихся вчера с вечера и до глубокой ночи. Земля возле окопов была изрыта воронками от взрывов как немецких, так и своих снарядов, а большая площадь со сгоревшей прошлогодней стерней на поле стала черной из-за образовавшейся золы. По небу не летала ни одна птица. Витал еще повсюду серый дым и было пыльно. Но солнце на небе светило ярко.

Я продолжил размышления о том, что же мне дальше делать и куда теперь податься. Но их пришлось быстро прервать из-за очередного необычного события. По той же дороге, что и раньше, но в сопровождении лишь… одного немецкого конвоира стала приближаться к моему окопу и проходить мимо другая – на этот раз небольшая группа военнопленных. К моему удивлению, она не была построена рядами и двигалась как попало, беспорядочной кучей, также неся с собой в плащ-палатках и ведя под руку нескольких перевязанных бинтами раненых. Все шедшие по дороге тихо и мирно разговаривали между собой, как будто все у них было в полном порядке. Я снова лишь тайком понаблюдал за этой проходившей группой, хорошо спрятавшись в окопе и только чуть-чуть высунув голову. Среди людей в той группе мелькнули и несколько знакомых мне лиц из нашей батареи, с одним из которых – подносчиком снарядов ко второму орудию украинцем Ересько – раньше многократно общался. Это случалось благодаря тому, что он часто навещал своего земляка – погибшего 19 мая пулеметчика Чижа, с которым мне тоже приходилось бывать вместе по службе и даже дружить.

Внезапно пришла мысль выскочить из окопа и окликнуть Ересько, но все же я сдержался и тихо отсидел в укрытии все то время, пока группа не прошла. Между тем по обеим дорогам опять начали разъезжаться отдельные немецкие мотоциклисты и двигаться парами-тройками пехотинцы.

Все только что произошедшее перед моими глазами натолкнуло меня на мысль о том, что, наверное, и мне не избежать плена и что это событие может случиться со мной в любой момент. «Почему же все сдаются, а мне нельзя этого делать?» – спросил я себя. И тут же ответил себе: «Можно, так как после проигранного немцам сражения другого выхода остаться в живых у меня уже не осталось. Выйти из кольца вражеского окружения или отступить куда-нибудь нет никакой возможности. А о том, чтобы предпочесть плену самоубийство, чего от наших воинов требуют воинские уставы, для меня не может быть и речи. Ведь стоит жить дальше хотя бы для того, чтобы увидеть, как и когда закончится эта проклятая война. Надо будет на всякий случай сейчас же начать подготовку к сдаче себя в плен».

«А кому же конкретно сдаваться и при каких обстоятельствах»? – последовал другой вопрос. И ответил: «По-видимому, тем немецким мотоциклистам и пехотинцам, которые сейчас периодически появляются на дорогах и, наверное, будут это делать и в дальнейшем. Хорошо было бы, конечно, сдаваться в составе большой группы военных». (Здесь я уже пожалел, что не сделал это раньше, когда проходили мимо сначала колонна, а потом группа военнопленных.) «Но в крайнем случае придется сдаться одному. А может быть, скоро появится около меня еще одна группа пленных, и тогда моя проблема с пленом будет легко решена?»

Затем придумал и поставил себе более сложный вопрос: «Если сдамся и особенно если сделаю это один, как сразу со мной немцы поступят?» И подробный ответ себе исходя из сложившихся во мне в то время представлений был следующим: «Немцы – воспитанники Гитлера. Это ярые фашисты, а точнее – нацисты. Они представляют собой нацию, ненавидящую другие народы, и больше всех – евреев, цыган и русских, и вознамерившуюся отнять у последних землю, поработить и частично уничтожить их, а первых – вообще не оставить на земле. Меня же лично, естественно, они примут за русского. Кроме того, немцы имеют целью покончить с советской властью, главными учредителями которой в нашей стране являются коммунисты и комсомольцы, стремящиеся установить эту власть во всем мире. Немцы сразу могут предположить, что я комсомолец, и поэтому мне с первых же минут плена ждать от них каких-нибудь поблажек не придется. Очевидно, прежде всего они меня спросят, кто я, заставят предъявить все имеющиеся документы, тщательно обыщут и самым подробным образом допросят. И если по моим документам они узнают, что я действительно комсомолец и к тому же еще и добровольно ушел в армию, чтобы воевать с Германией, то могут меня и с ходу расстрелять. Следовательно, я должен предварительно избавиться от комсомольского билета и красноармейской книжки, где записано, что ее владелец является добровольцем. Если же спросят о принадлежности меня к комсомолу, то можно будет ответить отрицательно, а на вопрос, где моя красноармейская книжка, заявить, что она сгорела вместе с шинелью или что-нибудь в этом роде. Относительно своей профессии можно честно сказать, что я студент, и в подтверждение этому предъявить допрашивающему студенческий билет. Зачетную книжку, с обложки которой моя фотография уже отлетела, можно будет назвать обычной записной. А к моему личному метрическому свидетельству немцы, вероятно, не придерутся. На вопрос, в какой части я служил, какой ее номер и кто ею командовал, придется ответить правду, надеясь, что к зенитчикам немецкие военные не будут иметь слишком больших претензий».

Дальше я обдумал, как осуществлю процедуру сдачи в плен. Решил, что, поскольку она обычно требует от сдающегося его выхода к неприятелю с высоко поднятыми обеими руками, что для меня очень унизительно, то надо сделать так, чтобы моя сдача в плен была совершена другим – более «благородным» парламентерским приемом. В этом случае сдаваться можно поднятием флажка из белой ткани, в качестве которой вполне применим собственный носовой платок, прицепленный к какой-либо палочке.

Я начал подготовительные операции к сдаче в плен. Сначала взял с бруствера окопа металлическую часть саперной лопаты, ручка которой, как я уже упоминал, сгорела ночью, отрыл этим инструментом на переднем конце дна своего убежища ямку. Потом положил в нее оба моих «опасных» документа – комсомольский билет и красноармейскую книжку, завалил их землей и прикрыл сверху слоем соломы. Затем взял с бруствера шомпол и привязал к нему двумя концами свой еще относительно белый носовой платок. Теперь мне оставалось только ждать, когда опять появятся немцы, и выйти к ним навстречу.

После того как я покончил с предварительной подготовкой к сдаче в плен, меня вдруг сильно забеспокоил желудок, появились сильные позывы к его освобождению. Выйти из окопа и осуществить эту операцию на воле и, возможно, на виду у людей мне показалось неудобным и, кроме того, все еще небезопасным. Поэтому решил опорожниться прямо в окопе, имея в виду, что все равно я должен буду его скоро навсегда покинуть. Помимо этого, показалось неплохой идеей наложить кучу непосредственно над тем местом, где зарыты мои «опасные» документы. Так и поступил. Итак, 24 мая 1942 года я, по существу, очень нехорошо исключил сам себя из рядов комсомола и перестал носить звание красноармейца.

Глава 17

Выглянул из укрытия на восток в сторону леса. Заметил, как три человека, идя по полю, но близко к обочине дороги, завернули к нашему стоявшему одиноко разбитому грузовику с закрытым кузовом, и один из них взобрался на него. Затем через некоторое время этот человек подал с кузова вниз какие-то вещи. Два других его товарища приняли их и вложили в рюкзак на земле. Потом человек, находившийся в кузове, слез с него, надел рюкзак за спину, и все трое направились прямо к моему окопу.

Они шли со стороны ярко светившего солнца, отбрасывая от себя вперед большую тень, и поэтому для меня их лица и одежда были совершенно неразборчивыми. И наверное, по этой причине, а в основном из-за моего очень возбужденного в те минуты психического состояния мне вдруг почему-то показалось, что эти люди – солдаты противника.

Я взял в правую руку шомпол с прицепленным к нему носовым платком и выставил его из окопа высоко вверх. Затем встал на ноги в полный рост, еле-еле выкарабкался наружу, сделал несколько шагов навстречу к подходившим людям и крикнул им громко по-немецки: «Guten Morgen!» («Доброе утро!») А от тех в ответ совсем неожиданно для себя услышал истинно по-русски: «Ты что, друг, совсем ох…ел? Будь здоров!» И лишь после этого вмиг сообразил, что я крепко обознался, поскольку все трое подошедших ко мне оказались своими – русскими.

Однако я не растерялся и, сняв с шомпола платок, положив его снова в карман и, отбросив в сторону шомпол, решил как можно скорее реабилитировать себя, для чего продолжил свое приветствие: «Доброе утро! Я, видимо, неудачно пошутил». – «И хороши шутки! – ответили мне новые товарищи и задали вопрос: – А к чему у тебя был белый флажок на шомполе?» – «Да на всякий случай, чтобы немцы, если бы они встретились, не помешали мне идти в лес и не задержали, – соврал я. И тут же сам их спросил: – А кто вы и куда идете?» И получил от них совершенно удививший меня ответ: они сегодня рано утром за лесом около деревни Марьевка, пытаясь еще со вчерашнего вечера выйти из вражеского окружения, попались в конце концов к немцам в плен, а те, лишь недолго подержав и только слегка допросив их через переводчика, не стали с ними долго церемониться и приказали самим – самостоятельно, то есть без конвоя, отправиться по указанному направлению на сборный пункт для военнопленных. И вот они сейчас туда и идут. По дороге побыли в лесу, немного там очухались, взяли из стоявшего недалеко грузовика кое-какие продукты. В этой же машине нашли и взяли с собой пару пачек махорки. Им очень хочется покурить. Бумага для свертывания цигарки есть, но нет спичек. Спросили, есть ли они у меня, и сильно огорчились, услышав, что нет. В свою очередь, я поинтересовался, могли бы они дать мне попить воды, так как сильно мучаюсь жаждой, но получил отрицательный ответ.

Двое из подошедших товарищей показались мне лицами, с которыми я вроде уже где-то встречался. Вероятно, так же подумали они, и вскоре от одного из них последовал вопрос: «Это не ты вечером 18 мая в лесу читал с немецкого языка на русском тексты и слова из немецких журналов?» – «Да, да», – ответил я, быстро вспомнив тот случай. «Ну ты, наверное, знаешь по-немецки, и с тобой будет легче идти к немцам», – продолжил собеседник.

Этот товарищ был лейтенантом – командиром танкового звена в нашей 199-й отдельной танковой бригаде. Он, как и его другой молодой коллега – старшина и тоже танкист, которого я увидел впервые, не были одеты в шинели. На лейтенанте, как и при первой моей встрече с ним, были надеты комсоставские пилотка (но уже без полагавшейся к ней звездочки с серпом и молотом), гимнастерка с соответствующими полевыми темно-зелеными петлицами на воротнике с двумя кубиками и брюки-галифе, заправленные в хромовые сапоги. Кроме рюкзака за спиной он нес через левое плечо кожаную полевую сумку. Старшина тоже был в положенной ему форме и с сумкой за спиной. Звездочку с пилотки он также, видимо, предварительно снял, когда сдавался в плен. (Кстати, на моей пилотке ее вообще не было.)

Вторым знакомым, уже далеко не молодым по возрасту, который пока молчал, оказался… комиссар мотострелкового батальона в той же танковой бригаде. Он имел звание батальонного комиссара. Я крепко запомнил его еще с марта 1942 года, когда он в лесу под поселком Решетиха напутствовал нашу зенитную батарею. В тот вечер 18 мая он даже больше чем лейтенант интересовался содержанием немецких газет и журналов, которые я листал, и тогда же по-доброму посоветовал мне быть дальше осторожным с чтением «вражеской литературы». Сейчас я сразу заметил, он явно делал вид, что меня не знает.

Оказалось, что накануне, в ночном бою комиссар получил легкое ранение в спину, и коллеги забинтовали его тело под нижним бельем. И сейчас он был одет совсем не так, как раньше – в комсоставской форме с двумя шпалами на петлицах шинели и гимнастерки и с красной звездой на правом рукаве. На комиссаре были обыкновенная сильно изношенная шинель и застиранная простая гимнастерка – такие, какие носили рядовые бойцы. Брюки на нем также были соответствующими. Вместо хромовых сапог, ноги его были обуты в замызганные кирзовые сапоги. Плохенький вещевой мешок за спиной комиссара был пуст. Я с ходу сообразил, что комиссар совсем недавно специально переоделся в форму рядового бойца, чтобы в плену немцы не догадались, кто он, поскольку те, как мне было известно, комиссаров расстреливали немедленно.

Вероятно, комиссару казалось, что я его в другом обмундировании не узнаю, но он сильно ошибся: немедленно после окончания первых разговоров я обратился к нему со словами: «Товарищ батальонный комиссар, вижу, вы ранены. Как вы себя чувствуете?» – «Неважно, неважно, но как же вы меня узнали? У вас отличная память. Надеюсь, что вы меня не выдадите немцам в плену?» – заявил он в ответ. «Что вы, что вы! Как вы смогли такое подумать?» – ответил я в свою очередь.

Мне бросились в глаза относительно длинные, с сединой волосы на полулысой голове комиссара, что для рядовых бойцов в Красной армии было совершенно недопустимо. Я особо сказал ему об этом, и тот, забеспокоившись, обратился к двум своим коллегам с просьбой любым доступным способом избавить его от этих волос. Те ответили, что сбреют их сохранившейся опасной бритвой.

И тут же у меня в голове возникли новые серьезные вопросы: «А как же немцы во время допроса этих трех пленных не заметили длинные волосы у рядового бойца? Значит, они не такие уж внимательные и не такие строгие люди, как я до сих пор о них предполагал. И кроме того, как так получилось, что немцы доверили пленным, да еще командиру, самим, самостоятельно, без конвоя отправиться на сборный пункт? Следовательно, плен вовсе не так страшен. Немцы не будут к пленным очень сильно придираться, и их можно будет даже кое в чем обмануть. Вероятно, они и не будут обыскивать всех пленных…»

Все эти соображения еще больше укрепили во мне мысль о реальности сохранения в плену своей жизни, если не случится что-либо непредвиденное. Но сомнения все же оставались…

После взаимных представлений друг другу с приведенными выше разговорами, которые произошли перед моим окопом, мне стало нестерпимо стыдно за то, что я так опростоволосился перед своими новыми товарищами из-за своего белого флажка. Взыграло болезненное самолюбие, и я решил им показать, что я, рядовой боец, тоже не лыком шит. Вдруг я решительно заявил: «Зачем же нам сейчас сразу идти на сборный пункт для военнопленных, ведь еще есть шанс выйти из окружения нашей маленькой группой или, в крайнем случае, по отдельности. Плен от нас никуда не уйдет. Тем более вы сказали, что у вас теперь есть чем питаться несколько дней и есть даже покурить. Пойдемте обратно в лес и отсидимся там хотя бы денек, а потом посмотрим».

Первым меня поддержал комиссар, а с ним пришлось согласиться и лейтенанту со старшиной. Так я повернул товарищей назад в сторону леса. Покидая свой окоп, я еще раз бросил беглый взгляд на обе превращенные в металлолом пушки и изуродованные тела погибших товарищей около них. Однако, сколько тел всего лежало вокруг, считать не стал. Шагать пришлось, обходя многочисленные воронки от снарядов и мин.

По пути я попросил товарищей помочь мне взобраться в закрытый кузов того самого разбитого грузовика, откуда они накануне взяли с собой кое-какие продукты – в основном упакованные в бумагу концентраты с пшенной кашей. Я захотел посмотреть, что еще там сохранилось из того, что могло бы пригодиться лично мне в дальнейшем. «Может быть, найду себе в кузове вещевой мешок, котелок, кружку, плащ-палатку и шинель», – подумал я. Товарищи удовлетворили мою просьбу, но нужных вещей на машине я не нашел: все они были уже унесены. Но зато в левом углу кузова обнаружил сильно развороченный кем-то металлический сейф с… советскими бумажными деньгами. В нем и возле него валялись в беспорядке новенькие крупные, в частности сторублевые с изображением В. И. Ленина, купюры. Эти деньги оказались ныне совершенно никому не нужными бумажками. Однако на всякий случай я все же взял и положил себе в карман гимнастерки пару тридцатирублевок. Хотел взять еще и сторублевку, но побоялся, что изображение на ней покойного вождя партии и государства приведет к неприятностям при возможном обыске. (Позже пришлось пожалеть, что не взял с собой наших денег побольше, так как они, хотя и очень сильно обесцененные, долго имели хождение на воле, а также в тюрьмах и лагерях советских военнопленных на оккупированных немцами территориях Украины, Белоруссии и России.)

Оставив грузовик, мы пошли дальше по полю и до шли до большого луга – части большой площади, на которой всю прошедшую ночь до самого рассвета пехотинцы и войсковые части других родов вели бой, пытаясь выйти из их окружения.

На лугу среди зеленой травы как-то особенно заметно чернели воронки от снарядов и мин, разбросанные вокруг немногочисленных коротких и неглубоких окопов и укрытий, так же четко выделявшихся своей чернотой на зеленом фоне. Следы боя были очень необычны. Прежде всего бросились в глаза несколько сотен винтовок… воткнутых штыками в землю и торчавших из нее вертикально прикладами кверху. Своим видом они напоминали какой-то сказочный лес после сильного пожара, из-за которого все деревья лишились кроны и сохранились лишь в виде почерневших голых стволов.

В густой траве между окопами можно было также увидеть множество лежавших винтовок со штыками и без них, револьверы и пистолеты в кобурах и карабины. Валялись патронташи с патронами, саперные лопаты, ручные гранаты. Попадались и каски. Особенно в большом количестве лежали выброшенные из сумок противогазы, которые их владельцы, включая и меня, всегда страшно ненавидели, так как фактически эти устройства представляли собой лишь дополнительную и очень неудобную при носке тяжесть. Зато сумки для противогазов – достаточно емкие и непромокаемые, из брезента защитного цвета – были удобны для носки разных личных вещей.

Вся эта картина означала, что почти все оставшиеся в живых участники прошедшего на данном месте боя, кроме нескольких лиц, скрывшихся в лесу, куда мы сейчас направлялись, сдались противнику в плен, побросав все свое личное оружие. Значит, это они утром в количестве около 500 человек сначала длинной колонной, а потом еще небольшой группой прошли по дороге мимо моего окопа.

На той же большой площади с лугом стояли несколько разбитых и полусожженных грузовиков, один из которых вполне мог принадлежать нашей батарее. Но разбираться в этом издалека тогда не было ни возможности, ни времени, ни желания. Однако самым ужасным было то, что распластались на лугу и вне его в разных местах, в разных позах множество убитых, в основном одетых в серые шинели. И только при них можно было увидеть противогазы в сумках.

Мы не стали останавливаться на этом страшном месте и быстро зашагали в лес, так как заметили на дороге немецких мотоциклистов, которые могли открыть по нам огонь из автоматов.

В лесу, в котором, как позже обнаружилось, нашли убежище не только мы, никого не было видно. Здесь мы выбрали себе относительно удобное для расположения место возле речки, в которой протекала чистая и прозрачная вода. Увидев ее, мы все четверо, а особенно я, в первую очередь досыта напились, приложив рот непосредственно к поверхности воды, после чего помылись. Затем разломали на четверых две пачки сухого концентрата из пшенной каши и сгрызли их. Остальной концентрат решили пока приберечь.

После всех этих процедур комиссар попросил лейтенанта и старшину, чтобы те осмотрели и заново перевязали старой же марлей его раненую спину. Сначала он снял с себя шинель, гимнастерку и нижнюю рубашку, а потом сам же начал развязывать бинт, которым, видимо, совсем недавно и наспех был повязан вокруг спины и груди. Этот бинт был сзади весь пропитан запекшейся кровью, но спереди более или менее чист. Лейтенант и старшина окончательно сняли с комиссара марлю, осмотрели переставшую кровоточить рану и перевязали ее обратно так, что испачканная марля не оказалась на ране.

Разумеется, для перевязки требовалось иметь свежий и чистый бинт, а также йод или водный раствор марганцовки, но их у нас не было. Поэтому я вызвался выйти обратно из леса, походить и пошарить по площади с лугом на том же месте бывшего боя, чтобы найти в вещевых мешках убитых какие-либо медикаменты и принести их для комиссара. Кроме того, я подумал, что там попадутся и другие важные вещи, в частности спички, махорка, бумага для цигарок и еще что-либо из съестного. Решил также поискать возле убитых или снять с кого-либо из них для себя шинель и вещевой мешок, найти котелок, кружку, флягу, полотенце, мыло и другие предметы первой необходимости.

Мою инициативу все товарищи одобрили, и я отправился из леса назад, на луг.

Когда я вышел из леса, по проселочной дороге, проходившей между его опушкой и деревней Марьевка, никакого движения людей не было. Поэтому я спокойно зашел на упомянутое поле и стал осторожно ходить мимо убитых и воткнутых штыком в землю винтовок. Сразу же обратил внимание на распластавшийся на спине в свежей и высокой траве труп красивого старшего сержанта лет тридцати, одетого в новенькую и аккуратную зеленую военную фуфайку, которая мне очень понравилась. Под спиной убитого оказался и надетый на плечи и также новый темно-зеленый брезентовый вещевой мешок. Рядом лежали винтовка, противогаз и сумка с ракетницей и патронами к ней.

Подумал: «Эти фуфайка и вещевой мешок – как раз то, что мне надо». Решил их взять у покойного. Расстегнул у него хороший, полностью кожаный поясной ремень и пуговицы на фуфайке и с огромным усилием перевернул со спины на живот тело, чтобы стащить с него сначала вещевой мешок, а затем фуфайку. Мешок без особого труда снял с плеч убитого и отложил в сторону. Но когда начал снимать фуфайку, то под нее из пулевой раны, нанесенной в грудь, почти точно в сердце, стало неожиданно вытекать, заливая спереди всю одежду, очень много крови. Фуфайка перестала быть пригодной для носки.

Осмотрел содержимое вещевого мешка, который был таким же, как ранее у меня. Обнаружил в нем цилиндрический алюминиевый котелок, эмалированную кружку, кусок черного хлеба, копченую рыбу, сумочку с патронами, полотенце, мыло и, главное, несколько пакетов с бинтом и пузырьков с марганцовкой, в которых так нуждался комиссар. К сожалению, в мешке не оказалось спичек и махорки, так как, по-видимому, старший сержант был некурящим.

Взял со спины покойного освободившийся кожаный ремень с патронташем, стеклянной флягой и маленькой саперной лопатой. Удалил с него и сбросил в сторону патронташ и снял лопату. Сбросил с себя свой брезентово-кожаный ремень и перепоясался кожаным ремнем убитого. Надел вещевой мешок со всем содержимым, взял в руки саперную лопату, винтовку с патронами и сумку с ракетницей и потащился с ними обратно в сторону леса.

Огорчило то, что не удалось стать владельцем прекрасной фуфайки. Но вскоре, посмотрев по сторонам, увидел, что на ложе одной воткнутой штыком в землю винтовки висит обычная старая шинель рядового бойца. Завернул со всеми вещами к той шинели, и как раз в это время появились на дороге два немецких мотоциклиста с автоматами. Мне, конечно, при этом следовало сразу залечь в траву и таким образом спрятаться от них, так как они могли меня легко пристрелить, но я не сообразил это сделать и все так же беспечно, в полный рост двигался к шинели. Хорошо еще, что все закончилось благополучно: один мотоциклист, остановив машину, лишь прокричал мне ломано по-русски: «Эй, Иван, Иван, не будь мародер, сдавайсь, иди плен, туда!» – и помахал правой рукой несколько раз, показав направление, в каком мне требуется пойти.

Шинель оказалась мне почти впору, и, надев ее, я продолжил свой путь со всеми остальными вещами в лес. Увидел и тоже взял с собой еще один непустой вещевой мешок, сняв его с другого убитого. Так, в шинели, с двумя вещевыми мешками, лопатой, винтовкой и ракетницей в сумке возвратился к товарищам.

Все они очень обрадовались этому, но пожалели, что я не нашел спички, из-за чего не было возможности покурить, а также приготовить себе в котелке кипяток или горячую кашу из концентрата. Пакеты с бинтом и часть марганцовки отдал комиссару, после чего лейтенант и старшина снова перевязали его рану свежей марлей.

Я заявил, что один новый вещевой мешок с котелком, кружкой, мылом и полотенцем, а также шинель и флягу возьму себе, с чем товарищи согласились. Затем я же предложил им добыть огонь посредством холостого выстрела из ракетницы, сделанного в какой-либо легко возгорающийся предмет. Старшина сказал, что в качестве такого предмета можно использовать длинный жгут, приготовленный из сухой части снятой с комиссара старой окровавленной марли, которую надо обсыпать на всю длину порошком марганцовки.

Старшина скрутил из марли с марганцовкой жгут длиной около двух метров. Теперь предстояло выстрелить в его передний конец из ракетницы, предварительно вынув из патрона ракету. Но при выстреле мог раздаться очень громкий звук, что было опасно из-за находившихся недалеко немцев, которые могли обратить на это внимание. Поэтому я предложил предварительно поместить зажигаемый передний конец жгута и ствол ракетницы в свою пилотку, чтобы таким способом хоть немного заглушить хлопок выстрела. Так и поступили. Действительно, звук раздался не совсем громкий, а передний конец жгута загорелся. К сожалению, при выстреле вырвало у моей комсоставской пилотки клочок материи, из-за чего этот мой головной убор частично лишился своего «товарного» вида.

Жгут с загоревшимся передним концом подвесили на дереве и оставили медленно тлеть. Так мы надолго обеспечили себя огнем для его использования вместо отсутствовавших у нас спичек.

Между прочим, дальше, пока мы находились в лесу почти весь яркий световой день, бомбардировщики, штурмовики и истребители противника многократно пролетали эшелонами над нами, атакуя, вероятно, наши войсковые части, остававшиеся в Лозовеньке и около нее, а также в других местах. Нам были слышны взрывы падавших на землю многочисленных бомб и урчание пулеметных очередей с вражеских самолетов. Но по-прежнему противодействовавшей им нашей авиации в небе не было.

Пользуясь огнем от конца тлевшего конца жгута, мы все спокойно перекурили по цигарке с махоркой. Я осторожно спросил лейтенанта, на каком месте, когда и при каких обстоятельствах он и его два товарища попали в плен к немцам. Оказалось, что лейтенант, старшина и еще их сослуживец, который потом погиб, на своем танке вместе с другими танками 199-й отдельной танковой бригады утром 23 мая по проселочной дороге оставили позади Марьевку и этот лес, в котором мы сейчас находились. Затем они пробились почти к реке Северский Донец, но до нее не сумели добраться: столкнулись с большой группой немецких танков и мощной противотанковой артиллерией противника. Состоялся бой, который наши с треском проиграли, так как английские танки значительно уступали немецким и, кроме того, у наших не было достаточного количества боеприпасов и горючего. Часть танковых экипажей погибла или вынуждена была сдаться в плен, особенно раненые, а часть танкистов скрылась в данном же лесу и переночевала в нем.

Здесь же они рано утром встретили и перевязали раненого батальонного комиссара, которого позже переодели и переобули в форму убитого рядового бойца. Затем они, став свидетелями массовой сдачи в плен той пехоты и части войск других родов, пошли вслед за превратившимися в пленных нашими людьми, намереваясь к ним присоединиться, но это не удалось сделать, так как их троих немцы почему-то задержали. А потом, немного допросив этих новых пленных, а точнее – переговорив с ними через переводчика, немцы отпустили их, доверив им самим, без конвоиров добраться до сборного пункта для военнопленных. Что с ними произошло дальше, мне уже было известно.

Пока мы вели разговоры, откуда-то, как по иронии судьбы, вдруг появилась над лесом тройка… наших истреби телей-штурмовиков, которых и сегодня, и в предыдущие дни, когда наши воинские части в них так нуждались, вовсе не было. Они сразу начали обстреливать лес, едва не задев нас струями пуль, а главным образом его юго-восточную опушку, где, по-видимому, обосновалась какая-то немецкая часть. Налет длился около четверти часа, после чего все стихло. Но его можно было ожидать снова.

А мы было только что вознамерились разложить из сухого хвороста, которого в лесу было очень много, небольшой костер, чтобы над ним в котелках приготовить кипяток и сварить кашу. Пришлось отказаться от этой затеи, поскольку самолеты, появившись опять, могли заметить дым и пламя от нашего костра и именно на нас послать повторно свой смертоносный огонь.

Марлевый жгут между тем уже дотлевал, и я во второй раз отправился из леса на луг, чтобы порыться в вещевых мешках и найти в них в первую очередь бинты, а потом и другие нужные вещи.

На этот раз, чтобы не быть замеченным немцами, я двигался по лугу от одного убитого к другому очень осторожно: полусогнувшись или лежа на животе, по-пластунски. К счастью, мне очень быстро удалось найти в одном из мешков три-четыре пачки бинтов, иголку с черными нитками, кисет с махоркой, несколько сухарей и еще кое-что. Иголку с нитками я тут же прицепил сзади к отвороту левого кармана своей гимнастерки, а остальные вещи переложил в противогазную сумку убитого, предварительно сняв ее с плеча владельца и выбросив из нее противогаз. И с этой сумкой я благополучно возвратился к товарищам и вручил им принесенные «трофеи».

Старшина занялся изготовлением другого быстро загорающегося длинного жгута из принесенных мною бинтов. А лейтенант, набрав из речки немного воды в кружку, развел в ней при помощи помазка мыльную пену и начал сбривать опасной бритвой на голове комиссара волосы. Я же принял решение побить на своем нижнем белье, свитере, гимнастерке и гражданских брюках вшей и гнид. Но выполнять эту работу при товарищах посчитал неудобным. Поэтому сказал им, что похожу по лесу и произведу в нем разведку. Товарищи не стали возражать, и я пошел.

Выбрал укромное место у берега речки, разделся и в течение, наверное, не менее получаса под укусы великого множества комаров и мошек уничтожал паразитов, давя их между ногтями больших пальцев обеих рук. Затем оделся, встал, увидел почти рядом с собой узкую тропку среди осин, берез, дубов, елей и сосен и решил пройтись по ней. Пройдя немного, внезапно услышал окрик: «Эй, друг!» Он исходил от одного пожилого бойца, незаметно улегшегося между деревьями среди высоких трав на расстеленной шинели. Я подошел к нему, поздоровался и по его акценту с ходу определил, что этот человек не русский, а татарин. Тогда тут же задал ему по-татарски, без акцента три вопроса: «Ты не татарин ли? Как живешь? Из какой местности?» На них сразу по-татарски же получил ответ, что он действительно татарин. А я ему признался, что чуваш. Оказалось, что боец родом относительно недалеко от Ульяновска – из села, расположенного километрах в пятидесяти от моей деревни и что, к обоюдной нашей радости, мы фактически являемся земляками. Дальше для разговора о более серьезных вещах пришлось перейти на русский язык.

Выяснилось, что боец тяжело ранен в ногу, пришел в лес рано утром после боя в сопровождении другого земляка – тоже татарина, который перевязал ему рану. В данный момент он уже более часа, как и я, ходит по лесу или его опушке, разыскивая себе компанию и что-либо съестное. Оба татарина не стали сдаваться немцам в плен, так как, во-первых, они слышали, что немцы будто бы не берут в плен тяжелораненых и немедленно их расстреливают, а во-вторых, дома, на родине, власти будут жестоко преследовать семьи сдавшихся в плен военных. Поэтому оба друга решили выждать в лесу момент, когда немцы отойдут, и потом попытаться вдвоем или вместе с другими окруженцами пробиться к своим войскам на востоке, перейдя реку Северский Донец.

В ответ на эти рассуждения земляка я рассказал ему, что утром видел, как очень много наших военнослужащих после того боя, в котором он, наверное, тоже принимал участие, прошли мимо меня колонной на сборный пункт для военнопленных. При этом они несли с собой на плащ-палатках тяжело раненных товарищей, которых ни один немецкий конвоир не трогал, и все они были перевязаны. Мало того, некоторых раненых везли на повозке. Значит, немцы не расстреливают тяжелораненых. А что касается преследования членов семьи на родине, то я об этом ничего не мог сказать. Лично я, если мне не удастся пробиться к своим, намерен лучше предпочесть немецкий плен, нежели кончать с собой самоубийством. А мои родные дома, и особенно мама, простят меня за это и даже за большие муки, которые они ради меня потерпят. Жены и тем более детей у меня нет, и за них беспокоиться мне вовсе не приходится. Ведь в плен сдались уже тысячи наших товарищей, которые не побоялись преследования властями своих близких на родине. Думаю, что если сдавшихся будет очень много, то преследования членов их семей не будет. А что нас самих после окончания войны могут наказать за плен, так это вполне возможно. Но все же, видимо, расстреливать не станут, а вот в Сибирь могут сослать, с чем придется смириться. Впрочем, я почти потерял уверенность, что наше государство выиграет эту войну с Германией.

К сказанному еще добавил, что в данной ситуации – с тяжелой раной – земляку никуда не деться: ему прорваться к своим войскам не удастся и, так или иначе, придется сдаться в плен, надеясь, что немцы его пожалеют и окажут медицинскую помощь.

Солнце шло к закату, мне надо было возвращаться к товарищам. Поэтому я спросил земляка, чем ему могу помочь, но он ответил, что я все равно не в состоянии это сделать, что его товарищ обещал скоро вернуться и его одного не бросит. Я на это ответил, что сейчас, к сожалению, должен уйти, но, возможно, до наступления темноты опять приду к нему, и мы тогда, может быть, ночью уйдем отсюда втроем. На всякий случай мы попрощались, и я ушел.

Когда я появился у товарищей, они все уже были со свежевыбритыми лицами, а комиссар еще и с неаккуратно подстриженной головой, выглядевшей как после стрижки ее машинкой. Теперь он совсем не отличался от рядового бойца пожилого возраста. (А мне, как я выше отмечал, бриться не надо было, так как борода на лице еще не росла, а волосы на голове почему-то перестали расти и, кроме того, начали понемногу вылезать клочьями.)

Товарищи накрыли на траве «стол» на ужин, мы снова погрызли остатки концентрата из пшенной каши, съели принесенные мною рыбину, кусок хлеба и еще что-то. Запили все съеденное водой из речки. Затем пошел разговор – что делать дальше. Комиссар предложил лейтенанту и старшине отправиться вместе с ним из леса ночью на северо-восток, выйти из леса и подойти опять к тому самому месту, где стоят наши покинутые экипажами разбитые или пустые небоеспособные танки. Вероятно, можно попытаться оттуда двинуться к правому берегу реки Северский Донец. Если же попытка не удастся, то придется сдаться в плен. Что касается меня, то он порекомендовал мне лучше всего присоединиться к моим двум землякам – татарам, мотивируя отказ взять меня с собой тем, что группа из четырех человек может оказаться слишком большой. А если я буду идти в другой группе, то возрастет шанс хоть кому-то из всех нас выйти к своим. Кроме того, землякам будет легче идти, поскольку один из них тяжело ранен и будет все время нуждаться в помощи. Лейтенант и старшина поддержали комиссара. Мне тоже мотивы товарищей показались логичными. Винтовку и маленькую саперную лопату решили с собой не брать.

Наконец, мы попрощались, пожелали друг другу удачи, и я, надев на себя шинель, вещевой мешок со всем содержимым в нем, включая котелок, кружку и флягу, отправился к месту, где находился земляк. Но, к моему очень большому огорчению, его уже там не было. Куда он делся со своим другом, не знаю…

Солнце уже закатывалось. Идти назад к товарищам было бесполезно и поздно, делать было нечего, и я принял решение один выйти из леса, направившись к его юго-западной опушке. А на ней свои дальнейшие действия решил совершить, только положась на предначертанную мне сверху судьбу, то есть следуя принципу «куда кривая выведет». В связи с этим задумал поступить следующим образом: выхожу из леса, и если за ним немцев нет, то буду сначала обходить его по краю, а потом по полю двигаться на юго-восток, ориентируясь ночью на Полярную звезду, чтобы попытаться пробиться к своим. А если немцы за лесом есть и через их расположение невозможно будет пройти, то сдамся им в плен, к чему я, по существу, еще с утра был готов.

Приближаясь к краю леса, я вдруг почувствовал тянувшиеся с его опушки очень вкусные запахи горячего супа, шницеля, какао и еще чего-то приятного. Это означало, что за лесом немцы приготовили или готовят себе на полевой кухне ужин и, может быть, даже только что поужинали.

Между раскидистыми деревьями возникли широкие промежутки, ярко освещаемые лучами садящегося за горизонт солнца, и стало ясно, что лес почти закончился. И как раз на этом месте пролег какой-то полусухой ров, густо заросший ивняком и высокой, почти в человеческий рост, травой.

Я остановился ненадолго и задумался, стоит ли мне преодолевать это возникшее передо мной естественное препятствие или обойти его, снова уйдя назад. Решил все же пройти напрямик и сделал несколько шагов вперед, невольно создав при этом громкий треск от ломавшихся под ними пересохших сучьев. И в это время внезапно мой нос среди всех приятных запахов, распространявшихся вокруг, уловил также характерный неприятный запах свежего человеческого кала. Одновременно на глаза попался сидевший на корточках ко мне голым задом на нескольких плотно уложенных шестах перед вырытым наспех длинным отхожим рвом… немецкий солдат в темновато-голубой форме пехотинца. Он, оказывается, справлял большую нужду и одновременно вел разговор с товарищами, находившимися где-то рядом.

Я инстинктивно резко повернулся назад, стараясь уйти снова в глубь леса, но в это время зацепился ногами о кусты ив и валявшиеся на земле сухие сучья, которые очень сильно затрещали. В результате свалился в глубь рва – в обрывистое русло высохшего ручейка, скрытое сверху обильной, густой и высокой растительностью. Немцы, разумеется, треск услышали, почувствовали опасность, но еще не успели меня увидеть. Раздался крик: «Wer kommt? Halt!» («Кто идет? Стой!») Не получив ответа, они сразу же начали на всякий случай стрелять в мою сторону по хорошо скрывавшим меня зарослям. Пули засвистели очень близко надо мной, сбивая листья с травы и деревьев.

Я понял, что теперь убежать назад в чащу леса и таким образом спастись для меня уже невозможно и что вот-вот буду застрелен, если срочно не предприму решительную меру: не сдамся стреляющим в плен. Но как же это сделать, чтобы не быть убитым? Но решение пришло мгновенно: как только на миг стрельба прекратилась, со всей мочи и как можно громче закричал по-немецки те известные мне слова, которые посчитал подходящими в сложившейся ситуации: «Nicht schiessen, bitte nicht schiessen, ich komme, ich komme!» («Не стрелять, пожалуйста, не стрелять, я иду, я иду!») Дальнейших выстрелов не последовало, и установилась короткая тишина. Воспользовавшись ею, быстро взял в руки лежавший рядом длинный и не очень кривой сучок, вынул из кармана брюк свой носовой платок, зацепил его за конец сучка и образовал, таким образом, парламентерский флажок. Затем, продолжая лежать среди высоких и густых зарослей и молодых деревьев, как можно выше поднял этот флажок над собой. При этом снова крикнул громко те же самые немецкие слова, осторожно встал на ноги и, не опуская флажок, шагнул вперед на несколько метров.

Меня встретили трое немецких солдат с автоматами в руках и сразу же задали вопрос: «Sprechst deutsch?» («Говоришь по-немецки?») Я ответил: «Sehr wenig». («Очень мало».) Дальше последовал другой вопрос: «Viel Kameraden im Wald?» («Много товарищей в лесу?») – «Nein, nein» («Нет, нет»), – соврал я. «Aber wo hast du denn dein Gewehr?» («Но где же твоя винтовка?») – задали еще один вопрос. Но я его не понял и дважды пожал плечами, раздвинув в стороны руки. Тогда немцы показали мне руками и продемонстрировали звуками «пах, пах», что это такое, после чего я понял, о чем они хотят знать, и ответил: «Nicht Gewehr». («Нет винтовки».)

Потом солдаты встали сзади меня и, сказав: «Jetzt gehe vorne» («Теперь иди впереди»), повели меня сначала к расположившейся на краю леса группе своих товарищей, усевшихся поужинать и покурить возле полевой кухни, а потом – к нескольким автомашинам и брезентовым палаткам…

…Итак, около 9 часов вечера 24 мая 1942 года я оказался в немецком плену, и с этого времени закончилось мое участие в Великой Отечественной войне. Лично для меня ее основным итогом стало то, что я остался жив и прожил после нее долгую жизнь, на которую мне грех жаловаться. По-видимому, всему этому я обязан только предначертанной мне сверху судьбе и самому Всевышнему, всячески оберегавшему меня в годы войны от гибели и получения раны. Наверное, Всевышний учитывал также то, что я на этой войне, как это ни странно звучит, не загубил ни одной человеческой, хотя бы и вражеской души. В этом я твердо уверен. А если кого-нибудь и поранил, то лишь случайно и совсем не тяжело. И такая рана могла его лишь вывести из войны и этим спасти от гибели в ней.

Конечно, в Великой Отечественной войне мне не пришлось совершить никаких особых героических поступков, которые заслуживали бы награждения меня, рядового бойца, орденами и медалями. Главным образом это связано с тем, что, находясь на фронте в период неудачного наступления наших войск под Харьковом в мае 1942 года, я служил в зенитной батарее, которой в обычных условиях было не положено действовать непосредственно на передовой линии фронта. Батарея должна была располагаться несколько сзади этой линии и заниматься в основном борьбой с вражеской авиацией. Поэтому мне не довелось ходить к врагу на разведку, устраивать ему засады, стрелять в противника в лоб или в грудь из винтовки или автомата, участвовать в штыковых атаках. Непосредственно, лицом к лицу, я вел бой с немцами, стреляя из зенитного орудия по танкам и пехоте, фактически лишь один раз – 23 мая, о чем выше подробно рассказал.

Однако все равно я внес хоть и скромный, но непосредственный вклад в достижение победы нашей страны над Германией в Великой Отечественной войне. Позже за участие в этой войне я получил множество правительственных и других наград. Из них наиболее ценными для себя считаю медали «За победу над Германией» и «За оборону Москвы», которые из-за моего пребывания в плену мне вручили не сразу после окончания войны, а значительно позже: первую – в 1956 году, а вторую – в 1966 году. Вручали их в двух московских райвоенкоматах – по местам тогдашнего моего жительства. Другие медали получил только по случаю юбилейных дат. Очень дорожу орденом Отечественной войны II степени и знаком «Фронтовик 1941–1945 годов», которые вручены относительно недавно.

Здесь же хочу признаться, что до 1991 года в анкетных данных о себе дату своего попадания в плен к немцам я указывал не 24, а 25 мая 1942 года. Это было связано с тем, что я опасался, как бы проверяющие и карающие органы СССР не придрались к тому, что я оказался в плену у врага один и не в составе огромных масс военнослужащих, сдавшихся в основном в течение 26 и 27 мая. В те дни сдавались в плен сотнями тысяч почти все наши войсковые соединения, наступавшие на немцев на Барвенковском выступе с 12 по 19 мая и собравшиеся потом, отступая, в селе Лозовенька и возле него. И мне хотелось, чтобы дата моего пленения была зафиксирована как можно ближе к последнему дню сдачи в плен основной массы войск.

А сразу после окончания войны по тем же соображениям я писал в анкетах и автобиографиях, что в плен попал в полевом госпитале, будучи тяжелобольным. В этом случае правильным был лишь факт о моей болезни и посещение госпиталя у Лозовеньки. Очень хотелось, чтобы меня считали сдавшимся в плен не добровольно, а в условиях, когда из-за создавшегося безвыходного положения поступили аналогичным же образом почти все наши войсковые части.

Эпилог

Через 25 лет после описанных событий, произошедших в Лозовеньке и около нее, 7 октября 1967 года вновь посетил это село и побыл в нем и возле него несколько часов.

Накануне Министерство черной металлургии СССР проводило в Харькове двухдневное всесоюзное совещание по усовершенствованию и расширению сортамента стального проката. Для участия в работе этого совещания институтом, где трудился в должности старшего научного сотрудника, был командирован и я. Совещание закончилось 6 октября, а обратный железнодорожный билет для поездки в Москву был приобретен мною только на ночь следующего дня. Таким образом, до отъезда домой у меня остались еще сутки свободного времени, и я решил его использовать для поездки в Лозовеньку.

Рано-рано утром прибыл на трамвае на второй харьковский железнодорожный вокзал, купил здесь билет до города Балаклея и на пригородном поезде примерно часа через два с половиной прибыл в этот город.

Выше я уже отмечал, что находившаяся в руках немцев в 1941–1943 годах Балаклея была превращена ими в сильно укрепленную крепость. Взять ее нашим войскам очень долго не удавалось, и стоило это огромных людских потерь.

Слезши с поезда, я купил на автовокзале Балаклеи билет на рейсовый автобус, следовавший до Лозовеньки. Была суббота, и в автобус вместе со мной уселось много местных студентов из балаклейских и харьковских учебных заведений. Эта молодежь ехала на выходной день на родину к родителям, живущим в Лозовеньке и ближайших к ней селах и деревнях.

Расположившиеся рядом со мной ребята и девчата заинтересовались, почему же я, незнакомый им пассажир, еду в Лозовеньку, и мне пришлось им вкратце рассказать о своем пребывании в этом селе в мае 1942 года.

Автобус переехал по мосту реку Северский Донец и проследовал дальше на запад по шоссейной дороге, по обоим краям проезжей части которой тянулся относительно узкий и глубокий кювет. Ехали около получаса. До конечного пункта оставалось примерно километра три. Оставили в стороне шоссе слева, лес и справа какую-то деревню. И в это время вдруг из стада коров, пасшихся рядом с дорогой на убранном поле, одна из буренок внезапно выскочила на шоссе и чуть не угодила под автобус. Водитель, чтобы избежать столкновения с нею, вынужден был резко повернуть автобус вправо, из-за чего он свалился в кювет и остановился, сильно наклонившись на бок. В результате многие пассажиры, и в том числе я, сидевший не у окна, а у прохода посредине, слетели со своих мест. Я при этом очень больно ударился лбом и правой щекой об железо соседнего кресла и оказался на полу, слегка поцарапав лицо.

К счастью, в это время в поле недалеко работал трактор, который тросом вытащил автобус на дорогу, и он благополучно прибыл в центр села. Все пассажиры вышли из автобуса и устремились туда, куда им было надо, а я спустился к знакомой мне с мая 1942 года речке и стал мыть водой лицо, часто прикладывая ее на царапину, которая немного кровоточила. Пока я занимался этим делом, ко мне неожиданно подошли молодая женщина и заикающийся мужчина средних лет, которые поздоровались со мной и представились. Женщина сказала, что она председатель сельского совета, а ее напарник – секретарь местной партийной организации КПСС. Она заявила, что только что к ним в здание сельского совета и местного колхоза прибегали слезшие с автобуса молодые ребята, которые сообщили им о приезде из Москвы бывшего участника боев с немцами, происходивших в Лозовеньке и около нее. Так вот, они с товарищем хотели бы достойно принять меня и оказать помощь, в которой я буду нуждаться.

Я поблагодарил обоих хозяев за гостеприимство и попросил у них разрешения походить по селу одному, чтобы вспомнить и пережить те события. Разрешение мною было получено.

В первую очередь я попросил показать мне братскую могилу павших, которая, впрочем, и так была хорошо видна со всех сторон и находилась совсем недалеко от автобусной остановки, здания сельского совета, а также местной школы. В братской могиле были похоронены военнослужащие и некоторые гражданские лица, погибшие не только в мае 1942 года, но в последовавших в течение 1943 года других боях. Мне было сказано, что в нее даже сейчас продолжают подзахоранивать останки бойцов и командиров, зарытые в свое время наспех где попало и которые находят в окрестностях села. Так, только вчера здесь захоронили в присутствии вызванных с родины родных останки одетого в шинель молодого бойца из Полтавской области, обнаруженные случайно недалеко от опушки лесного массива. (Я тут же вспомнил свой лес, в котором прятался перед попаданием к немцам в плен, и убитых, лежавших на лугу перед этим лесом.)

Я подошел к очень большой, окруженной деревянным штакетником братской могиле, в которой, наверное, мог лежать и сам. Над ней была установлена статуя державшего в руках автомат ППШ бойца с непокрытой головой, а у штакетника из узких досок поставлена наклонная белая каменная плита с пятиконечной звездой и эпитафией: «Куда б ни шел, ни ехал ты, но здесь остановись! Могиле этой дорогой всем сердцем поклонись!»

На могиле, приводя ее в порядок после вчерашнего захоронения, находились несколько местных жителей. Я поздоровался с ними, представился им и долго стоял перед могилой. Затем попросил этих жителей сфотографировать меня на ее фоне, что они с удовольствием сделали. При этом один из мужчин – на вид мой ровесник и хромой, потерявший ногу на фронте, заявил мне, что в мае 1942 года, будучи еще юношей непризывного возраста, был свидетелем всего произошедшего в селе. Он показал мне овраг, по которому 23 мая того года уходили из села на восток наши войсковые соединения, включая и зенитную батарею, в которой я служил. Я сфотографировал также этот овраг.

Мужчинам я рассказал подробно, как мы находились в мае 1942 года в Лозовеньке, как отбивали тогда воздушные атаки и пытались выйти из окружения, стремясь пробиться к Северскому Донцу за деревней Марьевка. Когда я упомянул об этой деревне, то двое из моих слушателей, относительно молодых по возрасту, сказали, что такого населенного пункта около Лозовеньки нет. Однако их пожилой коллега-инвалид заметил, что Марьевкой до войны иногда называли ту деревню, которая располагается перед Лозовенькой рядом с лесом. Мы проезжали ее мимо на автобусе.

Далее я пошел бродить по селу один по тем его местам, где бывал. Следуя по маршруту движения зенитной батареи, вышел на поле и дошел туда, где 23 мая 1942 года стояли в последний раз наши пушки, ведя бой с танками, и находился мой индивидуальный защитный окоп, в котором я долго промучился, но спасся от неминуемой гибели. И к величайшему моему изумлению, это место оказалось… почти рядом с тем самым пунктом на шоссе, где едва не опрокинулся везший меня и других пассажиров автобус и где я получил небольшой ушиб и царапину на лице.

«Что это? Случайное совпадение или Всевышний напомнил мне, своему подопечному, о своей милости ко мне в те тяжелые дни?» – сразу подумал я, и этот вопрос задаю себе очень часто и буду, наверное, задавать его вплоть до конца своей жизни…

Естественно, то место представляло собой обычное, уже частично вспаханное трактором поле, и пройти по нему дальше до леса, в котором 24 мая 1942 года до вечера скрывался с тремя товарищами, я не мог и, главное, не имел времени. Я сфотографировал это совсем не приметное теперь ничем и неинтересное для всякого другого человека место и возвратился по шоссе снова в село. Затем прошелся по берегу речки, по которому 22 мая вместе с Кусковым шел за обедом на полевую кухню и обратно. Сфотографировал несколько хат, которые имели внешний вид такой же, как в мае 1942 года, и подошел к конечной остановке автобуса, чтобы уехать в Харьков.

Однако до отъезда автобуса времени оставалось еще около получаса, и я снова подошел к братской могиле.

Мне пришла мысль помянуть всех похороненных в этой могиле товарищей, и особенно – тверского шофера М. Д. Журавлева и обвинявшегося у нас тогда в нахальстве Кускова, инициалы которого забыл. Поэтому, не имея времени самому выпить полагавшейся при этом горькой, я, вынув из кармана 20 рублей, вручил их инвалиду, чтобы тот купил в сельском ларьке водку (поллитра ее стоило тогда 2 рубля 87 копеек), пиво и закуску и в память покойных принял ее на могиле вместе с коллегами без меня…

Content

Юрий Владимирович Владимиров
Война солдата-зенитчика: от студенческой скамьи до Харьковского котла. 1941–1942

Немного о себе

Часть первая Предвоенные годы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая Война

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог