Герман Кант

Рассказы

Нрав ее и.

Наука подобных явлений не отмечает, но по моим наблюдениям они случаются: разведенные женщины красят волосы, разведенные мужчины облицовывают кафелем свои кухни.

Как уже сказано, это не научное положение, а факт, известный из жизненного опыта. И ничего такого загадочного в этом нет. Когда пыл негодования утихает, человек задается вопросом о причинах пережитого краха и сталкивается прежде всего с обстоятельствами, в которых он никак не повинен, но которые он отчасти мог бы изменить. Это целиком и полностью относится к окраске волос.

С кухнями дело обстоит так же просто. Чаще всего мужу приходится покинуть супружескую квартиру. Что он получает взамен — к первому сорту не отнесешь. Комната, кухня, старый дом, и любая попытка приукрасить это жилье есть, по существу, попытка приукрасить свою жизнь. Если уж мир полетел в тартарары, так хоть стены облицую кафелем.

В моем случае, правда, инициатива исходила от соседей. У меня голова была занята другим., но они, кажется, связали с моим въездом надежду, что последняя оголенная ванная комната будет наконец приведена в соответствие со стандартом остального дома. Подписывая договор о найме квартиры, разговаривая в первые дни с соседями по лестничной площадке, я услышал суровые отзывы о моем предшественнике. Особенно тяжко обвинялся он в том, что не облицевал свою ванную.

Вопросы эти я считал сугубо личными, но, не желая выглядеть недружелюбным, а также неблагодарным, ведь как-никак собственная ванная — большая удача, я заявил, что согласен произвести соответствующие переделки. Управление коммунального хозяйства разрешение на задуманную операцию дало, контора строительных материалов приняла мой заказ, и вскоре я совсем позабыл об этом деле.

К тому же, уступив принятому в доме обычаю отделки квартир, я притормозил, казалось, усилия соседей втянуть меня в их сообщество. Они оставили меня в покое не только по вопросам благоустройства моего жилья.

Только страховой агент, а это была женщина, заглянувшая ко мне из-за путаницы в записях, заговорила вновь о необлицованной бадье в ванной комнате и показала в цифрах, на сколько за каждую налепленную плитку повысится стоимость моей квартиры, и тогда — если квартира сгорит дотла — я могу рассчитывать на совсем другие выплаты.

Я ответил ей, что чувствую себя счастливым, не пугая вечно своих ближних всевозможными жуткими случаями,

Но у них в страховом агентстве, видимо, неплохо поставлено обучение: на все мои возражения, что высказывал я всерьез или подтрунивая над фрау Зимонайт, она находила ответы. Они были так же различны, как и мои аргументы, но каждый сводился к настоятельной необходимости страхования. Против самой смерти у них средств еще не было, для всего последующего в их каталоге пункты имелись.

Я ощутил нечто вроде сожаления о том, что у меня больше нет семьи, раз, с точки зрения страховой агентши, человек лучше всего доказывает своим любимым свою любовь, уходя, после подведения разумных итогов, в мир иной. Все зависит от условий, и если повести дела правильно — при выборе, к примеру, страхового полиса поступить согласно совету фрау Зимонайт, — то можно спокойно вопросить госпожу смерть, где, с точки зрения страхования, ее жало[1]. С точки зрения страхования, сказала фрау Зимонайт, все последующее предусмотрено, а это в конце-то концов самое главное. Я, правда, ощутил в себе желание возразить, что я, если речь пойдет о моей смерти, вижу главное вовсе не в этом, но тут я испытал совсем иное желание, и оно имело отношение не к смерти, а к самой что ни на есть жизни. Страховой агент-женщина была ярко выраженной женщиной, и мне не хотелось бы думать, что ее манера отвечать на мои взгляды была только результатом хорошего обучения. В такой ситуации самое лучшее — спросить. И я спросил:

— Я вам нравлюсь?

Она приветливо взглянула на меня и ответила:

— Вполне возможно, но понравитесь ли вы Вильяму?

Дело было улажено приемлемым для всех образом. Я не обидел страховую агентшу. она ответила мне необидно, а Вильяма пусть бы черт побрал.

— Что ж, — сказал я, надеясь, что слова мои прозвучат достаточно многозначительно, — оставим пока вопрос открытым.

Формулировка мне удалась. Она несколько отодвигала меня от проблемы страхового полиса и удерживала в достаточной близости ко мне страховую агентшу Зимонайт. После объяснения, завершившегося упоминанием некоего Вильяма, было бы рискованно возвращаться к деловым переговорам. Правда, мое предложение оставить вопрос открытым тоже можно было толковать превратно. Но ведь это в разговорах мужчины и женщины все равно главная опасность.

Когда фрау Зимонайт сняла сумку со своих милых коленей и собралась уходить, я спросил:

— Должность, которую вы занимаете в страховой кассе, все еще называют «агент»? Я имею в виду царящую в стране чрезмерную щепетильность.

— Щепетильность эта уже привела к тому, что должность моя больше так не называется, — ответила фрау Зимонайт. — Мы называемся уполномоченными, и это, кстати говоря, моя вторая специальность.

— А первая и главная — домашняя хозяйка?

— Первая и главная — аптекарша, и в разводе, если вы это имеете в виду.

Я это имел в виду. Но какая же досада! Ведь в ней я снова встретил наконец женщину, которая хотела, чтоб все было выражено точно, а сама понимала все с полуслова. Аптекаршу, которая вполне могла бы сыграть в кино «прекрасную аптекаршу». В разводе, как и я, стало быть, свободную и холостую, как я. Но в том-то и дело, что не как я, а хоть и холостую, но имеющую в запасе некоего Вильяма. Какая же досада, раз уж ее лаконизм так ладился с моим лаконизмом.

Я вышел проводить ее, и в коридоре она бросила в направлении ванной взгляд, который подытожил нашу дискуссию о страховых полисах.

— Н-да! — сказал я. — Если вы и в аптеке так же здорово действуете, как в страховании!

В ответ фрау Зимонайт дала мне свою визитную карточку:

— Может, вам еще какая-нибудь идея придет в голову!

При такой походке, какой она спускалась с лестницы, и при том, как она помахала мне, остановившись на площадке, я понял — идеи не заставят себя ждать.

Однако я повременил неделю, прежде чем попытался набрать в своей конторе номер ее телефона. Мои сослуживицы убежали в магазин напротив за какими-то гардинами с голландским узором, а мне, когда я стану разговаривать со страховой агентшей Зимонайт, их уши ни к чему.

Она к аппарату не подходила, что я мог предположить заранее. В это время дня в аптеке имели дело с действительными бедами, а потому сообщение о бедах, таких, скажем, как сгоревшие чулки или поломка стиральной машины, выслушали бы не слишком охотно.

Несмотря на столь убедительные соображения, я долго слушал гудки: ведь и фармацевтши бывают иной раз больны или берут положенный день для домашних работ. Пока я ждал, я задавался вопросом, что мне делать, если в трубке отзовется Вильям. Я могу положить трубку, но это будет трусостью. Я могу спросить, в какие часы принимают в ремонт электроплитки, что, правда, тоже будет трусостью, но ответ Вильяма позволит судить о его характере. Если он облает бедного обывателя, не знающего, куда податься со своей неисправной плиткой, значит, ясно — недостоин милой, изящной фрау Зимонайт. Если пустится в подобные объяснения — тоже нет, а уж с примитивным «не туда попали!» тем более. Во всяком случае, пока он будет отвечать, мой детектор личности будет включен, и при первой же фальшивой интонации этот мужчина потеряет эту женщину.

Я удивился беспардонности, с какой готовился изменять судьбу других людей, но другие люди изменили же мою судьбу, и слово «беспардонность» было еще эвфемизмом.

По виду моих сослуживиц я понял, что желанные занавески им не достались, а они по моему виду поняли, что меня мучают какие-то тягостные проблемы, в которых я только потому не запутался окончательно, что Вильям моей агентши не поднял трубку Возможно, желая меня подбодрить, они объявили, что голландские занавески наверняка очень подошли бы к моей новой квартире Мне было интересно, как долго после моего переезда они еще будут говорить о новой квартире, и мрачно ответил:

— Если речь пойдет о том, чего в магазинах нет, так я могу назвать уйму вещей, нужных мне для кухни.

Мое заявление надолго отвлекло нас от бухгалтерских обязанностей. Я полагал, что женщины моей бригады на все сто процентов обеспечены современными плитами и старинными полками, мойками и мельницами, а как я теперь услышал, у.них были всего-навсего старомодные плиты, да по две-три самодельные поварешки. В ходе разговора, однако, они оказались владелицами богатых наборов кастрюль для парки и варки или уж по крайней мере кухни с кухонным столом и кухонным стулом, с кухонным окном и кухонными занавесками. Единодушно отвергали они раздаточное окно в столовую и одобряли нидерландские мотивы как неотъемлемый элемент уюта.

Тут речь, естественно, зашла о моем кафеле и еще раз о том, почему я не заказал кафель с голландским рисунком. По слухам, теперь плитки из Бойценбурга тоже были разрисованы ветряными мельницами, сабо и конькобежцами, синим по белому, а коллега Егер знала художника, живущего неподалеку от Лёвенберга в Бранденбурге, который такую декоративную керамику изготовлял по заказу,

Я ответил, что всю жизнь мечтал сидеть в ванной и разглядывать стены, стоимость которых была бы не ниже стоимости стен с развешанными на них картинами художников голландской школы. Но мне придется все же из-за размера страховой премии обсудить это дело с моим консультантом по вопросам страхования. Ибо с тех пор, как воровские шайки не стесняясь проникают и в социалистический лагерь, надо быть готовым к уплате солидных страховых взносов, и если я из любви к отечественному искусству готов, хм, заложить последнее столовое серебро и, ведя на поводке своих левреток, отправиться на фабрику супа из телячьих го... о нет, простите, на фабрику черепашьего супа...

Эллен Егер с маху ударила по клавишам престарелой бухгалтерской счетно-пишущей машинки, кофемолка Хельги Вольтерман пронзительно заверещала, а фройляйн Вайгель затянула в унисон с ней какую-то песенку. Мои сослуживицы знали, как поступать, когда надо было удержать меня от слишком обстоятельного изложения своих мыслей, В данном случае меня это вполне устраивало, ибо хоть и без слов, но тем обстоятельнее мог я заняться страховой агентшей Зимонайт. Ее Вильяма я мысленно послал подальше, сам же мысленно встал к ней поближе, и это согревало душу.

Ничего не могло быть естественней, чем позвонить ей в тот же вечер. И так как господь бог иной раз благоволит к любящим не первой молодостиг я нашел свободную телефонную будку с аппаратом, монетная щель которого не была забита, у меня оказались нужные монетки, а фрау Зимонайт была дома. Она ответила с приветливым самообладанием человека, постоянно имеющего дело со страждущими. День-деньской только рецепты, осведомляющие ее о страданиях, а по вечерам — всевозможные материальные ущербы, у меня бы от этого давно душа зачерствела, с фрау Зимонайт этого не случилось.

Когда я спросил фрау Зимонайт, не сможет ли она, совершая обход клиентов, позвонить в мою дверь, то подумал, что ей по крайней мере в одном повезло с мужем, с которым она теперь разведена. Она получила фамилию, которую можно, если человек обладает подходящим голосом, очень даже красиво произнести. Фрау Зимонайт таким голосом обладала, и этим голосом она объявила мне, что больше всего ее устраивает позвонить в мою дверь сейчас же.

Сдается мне, что, выскочив в совершеннейшем восторге из телефонной будки, я не проверил, нет ли в «возврате монет» забытых пфеннигов.

Фрау Зимонайт пришла к концу «Последних известий», и я, направляясь к телевизору, чтобы со значением его выключить, сказал:

— Сегодня дело идет не о вопросах страхования, сегодня дело идет о попытке сближения.

— Прекрасно, — согласилась она, — А дальше?

— К дальнейшему я не подготовлен, — сказал я, и сказал правду.

— Мы можем вновь поговорить о кафеле, — предложила фрау Зимонайт.

— Это мы можем, — ответил я.

Я подумал, не изложить ли мне ей теорию образа действий разведенных, но позже, запутавшись в темных волосах Лены Зимонайт, я уже мог думать только о практике. Для изысканного умствования время было неподходящим, и как бы мне пришло в голову заговорить о других мужчинах?

Ни о Зимонайте, имевшемся ранее, ни о Вильяме, ныне исполняющем его обязанности, не могло быть и речи. Речь сейчас могла быть только о Фарсмане. Правда, фамилия эта звучит благодаря центральному «р» скорее как собачий рык, а не заливается колокольчиком как «и, е, аи» и не кричит ослом «и-я», но речь сейчас идет именно о фамилии Фарсман, в которой рык слышится в центральном «р».

Деликатный момент подобных встреч заключается, с моей точки зрения, в исходной частоте движений: пульса, дыхания и так далее. Я, во всяком случае, знаю одну прелестную даму, с которой во время наших встреч ничего не происходило, потому что она, прижавшись губами к моему уху, милым голоском выражала пожелание, чтобы в следующий раз щеки у меня были лучше выбриты.

Я порой тоже отпускал подобные отрезвляющие замечания, но точный их текст позабыл, чего в вину себе не ставлю. Зато я тем точнее знаю, какими словами выражает свои желания страховая уполномоченная и аптекарша Лена Зимонайт, Она поднялась, потянулась — и это было прекрасное зрелище — и, шествуя в направлении необлицованной ванны, сказала:

— Это не могло быть причиной.

Я стал ломать себе голову над ее многозначительными словами, но поостерегся попросить уточнения. Я почувствовал себя хорошо уже оттого, что эти слова могли означать.

Лена Зимонайт вернулась и объявила:

— Если уж кафель, так пусть сразу и новую ванну поставят.

— Теперь, когда в этой хранится след твоей ноги? — возразил я и получил в ответ чисто аптекарский взгляд.

Она быстро оделась, и ее, казалось, вовсе не смущало, что я с приязнью наблюдаю за ней. И я не вижу причин, почему бы это могло ее смутить.

— Нет, — сказала она, — я не останусь. У меня еще дома дела, да и скотина неохотно остается одна.

Я был не слишком расположен к Вильяму, но мне бы не хотелось, чтобы о нем так говорили.

Либо человек — скотина, тогда с ним не живут, либо таковым не считают того, с кем живут.

Я повторил это слово, снабдив его целым рядом порицающих знаков вопроса.

Улыбку Лены Зимонайт словно отмерили на весах, на которых развешивают порошочки.

— Это игуана, вернее, игуан.

Пока протекало время моей реакции на ее ответ, она искала ключи от машины, и когда нашла, то я спросил:

— Этакий дракон?

— Тебе, видимо, не внушают симпатию игуаны?

— Мне не внушают симпатию драконы.

— Этого никто и не требует, — сказала она и, легонько помахав рукой, ушла.

Да, жизнь полна закавычек, в который раз подумал я и в который раз спросил себя, есть ли хоть какой уголок жизни без всяких закавычек. И чем больше проходило времени, тем меньше верил я в это. Только что ты имел самое естественное дело с самой естественной представительницей мировой истории, чуждой всякого жеманства аптекаршей, параллельно действующей в социальном страховании, и оказывается — она держит дома драконов. К котам и собакам ты внутренне подготовлен, даже с камышовым котом и собакой динго можно смириться, но игуан...

Я был твердо уверен, что игуаны мне симпатии не внушают, хотя сверх этого я мало что о них знал. Мне приходилось собирать кое-что поважнее, чем картинки с изображением нелепой живности, но сейчас мне казалось, что речь шла о какой-то разновидности съежившегося дракона или. наоборот, о какой-то разросшейся гусенице с зубчатым спинным гребнем и кривыми лапками. Во всяком случае, о существе, которое обитает где-то среди папоротников и хвощей, а не в квартире общительной аптекарши.

Очень странно, но имеющийся в наличии тритон злил меня куда больше, чем предполагаемый мужчина. Последнего я, правда, мог бы вышвырнуть в окно, но первый вызывал у меня гусиную кожу. Вполне возможно, что я поступаю неразумно, но моя готовность терпеть рядом с собой другие создания — поскольку все мы божьи твари — кончается примерно на проехиднах, а о таковых без предлога «про» я с собой и говорить не дозволяю. Упрек в том, что я человек нетерпимый, я не принимаю: ведь я же в конце-то концов разрешаю головастикам и аллигаторам не питать ко мне симпатии.

Поскольку я подозревал, что фрау Зимонайт не согласится признать мое великодушие, то решил, что заговорю с ней о ее рептилии не слишком скоро. Кто держит у себя дома игуана, умеет его защищать, и я не желал слушать, как Лена Зимонайт восторгается белым брюшком Вильяма,

С неудовольствием обнаружил я, что нахожу недостатки в особе, с которой так восхитительно возлежал. При этом я не считал свои доводы убедительными. В чем можно упрекнуть эту женщину? Пока она не водит свое ослизлое чудовище на веревочке или не вытаскивает его фотографии из сумочки, чтобы показать мне, я не вправе жаловаться, а за то, что все безобразие мира отступает на второй план при мысли о Лене Зимонайт, я должен быть благодарен судьбе,

И кое-что должен иметь в виду. По аптекарше этой можно заметить, что всякие предубеждения она считает необычной формой болезни. Поэтому представлялось целесообразным раздобыть точнейшие данные о таком явлении природы, как игуаны, и коль было всего-то около полуночи, я вновь отправился к таксофону и позвонил своему кузену, у которого имеется «Жизнь животных» Брема и который приходит в хорошее настроение, если в газете напечатано объявление, что кому-то нужен этот научный труд.

У кузена, видимо, были гости, ибо он предложил мне в следующий раз звонить часика в четыре утра, и держался так, словно звонить в полночь и просить прочесть тебе кое-что из иллюстрированной книги о жизни животных было чем-то сверхъестественным.

Но поскольку кузен время от времени ищет в моем Брокгаузе статьи, которые мне не показывает, он разыскал то, что требовалось, и сообщил мне, а также своей аудитории, что нужная мне статья находится в пятом томе, где речь идет исключительно о пресмыкающихся (рептилиях) и чешуйчатых. От одних только наименований у меня могла появиться нервная экзема, но я заставил себя добросовестнейшим образом записать то, что мой кузен и господин Альфред Брем сообщали об игуане, iguana hypsilophus tuberculata.

Нет, о предубеждениях не могло быть и речи. Что написано было в книге об этих тварях, из коих одна отзывалась на имя Вильям, превосходило все их ослизлые облики, какими они мне представлялись.

Не только из-за помех в телефонной связи, но еще и потому, что слово, сказанное вслух, теряет свой устрашающий смысл, я повторял услышанные мною невероятные данные, прежде чем заносил их на бумагу. Я записал, что голова у игуаны четырехгранная, на затылке бугристая, что спереди на горле у нее большой отвислый, усеянный шипами мешок. Я запротоколировал наличие бедренных пор, лежащей открыто барабанной перепонки, а также нескольких костей нижней челюсти, кроме того, я записал информацию зоологов о том, что нрав этой И. малопривлекательный и умом она, кажется, не отличается, зато — злобностью и коварством.

Дабы этих тварей изловить, говорилось далее в сообщении как кузена, так и исследователя, к ним подбираются насвистывая, что побуждает iguanae tuberculatae радостно высовывать свои четырехгранные головы из листвы деревьев и кустарника.

К тому же, прочел мне кузен, естествоиспытатель Брем заметил, что речь идет явно о глуповатых созданиях, и это я тоже записал, равно как и сбивающее с толку заключение, что уже при незначительном понижении температуры эта скотинка грустнеет. Свое сообщение об игуанах автор иллюстрированной «Жизни животных» заключал сдержанным замечанием: «Те особи, которых я мог наблюдать, не вызвали моей симпатии».

— Этого только не хватало! — крикнул я кузену, и человек, который ждал по другую сторону стеклянной стенки и, видимо, прислушивался к моему разговору, испуганно отскочил когда я, повысив голос, стал повторять стержневые понятия в характеристике, данной Бремом: затылок бугристый, брюхо умеренной величины, часто меняющаяся общая окраска сжатого с боков тела.

— Хотел бы я видеть индивида, — воскликнул я в своей гулкой коробке, — которому симпатична чешуйчатая ящерица с мешком на горле и с несколькими костями нижней челюсти.

Не услышав ответа от кузена, я предположил, что он, подобно человеку, навострившему уши за стеной будки, в ужасе отскочил от телефона.

Я освободил аппарат ожидающему, и если верно разглядел в слабом свете, то мой преемник вошел в будку с чрезвычайной осторожностью. Видимо, боялся, не пованивает ли там игуаньей пастью и секретом бедренных пор.

На обратном пути сквозь сумерки улицы Гора Пренцлауэр я спросил себя, почему не пожелал фрау Лене Зимонайт по телефону спокойной ночи. Она, конечно же еще сидит над своими полисами и, может, попросила бы меня взглянуть на них через ее нежное плечико.

Сколь бы я ни думал и как бы хорошо ни знал, почему я не позвонил, все сводилось к одному: Вильям tuberculata стоял между нами. Правда, Альфред Брем писал, что эти ужасающие ящерицы, демонстрируя величайшее равнодушие к окружающему миру, часами сидят на одном и том же месте, но, возможно (так уже мыслил я), они только делают вид. Ведь в той же статье они характеризовались как весьма коварные.

Нет, ни за что на свете не хотел бы я жить в одной комнате или в одном гроте с игуаной. Прекрасная аптекарша может по натуре своей быть такой, какая она есть. Я же по натуре совсем иной и не умею ладить с существами, у которых барабанная перепонка лежит открыто.

Что-то подобное увидел я во сне и при первом же удобном случае откровенно поговорил с Леной, объяснив без обиняков, почему нельзя рассчитывать на мой ответный визит к ней. Но так как в остальном при этом удобном случае я проявил достаточно нежности, то Лена восприняла мое заявление снисходительно. У тебя, сказала она мне, как у каждого человека, есть право на недостатки, а визиты сюда меня нисколько не затрудняют. В конце концов, с тобой можно общаться, чудовищное состояние твоей ванной комнаты, надо надеяться, вот-вот кончится, хотя и так у тебя вполне сносно.

Ко мне, бывало, обращались и более пылко, но вполне могло ведь случиться, что Лена стала бы горячо защищать Вильяма или с жаром клеймить меня позором за мою человеко-шовинистическую ограниченность. А так я отделался легким испугом и даже узнал, как фрау Зимонайт обрела сего противного малогабаритного ящера. Его оставил господин Зимонайт, когда их дороги разошлись и они делили имущество. Несчастное существо, сказал господин Зимонайт. привыкло к этой квартире куда больше, чем он сам, вдобавок новая его жена не была расположена к рептилиям.

Понятное дело, Лена не удержалась от замечания, что эта новая жена наверняка подошла бы и мне, я же с удовлетворением отметил, что пугающая движимость была результатом развода, а не симпатии. Высказать свое удовлетворение я поостерегся, но меня тут же осенило: если Вильям столь привязан к своему жилищу, так именно Лену надо из него извлечь, и я набросал в уме текст объявлений об обмене наших двух квартир, в которых говорилось: «со всеми удобствами, включ. игуану», а также о моей свежеоблицованной ванной.

Будущий образ моей жизни, каким я его себе представил, был мне по душе- Лена, я, бойценбургский кафель, и нигде, куда ни глянь, никаких ящериц. При этом возможно даже, подумал я и ощутил себя человеком, свободным от предрассудков, что по случаю заключения брака я запишусь в актах гражданского состояния под другой фамилией, поменяю рыкающую фамилию Фарсман на заливающуюся колокольчиком Зимонайт.

Я представлял себе, как будет звучать моя новая фамилия у нас в конторе, и порой меня это забавляло, два раза, отвечая по телефону, я даже назвал себя этой фамилией. Больше, правда, не называл, так как во второй раз звонила Лена. Едва у меня слетела с губ фамилия Зимонайт, как она с автоматизмом, приобретенным в браке, выпалила:

— Говорит тоже Зимонайт!

Думается, Альфред Брем, наблюдая мои попытки целым и невредимым выбраться из создавшейся ситуации, заметил бы, что у меня сжатое с боков тело и моя часто меняющаяся окраска вряд ли укрылась бы от него.

Вот почему теперь я строжайше придерживался своей старой фамилии. Но наши новые обычаи тоже утверждались. Лена, возвращаясь домой из аптеки или от своих страховых клиентов, заглядывала ко мне, а после приятнейшего времяпрепровождения ехала к себе домой и к Вильяму. Как она там жила, я знал из ее описаний, а от описаний существа, обитающего у нее, она меня избавляла. Но время от времени, и все чаще и чаще, Лена заговаривала о расставании, имея в виду животное, а не меня.

Я считал разумным не вмешиваться в это дело, даже не отвечать Лене и от случая к случаю слышал о ее попытках избавиться от iguana hypsilophus tuberculata. Объявления оставались без отклика: никто не хотел Вильяма ни покупать, ни получать в подарок, что я очень хорошо понимал. Соседей я тоже понимал, ибо все, кроме одной пожилой женщины, с благодарностью отказались. Пожилая женщина отпадала, так как не включала отопительные приборы на полную мощность. От холода же, знал я благодаря естествоиспытателю Брему, игуана грустнеет, а грустить Вильям и без того будет после разлуки.

Оставался зоопарк, но там Вильяма отвергли на том основании, что штатная единица игуаны уже занята. Однажды я вспомнил, как пошутил в конторе, упомянув своих левреток и фабрику черепашьего супа, и хотя считал, что скотина, живущая в квартире Лены, вполне пригодна, чтобы воспроизвести в соответствующем супе требуемую рептилию, но подавил любой намек на это.

События развивались неблагоприятно, Правда, наша взаимная приязнь не страдала, но уже случалось, что мы пускались в многословные рассуждения, о госте в квартире Зимонайт мы больше не упоминали. Зато однажды поздно вечером ножки все еще необли-цованной ванны показались мне точно такими, как зафиксировано у Альфреда Брема, том 5, hypsilophus tuberculata.

Подобные симптомы свидетельствуют о назревающем акте насилия, и, видимо, в местной конторе строительных материалов пахнуло предчувствием грозящей опасности, ибо они сообщили мне, что кафель наконец-то будет доставлен. Но либо они очень поспешили со своим решением, либо почта была отправлена без обычной спешки. Извещение лежало в моем почтовом ящике вечером в канун доставки. Насколько подчеркнуто точно была указана дата, настолько неопределенно выглядели все прочие указания времени. Могло случиться, что фургон прибудет тотчас вслед за утренней газетой или только тогда, когда дети из группы продленного дня возвращаются домой. Об одном лишь говорилось очень определенно — что меня они надеются застать на месте в течение всего этого времени. Или кого-нибудь другого с ключами от моей квартиры и правом совершения сделок, связанных с домашним хозяйством.

Впервые я пожалел о том, что ограничил свои отношения с соседями приветствиями и оценками погоды, теперь, сознавая свою вину, я понял, что читаю газетные страницы, на которых пишут о коллективе жильцов, более рассеянно, чем другие сообщения.

Лену Зимонайт можно было бы принять в расчет как получателя груза, тем паче что она куда более нетерпеливо, чем я, ждала украшения для ванной; однако сравнение работы в аптеке и в бухгалтерии показывало, что в бухгалтерии скорее можно обойтись без меня. Конечно, должны существовать люди, ведущие счета на небольшом предприятии, торгующем канцелярскими товарами, и я выполняю свои обязанности не без необходимой сознательности, но силы человека, умеющего разбирать почерки докторов и сдавшего экзамены по токсинам, нельзя разбазаривать на экспедиционные задания.

Об этом благородном решении, и прежде всего о подкатывающей ко мне клади, следовало известить фрау Зимонайт, и я отправился к моей телефонной будке с надежным аппаратом. Лена обрадовалась, но пожалела меня: мне ведь придется сперва ждать, а потом таскать, и обещала, если будет хоть какая-то возможность, заглянуть ко мне. Кроме того, она обещала позвонить мне на работу и выразила уверенность, что водитель и грузчик конторы стройматериалов вывалят мне груз у входной двери.

— У двери в мою квартиру, хочешь ты сказать?

— Нет, у входной в дом. Так записано в условиях, и мы как раз на днях рассматривали дело о причиненном вреде,

— Страховое агентство или аптека?

— В известном смысле и то и другое. Нарушение кровообращения, а один из ящиков повредил лестничный пролет.

- — Ничего себе перспектива, — сказал я. — Но вдруг я их уговорю. Не знаешь, сколь высоко оценивают работники транспортной конторы свою рабочую силу?

— Слишком высоко для тебя, — ответила Лена Зимонайт, хорошо знавшая мои возможности.

Я попросил ее впредь всегда об этом помнить, когда она будет омывать свое тело в моей мраморной посудине.

Она обещала как то, так и другое, и мы уже собрались было попрощаться, как вдруг я слышу, что она, словно бы припомнив в последнюю минуту говорит:

— Вильям умер.

— Господи Иисусе! — воскликнул я, и так как не знал, что следует говорить по случаю кончины игуаны, то привел в свое оправдание длиннющий хвост у будки и быстро повесил трубку.

Мне стоило больших усилий не представлять себе жутких картин и не ощущать столь же жуткого зловония, и я не мог вовремя притормозить мысль о том, что окоченевшая игуана неприятна в той же степени, как и теплая. Я позволил себе выпить еще бутылку пива и наконец в довольно поздний час погрузился в сон.

Завтракая, я все же еще надеялся, что Лена заблуждалась относительно условий поставки кафеля или что они в последнее время изменились. Я живу на четвертом этаже, а плитки в конце-то концов всего-навсего камни. И словно мне не довольно было тщетно надеяться на одно, я позволил себе надеяться на другое — что мой адрес может быть первым в маршрутном листе грузовика.

Он не был первым, а примерно — в той мере, в какой позволяла прихоть коллег из конторы стройматериалов, — одиннадцатым. Около полудня меня вытребовал из квартиры на лежащую где-то далеко внизу улицу некий трудяга — на нем была нарядная в светло-серо-голубую полоску рубаха, — предложил подписать документы с неведомым мне текстом и не проявил интереса к моему вопросу, какую сумму можно принять за основу наших переговоров.

Упаковки с кафелем они не то чтобы сбрасывали с грузовика лопатами, но кривая, по которой мой кафель приземлялся у входной двери, не могла быть более крутой, и по тому, как росла куча, я осознал, что в моей тесной квартире имеется на удивление обширная ванная комната.

Облицовочная плитка прибыла в удобных коробках, а в маленькие ящики было упаковано то, чем я собирался выложить пол. Я ухватил для пробы одно место обшитого деревом груза и тотчас ясно представил себе и нарушенное кровообращение, и развалины лестничного пролета из Лениного рассказа. К тому же размер ящиков вызвал в моей памяти другой груз. Как ни настойчиво уговаривал я эту мысль тотчас убраться прочь из моей головы, она оставалась и вопрошала — можно ли из тарных планок сколотить гроб для недавно почившей рептилии.

Поэтому меня вполне устроило, что господа в светло-серо-голубых рубахах торопливо, словно ограбили банк, убрались. И даже дождь меня устраивал, большие его капли начали падать на облако выхлопных газов, и на горячие следы шин, и на партию товара из Бойценбурга, Я приветствовал все, что вытесняло из моей памяти жуткие образы усопшего животного. Но в какую-то минуту в моем сознании сквозь все препоны все-таки пробился вопрос — подвязывают ли опочившим ящерицам нижнюю челюсть к верхней и как это осуществляется при многочисленности челюстных костей. Тем более что имеющийся на горле отвислый мешок, усеянный шипами, конечно же, создает дополнительное тому препятствие.

И тут я, словно убегая от самого себя, бросился к упаковкам — схватил две из них и устремился вверх по лестнице к своей двери. Когда же, едва переводя дыхание, вновь сошел вниз, то решил умерить свой пыл и при последующих восхождениях ограничиваться каждый раз одной упаковкой,

У ворот, несмотря на плохую погоду, собрались участливые прохожие. Они с жадностью поглядывали на мои стройматериалы, так что я подумал: не следует ли сказать им, что это вовсе не бесхозное добро, выброшенное последним ураганом на берег к подножию горы Пренцлауэр, то бишь на улицу Гора Пренцлауэр. Передвинув для порядка парочку пакетов и тем самым дав понять, что являюсь хозяином этой кучи кафеля, я, видимо, получил право на советы.

Вернее будет, закричали они мне со своего мола под защитной аркой ворот, прежде всего укрыть то, что упаковано в картон, ибо дождь зарядил надолго. Какого цвета вся эта груда плиток, хотели они знать, и когда я по всей правде доложил — цвета резеды, иначе говоря — желтовато-зеленый, кто-то обидчиво заявил, что кафель цвета резеды в нашем районе не принят.

— Разве не так? — обратился он с вопросом к своим собратьям. И те хором ответили:

— Не в наших местах!

В этих местах, узнал я, встречается главным образом цвет светло-зеленый, и зеленый цвет вообще, кроме цвета резеды, преобладает среди расцветки отделочных материалов для ванных комнат в этом районе. Здесь можно встретить и совсем-совсем темно-зеленый, и совсем-совсем светло-зеленый, и даже ядовито-зеленый не такай уж редкость.

— Ну вот, — воскликнул я в ответ, — точно как с игуанами, о которых Альфред Брем рассказывает, что, часто меняя свою окраску, они порой обретают промежуточный очень красивый темно-зеленый цвет

Потому ли, что резеда была отклонением от нормы, потому ли, что они разделяли отвращение большинства людей к непонятным речам, но публика в подворотне сразу же изменила свое отношение ко мне и стала наводить критику на то количество груза, которое я таскал наверх.

Когда он был в моем возрасте, сообщил Предводитель хора, он таскал на весу у живота по три, а то и по четыре таких упаковки с плиткой и при этом еще насвистывал песенку. А в те времена, добавил он, — словно бы это имело какое-то значение для веса — плитка была с голландским узором.

— Да, ядовито-зеленого цвета! — воскликнул я и взвалил на плечо очередную упаковку.

Сим замечанием я не снискал любви зрителей, но мне и без того не приходилось ждать от них помощи. Они, правда, пока я взбираюсь на свою верхотуру, наврут друг другу с три короба о том, сколько и чего только не таскали они еще на весу у своих животов, однако теперь они сильны лишь на словах, и я даже не пытался вербовать среди них шерпов для восхождения.

Итак, вновь в одиночку на вершину Нангапарбат и вновь в одиночку с загадкой, что же, ради всего святого, гонит некоторых людей пешком на горы многокилометровой высоты.

Вопреки здравому смыслу, я счел вполне возможным, что мои упаковки с кафелем, подобно губкам, предоставляют дождю убежище в своих порах. Иначе никак не понять было, почему с такой быстротой увеличивается вес груза. Все раньше и раньше добирался я до той точки, после которой к каждой ступеньке прибавлялся год — один из тех, что прожил я после двадцати.

В Райнхольды Месснеры[2] я не годился, и ко всем чертям как слава вершины Вацман[3], так и слава Фарсмана. Я человек низин и, будучи таковым, стал себя спрашивать: с чего это я, собственно говоря, должен превращать свое моечное заведение в римскую баню? Можно было бы, думал я, хромая теперь даже при спуске, подарить престарелым приверженцам зеленого цвета, что толпятся внизу, весь груз, правда, с одним условием: свой пакет каждый уносит домой на своих немощных плечах.

Однако моя готовность стать меценатом улетучилась, когда Предводитель хора, перехватив меня у ворот, осведомился, знает ли жилищное управление о кафеле для пола. Мой ответ, что столь дифференцированно свое заявление я не составлял, встречен был с явной насмешкой. Предводитель сообщил своим вассалам, что я один из тех, кто понятия не имеет о статике. Если вскорости гора Пренцлауэр поползет, так пусть вспомнят мой кафель цвета резеды и нелегальный настил пола.

Я стал искать крепкое словцо, каковым можно было бы уязвить этих ветеранов, а в плиточной куче, что и уменьшилась-то всего ничего, попытался подыскать упаковочку полегче, которую мог бы с опасной лихостью вознести на плечо, но ни того, ни другого не нашел и решил приберечь дыхание для восхождения по лестнице. На первой же площадке меня догнала Лена.

— Еще так потаскаешь, — сказала она, — и вместо плиток в ванной увидишь кафель в морге.

Мне не по душе пришлось, что меня зачислили в разряд слабаков, поэтому, сделав с усилием глубокий вдох, я словно бы между прочим спросил:

— А от чего он, собственно, умер и что ты будешь с ним теперь делать?

— Уже сделала, — ответила Лена, — но чем он болел, я не знаю, он просто захирел с тоски. Мне нужно в аптеку, я приду, как только освобожусь. Не надрывайся.

Легкий взмах руки — и она зашагала вниз, но только я стал подыматься на свои скалы, как у меня вырвался мучивший меня вопрос:

— А что ты с ним сделала?

Она поискала глазами, нет ли кого на лестнице, и, прежде чем ответить, снова поднялась на несколько ступенек:

— Н-да, что же делают с мертвым игуаном? Кое-что исключено. К примеру, мусоропровод, даже будь у нас таковой. Или поездка с лопатой за город? Рассказывай потом леснику, что ты идешь из его леса, где хоронила некоего Вильяма.

— Так, значит?

— Так, значит, — сожжение на костре.

— И ты развела костер? Где? На балконе?

— Я ничего не разводила, я воспользовалась другим огнем. В подвале соседнего дома — топкой.

— И ты отправилась туда с ним под мышкой!

— Сначала я завернула его в газеты, потом попыталась сунуть в пластиковый мешок, но все это показалось мне не очень-то подходящим. Я взяла старый льняной мешочек, на тот случай, если повстречаюсь с кем-нибудь из соседей. Ведь рядом стоит мусоросборник для черствого хлеба.

— Весьма осмотрительно! — сказал я и спросил, словно бы это имело какое-то значение: — А мешочек для булочек ты тоже сожгла? Тот, с вышитой ветряной мельницей?

— Да, а что? Ты хотел его взять?

— Нет, спасибо, — ответил я.

Теперь Лене Зимонайт и правда надо было идти.

Еще раз легкий взмах руки, а я еще раз в одиночку вверх по крутому склону. Но кряхтел я теперь не только из-за конфликта высоты и тяжести, и вздыхал я не только потому, что знал свой предел как посредник между ними. К грузу, который следовало поднять, преодолевая земное тяготение, присоединилась совсем другая нагрузка, и от нее я переводил дух с не меньшим трудом.

Мне бы надо почувствовать облегчение, поскольку дракон уже не преграждал мне доступ к Лене. Тем не менее я спускался к оставшейся плосковерхой горе плиток более удрученным, чем прежде. Праздная публика оставалась на своих местах, но я не обращал внимания на их болтовню. Внимание я обратил только на историю Лены и ее игуана и находил эту историю далеко не такой прекрасной, как историю Леды и Лебедя. У рассказа Лены постепенно отрастал зубчатый спинной гребень, и, к моему ужасу, подозрение, падавшее поначалу на животное из-за его коварства, стало постепенно переходить на страховую агентшу Зимонайт.

Я призвал себя к порядку и решительно оборвал столь дикие размышления. Покорно принимал я боль, которую причиняли мне взваленные на плечо килограммы, и ступенька за ступенькой подвергал себя наказанию, какое положено за дурные мысли

Ничего иного я и не заслужил, и вполне справедливо, что придавившая меня тягость выжимала все соки из моих хрящей и грозила сломать суставы, назначение которых не ломаться, а сгибаться. И даже то, что в повинной моей груди будто кто молотками стучал, было только справедливо.

Так наказывается человек за подлые мысли, но это не может изменить самого хода мыслей. То были размышления, мучившие меня с разных точек зрения. Словно бандиты напали они на меня, окружили, опутали. Из множества драконьих голов изрыгали они ядовитые вопросы, и поскольку я, задыхаясь, вынужден был дышать тем, что имелось в наличии, то я вдыхал их смрадный дух.

Жила-была на свете игуана, вернее, игуан, и если бы он не умер, то жил бы до сего дня. А жил бы он, так стоял бы v меня на дороге, теперь он больше не стоит у меня на дороге. Он захирел с тоски, он будто бы захирел с тоски, а не от холода ли, не соответствующего его норме? Не помог ли ему кто-то перейти в мир иной, выдав с избытком губительного свежего воздуха? Игуан грустнеет, если ему холодно, но в какой степени? А что, если грусть его глубока и безысходна, как бездна, и, может, у той бездны есть иное название — смерть?

Двойной груз из одолевших меня плиток и одолевших меня дум оказался больше того, что я в состоянии был нести. Перед моей дверью я сел на кучу плитки, выросшую уже до высоты скамьи, и стал отбиваться от наседавшей на меня мерзкой оравы точно нацеленными ударами. Смехотворно даже представить себе: фрау Зимонайт распахивает утром окна, дабы Вильям умер с горя. Как будто человек столь образованный не знает других средств для решения возникшей проблемы. Страховой агент. Аптекарша. Человек, знающий, как реализовать недозволенное и как составить неусваиваемую смесь, никогда такой человек не положился бы, желая смертельного исхода, на сверхдозу прохладного ветра.

Столь мощный полет мысли, подхватив, увлек меня, и я спросил себя строго и решительно, не считаю ли я, что в дело замешан вредоносный порошок. Почему, набросился я на себя, не дознался я сразу, на сколько и в чью пользу был застрахован почивший вечным сном Вильям И.?

Ведь если не имелось страхового полиса, не было и мотива отправлять темно-зеленую рептилию на тот свет. Ибо причина, во всяком случае, временная, каковая могла стать поводом для убийства, отпала, когда стало известно, что кафель прибывает.

А до тех пор — да, это следовало допустить — Лене Зимонайт сидеть в моем корыте в окружении жестянок сантехники было примерно так же приятно, как мне при мысли о том, что она живет в одной квартире с ядовито-зеленым тритоном. До получения кафеля — разве можно этого не признать — у Лены имелся резон для совершения преступления. Но даже и это было не столь уж важно, ибо...

Ибо, сказал я и услышал, как я это сказал. Услышал, как говорю под своей дверью, растянувшись на скамье из декоративных плиток. Прислушался к себе, рассуждавшему о деле, не поддающемся проверке, и понял, что созрел, чтобы проверить самого себя.

Фарсман! — подумал я, неслышно при этом рыча, — а теперь хватит. Лена очаровательна, Вилли умер, а тебе еще надо одолеть парочку~другую скал. Так бодро вперед, продолжай свое дело.

О бодрости, признаюсь, и речи быть не могло. Скорее уж я смахивал на увядший лист, когда, спустившись по лестнице, приземлялся на улице, держаться же молодцом силился, только пребывая на глазах деятельных пенсионеров.

Кафель я на гору втащил, ванная, выложенная кафелем, вскоре засверкала желтоватой зеленью, а в моем районе не могли же вечно разглагольствовать о более чем странном цвете ее облицовки Но наши отношения с Леной шли к концу, и в этом тоже была все еще повинна скотинка, наводящая жуть.

Мы оба, правда, делали вид, будто Вильяма никогда не существовало, и что касается меня, то я допускаю, что он умер естественной смертью. Однако в квартиру разведенных Зимонайтов я по-прежнему не ходил, не зная теперь, как объяснить это Лене. Да и о возникшем подозрении лучше было помалкивать.

Но в силу коварства игуана, которое отличает его нрав, несчастный червь все время напоминал мне о себе. Напоминал, когда я слышал, как прекрасная аптекарша плещется в окаймленной зеленью ванне. Напоминал, когда я шагал по своей лестнице, зная текстуру каждой ступеньки. Напоминал, когда я пользовался тем самым таксофоном. Напоминал, когда речь заходила о сильном холоде, и напоминал при каждом слове, сказанном близко от огня.

Хуже всего было как-то на днях, когда Лена принесла свежий хлеб от булочника. Мешочек, в котором она несла под мышкой хлебобулочные изделия, тоже был свежим. Один из обычных льняных мешочков с душещипательной вышивкой. Полагаю, это была мельница. И еще, полагаю я, придется мне расстаться с Леной Зимонайт. Все должно совершиться любовно — ведь ко мне Лена относилась любовно. Лучше всего, если я обменяюсь и уеду из этих мест, может, куда-нибудь на окраину. При моей свежеоблицованной ванной у меня, думаю, вряд ли возникнут проблемы.

ВЗАПСИС

Берлин считается местом, в котором вполне можно жить, но, получив туристическую путевку на Волгу, я сказал себе: это что-то новенькое. Правда, мне давно хотелось на Балатон, однако путевку выделили не на Балатон. А на Волгу.

Когда мы подходили к Астрахани, я разговорился с двумя русскими учительницами, благодаря чему узнал многое о восстаниях стрельцов, о Золотой Орде и о Киевской Руси, а в известном смысле кое-что и о моем родном крае.

Путешествуя на пароходе, человек, видимо, позволяет себе расслабиться, вот почему, когда выяснилось что обе дамы, кстати говоря — мать и дочь, и обе из Казани, — ни разу еще не бывали в немецких землях, но с удовольствием побывали бы там, я тотчас предложил, пусть в таком случае приезжают ко мне в гости.

Это не так просто, услышал я в ответ, поскольку их официальные инстанции желают видеть приглашение по установленной форме, засвидетельствованное дружественными официальными инстанциями. И тогда я, обдуваемый волжским ветром у Астрахани, объявил о своей готовности такой документ получить.

Однако же мои способности улаживать дела в официальных учреждениях весьма ограниченны, хотя кое-кого из моих друзей это удивляет.

Ты же бухгалтер! — говорят они и не очень-то мне верят. Как будто я руковожу теми операциями, которые на самом деле я всего лишь регистрирую. Я не вершу никаких дел, я лишь аккуратно провожу их по счетам.

Тем не менее, вернувшись с берегов Волги на берега Шпрее, я как-то раз после работы с этаким ретивым видом отправился в полицию, в отдел прописки. Настроение мое сразу же упало, стоило мне увидеть переполненный зал ожидания. Помещение это было таким, каких я знал предостаточно. Тут вся жизнь оказывается в каком-то застое.

Поздние часы приема в официальных инстанциях задуманы для таких трудящихся, как я, однако скамьи были заняты в основном гражданами куда более старого образца. Но как старые, так и молодые уставились на меня словно на непрошеного гостя, что вламывается в некое общество и подрывает его накрепко замкнутые круги. К тому же, видимо, все ждали от меня чего-то еще кроме приветствия, а поскольку я ничего такого не изрек, какой-то пожилой человек сказал мне:

— Вы должны спросить, кто здесь последний.

Я послушно осведомился, и старик ответил:

— Я!

Он явно был горд тем, что дал мне указание и сумел в односложном слове выразить полное удовлетворение. Он больше не последний, теперь последний — я, и я задавался вопросом, не надо ли написать крупными буквами: «Последний — я, я — последний».

Однако из дальнейших разговоров я понял, что принят в их круг, а еще некогда в школе мне говорили о симметрии круга. В нем нет ни начала, ни конца и, стало быть, ничего первого или последнего, что мне очень нравилось.

Воспоминание это успокоило меня, и я понял, что преувеличиваю, считая, что в зале жизнь оказывается в застое. Ведь жизнь твоя не ограничена этим залом, и занят ты не только делом, с которым пришел сюда. Ожидание — это лишь часть твоей жизни.

Впрочем, я ведь по доброй воле отправился в отдел прописки и присоединился к заявителям, дабы оказать дружескую услугу; в отличие от кое-кого из сотоварищей по ожиданию, я пришел с совершенно ясным делом, которое требовало лишь регистрации. Здесь заботились о порядке, а порядок должен быть.

Осмыслив все это, я расслабился и ничуть не испугался, когда раздалось какое-то странное урчание и на стекле ящичка над дверью засветилась бледная надпись: «Следующий, пожалуйста!»

Ожидавшие, правда, либо болтали о пустяках, либо в который раз перечитывали не слишком-то информативную газету, либо — словно обидевшись — пялились куда-то в пространство, однако, главным образом, как теперь выяснилось, все готовились услышать сигнал. Я обратил внимание: не каждый прервал свое затянувшееся занятие и поднял голову, чтобы понять, кто же будет следующий, Следующий, следующий, однако совсем уж не проводить взглядом входившего в кабинет не мог никто. Взгляды одних непритворно говорили о желании знать, что заставило их ближнего перешагнуть порог канцелярии, другие взгляды, скорее полувзгляды, а то, пожалуй, и четвертьвзгляды, блюли последовательность: если это следующий, то когда же моя очередь?

Но как только закрылась дверь в канцелярию, снова наросло напряжение, возникающее из ситуации, в которой человеку оставаться не хочется. Тут даже появление новых посетителей давало лишь слабую разрядку. Кто теперь приходил, не менял ничего в расстоянии между своим местом в очереди и местом следующего под светящимся табло.

Я, правда, смотрел на вошедшую после меня женщину с повышенным интересом, так как только благодаря ей я был окончательно включен в процесс продвижения посетителей. Теперь я не просто следую, как последний за движущейся очередью, теперь меня будут еще и подталкивать.

Вошедшая была, казалось, хорошо знакома с организационными формами ожидания. Она окинула всех нас, стоявших до нее, взглядом, пересчитала наше число в минуты, из минут вычислила часы, и когда уголки ее губ опустились, стало ясно: для нее слишком долго.

К тому же в тоне, каким она задала ожидаемый вопрос, слышалось неудовольствие, и я ершисто подумал: «Да милейшая, мы хочешь не хочешь все должны пройти!» Однако мое чистосердечное признание в том, что я последний, вряд ли звучало ершисто. Иначе моя сменщица еще подумала бы, прежде чем обратиться ко мне со своим наглым требованием, а она сразу же выложила его, облачив в форму вопроса:

— Простите, вы не пропустите меня?

Не всегда удается сделать хорошую мину при плохой игре и не всегда удается построить вопрос так, чтобы из настоятельного требования он превратился в вежливую просьбу. Это был как раз такой случай, и сообразно с ним я спросил:

— А почему, собственно?

Связано с художественной самодеятельностью, ответила посетительница, только теперь, казалось, заметив, что все присутствующие принимают участие в нашем разговоре. Какое она на то имела право, не знаю, но взглядом и жестами она сумела внушить нашим сотоварищам по ожиданию, что я единственный в зале, кому, несмотря на столь исчерпывающее объяснение, требуется еще что-то. Она потянула меня в глубь эркера, в котором я сидел, и заговорила со мной, как говорят с больными:

— В восемнадцать часов будут продавать болгарские гитары фирмы «Русалка», место производства — Кремона, такую гитару я хочу купить.

Я, не зная, как мне иначе защититься, сказал:

— Кремона вовсе не в Болгарии.

— Но это написано на гитарах, — возразила посетительница, — и написано кириллицей. Я полагаю, для перестраховки.

У нее была интонация человека, который хочет посвятить другого человека в некую тайну. И этот другой был я, а я страдаю одной слабостью — люблю, чтобы меня посвящали в тайны. Пытаясь скрыть свое слабое место, я спросил грубее, чем мне свойственно:

— Уж если вам разрешили прочесть надписи на этих мандолинах, почему вы ничего не купили? Но даже если я вас пропущу, вы не успеете пройти до шести.

Посетительница не обратила внимание на мою грубость и терпеливо ответила:

— Продавщица показала образец. Продавать их будут только с шести. Из-за работающих, сказала она, но я думаю, она любит, чтобы магазин был битком набит.

— Такие бывают, — поддержал я.

Посетительница поняла это как знак моего согласия. Она перехватила вопрос вошедшего пожилого посетителя о последнем и большим пальцем указала на меня. Из дальнейшего я уяснил себе кое-что еще, при этом казалось, что посетительница теперь разговаривает со мной, отдалившись на некоторое расстояние и несколько даже сверху вниз.

— Еще два-три таких любезных человека, как вы, — сказала она, — и я успею до шести. Кто же был до меня перед вами в очереди?

Я позавидовал ее сноровке. Почти без усилий обменяла она себя на меня, для верности закрепив новый порядок еще и словом. Надеясь, что пожилой человек окажет ей более решительное сопротивление, я показал ей старика, как, надо думать, показывают сильному преследователю жертву, чтобы не быть одному в подобной роли.

Я очень пожалел, что не мог собственными ушами слышать, как была одержана победа, поскольку мой товарищ по несчастью сидел довольно далеко, и пока настырная посетительница прокладывала к нему дорогу, я подумал, что надо было по крайней мере спросить ее, по какой такой важной причине она нарушила очередь в зале ожидания, а не заняла, имея все шансы на успех, позицию в том хвосте, который формируется перед раздаточным пунктом болгарских гитар. И почему это должен быть обязательно инструмент из Болгарии фирмы «Русалка», изготовленный в Кремоне, что начертана кириллицей?

Этот вопрос интересовал меня тем более, что я уголком глаза заметил приближение пожилого господина, который пришел позже меня и той настырной женщины и должен был быть после нее и после меня последним. Я знал, чего он хочет, и не хотел этого слышать. Я попытался злобным взглядом помешать ему завести разговор, но он, видимо, был истым господином и мысли не допускал, что его может коснуться злоба.

— Вы, стало быть, последний, — сказал он, и звучало это так, словно он долго меня искал и словно я — его последняя надежда, — Я должен кое о чем сообщить! — добавил он и уставился в окно на улицу.

Окна, безусловно, следовало вымыть, а на улице не было ничего, о чем следовало бы сообщать в полицию. Затихающее в послерабочие часы уличное движение, которое я лишь потому не называю унылым, что не знаю, можно ли охарактеризовать движение транспорта на улицах большого города этим словом. Только мне бы хотелось, твердо знал я, чтобы мои гости из Казани не прибыли как раз в тот час, когда городской транспорт столь уныло двигается по улицам столицы. Но я не мог бы объяснить, почему это имело значение. Я ведь даже не знал, как выглядят пути-дороги и транспортные средства в Казани.

Но пожилой господин, который хотел занять мое место в очереди, потому что должен был кое о чем сообщить, знал о машинах и улицах Берлина все. Во всяком случае все, сказал он, что узнаёшь, если ты счетчик на перекрестке, изучаешь транспортные потоки и выражаешь полученные данные в цифрах.

Признаюсь: много раз, проходя мимо такой группы наблюдателей, я испытывал желание осведомиться у них о некоторых методах их работы. Каким-то труднопостижимым образом они были со мной в родстве. Они устанавливали, что, когда и где двигалось, суммировали результаты и определяли тенденции, и если даже не делали окончательных выводов и не имели прав принимать меры, то своей работой открывали другим возможность развивать напряженную деятельность. Они были бухгалтерами уличного движения, и мы могли бы обмениваться с ними опытом.

Однако исполнение подобных намерений растягивается на годы. То ты куда-то спешишь, в другой раз у тебя нет охоты, то из-за плохой погоды просто невозможно долго стоять на обдуваемом углу, а сойдется однажды все благоприятнейшим образом — досуг, климатические условия и настроение, — так на перекрестке царит безумное оживление и ты не осмелишься помешать престарелым исследователям измерять параметры потоков.

Поэтому было весьма удачно, что именно пожилой господин прорывался мимо меня в кабинет, поскольку он куда подробнее, чем та настырная женщина, желавшая поспеть к продаже болгарских гитар, все мне о себе объяснил. Теперь я полностью в курсе дела касательно подсчета транспортных средств. Работа эта, как я и подозревал, весьма ответственная. Нужно обладать аналитическими способностями, крепкими нервами и здоровыми легкими. Отличное зрение — непременная предпосылка, а невежество в технике, особенно в автосфере, уже само по себе немыслимо, ибо необходимо отличать легковой автомобиль от грузового, а тот и другой, в свою очередь, от трейлера и вдобавок всех вместе от мотоциклов любых марок.

Полученные числа различных типов машин, разъяснял пожилой господин, заносят нажатием кнопки в память микрокалькулятора, и тут уж один палец должен знать, что делает другой.

Начинающие счетчики держат калькулятор в левой руке и тычут, разыскивая нужную кнопку, куда попало. Пока они сообразят, в каком порядке у них растут пальцы, длиннющие колонны машин давно прошли. Уже подумывали о тренировочном лагере с макетами системы уличного движения, продолжал пожилой господин, но этот вопрос связан с валютой, да в конце-то концов практика, как всегда, — лучший учитель, кто выдерживает и у кого есть хоть капля таланта, тот в конечном счете овладевает своим инструментом, как кларнетист — кларнетом.

Пожилой господин показал мне наглядно, с каким совершенством можно осмыслить насыщенность столицы движущимися средствами. Не обращая внимания на грязные окна, он не сводил глаз с перекрестка перед полицейским участком, а руку держал у меня перед глазами; все, что двигалось по улице, вызывало ответное движение одного из его пальцев, сам он вслух регистрировал то, что видели его глаза, для чего каждый раз, сгибая палец, говорил:

— Щелк!

У меня не хватило духу указать на этого умельца, когда в зал ожидания вошла женщина с ребенком и спросила, кто последний. Поскольку сложнейший поток всевозможных драндулетов заставил как раз танцевать пальцы счетчика, я поднял руку, добровольно признаваясь, что среди ожидающих — последний.

Пожилой господин кивнул, соглашаясь с моим жертвенным жестом, и одновременно, сказав без промедления «щелк!», ввел в калькулятор безумного, ищущего смерть мотоциклиста.

Когда демонстрация была закончена, я спросил, о чем он хочет столь срочно сообщить в полицию, Является ли счетчик также помощником властей и должен ли он доводить до сведения властей все нарушения правил? Проезд спешащего мотоциклиста, случись он во время дежурства счетчиков, был бы причиной для доклада в полицию?

Нет, сказал пожилой господин, он здесь только из-за голых цифр, а предосудительное поведение водителей его не касается. Его не касается предосудительное поведение водителей, но его касается таковое, если он сталкивается с ним у счетчиков.

И он с таковым столкнулся?

— Столкнулся. Один из них считал неточно. Определенно и умышленно.

— И доказуемо?

— Что значит доказуемо? Я это вижу. Он заносит неточные данные. Сперва они попадают в микрокалькулятор, потом — в итоговый подсчет всех счетчиков, потом — в приблизительный подсчет общего результата на основе частичных данных, потом — в оценку тенденций, потом — в плановые кривые, потом — в бюджет и, наконец, дают полностью искаженную картину движения транспорта.

— Ошибиться может каждый, и это вряд ли повлечет за собой такие последствия, — сказал я.

И сам себя услышал с неприятным удивлением: так не скажет человек моей профессии. За что я тут же был наказан, ибо пожилой господин ответил мне тоном, столь же учтивым, сколь и язвительным:

— Если бы мы так думали, нам нечего было бы стоять в дождь, ветер, жару и стужу на своем посту! Это не ошибка, это умысел, и я должен об этом сообщить.

— Тем не менее это недоказуемо, — сказал я.

На что он, бросив на меня далеко не учтивый взгляд, возразил:

— Будто вы в этом хоть каплю смыслите!

В этой фразе звучал многозначительный подтекст, и потому я твердо заявил:

— Я вынужден взять назад место в очереди, которое я вам уступил. Не я теперь предпоследний, а опять вы. Кроме того, я сомневаюсь, что вам с вашим случаем следует обращаться в этот отдел полиции.

Когда нужно, и я могу выразиться вполне определенно, — пожилой господин все понял и быстро ушел.

Уже довольно долго, возможно из-за нашего содержательного диалога, никто не входил в зал ожидания. Зато кое-кто из первых в очереди урчанием и свечением был приглашен в канцелярию, и я нашел место у стола, на котором лежал пожелтевший от времени женский журнал. Эти издания, уже достаточно устаревшие, всегда читаешь как новые, и я протянул было руку за сей печатной продукцией, но тут мое внимание от достойного журнала отвлекла официальная акция. В зал ожидания вошла служащая полиции и спросила, кому еще нужны бланки. Высоко подняв вверх разные бумаги, словно распродавая их по дешевке, она стала называть их разными аббревиатурами, одни из которых были мне понятны, другие — нет.

Два подростка пришли за удостоверениями личности, и, девочка, получив бланки, сделала такой книксен, какие, полагал я, давно уже забыты. Многие пенсионеры просили бланки для получения виз на поездку в Западный Берлин[4] и тотчас садились к столу, чтобы заполнить свидетельства их высшей степени зрелости.

— Я хочу пригласить гостей, — сказал я в ответ на вопрошающий взгляд лейтенантши, — двух дам из Казани.

Прежде чем я успел добавить, где сей град стоит, лейтенантша вручила мне несколько бледно-голубых листков и объявила:

— Два раза Советский Союз, и печатными буквами, пожалуйста.

Женский журнал я подложил под бланк, хотя в крайнем случае я бы и без журнала обошелся, никакой особенно писанины, чтобы устроить гостям из Казани поездку в Берлин, не требовалось. Мои анкетные данные и анкетные данные обеих дам — это было почти все. И еще я должен был указать мотив приглашения.

Большую часть первой страницы бланка занимало напечатанное курсивом предписание, которое вялым канцелярским языком вменяло мне в обязанность заботиться о питании и жилье для моих гостей, а также нести за них ответственность в случае, если они создадут стране, их принимающей, финансовые проблемы.

Это предписание я тут же подмахнул, ибо учительницы, с которыми я столь приятно беседовал у Астрахани, на неоглядной, что море-океан, реке, карманницами наверняка не были. Мне это предостережение официального бланка показалось несколько неуместным.

Однако нельзя не согласиться, что кое-какие малоприятные случаи бывали. Мой коллега, который держит за домом породистых собак, поселил в своей квартире друзей по Обществу собаководов, приехавших на собачью выставку. Предполагалось, что гости пробудут у него три дня, но они вместе с двумя огромными овчарками оставались у него целый месяц, и все от мала до велика их единомышленники, проживающие в стране, появлялись в доме на протяжении этих четырех недель, делились своими соображениями о собаке как пастухе овец и при этом еще ели вволю.

Видимо, происшествия подобного рода и привели к тому, что пункт этот вписан в бланк; было бы на нем напечатано указание — ненужное зачеркнуть, я бы знал, куда приложить мое перо. Дамы из Казани не владели живностью и хотели всего-навсего бросить взгляд на нашу столицу.

Представить себе это — просто, а вот как написать — задумаешься. Мотив приглашения: взгляд на столицу. Что подумают власти, получив такую информацию? Конечно, Берлин заслуживает того, чтобы сюда приезжали гости даже из Казани, но если вопрос задает официальное учреждение, оно не желает завуалированных ответов.

Лучше уж, кажется, написать: туризм. Но это обозначение я счел неудачным. К двум дамам из Казани никак не подходил термин, при котором прежде всего думаешь о рюкзаках, кроме того, спрашивалось не о мотиве их путешествия, а мотиве моего приглашения. Но и моим мотивом был не туризм. Моим мотивом было знакомство, что и могло служить обоснованием.

Я уже хотел было вписать это слово в пустую строку, но поскольку моя профессия развила у меня определенную особенность — педантично обдумывать каждую позицию, я поставил себя на место сотрудника, который будет читать мое ходатайство. Вот эта лейтенантша, например, которая наверняка не только раздает бланки, но потом их изучает, что подумает эта славная женщина с погонами, если прочтет такой ответ?

Прежде чем я успел углубиться в ведомственный образ мышления, в зал ожидания влетел молодой человек и чуть ли не упал передо мной на колени. Стоя передо мной в преувеличенно согбенной позе, он просил пропустить его.

Я вовсе не последний, хотел я сказать, так как после ретировавшегося автосчетчика пришла женщина, которая в виде исключения не хотела встать в очередь передо мной, а после нее, пока шла раздача бланков, пришли еще два-три человека, но до тех мне уже дела не было. Если ты не упускал из виду впереди стоящего, то все в порядке.

Я хотел объяснить молодому человеку этот порядок, довести до его сведения, что я не последний, хотел спросить его, почему он именно меня счел последним, но другие уже просветили новичка относительно соблюдения очередности.

Его, однако, не так-то легко было обескуражить. Он встал куда положено и, обратившись ко всем нам, объявил:

— Мое посещение полиции имеет смысл лишь в том случае, если я тотчас войду в канцелярию, иначе говоря, буду следующим. Только в этом случае улучшатся условия моего существования.

Мы были бы тупым сборищем, если бы не проявили к нему внимания. Однако мы были обкатанные жизнью люди, и та женщина, которая на подходе к болгарской гитаре обошла меня и других ожидающих, была вправе сознавать себя представительницей нашего сообщества. Ведь следующее урчание в ящичке над дверью адресовалось бы ей, поэтому ее привилегией было справиться у молодого человека о более точных обстоятельствах его существования.

Совершенно очевидно, что молодой человек обдумал свой ответ по дороге сюда, а в том, что ответ этот был построен по законам стратегии, я убедился очень скоро.

Собственно говоря, начал он, его дело касается квартиры, но в настоящее время он студент-заочник, и так как он уже на последнем курсе, то месяц-другой будет жить в столице. Вопрос с квартирой решается там, где он родился и живет постоянно, в Бурге под Магдебургом, однако же, если иметь в виду его будущее жилище, огромная удача, что его пригласили участвовать в столичном заключительном семинаре. Ведь из числа временно собранных сюда специалистов набираются Национальные группы заполнения.

По воцарившемуся вокруг меня молчанию я понял — не только я не знал, что это за группы заполнения, и узнал я это вместе со всеми. Речь шла о создании Протокольного центра, а группы эти были характерным явлением телевизионной эпохи.

— Группа заполнения, — объяснил нам молодой человек, — есть не что иное, как оперативная команда для заполнения пустот в кадре, сокращенно ОКЗПК, и как таковая — фактор конфронтации.

Вот такой ответ имел я в виду, когда сказал, что он был построен по законам стратегии. Вначале великое слово — существование, затем будничное слово — квартира, а далее одни только заумные понятия; тут уж участие не заставит себя ждать. Наша представительница попросила его подробнее разъяснить нам сказанное.

И мы это разъяснение получили. Мы узнали, что наша жизнь подчинена диктату взаимосвязи планетных систем, сокращенно ВЗАПСИС, и что мы не можем надеяться, будто наше житье-бытье остается незамеченным другой стороной. Важно тут одно — не облегчать задачи другой стороне. Точнее говоря, все дело в том, чтобы эту задачу ей усложнить. Национальные группы заполнения, сокращенно НАГЗ, весомая составная часть совокупности усложняющих средств.

— СОЧСУС, — сказала женщина, знакомая с кириллицей, и когда студент-заочник как-то тупо поглядел на нее, добавила: — Всего-навсего еще одно сокращение, извините, я не хотела вас прерывать.

Зато я бы сделал это с большим удовольствием: ведь нельзя же начинать с квартиры, а потом ни с того ни с сего переключаться на планетные системы. Но здесь слушали не меня, студент-заочник продолжал держать речь.

По всей вероятности, к концу долгих ученических лет его так напичкали знаниями, что каждое высказанное слово приносило ему заметное облегчение.

— По телевидению, — сказал он, — общественно-актуальные форумы транслируют, начиная с определенной степени их значимости, и престиж докладчика на этих форумах определяется числом голов слушателей, которые будут вмонтированы в кадры с его речью. Как принято сейчас считать, личный авторитет докладчика обратно пропорционален числу вмонтированных в кадры с его речью голов. Таким образом добились признания сторонники увеличения и уменьшения числа вмонтированных голов, теории, которая гласит примерно...

— Можем себе представить, — сказала женщина, сидевшая под табло над дверью, табло, которое вот-вот заурчит и засветится лично ей, — но если сейчас раздастся звонок, а я не уловлю связи вашего разъяснения с вашим жилищным делом, я войду в канцелярию. Итак?

Молодой человек не торопясь продолжал:

— Придерживаясь законов оптики и заботясь о лучшем контакте докладчика со зрителями, телекамеры показывают преимущественно головы сидящих в первых шести рядах. Здесь по протоколу сидят высокопоставленные деятели общественной жизни, сокращенно ВЫДОЖ, и другая сторона изучает эту позицию с чрезвычайным интересом. Как здесь сидят? По алфавиту или по рангам? Кто присутствует, а кто отсутствует, и почему тут или там образовалась брешь в ряду кресел? Выше, среди факторов конфронтации, я назвал пустоты в кадре, теперь добавлю: среди них самые опасные — бреши.

— Понятно, — сказала женщина у двери, — и группа заполнения должна эти бреши заполнить, верно?

— Верно, — ответил заочник, — на сегодня выделили меня, объявлено, что будут присутствовать руководители государства, а из-за эпидемии гриппа вполне вероятно, что мне придется принять участие в передаче. Но я потерял удостоверение личности, его нашли и сдали сюда, мне велено его взять. Я должен его взять — без него я не войду во Дворец заседаний, ведь пропуск НАГЗ действителен только в сочетании с личным кодом, а код...

— Вписан в удостоверение личности, ясно, — сказала наша представительница, — не ясно только, какое это все имеет отношение к вашему квартирному делу, и не говорите, что я вас не выслушала!

Она подняла глаза на табло, словно требовала наконец-то сигнала, а молодому человеку это послужило знаком выдвинуть свои стратегические резервы.

— Это будет иметь отношение, — ответил он, — если Центральное телевидение, передачи которого смотрят также в Бурге под Магдебургом, смонтирует мою голову с лидирующими головами и покажет меня как одного из высокопоставленных деятелей нашей общественной жизни. Этого будет достаточно, чтобы улучшить условия моего существования.

Еще пока он говорил, засветилось и заурчало табло, разрешающее вход, и я в который уже раз убедился, что принадлежу как гражданин к просвещенным гражданам, что я часть разумной нации, которой и слова достаточно, чтобы повести себя тем или иным образом.

Все ожидающие одновременно показали на дверь, и наш заочник перешагнул порог, словно и не ожидал от нас ничего другого.

А та женщина, которая все-таки рисковала не получить гитару из болгарской Кремоны, даже подтолкнула его дружески, и было видно: она разделяет с ним его счастье. Мы все разделяли с ним его счастье. СЧАСТЬЕ — это была аббревиатура, обозначающая наши объединенные эмоции.

Чувства эти позволили мне уверенно заняться собственным делом и делом обеих дам из города на зеленых берегах Волги: мотив приглашения, стало быть, сердечная дружба, этого вполне достаточно.

Пусть такая формулировка — преувеличение, потому что, обдуваемые волжским ветром у Астрахани, мы подружились лишь в той мере, какая казалась необходимой, чтобы предстать перед органами власти. Темой нашей была Киевская Русь и стрелецкое восстание, сердечное же смятение места не имело. Два педагога из Казани, к тому же мать и дочь, и путешествующий бухгалтер — подобное сочетание редко ведет, полагаю я, к любовным приключениям. В нашем случае это не привело даже просто к дружбе, но в бланк я был вправе вписать слова «сердечная дружба», так как слова эти подкреплялись нашими более общими отношениями — отношениями наших стран.

Однако стоило мне об этом подумать, как меня охватило новое сомнение. По всей вероятности, в этом учреждении частенько бывало, что человек очень личные желания выражает иносказательно, лозунговыми формулировками, и мне не хотелось встретить иронический взгляд женщины с погонами, каковой был бы вполне обоснован, впиши я в графу о мотиве приглашения только слово «дружба».

Почему уж не «дружба народов»? — вопросил бы взгляд лейтенантши.

Все взвесив, я собрался было начертать что-то вроде «личная дружба», хотя и слышал доносившийся до меня издалека вопрос, как следует представлять себе дружбу безличную. Да что уж, личная дружба — хорошо придумано. Вряд ли это захотят проверить, но если да, то, по мне, пусть. Кто бы мог оспорить мое объяснение — вот так, именно так формировалась у меня личная дружба: в спокойно текущей беседе о восставших стрельцах, об основании государств и набегах Золотой Орды. Кого кроме меня и обеих дам касается, какие формы приняли наши отношения? В этих делах каждый держится на свой лад и указания не принимаются.

Я готов был уже заполнить пустующую строчку в бланке, как перед моим внутренним взором вторично возникла лейтенантша. Личная дружба? — услышал я ее голос и последующий вопрос; — Которая же из двух эта счастливица? Одной вы годитесь в отцы, другой едва ли не в сыновья, такая ситуация возбуждает любопытство. Или вы, я спрашиваю неофициально, на обеих глаз положили? В таких случаях, дорогой господин Фарсман, только зрением ничего не добиться, и вопрос еще, одобрят ли дружественные инстанции подобные отношения. Гражданин, поразмыслите хорошенько!

Я стал размышлять, и так как не мог остановить свой выбор ни на «личной дружбе», ни на такой, которая была бы вообще как-то обозначена, то не мог заполнить бледно-голубые листки, и с губ моих слетело заявление, что с этой минуты меня, поскольку я еще должен поломать голову над бланком, опять можно считать последним.

Оставшиеся в зале, вместо того чтобы попросту не принимать меня в расчет и двигаться к канцелярскому столу в установленном порядке, вновь стали соревноваться за ближайшее к табло место.

Так как покинул сформировавшуюся очередь я, то я и был виновен в возникшей заварухе, и только сознание, что это средство уже использовано, удержало меня от того, чтобы аннулировать свой отказ от места в очереди. Я бы с радостью, оставаясь глухим к происходящему, углубился в заполнение бланка, но поставить непроницаемые переборки между мной и залом было невозможно. Картины происходящего и разговоры вокруг доходили до меня, и хотя я ответил на прощальное приветствие заочника и гитаристки, покидавших полицейский участок, куда больше занимали меня дела и люди в зале.

Какая-то женщина, которую, как мне показалось, я видел в американском фильме в роли пьяницы, решилась на ребяческий маневр. Даже я, посвятивший себя целиком заполнению бланка, разглядел ее попытки незаметно приблизиться к двери и окутать свое движение туманом пустопорожней болтовни. В ее никому не нужном рассказе речь шла об улетевшей дикой утке, но никто не выказал участия к судьбе скрывшейся птицы. Все молчали и взглядами, словно тяжеленными бревнами, преграждали женщине дорогу к цели.

Минут так через пять-шесть мы по слуху определили, что кое-кто из оставшихся в очереди простужен, потом, возможно, чтобы разрядить обстановку, один из ожидающих рассказал, что подал заявление, в котором просил увеличить ему сумму, полагающуюся для обмена на валюту при выезде за границу. Дело в том, что в соседней стране у специалистов по оборудованию террариумов имеется в продаже корм для амфибий, не лишающий блеска кожу саламандр. Местный же товар — и это он наблюдал на своих пятнистых саламандрах, — к сожалению, лишает.

Намерения у человека были добрые, но столь подчеркнутый профессионализм помешал какой бы то ни было дискуссии, и общественная атмосфера ничуть не улучшилась после того, как мы получили представление о потускневших пятнистых саламандрах.

Только один парнишка, решивший, что после утки и саламандр следует завести разговор о прочих видах живности Ноева ковчега, предъявил нам коробку из-под печенья и какую-то бумажку. Бумажка была заключением ветеринара, которое удостоверяло, что голубовато-розовую окраску попугая в коробке следует считать естественной. Цена на голубовато-розовых попугаев чрезвычайно высока, поэтому их в последнее время подделывают. Но поскольку даже некоторые ветеринарные заключения оказывались фальшивыми, наиболее осторожные покупатели требовали, чтобы заключение ветеринара было заверено в полиции. Парнишка помахал своим ценным документом, и когда он снова прижал к груди коробку, я увидел в одном из отверстий для воздуха редкостное свечение словно бы от голубовато-розовых перьев.

В ящике вызова загорелся тоже слабый красноватый свет, а урчание в нем напоминало воркованье, в ответ на приглашение приветливого сигнала поднялись одновременно четыре человека. Это была, видимо, семья, и, как можно было заметить, трое составляли всего-навсего эскорт четвертого. Ни один из них не принял участие в нашем разговоре, так что я не могу сказать, по какой причине четверо родственников скопом отправляются в полицию.

Зато благодаря массовому исходу зал ожидания стал доступен обозрению. Кроме какого-то угрюмого человека и меня оставалась только довольно молодая и видная собой особа. Она сказала, обращаясь ко мне:

— Значит, так оно и будет — вы последний? Тогда я, если вы не возражаете, следующая.

Так и будет, для меня это значения не имеет, сказал я с каким-то смутным чувством, словно должен был еще что-то уладить. И потому, что забытое скорее всего вспомнишь, не слишком усердствуя, и потому еще, что я охотно беседую с видными особами, я добавил:

— Сомневаюсь, что отдел прописки станет заниматься подобными проблемами зверья. У вас такая же проблема?

Она могла бы ответить, что таким тоном только что-то выпытывают, но бесхитростно сказала:

— Нет, я сообщу лишь мой новый адрес.

Я порадовался за лейтенантшу. Наконец-то вопрос, непосредственно относящийся к полиции. Конкретное дело, требующее всего-навсего печати и записи в книгу. Дело, связанное с порядком, не менее, но и не более того. Дело, желательное лейтенантше, поскольку его можно быстро уладить, желательное угрюмому посетителю и мне, оставшимся последними в длинной очереди этого дня.

Однако молодая женщина, словно сожалея, что дала столь краткий ответ, представила дополнительное объяснение:

— Я поменяла квартиру, нет больше моих сил выдерживать проделки мужа надо мной каждое воскресное утро.

Она, похоже, попыталась сдержать себя, и я тоже хотел просить, чтобы она не ставила нас в неловкое положение, рассказывая подробности, но ей необходимо было выложить нам то, что она, по всей вероятности, слишком долго терпела.

— У мужа есть страсть, — сказала она, — в воскресенье он носится на мотоцикле с коляской вокруг гравийного карьера. За многие годы возле самого края карьера образовалась четкая тропа. Это мы ее выдавили в песке, муж на мотоцикле и я в коляске. Поначалу муж увлекался только скоростью. Но потом ему захотелось ехать по земле на переднем и одном заднем колесе, а чтоб я в коляске парила над пропастью рядом с ним. Край карьера изрыт выемками, так что на отдельных участках это еще получается, но вокруг всего карьера — никак. Я была рада, что не получается: ведь лететь по воздуху не очень-то весело, но мой муж желает — и все тут! — на двух колесах вокруг всей ямы. Мы попытались и в том и в другом направлении, но даже если коляску мы прицепляли не справа, а слева, что запрещено законом, ничего не получалось. Я сказала мужу, что с природой и силой инерции не поспоришь, но он ответил, что сам проверит. Мы уже четыре раза грохались в карьер. С меня хватит.

Видно было, что обсуждать дальше этот вопрос с посторонними ей не хочется, я же рискнул поразмыслить над проблемой движения по кругу, которая включала вопросы динамики, силы тяжести и силы инерции, однако почувствовал от этого легкую дурноту. А поэтому вдвойне обрадовался, когда секретарь в форме младшего лейтенанта вышла, чтобы проводить семейную группу через зал ожидания до двери. Старший из четверых выглядел довольным, остальные, показалось мне, не очень. Служащая полиции закрыла за ними дверь и сказала, обращаясь к нам:

— Ну и денек выдался сегодня!

Обе звездочки, надо думать, тяжело давили ей на плечи, и она взглянула на нас с таким видом, словно пыталась догадаться, какие еще испытания приготовили ей мы. Она показала на дверь под табло вызова, и женщина из гравийной ямы проследовала за ней в канцелярию. Я надеялся, что вторая в разговоре с первой умолчит о проблемах парения и гравийного карьера.

Легко сегодня говорить, но тогда я бы вполне стерпел, если бы угрюмый посетитель, после которого я был последним, помолчал и тем самым нарушил обычай зала ожидания. Информацией я был переполнен, а его информация, судя по выражению его лица, сулила только дурное. К тому же я смутно ощущал, будто меня ждет какое-то невыполненное дело, но еще прежде чем я восстановил в памяти, что это за дело, угрюмый человек крикнул через несколько столов:

— А теперь я хочу получить письменное полицейское свидетельство!

После столь многообещающего начала последовало нечто столь же содержательное. Я значительно ужимаю рассказ, подобный в его исполнении разветвленной дельте реки.

Он работал в Государственном комитете по изысканию методов и способов. Его дочь брала уроки игры на скрипке. Скрипка упала, и один колок сломался. Его коллега знал человека, который мог привести скрипку в порядок. Но на тот день, когда он хотел принести своему коллеге инструмент, в Госкомитет методов и способов был назначен визит весьма высокопоставленного лица. К вахтерам присоединилось множество молодых людей, слишком молодых, чтобы быть вахтерами. Некоторые, стоя на дальних подступах к зданию Комитета, крепко сжимали в руках складные зонтики. И во все глаза глядели на человека с футляром для скрипки. Поначалу он ничего такого не подумал. Потом вспомнил старые фильмы, в которых футляр для скрипки был классическим вместилищем взрывчатки. Он хотел было повернуть, но за ним уже шел «хвост». Тогда он зашагал на работу, а рядом с ним шагали два молодых человека, которые настроились на дождь и пытались создать впечатление, что совершают утреннюю прогулку. Сотрудник Комитета нашел ситуацию забавной, но все-таки ящик, в котором лежала сломанная детская скрипка, заметно потяжелел. Заметно многочисленней стало и сопровождение сотрудника. И прогулочные шаги вокруг него приобрели что-то от пружинящей готовности. Это помогло сотруднику Госкомитета методов и способов кое-что понять. Он протянул сотрудникам другого Госкомитета футляр для скрипки и крикнул:

— Да всего-то-навсего детская скрипочка!

Но это было ошибкой с его стороны. Еще большей ошибкой было вдобавок к этим словам и жестам от души рассмеяться. Он хотел, чтобы его смех звучал заразительно, а смех его был понят как намек на что-то. Ему, правда, не пришлось открыть футляр, но пока руководящий визитер находился в Комитете, человека и его футляр не упускали из виду. Позже с ним состоялся ряд бесед. Вначале речь шла о скрипке, которой в служебном здании делать совершенно нечего. С этим он согласился. А с тем, что он должен лучше воспитывать свою дочь, он не сразу согласился, но согласился, когда мнение о воспитании отнесли конкретно к бережному обращению с ценными вещами. И еще он согласился с настоятельным требованием бдительнейшей бдительности, с обстановкой вообще, с особенностями этой обстановки, с возрастающей необходимостью этой бдительности, с секретным характером личных бесед и с неизбежностью личных бесед в случаях, подобных его случаю. Труднее было ему согласиться с тем, что обсудить следует всю его жизнь. Крах его первого брака. Школьные дела его дочери. И даже его активность как добровольца Общества Красного Креста. В двух-трех дальнейших личных беседах речь шла о его несознательности. И о принципиальной сознательности, которая принципиально противоположна несознательности. Беседовавшие с ним готовы были забыть футляр и смех, но на позицию, занятую их сотрудником, на его позицию нельзя было закрывать глаза. Такую позицию не мог занимать сотрудник Государственного комитета методов и способов, и так как ни о чем другом договориться не смогли, то договорились о дополнительной личной беседе.

Содержание этой беседы я не узнал, так как лейтенантша, выйдя проводить умученную мотоциклом женщину, а также друзей животных, спросила угрюмого человека и меня, что заботит нас.

— Справка о благонадежности, — сказал угрюмый сотрудник. Тогда лейтенантша предложила ему для начала подать ей данные о себе в письменном виде, и если у него, кроме этого, нет вопросов, добавила она, то я могу подойти к ее столу вместе с ним.

Угрюмого сотрудника лейтенантша внесла в толстую книгу, сделав это очень быстро. И я лишь мельком подумал, что мне светящееся табло не проурчало. Разве здесь последний не признается следующим?

Служащая помешала мне заняться этим крамольным вопросом. Мое дело, сказала она радостно, считается самым простым из всех подлежащих ее ведению дел. Две подписи, две печати, двойной налог, и мы сможем покинуть полицейский участок. Она не сказала, но в тоне ее слышалось, как страстно желала она поскорее выйти из здания полиции. Ее хозяйственная сумка стояла наготове, связка ключей с печатью лежала рядом.

Лейтенантша взяла у меня листки и мое удостоверение личности. Она бегло проверила, соответствует ли мой адрес в одном документе адресу в другом, и, подписывая документ, легонько постукивала левым указательным пальцем по пустой строке — мотив приглашения.

Тут я опять вспомнил то, что на время выпустил из виду, и сказал смущенно:

— Н-да, знаете ли, это две учительницы из Казани, и как иной раз получается, особенно если тебя вечером обдувает летний ветер, да еще под небесами, что простираются до стран Леванта...

Лейтенантша наклеила гербовые марки, поставила печати на бледно-голубые документы, взяла у меня деньги и вернула мне бумаги со словами:

— Мотив приглашения внесете сами, вы же в конце-то концов знаете, какие у вас мотивы.

Взяв связку ключей, она хотела уже нас выпроводить. Но я попросил ее специально для меня, чтобы мне легче было уйти, еще раз включить табло над дверью — это, мол, благотворно действует на зрение и слух. Лейтенантша, правда, смерила меня — ого, каким! — взглядом, но положила усталую руку на кнопку, и когда я с заверенными документами, которые, подумать только, имел право оформить окончательно по собственному усмотрению, переступил порог, над моей головой раздалась скорее барабанная дробь, чем урчание, и свет оттуда лился небесно-голубой. Все звучало и сияло так, как положено, когда человек первый, Первый, Первый, и тут сотрудник Комитета методов и способов заторопился вниз по лестнице.

Меня это вполне устраивало, ибо он не производил впечатления смельчака, чтобы выслушать меня и понять мои предчувствия, к тому же он был, видимо, слишком углублен в себя после других бесед. Впрочем, в подобное мгновение своей жизни лучше оставаться одному. Круг ожидающих сократился до точки, и этой точкой был я. Я был очевидцем некоего конца, а может быть — начала. У меня было тому письменное подтверждение. Оно было у меня в том смысле, что я обладал двумя парами печатных двоеточий, за которыми следовала пустота. У меня в руках были официальные документы, подписанные и скрепленные печатью, возможность поразмыслить над ними кружила мне голову куда сильнее, чем сумасшедшая гонка вокруг зияющего карьера. Безбрежная и бездонная пропасть разверзлась на моем документе. Всасывающая вселенская расщелина, способная с чавканьем поглотить весь мир земной между здешним краем и Астраханью, вкупе со всеми живыми существами, включая людей и саламандр. Незаполненный официальный бланк был тем зверем, что пожирает самого себя. Это был конец.

Что же касается начала, то мне показалось, что я был в государственном учреждении как раз в тот момент, когда началось известное отмирание. Объявлено о нем было уже давно; почему, стало быть, ему не начаться в моем присутствии? Да и как иначе можно представить себе подобную смерть? Ведь не о внезапном же коллапсе или неожиданной остановке дыхания шла речь у классиков, а именно об упомянутом отмирании, которое начинается, видимо, с неучастия и отказа от действий.

Кроме того, я думаю, что в отличие от круга, у смерти есть где-то начало. А если где-то, так отдел прописки подходит с тем же успехом, как любой другой пункт. Почему же неуправляемое время не может начаться с переутомленной лейтенантши и спокойно сказанных слов: «Мотив приглашения внесите сами».

Когда я услышал эти свои мысли, то, стоя на пустой лестнице, один на один с пустой строкой в официальной бумаге, я содрогнулся. Почувствовал искушение заткнуть зияющие пустоты незаполненных строк любой записью, так как сознавал вдобавок свои обязательства перед обеими дамами из Казани, дав им слово. Но я всеми силами сопротивлялся тому, что само собой разумелось, и громко сказал на безлюдной лестничной клетке:

— Право, если уж дух, все вверх дном переворачивающий, вырвался из бутылки, так не я буду тем человеком, который загонит его обратно и закупорит сосуд!

Эта мысль кажется смелостью, тем более в отделении полиции, но была она всего лишь пустым звуком. На деле я понимал, что мне не по плечу строка с этой ошеломительной пустотой, которую я нес в моей папке.

А посему я поторопился переправить оба документа почтовому ведомству. С незаполненной строкой и без пометки «заказные». Все это, правда, противоречит нормам моей жизни, но пока письмо совершает долгое путешествие, я вправе считать возможным даже немыслимое. По-видимому, последствия утомления: отказ от действия тут, несостоятельность там, забывчивость еще где-то, иссякающие традиции, рассеивающиеся, как дым, обычаи; все это, на мой взгляд, накапливается; Я знаю, что сейчас пришло в движение, и я знаю также, где это началось.

■

Из подзаглавной сноски

ГЕРМАН КАНТ — HERMANN KANT; (род. в 1926 г.)

Немецкий писатель (ГДР). Председатель Союза писателей ГДР, действительный член Академии искусств ГДР, лауреат Национальной премии, премий имени Г. Гейне, Г. Манна и других. Автор романов «Актовый зал» (русский перевод напечатан в «Иностранной литературе», 1968, № 1 — 3), «Выходные данные» («ИЛ», 1974, № 3 — 5), «Остановка в пути» (р.п. «Новый мир», 1979, № 9 — 12), а также сборников рассказов, публицистических статей и эссе.

Публикуемые новые рассказы Г.Канта взяты из сборника «Бронзовый век» («Вгопzezeit». Berlin, Rutten und Loening, 1986).

■

Примечания

1

Намек на библейское изречение: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» (Книга пророка Осии, 13, 14). (Здесь и далее прим. перев.)

2

Райнхольд Месснер — известный итальянский альпинист, совершивший в 1980 году восхождение на Эверест в одиночку и без кислородного прибора.

3

Самая высокая горная вершина берхтесгаденских Альп в Верхней Баварии.

4

Пенсионерам в ГДР разрешено посещение родственников в Западном Берлине.

Content

Герман Кант
Рассказы

Нрав ее и.

ВЗАПСИС

Примечания