Норфолк Лоуренс

Носорог для Папы Римского

Лоуренс Норфолк

Носорог для Папы Римского

Посвящается Вините

Благодарности

Автор признателен Томасу Хардеру за его перевод свидетельского отчета Якопо Модести о разграблении Прато (с итальянского), профессору Герману Вальтеру из Мангеймского университета за экземпляр «Historia Senensium» Сигизмондо Тицио, обнаруженный в библиотеке Ватикана его коллегой, Ингрид Д. Роуленд из Чикагского университета, и, наконец, музыкантам «Кронос-квартета» за их аранжировку «Purple Haze» Джими Хендрикса для струнного квартета.

Все рыбы едят. Все рыбы мечут икру.

Немногие рыбы мечут икру там, где едят.

Арне Линдрот

I. Винета

Когда-то это море было промерзшим насквозь. Высокие горы взирали на ледяную равнину, стегаемую поземкой, что билась об изломы гранитных берегов. Пройдут столетия, прежде чем галька и валунная глина поведают о том, как мучительно медленно полз лед по скалам и песчанику; морены и кряжи доложат о наступлениях и отходах, сформировавших впадины и подводные гребни. Так было подготовлено к принятию моря дно — задолго до того, как море его покрыло. Но во времена междуцарствия здесь правили льды.

Линии сброса и разломы затягивались, зарастали, становились неразличимыми на дне гигантской чаши, еще не ставшей ни Балтийским морем, ни Финским, ни Рижским, ни Гданьским заливами. С севера мчались вьюги, слой за слоем на земную твердь ложились снега, и твердь прогибалась под их тяжестью. Будто перлини разбитого флота, переплетались в кромешной тьме жилы мерзлой нефти. Ледяные глыбы были усеяны оспинами вмерзшего в них песка: казалось, песок вырвало из земной поверхности каким-то чудовищным взрывом, и он, вместе с галькой, навечно застыл в бескрайнем холоде, не согретом ничьим дыханьем, потому что здесь царствовала смерть.

Но вот поверхностный сбой: бледный диск света, прорастающий в покрытом снежными крапинками небе, намекает на радикальное смещение оси, бури теряют мощь, превращаются в порывы ветра и в злобные вихри, ледяные гиганты вопиют в ночи. Дюйм осадков — тысяча лет, геологическая эра — всего лишь угловой градус: таяние уже началось, но еще много веков будут дыбиться и огрызаться льды, пока первые их кристаллы не растают, не растекутся к северу по иззябшей поверхности, превращая ее в зеркало, в котором солнце наконец сможет узреть свой лик. Лучи света шпарят по льдам прямой наводкой, пробивают бреши в их обороне, и вот уже на полярный холод наступает массированный фронт разогретого воздуха. Талые воды струятся меж сверкающих надолбов и скал, замерзают, оттаивают вновь. Легкие живого существа, по недомыслию сунувшегося в эту студеную пустыню, не способны были бы перенести обжигающую сухость ночного воздуха, да и ветер мгновенно превратил бы это существо в камень. Днем ледовое небо бесстрастно глядит на результаты того, что натворила ночь, на валуны, на каменные осыпи, на щелочные элементы, пока еще томящиеся внутри инея. Там, куда не пробираются солнечные лучи, лежат спрессованные временем соли.

Но дни становятся длиннее, и все шире разливаются талые воды, средние температуры поднимаются, надо льдами встает влажный туман. Лукавые струйки проникают все глубже, пробивают себе путь сквозь скалы, устраивают тайные сходки на каменистом дне. Огромное ледяное поле на самом деле уже плавает, хотя слой воды под ним не толще дюйма, однако вода уже диктует льдам свою волю. Поверхность льдов все больше изборождена расселинами и каньонами, огромные кристаллы дробятся и рассыпаются, по дну образовавшихся ущелий бегут ручьи, они разъедают спрессованный лед и, напитавшись им, взбухают, превращаясь в реки. Воздух сотрясается от небывалого грохота — то рушатся ледяные колонны и арки. Прозрачные водоразделы опадают, расползаются, все обширнее и глубже становится то, что не назовешь пока ни твердью, ни водой — разве что уподобить это архипелагу айсбергов, дрейфующих по океану собственной истаявшей плоти? И клубится туман, такой влажный, что и не поймешь — воздух это или вода. Сбитые с толку, ставшие вдруг беспомощными ледяные горы, над которыми все растет и растет зеленоватая вода, крошатся, отсылая на поверхность осколки, — там их добивает солнце. В водной колыбели качаются маленькие плавучие льдины, солнечные лучи поднимают их в небо и превращают в облака, облака рассеиваются, становятся ничем. Где прежде был лед — теперь колышутся воды.

Но, как и прежде, они пустынны. Растет температура, воды растекаются на север и на восток, бурлящая плоть их движется сначала на юг, потом на запад — как когда-то льды. Все эти перемены — местного порядка и ограничены западным направлением, вернее, здесь они заметнее. Но разве северные горы стали много ниже, а Аландские острова уменьшились числом? И насколько глубже стала Ландсортская впадина? Пусть воды, благодаря таянью льда, и стало больше, но подъем ее, за счет огромного пространства, не так уж и заметен, и его недостаточно, чтобы затопить острова и вползти на утесы. Движенье идет и вглубь, и вширь. Слежавшуюся массу начинает распирать, попранное дно восстает и наносит ответный удар, гонит воду к югу и западу, по обрамляющим Зеландию проливам Большой Бельт и Эресунн. Невысокие скалистые пороги, кажется, еще сильнее пригибаются перед медлительной неотвратимостью талых вод, и, когда таяние достигает самых северных, самых укромных уголков, вода переливается через скалы и устремляется на запад, к бурлящему от нетерпения океану, который ждал этой последней дани несколько миллионов лет. Пороги неспособны на сопротивление — они ведь изначально были задуманы как морское дно. Все резвее и резвее, легкомысленно прыгая с обрывов, подталкиваемая накренившимся дном, вода мчится по пути наименьшего сопротивления на встречу с могучим океаном. Последние береговые редуты обойдены с флангов, вода устремляется вниз по песчаным дюнам, туда, где океан уже распростер свои объятия, и водные языки уже пробуют на вкус незнакомую океанскую соль. Прошел лишь час после прорыва — и вот оно, трепещущее, самое юное море на земле.

А на севере путь к океану преграждает тысячемильная скалистая гряда, всю долгую зиму собиравшая снег. Весной снег начал таять, и по горным склонам побежали ручьи, закипели в оврагах. Скопившаяся на дальних плато и пустошах вода напитала широкие реки, они потекли на север и на восток. Дожди здесь частые, но недолгие, короткое жаркое лето сменяется осенней моросью. Первые люди увидели спокойное, сдержанное море с берегами, густо поросшими тростником. У южного берега — откуда воды и пришли — образовались извилистые протоки, вода выгрызла из земли материал для строительства отмелей, оголив красноватый песчаник, который потом безжалостно исхлещут зимние бури. Залежи целительной глины укутали истерзанный льдами гранит морского дна, лиловый вереск изукрасил пригорки на болотистом побережье. Воды здесь спокойные, густые дубравы и буковые леса дают древесину для постройки судов. Но что-то велит первым людям двигаться на восток, вдоль берега, — вместо того, чтобы отправиться морем на север. Есть путешествия, которым противиться невозможно, другие сводятся лишь к топоту. Люди обращают свои обожженные солнцем лица к загадкам суши, оставляя позади неуловимые течения, кругооборот потоков, возмущение воды. Дороги диктуют им, куда направляться.

Странное, кроткое, обрамленное тростником море мирно колышется в своей гранитной колыбели, еще не до конца стряхнувшей ледяную дрему, оно усеяно островами и ограничено на севере каменистыми берегами, оно вскормлено снегами и дождями и почти заперто выступом полуострова. Это море больше похоже на озеро, потому что стоит его водам добраться до океана, как они тут же замерзают и лед преграждает им дальнейший путь. Из-за пролива его воды манит к себе соленая океанская глубь, но море все никак не привыкнет к новым владениям и цепляется за свое прежнее существование, когда оно было продрогшим и безропотным. Слабые потоки, проникающие сквозь Скагеррак и Каттегат, намекают на далекие океанские штормы, но они медлительны и уступают стремительному напору дождевых и талых вод. В Арконской или Ландсортской впадинах эти покрытые пеной, желтые воды — почти совсем пресные, неподвижные, чуть ли не гниющие. Раз в два года северные проливы замерзают: море еще не утратило черт, свойственных льдам.

Первые люди не вернулись сюда. Торфяники, береговая поросль, вересковые пустоши — все это веками стояло нетронутым, но через Большой Бельт начала пробираться рыба, она метала в слегка солоноватой воде икру, жирела на морских улитках, креветках, водяных червях и рачках. Атлантический лосось и морская форель устремлялись на восток и нерестились в широких реках, чьи горловины задыхались летом от выбившихся из сил миног, пока их не растаскивали орущие чайки и крохали. У дна, где вода солонее, паслись морская камбала, лиманды, песчанки и пинагоры, а в устьях рек, где вода была почти совсем пресной, роились пескари, щуки и плотвички. В Арконской впадине метала икру треска, рыбины вырастали до гигантских размеров и пожирали друг друга. Весенняя и осенняя сельдь сбивалась в косяки на отмелях близ островов Рюген и Узедом. Миллионы существ плавали, плескались, метали икру и умирали в полном единении с природой, пока эти волны не разрезал первый киль и первые сети не поволокли к берегу богатый урожай. Набеги, сражения, резня; в неподвижном воздухе слышны звон доспехов, глухие удары, выпученные рыбьи глаза с любопытством наблюдают, как погружаются в их море бледные тела. Далеко от истерзанных берегов относили морские течения куски обшивки и рангоуты, застревали среди рифов смутные остовы кораблей.

Жизненные циклы сельди — время нагуливать жирок, время метать икру — были гибкими. Все прежние штормы их мало интересовали — от них оставались лишь сломанные весла да разбитые бочонки. Когда ветер начинал баламутить поверхность, сельдь уходила на глубину и искала убежища среди прибрежных скал, а когда волнение стихало, снова поднималась к поверхности в поисках пищи. Но этот шторм отличался от предыдущих: странный шторм — начинался-то он обычно, но потом стало происходить нечто непонятное. Рыбы, как всегда, ушли выжидать на глубину, но шторм все бушевал, все сильнее закручивал воду. Сельдь, забившаяся во впадины возле острова Узедом, трепетала от ужаса, потому что шторм с корнем выдирал водоросли, зачерпывал ил, ярость его проникала все глубже и глубже. Что происходило на поверхности, сельдь не знала, а там отмели отважно сопротивлялись наступлению на береговую линию, однако шторм откусывал куски берега и сплевывал их в подарок затаившимся рыбам. Истерзанные обитатели суши сдавались на милость обитателям глубин, разнообразным, многочисленным, терпеливым.

Для сельди прибрежные города были удивительными, таинственными местами, где под безлунным небом заканчиваются все пути. Здесь встречались, переплетались кильватерные волны, суда следовали одно за другим, оттуда, сверху, доносились глухие крики, и над косяками сельди, словно бесцельно бредущие стада, неуклюже проплывали неясные очертания днищ. Рыбы шли за ними до самого порта и погибали в сетях, которые обитатели суши вытягивали на борт, — в середке запутывались самые крупные рыбины, они пытались прорваться на свободу, но нити все туже впивались в жабры, и рыбины задыхались. Сквозь скопившуюся на поверхности грязную пену, особенно плотную у причалов и на отмелях возле мыса, невозможно разглядеть, что там, в городах, происходит. Но рыбы догадывались, что их, этих одиноких существ суши, очень много и что они ужасно непоседливы. Алчность — вот что движет обитателями городов. У них отсутствует плавательный пузырь, они перемещаются, повинуясь каким-то непонятным течениям, и где у них, в конце концов, расположены зубы, глотки, желудки?

Но что это? Новый призвук в ярости шторма или эхо особенно мощного удара? Огромные пласты глины сорвались с истерзанного утеса, глыбы песчаника с грохотом покатились и рухнули в пучину, волны наконец-то победили отмель, устремились вперед, отхлынули, и вслед за ними, не выдержав собственной тяжести, ушло то, что казалось намертво вросшим в сушу. Содрогнулось дно, взмыли тучи ила, забившие рыбам глаза и жабры, но постепенно ил осел, и стали видны масштабы разрушения. То, что опустилось на дно, было больше самого большого из кораблей, это было той самой тайной, которой так долго жаждали рыбы, и оно все еще было окутано собственным последом. Там, за мелководьем, лежало оно, раскинувшись необозримо, со всеми своими людишками, домами, повозками, скотом и ароматами, которые рыбы ощущали раньше только издали. Маняще-зловонное изобилие… Рыбы выжидали, они чувствовали, что буря стихает. Они таращились друг на друга, их толстые серебряные тела вились вокруг этих щедрых даров. И вот уже самые первые вильнули плавниками и устремились к цели. Побежденные существа, те, что жили наверху, принесли рыбам свою дань — город.

Старые сельди плавали вместе с его жителями, кружили вокруг храмов, надзирали над рынками. Они заплывали в окна и двери, выискивая неуклюжих гигантов в развевающихся одеждах, которые когда-то разгуливали по улицам. Колеблемые течениями, гиганты походили скорее на растения, чем на людей. Сельди всплывали, погружались, всплывали вновь. К ним прибивались косяки других рыб. Поверхностные слои бурлили от мириад мальков — им никогда не забыть выкованного штормом договора о дружбе. Со временем город станет для них таким же привычным, как морское дно, а потом и вовсе от дна неотличимым.

Дары и годы: водоросли подбираются все ближе к берегам, суглинистые почвы размываются и уносятся волнами. Отсутствие приливов означает, что выживают даже низкие берега и островки. Самые древние останки в море — акульи зубы да китовые челюсти. Дрейфуют по морю тростниковые плоты, порывы северного ветра загоняют их в лагуны и в устья рек. Парус погружается в колеблющуюся тьму, в ней посверкивают кубки и браслеты, чтобы исчезнуть в обволакивающем иле. Копья, ножны, лини, мешки с зерном — у всех свои траектории погружения. Пробитые корпуса кораблей сначала кренятся, а вот верхушки мачт ныряют сразу, но участь у всех одна: они попадают на дно. Существа, живущие на суше, тонут. Если лед не поддавался никому, то занявшая его место вода принимает всех, вода — умелый растлитель, в конце концов ей все отдаются. Сельдь это понимает. Со времен города — а ведь это было сотни поколений назад — их косяки никогда еще не были такими плотными и такими любопытными. Дань, ниспосылаемая сверху, всегда загадочна и неповоротлива, неуклюжа и бесформенна, исключений не бывает. Но это — оно не плавает и не тонет, а словно бы парит в воде так, как парят они. Они подбираются ближе, и это начинает дрожать, они чувствуют, как волнуется вокруг этого вода. В их отолитах отдаются какие-то глухие удары, плавники начинают трепетать. Здесь, на глубине, видно плохо, но что-то там, под этим, еще и болтается! Что это? Может, наконец-то ключ к последней тайне города? Что-то вьется там, наверху, они кружат все ближе и ближе, что-то напрягается, ослабевает и исчезает. Самая крупная из рыб тычется носом в пришельца: это наши, сельдяные воды, самые холодные слои! Но может, они ошиблись? Потому что это все-таки, кувыркаясь, тонет, скрывается из виду. Некоторые из рыбин теряют к нему интерес и уплывают прочь, а глубоководные течения подхватывают пришельца — фантастическую дань, дрейфующую в почти пресной, лишенной приливов воде, вскормленной весенними ручьями, обремененной памятью о льдах, усмиренной неровными берегами, становящейся все глубже и мрачнее по мере приближения к городу. Ну что, забыли об этом? Нет, не совсем. Тупые рыбьи носы тычутся в его бока. Любопытные сельди не позволяют этому погружаться слишком быстро, собственная странная форма выталкивает предмет на поверхность. Что же это такое? Вот что: в море погружается бочка, а в бочке сидит человек.

Тренировались они в Эвальдовом пруду, заросшем скользкими водорослями и усеянном рыбьими костями. По берегам его, вперемешку с дохлыми рыбами, гнили налетевшие из буковой рощи листья, в стоячей темной воде плавали хлопья пены. Пруд располагался позади сарая, в котором вялили сельдь, ярдах в пятидесяти от берега. Позапрошлым летом Эвальд пытался его осушить. Слева земля шла под уклон — он решил, что, если прорыть во влажной торфянистой почве канаву, вода из пруда вытечет. Но уже на следующий день края канавы обвалились, и пруд снова наполнился. Эвальд как раз вернулся с ярмарки в Воллине и печально взирал на возрождение собственного пруда. Он нацедил себе пива и уселся за рыбным сараем. Допившись до мрачной ярости, он взвел лисьи капканы и пошвырял их — один за другим — в стоячую воду: в назидание себе самому, чтоб больше не пускаться в столь глупые предприятия. Капканы так и остались лежать на дне, о чем он предупредил их обоих, надеясь отвратить от нелепой затеи, но они не послушались.

— Выше, Бернардо! Выше!

Они соорудили ворот, однако тот работал не очень хорошо, и его место заняли три шеста: два были связаны крест-накрест, а самый длинный, вставленный в уключину, служил рычагом. На одном конце шеста, над прудом, болталась большая бочка, на другом конце — Бернардо. Повинуясь идущим из бочки глухим командам, он то взбирался по шесту вверх, то сползал вниз. Они законопатили щели между планками бочки, прорезали сбоку окошко, в которое вставили кусок украденного в Нюрнберге стекла, а саму бочку обшили кожей, кроме окошка и верхнего днища, вокруг которых шла шнуровка.

— А теперь ниже, Бернардо! Ниже!

Он услышал громкое «плюх», почувствовал, как бочка погружается и затем перестает, оставшись на плаву — верх ее торчал над прудом дюймов на шесть, окошко оказалось наполовину над водой. Бочку позаимствовали из рыбного сарая Эвальда, и она, разумеется, воняла рыбой, да и парочку заноз тоже подарила. Он увидел, как шест, с помощью которого его опустили в пруд, взмыл вверх — прилепившийся к нему Бернардо походил на ленивца-переростка. Он помахал рукой, и бочка опасно качнулась. Ничего, все поправимо, нужен камень-балласт. Бернардо вроде бы тоже махнул рукой, широко и щедро, а на самом деле это у него разжались руки, в результате чего он свалился с шеста. Один конец, естественно, взлетел, а противоположный, к которому прикрепили бочку, рухнул в воду. В ожидании неизбежного он обхватил себя руками, хрясь! — конец шеста ударил по бочке сбоку, бочка медленно накренилась, перевернулась, а он — вверх ногами — оказался в кромешной тьме и запаниковал.

Потом, высвобождая ногу Бернардо из лисьего капкана, — мокрые и продрогшие, оба грелись у костра, поглядывая на свое нуждавшееся в починке судно, истекавшее водой на берегу пруда, — он вынужден был признать: из-за того, что он вышиб стеклянное окошко, нынешняя их неудача вполне могла бы обернуться катастрофой.

— Об этом сразу надо было подумать! — ворчал Бернардо. Когда капкан наконец подался, он так и возопил от боли.

Погружение было таким быстрым, таким стремительным: нахлынула тьма, сдавила горло, вода и его собственный страх растворились друг в друге, перемешались, и мир перевернулся вверх дном. Он не мог этого вынести, нет, не мог. Он выбил стекло, и вода хлынула внутрь, прижала его к стенке бочки. Он закричал, забился, но только ободрал костяшки пальцев, а вода была тягучей, густой, как черная патока. Он-то запаниковал, стекло вышиб, а вот Бернардо бросился в пруд и спас его.

— Заткнись, Бернардо, — вот что сказал он ему сейчас.

Повезло — значит, повезло. Не такое уж чудесное спасение — Бернардо не знает страха, и лисьи капканы ему нипочем, однако следует помнить, что если дело труба, то на Бернардо можно положиться. Дело не в способе спасения — все было просто, бочку и ее содержимое взяли да и перенесли на берег. Дело в самом Бернардо, в том, чем его наделила природа. Сам он едва мог сдвинуть с места это их изобретение, даже пустое и даже на берегу. А вот Бернардо — двухметрового роста и здоровенный, как дуб, — запросто воздел бочонок над головой, это ж надо — с ним самим и с водой внутри дотопал до берега, да еще и с лисьим капканом на лапе! Умом, конечно, не блещет, зато силища какая!

Голодные и продрогшие, в мокрых одежках, они лежали возле костра, пытаясь заснуть. Сон не шел, но они молчали и упрямо вертелись с боку на бок. Завтра они вставят стекло обратно и поэкспериментируют с камнем-балластом. Работать будут изо всех сил, с небывалым рвением, чтобы должным образом подготовить себя и возродить боевой дух, а он должен будет еще и обуздать порожденный неудачей страх. А пруд — это вам не море, плещущееся в узком заливе, море, которое и манит, и отталкивает. На послезавтра Эвальд пообещал дать им свою лодку. Он снова повернулся на сырой земле, попробовал улечься поудобнее, Бернардо сделал то же самое. В конце концов Бернардо встал — коли не спится, нечего и притворяться. Было ясно, что за этим последует.

— Расскажи-ка еще раз, — взмолился Бернардо, — Расскажи о городе.

Да, они тренировались в Эвальдовом пруду, и все пошло не так, как надо, там было глубоко, темно, как ночью, и он чуть не утонул… Он глубоко вздохнул и уставился на пламя костра. Город… Они уже близко и не должны утратить веру. Послезавтра бочка вместе с ним опустится в глубину, к Винете, и уж тогда, если что, вытащить его оттуда, спасти неповоротливое судно не сможет никто. Вот оно стоит, прислоненное к стене, алчное чудище с разверстой пастью, так и готовое его проглотить. На земляном полу лежит стекло. Дубовые поленья потрескивают в костре, к балкам, под которыми вялится Эвальдова селедка, поднимается густой белый дым. Все выглядит и пахнет, как раньше. Сальвестро вспомнил мать, вспомнил, как ее нож вспарывал белые рыбьи брюха, и оттуда, словно пригоршни червей, выплескивались внутренности.

— Ну? — Бернардо терял терпение.

Он вздохнул.

— Был когда-то город, — начал он, — и для людей, живших в нем, был он величайшим городом на свете. И была война, что длилась сотню лет, и был шторм, что длился одну ночь…

— Подожди! — прервал его Бернардо. — Ты пропускаешь. Каким был город?

— Сколько раз я рассказывал тебе эту историю, а, Бернардо? Если ты так хорошо знаешь ее, почему сам не рассказываешь?

— Просто рассказывай как положено. Не перескакивай. Что там насчет его жителей?

— Они были водяным народом, — ответил Сальвестро. — Люди, которые тогда в нем жили, были рыбаками, лодочниками, пиратами, а дома их стояли на болотах. В устьях рек они ставили большие города, самые большие были обнесены бревенчатыми стенами с четырьмя воротами. Один только невольничий рынок занимал не меньше акра, и туда съезжались торговцы — с севера, от ледяных утесов, они приплывали на кораблях, а с засушливых долин юга и с плодородных равнин востока прибывали верхом или даже пешком. Город стал самым богатым на свете…

Ну вот, он вошел в наезженную колею, и рассказ потек сам собою.

— Люди украшали свои храмы серебром, и на каждой из мощенных камнем улиц, в каждом доме столы прогибались под тяжестью яств. Купцы со всех портовых городов менялись там товарами, и со временем само название города стало означать изобилие. Звали город Винетой, и царили в нем мир и благоденствие.

— Вот так-то лучше, — одобрительно проворчал Бернардо. — Это мое самое любимое место, где про еду да про храмы с серебром.

— Да, — кивнул Сальвестро.

Он помнил, как много лет назад сам вот так же сидел у очага, подавшись вперед и напряженно вслушиваясь в слова матери, а она рассказывала о городе, в котором жили их предки, и о его богатствах. В струйках дыма вставали перед его мысленным взором чудесные картины, расцвечивали убогие стены хижины, служившей им жилищем. Так и Бернардо ловил каждое его слово.

— А потом пришли чужеземцы, — сказал он.

— Генрих Лев, — добавил Бернардо, — и его воины.

— Нет, Бернардо, ты забегаешь вперед, Генрих Лев был позже. Либо слушай, либо сам рассказывай. Сначала были…

Он помедлил, забыв, рассказывала про них мать или нет, и наконец уверенно произнес:

— Колонисты! Они назвали здешние земли Новой Колонией. Поначалу их было не так уж много. Они построили церкви и осушили болота, — он снова поймал нить повествования, — рубили лес и косили траву для своих коров. Их становилось все больше и больше, и они ненавидели тех, кто жил здесь до них. Они проклинали их храмы и их бога Святовита, пока Святовит не наслал на них ответное проклятие. И тогда началась война.

— Война длиной в сотню лет, — вставил Бернардо.

— Да, — подтвердил Сальвестро, — в сотню лет, с тысячей сражений, и закончилась она здесь, на острове, когда Генрих Лев дошел до Винеты.

Порою мать делала в этом месте паузу, а порою без остановки шла дальше.

— Они стали лагерем на материке — возле того места, где мы с тобой, Бернардо, переправлялись.

Бернардо энергично закивал — ему не терпелось услышать продолжение, но сам он не очень-то охотно переходил к этой части истории: уж очень она была странной, ни на что не похожей.

— Они видели, как поднимается в небо дым из очагов Винеты. Было холодно, и пролив покрылся льдом. Они могли перейти его в ту же ночь, но остановились — не знаю почему. Они разбили на материке лагерь, и ночью случилась буря.

Он думал о женщинах, детях, священниках, солдатах разбитой армии: все они укрывались за стенами города среди драгоценных каменьев и серебра, сундуков с сокровищами, принесенными в жертву богам, которые не смогли их спасти.

— И случилась буря, — повторил он.

— Буря длиной в одну ночь, — с готовностью подсказал Бернардо.

Сальвестро собрался с мыслями:

— Она пришла с севера, ужасная буря, такой они еще никогда не видели. Волны пробились сквозь льды, корабли летали по воздуху, лед раскололся на громадные глыбы… Это был самый ужасный шторм изо всех, когда-либо пережитых людьми, так что Генрих и все его войско ничего не могли поделать, только молиться…

— И Господь внял их молитвам, — снова перебил его Бернардо.

Сальвестро взглянул на него:

— Да, Бернардо, внял. Шторм прекратился так же внезапно, как начался. Уже на рассвете небо расчистилось. Они перебрались через ледяные торосы и вступили на остров. Винета стояла на косе, уходившей глубоко в море. Они вскарабкались на возвышенность, от которой начиналась коса…

— И что они увидели?! — воскликнул Бернардо.

Сальвестро разглядывал великана, примостившегося с другой стороны костра. Тот дрожал от нетерпения, возбужденно сжимая кулаки, хотя прекрасно знал ответ — не хуже самого Сальвестро.

— Ничего. Винета исчезла. На ее месте теперь была вода. Шторм оторвал ее от тверди и бросил на дно моря.

На этом месте мать обычно умолкала. И он вместе с завоевателями замирал на вершине холма, вместе с ними вглядываясь в воду и испытывая то же недоумение. Он снова посмотрел на Бернардо — тот раскачивался, сидя на корточках.

— И Винета все еще там, — тихо проговорил он, — со всеми своими храмами и сокровищами…

И со всем своим народом, обычно добавляла мать. Нашим народом. В тихую погоду, говорила мать, сквозь толщу воды можно увидеть, как проходят они по своим водяным улицам. И Святовит тоже там, с ними. Хоть и не сумел он их спасти, покинуть их он тоже не мог… Мысли Сальвестро блуждали.

— Ну а что же там за развалины? — снова вмешался Бернардо, и на этот раз Сальвестро был ему благодарен: великан отвлек его от раздумий. Ему не хотелось думать про Святовита. И не хотелось думать про мать.

— Развалины?

— Ну на том обрыве, с которого они смотрели на воду. Там же развалины!

Поначалу он не понял, о чем говорит Бернардо. Накануне они стояли на берегу, и Сальвестро указал на то место, где берег приподнимался и немного выдавался в море — там был обрыв, крутой, словно мечом обрубленный. «Там, — произнес он тогда и указал на воду под обрывом. — Винета лежит вон там». Бернардо посмотрел в ту сторону, кивнул, а затем снова уставился на холм.

Наконец Сальвестро понял, о чем идет речь.

— Это не развалины, — пояснил он, — Это церковь. Они построили ее уже после того, как утонула Винета. Чтобы она стояла на страже, говорят островитяне. А сейчас там живут монахи.

На лице Бернардо появилось подозрительное выражение, слишком хорошо знакомое Сальвестро:

— Но если это церковь, как же половина ее ушла под воду?

Церковь действительно выглядела как-то по-другому. С тех пор как он в последний раз видел ее, прошло много лет, и еще больше — с тех пор, как он впервые обратил на нее внимание. Возле нее построили монастырь, но туда никто и никогда не ходил. И никто, насколько он помнил, никогда не видел монахов вблизи — где-то там, вдали, маячили облаченные в серое фигуры, дозором обходившие свои владения.

— Ну, может, она разрушилась, — пожал он плечами. — Да это и не важно. Монахи нам не помешают. Давай спать. Завтра надо починить бочку и снова спуститься в пруд, а потом я поговорю с Эвальдом насчет лодки.

Воцарилось молчание, лишь потрескивали поленья в костре.

— И насчет постелей, — сказал Бернардо.

— Что?

— Потолкуй с Эвальдом насчет постелей.

— Бернардо, я не…

— Ты же обещал кровати, говорил: «Бернардо, у нас будет и еды вдоволь, и крыша над головой, и хорошие постели». Постели! Твой старый друг Эвальд должен был дать нам и постели, и крышу — вот она, крыша, вся протекает, а что до еды — так одна только рыба, рыба и рыба! Сальвестро, осточертела мне эта рыба, и спать на земле надоело, и эта вонючая конура надоела! Да здесь и пес не стал бы жить!

— Это не конура, это сарай, и вовсе не такой уж плохой…

— Не такой уж плохой! — взорвался Бернардо. — Да лучше б я остался в Прато, в болоте увяз. Или застрял бы в снегу на вершине горы. Ты обещал постели, а что мы имеем? В канаве и то лучше, чем здесь. И ты говоришь, все не так уж плохо?!

— Да заткнись ты, Бернардо.

Он устал и уже не мог выносить эти вопли.

— Нет, правда, я хочу знать. — Теперь Бернардо сидел, вытянув перед собой ноги, и сердито размахивал руками. — Как ты можешь думать, что все это «не так уж плохо»? А, Сальвестро?

И великан для убедительности стукнул кулаком по земле и сплюнул в костер.

Сальвестро немного помолчал, потом ответил:

— Наверное, я думаю, что этот сарай не так уж и плох, потому что я к нему привык. Я здесь родился.

На этот раз пауза была куда длиннее.

— Здесь? — переспросил Бернардо.

Он явно старался скрыть удивление, но у него это плохо получалось. Вся его ярость куда-то испарилась: Сальвестро уже знал, что такие приступы у него быстро проходят.

— Когда-то мы жили здесь. Моя мать потрошила рыбу для отца Эвальда.

Бернардо что-то промычал, переваривая новые сведения.

— Так вот почему вы с Эвальдом друзья…

— Да, — просто ответил Сальвестро.

Он взглянул наверх, на вялившуюся под крышей рыбу — ряд за рядом, ряд за рядом. А сам он — сколько низок этой самой рыбы подвесил здесь? Сотни? Тысячи? Целые косяки…

— Но раз вы такие друзья, почему же он не обрадовался, когда тебя увидел? — отважился спросить Бернардо. — По мне, так он вовсе был не рад. Скорее ошарашен.

Сальвестро пожал плечами, вспоминая, как две недели назад постучался в дверь Эвальдова жилища. Чего он ожидал? Эвальд возник на пороге и сначала его не признал; потом лицо у него вытянулось, а челюсть отвисла. Наверное, Сальвестро все-таки ожидал увидеть на его лице радость, но Эвальд лишь молча смотрел на него да на великана, переминавшегося с ноги на ногу у него за спиной. И выглядел Эвальд даже не ошарашенным. Испуганным — пожалуй, так.

Придя в себя, Эвальд все же оказал им гостеприимство — несколько запоздалое и довольно сдержанное. Они с Бернардо, сказал он, могут ночевать в рыбном сарае, когда-то служившем Сальвестро домом. Эвальд снабдил их одеялами, одолжил бочку, разрешил воспользоваться своей лодкой — после того, как сезон ловли окончится. То есть послезавтра… Об этом Сальвестро тоже не желал думать.

— Он полагал, что меня уже нет в живых, — сказал Сальвестро. — Но когда-то мы с ним дружили. Очень давно.

Это было больше чем дружба — Эвальд был единственным его другом на этом острове. А остров был для него целым миром. Он взглянул поверх костра на Бернардо — тот широко зевнул. Великан явно терял интерес к рассказу, и то, что вызвало у него приступ ярости, рассеялось, исчезло. Да, в сарае действительно было и холодно, и сыро. И все здесь провоняло рыбой. Он вспомнил, как на том самом месте, где он сейчас сидит, сидела мать, держа в одной руке серебристую рыбину, а в другой — нож.

Она потрошила рыбу для отца Эвальда и еще для одного рыбака. Когда те возвращались с уловом, им с Эвальдом полагалось пережидать снаружи, и тогда они играли в лесу, иногда дрались, и Эвальд никогда не ходил в победителях. Он показал приятелю три тропинки через торфяное болото, а еще — как пробираться на сеновал к Хаасам: там они воровали капусту. Пытался научить его плавать. И они делились всеми своими тайнами.

Когда отец Эвальда и другой рыбак возвращались на берег, он тоже бежал к лодке, но Эвальд тогда с ним не разговаривал, а другой рыбак обыкновенно крестился и вообще смотрел в сторону. В другие дни он обследовал остров, искал всякие занятные вещи, чтобы потом рассказать о них другу. На восточной стороне, в саду, заполненном крапивой, росли дикие сливы, стояли высокие ясени. В торфяном болоте плавала колюшка, по ночам на берег возле Козерова выбрасывались угри — они ползли через узкую полоску земли, поросшую тонкой травой. Он умел плавать под водой с открытыми глазами и задерживать дыхание едва ли не до потери сознания. Обо всем этом он рассказывал Эвальду, но главные его тайны принадлежали не ему — о них он слышал от матери.

Мать рассказывала о волках, что живут стаями. У них желтые глаза, и они видят в темноте. Волки похожи на собак, только они больше и ноги у них длиннее. А еще они боятся огня. А медведи нечего не боятся. Встав на задние лапы, они становятся в два раза выше человека, бегают, как ветер, взбираются на деревья и любят лакомиться детьми. Но они не умеют плавать, поэтому на острове нет ни медведей, ни волков. Мать говорила, что, если нападет медведь, надо бежать к морю. Но все эти животные водятся на материке, там, где он никогда не бывал. Порою на южной стороне он видел всадников, скачущих по прибрежной дороге, наблюдал за рыбацкими лодками, которые утром плыли на восток, а вечером — на запад. Там они становились на якорь, объясняла мать, в большом порту, расположенном дальше по берегу.

Все это она рассказывала ему, пока разделывала рыбу. Работала она при свете костра, почти на ощупь. Он смотрел, как скользит по рыбьему брюху нож, находит анальное отверстие, раз, два, нож резко поворачивается, и вот уже из рыбы выпростаны кишки. Потом он продевал сквозь жабры выпотрошенной рыбы шнур и подвешивал длинные низки под самой крышей. Он сидел перед матерью, глядя, как она работает, и, если он слишком много болтал, мать делала быстрый взмах рукой, и тогда рыбьи кишки летели ему прямо в физиономию. Мать никогда не промахивалась, а однажды кишки угодили ему прямо в рот. Он видел, как двигаются в полумраке ее руки, мелькают белые рыбьи брюха, сверкает нож, поблескивает серебряный браслет у нее на руке. Как-то раз он спросил, почему она не снимает браслет, а она ответила, мол, кое-кто уже снял браслет — и расстался с ним навеки. Мать нашла тот на берегу, после шторма. Он не помнил, сколько ему тогда было лет. А хочет он знать, откуда браслет взялся?

Он кивнул.

Вот так это все и началось, думал он сейчас. Вот почему он сюда вернулся — или, скорее, вот почему в свое время отсюда убрался. Он снова обвел глазами сарай, в котором мать когда-то рассказывала ему все эти истории. Большинство островитян держались от нее подальше. Они были другими, она и ее сын. Из-за Винеты. Из-за Винеты и ее богов.

Она рассказывала ему о стоглазом Святовите, который жил на небе и почивал на облаке, сотканном из дыма очагов, а когда очаги погасли, упал в море и утонул. И теперь видны только его когти. Здешние думают, что это острова, а это вовсе не острова, а его когти. Святовит пытался вылезти из моря, но вода давила, не отпускала, пока он не утонул, но есть еще места на острове, где чувствуется его сила. Мальчик мотал головой, делал вид, что не понимает, но прекрасно знал, что мать говорит о роще каменных дубов. Однажды вечером он за ней проследил: прокрался через подлесок, залег под кустом ежевики и смотрел, как она собирает на прогалине хворост. В центре рос огромный дуб, высокий-высокий, выше окружавших его буков, и его толстые, тяжелые ветви свисали почти до земли. Он видел, как мать, наклоняясь и выпрямляясь, приближалась к дубу. Волосы у нее были темные, темней, чем у всех, кто жил на острове. Она выкрикивала какие-то непонятные слова. Он пополз назад, не спуская с нее глаз, а потом уже видел только темную крону дуба да что-то светлое, обвившееся вокруг его ствола. Тогда он повернулся и убежал.

Как-то раз мать сказала, что раньше Святовит правил всем островом, да и материком тоже. Люди, ему поклонявшиеся, построили здесь огромный город, но была сначала война, а потом та самая буря. Город звался Винетой.

После этого она рассказала обо всем, и он много раз просил ее рассказывать снова. Мать никогда не отказывалась, так что он выучил эту историю наизусть. Он принялся прочесывать северную оконечность острова, рыскать по песчаному пляжу под недремлющим оком монастыря, воздвигнутого на высоком берегу, — тот мрачно взирал на морские дали. Рыбаки редко забрасывали сети в тамошних водах. Когда отец Эвальда сказал, что они возвращаются оттуда без улова, а часто и с порванными снастями, он подумал, что это Святовит разрывает сети и пожирает улов. На берегу он находил один только выброшенный прибоем лес да крабов. Он пытался представить себе, на что похож Святовит, ведь если один коготь бога размером с весь остров, тогда Святовит больше всего на свете — кроме неба и моря! Он бросал камнями в коз, пока пастух не прогонял его прочь, глядел, как идут по Ахтервассеру гребные лодки, мочился в прудик за домом пастора Ризенкампфа, и в конце концов пруд завонял. Святовит и Винета — это были его главные тайны.

Как обычно, он ждал под буками. Несколько человек закатывали в сарай бочки с рыбой, Эвальд тоже там слонялся. Когда мужчины скрылись в сарае, он помахал Эвальду, и тот помчался к нему. Эвальд запыхался, однако даже не остановился перевести дух, а молча схватил его за руку и потащил в лес. У Эвальда имелась тайна куда занятнее, чем угри да колюшка.

Они бежали и бежали, мимо сельдяного навеса, мимо Ронсдорфовой пасеки, потом Эвальд остановился и сказал, что сейчас покажет лучшую свою тайну, но только чтоб никому больше — пусть он поклянется. Он энергично закивал: конечно никому — да и рассказывать-то было некому.

Они снова помчались — мимо монастыря, потом по тропинке, огибавшей странный курган возле Крумминера. Дальше была ферма Стенчке; они прокрались вдоль курятника и рванули через двор. Стенчков пес знал Эвальда, потому и не поднял лая, но все равно было боязно. Однажды Стенчке спустил на него своего пса — он тогда шел по краю поля, и Стенчковы дочки его увидели и заорали, что вот, мол, Дикарь идет, сейчас заберет. Все дети звали его Дикарем. Кроме Эвальда. Пес бросился за ним, но ему удалось убежать через торфяное болото. Эвальд присел на корточки и прильнул к стене. Из-за стены доносилось невнятное бульканье голосов. Эвальд встал и уступил ему свое место. В стене была щель. Он нагнулся и заглянул. Там были дочки Стенчке, которые среди облаков пара лили друг на друга воду, скребли, ополаскивали и развертывали белые простыни, — совсем голые. Он смотрел на них и чувствовал, что Эвальд за ним наблюдает. Он думал о своих сокровищах — сливах, торфянике, угрях, о том, как здорово умеет он плавать. Но у Эвальда была совсем другая тайна.

Обратно они шли через лес. Ветки ясеней больно хлестали по плечам, Эвальд хотел было обойти это место, сделав крюк, но он упрямо продолжал шагать по тропинке. Эвальд сказал, что точно женится на Еве, его отец хорошо знает Стенчке и иногда одалживает ему свою лодку. Эрика тоже ничего. А почему он молчит?

Он думал о трех девочках, льющих друг на друга воду из кувшина, об их пухлых ручках, раскрасневшихся от пара, о собаке, которая загнала его в болота. Эвальд шел рядом и болтал без умолку, но он не слушал. Темнело, черные верхушки деревьев мели небо. Они уже почти дошли до прогалины. Он остановился, и Эвальд остановился. У него тоже была своя важная тайна. Он взял с Эвальда ту же клятву, что перед тем взял с него Эвальд, и дальше они шли в молчании, пока не остановились у большого дуба. Там он разделся, сказал своему товарищу тоже снять одежду, они взялись за руки и обхватили дуб, и он стал рассказывать Эвальду про Святовита. После истории про острова и Святовитовы когти Эвальд разревелся и попытался вырваться. Ствол остывал. Стало совсем темно, луна скрылась за облаками. Эвальд все вырывался, а он изо всех сил удерживал его руки и чувствовал, как грубая кора царапает ему кожу. Он принялся произносить слова, которые шли из самых глубин, отрывистые и хриплые, одни и те же, одни и те же, как заклинание. Он слушал, как слова улетают, как их место занимают приглушенные лесные звуки, скрип ветвей, тайное шуршание корней. Он отпустил своего пленника, и Эвальд, скуля, удрал в лес. Он медленно оделся и побрел к своему жилищу, размышляя о том, что наделал.

Теперь, вспоминая, он понимал, почему сделал это. Бернардо лежал без движения — наверное, заснул. Я знал это даже тогда, признался он сам себе. Он открыл Эвальду свою самую главную тайну, потому что Эвальдова тайна была богаче тех, которыми он раньше с Эвальдом делился.

На следующей неделе никакого улова им не привезли. Такого никогда не случалось. Он до темноты ждал друга под ясенями, но друг не появлялся. По вечерам матери приходилось зазывать его в дом. Она ждала еще неделю, но отец Эвальда так и не появился, и тогда она велела соорудить подставку для сушки. Вонь в сарае стала невыносимой: селедка начала гнить. Подставку он принялся делать на самом краю леса, неподалеку от сарая, и охапками таскал из лесу длинные палки. Бросив на землю последнюю охапку, он вдруг заметил на земле следы, целую путаницу следов, а чуть подальше, под ольхой, следы были глубокие, словно кто-то простоял там, наблюдая, несколько часов кряду.

Нет, не следовало открывать Эвальду материн секрет. Он рыскал вокруг дома, под ногами шуршали палые листья, колючки ежевики цеплялись за рубаху. Он сходил с тропы, ползал под кустами, разыскивая взглядом чужие следы. Каждую ночь он прочесывал лес, и однажды, в пробивающемся сквозь листву лунном свете, увидел фигуру человека — или это ему помстилось? Он всматривался и всматривался, а потом человек повернулся и исчез в ночи. Может, это был тот же, кто оставил следы, а может, другой. Он знал, когда и почему появились здесь эти люди: Святовит прогневался и послал своих демонов, чтобы напугать его. Он представлял себе, как из моря вырастают головы, как маршируют по берегу тела, как его хватают и утаскивают вглубь, в Винету. Что же он натворил! Демоны выжидали, и он не мог понять, чего они хотят. Если они пришли не за ним, то уж точно за матерью. Он хотел ей во всем признаться, но не смог. И так ничего и не сказал.

На третью неделю мать вдруг поднялась среди ночи и вышла из хижины. Тогда он уже был готов все ей сказать, но вместо этого дождался, пока растает эхо ее шагов, и отправился следом.

Лето было на исходе, и, опускаясь сквозь прогалины в лесном пологе, в землю упирались белые колонны лунного света. Он крался по лесу, и ему казалось, что вот-вот откуда ни возьмись выскочит мать, схватит его за шиворот и оттащит назад, в дом. Он увидел их возле самой дубравы — двоих мужчин, молча и неподвижно стоявших среди деревьев. Издали их было трудно разглядеть, но он все-таки увидел, что стояли они лицом к прогалине. Он замер, потом нырнул за куст. Мужчины повернулись друг к другу, и он увидел, что один из них — отец Эвальда. Они двинулись вперед, и он подумал, что сможет их обежать и добраться до прогалины раньше их — за густой листвой подлеска они его не заметят. Он приподнялся и изготовился было бежать, как вдруг чья-то грубая рука схватила его сзади, вторая рука накрыла ему рот, и он почувствовал, как ноги его отрываются от земли. Это был человек с лодки, тот самый, что никогда с ним не разговаривал, а с ним был еще один. Он извивался, словно угорь, но вырваться не мог. Эти двое помахали тем двоим, что были впереди, потом человек из лодки подхватил его под мышку и куда-то поволок. Он пытался кричать, но рука крепко стискивала ему рот. Его понесли обратно к сараю, и он заметил, что первые двое направились дальше, в сторону прогалины.

Он отбивался изо всех сил, но мужчина легко укрощал его сопротивление, даже шага не замедлил, двигаясь молча, угрюмо и целенаправленно. Наконец похититель поставил его на землю и трижды наотмашь ударил по уху. Удары оглушили его, он почувствовал дурноту. Луна металась по небу, ее белый свет, глубоко проникающий во тьму, то появлялся, то исчезал. Из черноты леса вознесся пронзительный вопль: он рос и рос, устремляясь в самую пустоту неба. Чей это был крик? Его собственный? Мужчины принялись запихивать его в бочку с водой: подняли за щиколотки, прижали руки к бокам, чтобы не цеплялись за края, и сунули вниз головой в воду. Он погружался, погружался, отчаянно колотя руками и головой по днищу и стенкам бочки, но без толку. Он начал захлебываться.

Спас его не кто иной, как отец Эвальда — вытащил из бочки и швырнул на землю. Задыхаясь, он стал отрыгивать воду, а когда поднял голову, все четверо мужчин молча смотрели на него сверху вниз. На дальней стороне прогалины другие мужчины скручивали смутно белевшее в темноте тело. Мать дергала руками и ногами — видно, ее чем-то связывали. Некая рука словно бы сдавила ей горло, так же как и ему. И она все смотрела и смотрела ему вслед, пока его не подтащили к берегу, где поджидала лодчонка. Он был слишком испуган, чтобы вырываться.

Лодка отчалила. Один из мужчин греб, второй сидел лицом к нему, на корме, и по-прежнему молчал. Слышались только скрип уключин да тяжелое дыхание гребца. Он видел, как тает за кормой остров, превращаясь в темную полоску. А потом тот, другой, разразился бранью: он-де самый удачливый ублюдок на свете, а вообще надо было бы по-свойски разделаться с ним, утопить в бочке. Адское отродье, порождение Сатаны — для таких, как он, нет ничего слаще, чем растлевать своими лживыми бреднями души невинных христианских детей.

Они обогнули стрелку острова и вышли в открытое море. Тот, что сидел лицом к нему, приказал ему отвести взгляд, потому как он знает все их сатанинские штучки.

Он даже и не понял сказанного — слова были просто шумом, вроде плеска весел и скрипа уключин за спиной. Гребец молчал. Он видел, как сидящий на корме достает из кармана два обрезка веревки, и застыл от страха, будто его уже связали по рукам и ногам. Гребец опустил весла, лодка стала поворачиваться. Второй потянулся к нему, и тогда, внезапно обретя силы, он вскочил и прыгнул в воду.

И снова, во второй раз за вечер, его обволокла холодная влага. Он нырнул и поплыл под водой, пока кровь не застучала в ушах: ему показалось, что легкие у него вот-вот разорвутся. Он вынырнул на поверхность футах в тридцати от лодки. Мужчины стояли и смотрели каждый в свою сторону, ожидая, что он вынырнет где-то у борта. До материка было около полумили, а значит, они его ни за что не поймали бы. Он развернулся и поплыл в ту сторону. Темные воды моря несли его, ему помогало слабое течение, и он чувствовал себя непобедимым. Сначала он плыл как рыба, потом — как тюлень. Он мог бы плыть так вечно. Перевернувшись на спину, он устремил взгляд в небо; воды несли и несли его. Море обнимало его нежно-нежно, рокотало, бормотало что-то, пока ему не стало казаться, что из глубины доносятся приглушенные голоса. Он мог нырнуть и плавать среди улиц затонувшего города, а мог вот так парить между морем и небом, там, где море переходило в небо, и наоборот. Они были водяными людьми, и вода всегда будет им помогать. Странное море, почти пресное, почти лишенное приливов, осторожно и нежно несло его к берегу.

— И они все еще там, Бернардо. Они и все, чем они владели, — дома, улицы, храмы, полные серебра. Вся Винета. Ты слушаешь меня, а, Бернардо?

Но великан спал, завернувшись в одеяло, запрокинув голову и разинув рот. Сальвестро слушал храп, его приливы и отливы, пока не начал различать за ним другие ночные звуки: эхо затихающих штормов, глухой ропот воды, превращающейся в лед. Он представил себе первых людей, взирающих на бескрайние воды, а потом — армию чужаков, стоящую на крутом обрыве над исчезнувшим городом, и как вздыбилась вытесненная городом гигантская обратная волна, карабкаясь на утес, чтобы всех их настигнуть. Он ворочался, мысли его путались, и он позволил измученному разуму сдаться, подчиниться вкрадчивому нашептыванию моря, раствориться в нем, как растворяются одни жидкости в других или как одни потребности уступают место другим, более насущным. Винета отозвалась, выкарабкалась из тихих вод, ответила мольбам солдат: город, который им не удалось захватить, ждал, чтобы поглотить их и потопить в себе. И он был там, с ними, в этом лютом затишье, в беззвучном вихре страшного разочарования.

Генрих Лев с капитанами, сержантами и взводами пехотинцев протопал по разбитому и снова смерзшемуся льду Ахтервассера. Они уже видели, как обагряются кровью вендов их клинки, как взметается к небу багрово-черное пламя, предвкушали катарсис, последние очистительные судороги. Они преодолели болота, реки, леса, они претерпели голод, холод, болезни. Лед — а что лед? Чем он-то от всего остального отличается? Но они с размаху налетели на скользкие ледяные валы, немногие оставшиеся у них лошади спотыкались и калечились о зазубренные осколки и падали в невесть откуда взявшиеся провалы, напоминания о ночной буре. А на Эльбе, позади солдат, чье наступление приостановилось, оставались их семьи; в спину их подталкивали орды колонистов — из Голштинии, Фризии, даже из Зеландии — и красноречие епископов, призывавших громить мерзкого врага, «доколе, с Божьей помощью, их вера или вся их порода не будут уничтожены»; позади остались воспоминания о сгоревшем под Любеком флоте, об ордах Никлота на берегах Траве и мириадах костров, о вечной усталости и въевшейся в кости зимней сырости, о запекшейся крови на лицах монахов и о вырезанных у них на лбу крестах, о том, как монахов волокли по деревенским улицам; о том, как они то брали, то оставляли Эльбу с именем «Круто!» на устах — с этим боевым кличем спасались бегством деды их дедов, со времен резни в Мистивиджое он все звенел в воздухе, с тех самых времен, когда голова епископа Иоанна — обескровленная, с вывалившимся синим языком — была водружена на алтарь велетов, дабы ее пожрали годы-черви; этот боевой клич сопровождал их в отступлении, перекрывал жалобные причитания, с ним, спотыкаясь, падали они на растерзанную землю, с ним обреченные графы и безымянные маркграфы собрались в тиши монастырской церкви вокруг бездыханного тела Оттона, дабы во всех подробностях припомнить деяния Саксонца на его скорбных comitatus…[1]

Для этих изнуренных до крайности воинов и тяжесть мечей, и марш-бросок были почти незаметны на фоне той всепоглощающей алчности, что гнала их вперед и вперед, пока не уперлись они в эту береговую линию, в пролив перед островом. Там, где лед переходит в землю, они встали, чтобы подождать отставших, развести костры, разбить последний из тысяч лагерей.

Буря пронеслась. Небеса расчистились. Маршевым порядком они двинулись на север, к острову, уберегая ноги от холода при помощи обмоток. Подмерзший торф крошился под их поступью. С буковых ветвей осыпалась изморозь, выбеливая им головы и плечи. Где-то там, за деревьями, лежал город. Восточный и западный берега делались все ближе друг к другу, в конце концов образуя мыс. Когда они выбрались из леса и остановились, то в памяти их, дочиста отдраенной бурей, хранились лишь имена мертвецов. Перед ними были крутой обрыв, спокойные воды да смиренная тишина, нарушаемая лишь всплесками срывающихся глиняных чешуек. Там, где длинный перешеек когда-то расширялся и превращался в плоскую возвышенность, на которой стоял город, они нашли зияющую рану — знак неистового и всеуничтожающего порыва. Они отпрянули от края. За ними был остров, весь Нордмарк с его торфяниками, болотами, лесами, помеченными крестами их могил, молчаливыми рощами, усыпанными красными и желтыми листьями, а под листьями, под покровом всепожирающей земли лежали, слой за слоем, тела их предков, спрессованные временем. Лев и его люди пристально смотрели вперед и вниз, но видели только воду. Город исчез.

Предвидения вернулись, вырванные из забвения, и трепетали на презрительно взметнувшихся наконечниках копий. В своей безмолвной ярости воины вспомнили полустершийся из памяти эпизод всего лишь двадцатилетней давности — осаду Щецина, который они переименовали в Штеттин. Именно тогда они впервые ощутили вкус этого почти пресного моря, вкус обычной воды, тогда как язык ожидал раствора соли. Среди молчаливых, затаивших злобу солдат были еще ветераны той кампании, и они вспомнили, как тонули в черной грязи Одера осадные машины, как церковники вколачивали кресты в болотистую почву, как верещал епископ Здик, подбадривая латников и галопирующих за ними всадников. Палисады там были невысокими, без кольев, и лица, которые оттуда на них взирали, были скорее удивленными, чем угрюмыми. Предстояла легкая добыча, что в сражениях с язычниками за Господа и Саксонию случалось нечасто. Натиска их было уже ничем не остановить. Воины, готовые обагрить свои руки кровью нечестивцев, замерли в предвкушении стремительной победы. Вольноотпущенники воздели копья, всадники натянули поводья, кони встали на дыбы, и тут по рядам пронесся шепоток. Ряды в замешательстве вздрогнули. Все выглядело как-то не так, странно выглядело, их собственные, казалось, ожидания обернулись против них же самих…

Они увидели, как над палисадом воздвиглись кресты, ворота отворились и по рытвинам и ухабам к ним зашагала фигура в полном церковном облачении — Адальберт, епископ Померании; с каждым его шагом боевой дух войска угасал, отползал в тихую гавань смятения и путаницы — этих неприятелей им было не понять никогда, — и вот все распуталось: оказалось, что жители Штеттина обратились к Христу еще несколько столетий назад. Они сошлись в точке, где противоположности встречаются и отменяют друг друга. Вкус той давней растерянности ощутили они сейчас на обрыве — да, был у них уже такой опыт, только пользы от него никакой, снова их целеустремленный напор был остановлен, но на этот раз силами более темными и непонятными. Островом-то они завладели, но цель их так же далека, как и прежде. И куда же двинуться теперь?

Изувеченный обрубок мыса, ошметки кроваво-красной глины, а под ними — бесконечный, непроницаемый и спокойный водный простор. Там укрылся от них город, который они явились захватить, храмы, которые они должны были сровнять с землей, мужчины и женщины, которым следовало перерезать глотки, детские головки, которые надо было размозжить о стены, все это исчезло, скрылось — не ухватишь. Дело останется несделанным. Эта кровь так и не будет пролита. Их оставили с носом, и каждый из них, порывшись у себя в душе, понял: от того, что добыча ускользнула так нагло, аппетит стал еще острее. Их раздразнили победой, но потом ее отняли, и она лежит сейчас где-то там, среди медлительных течений, в ленивом токе вод. Город должен был стать последним редутом, город и все, кто в нем жил, а не эта желто-серая гладь, это бескрайнее ничто. Нарушенное обещание. Подкравшееся тихой сапой море.

Они построят здесь храм. Издалека, из каменоломен Бранденбурга, доставят они материал, дабы воздвигнуть памятник своему смятению. Они с презрением отвергли местный песчаник, послав на юг и на восток за гранитом. Пять летних сезонов подряд спускались по Эльбе и Зале тяжелогруженые баржи, пока вся береговая полоса не была вымощена серо-черным камнем. Гранитные глыбы в человеческий рост вытесывали за сотни миль отсюда, и повозки с ними тяжело и упорно ползли через Ахтервассер, через весь остров к обрубленному мысу. Фундамент, как его ни укладывали, погружался в мягкую почву, но наконец под него забили сваи, что и приостановило неуклонное сползание. Деревянные постройки, наскоро сколоченные навесы и хижины в беспорядке оккупировали остров — люди забирались все дальше и дальше от строительной площадки. Времянки каменотесов и каменщиков перегородили дорогу к месту работ; тогда их снесли и поставили заново, поближе к березовой рощице. Соорудили также конюшни, бараки для подсобных рабочих. В небо поднималась терпкая вонь от горящих дубовых опилок — это в кузне ковали гвозди, крючья, затяжки, подковы, ободья для повозок, разные инструменты и сваливали грудой на заднем дворе. На складах высились аккуратные штабеля стропил, клепочного кряжа, досок для обшивки, стоек лесов, черепицы. Построили мастерские, установили колесные лебедки. Намерили веревок, сконструировали подъемные механизмы. В мягкой почве без труда вырыли котлован, и весной приехали плотники.

Но первоначальный набросок сооружения, этакий скелет будущей церкви, делается не из камня, а из дерева. И вот сквозь паутину лесов и обшивки, этих подпорок для карабкающегося ввысь храма, проглядывают очертания крестовых сводов, арок, башен, стен. На площадке кишат рабочие — сначала сотня, потом две сотни, потом, по мере роста здания, еще больше. Изготовители раствора толкут в огромных ступах известь, руки у них в побелевших шрамах от известковых ожогов, в известь добавляют песок, гравий, воду, и все это превращается в смесь, подвластную мастеркам каменщиков; у тех, кто перетаскивает камни, шрамы другие — они работают в рукавицах, но все равно пальцы у них раздроблены, срослись вкривь и вкось, ногти содраны, мозоли своей твердостью не уступают кости. Чернорабочие знай поворачиваются, и камни поднимаются и поднимаются по цепочке. Облицовочные блоки режут, полируют песком, промеряют отвесом. И вскоре скелет начинает обрастать мясом, стены ползут к небесам.

Когда минуло две зимы, на море уже смотрели две башни. По стропилам поползли кровельщики, вколачивающие крепеж для черепицы. Клепочный кряж, поддерживающий неф, заменяют нервюрами. В последний год все уже делается в страшной спешке. Подсобные рабочие разбредаются, каменщики пускают в дело первые попавшиеся под руку камни: их ждет следующая работа в пятистах милях от этого мрачного, неуютного места, в Страсбурге, — путь неблизкий. Штукатуры работают от рассвета до заката. Стекла вмазаны кое-как. Статуи стоят где попало. Из Любека кораблем доставляют священника, призванного освятить храм, и он талдычит перед алтарем о победах над язычниками, об изобильных морях и плодородных землях. С моря дует ветер, находит оставшиеся незаделанными щели, свистит под крышей, взметает с пола облака сухой штукатурки. Двадцать рабочих молча слушают, как прелат состязается с ветром. Он покидает храм первым, потом расходятся и рабочие. На пустынном острове остается молчаливая и пустая церковь.

Епископы, принявшие решение о ее строительстве, епископы, живущие в местах, от сих отдаленных, не могли предвидеть, что фламандские и саксонские поселенцы совершенно не рвутся ловить сельдь. Рукам, привычным к топорам да плугам, равно чужды и весла, и сети. Надо считаться и с тем, что здесь проходит граница — побережье становится ареной борьбы. С востока двинул свои эскадроны Болеслав, он перешел Одер и принялся грозить крестоносцам Льва, а Болеслав, между прочим, тоже христианин. Епископы Богемский и Саксонский будут встречаться в Старгарде и Гамбурге, но изрезанный берег устья Одера сопротивляется компромиссам, выработанным в ходе их сварливых бесед. Что касается устья Траве, так там острова вообще вели себя безобразно — отрывались от береговой линии и брели в море, и поведение этих на первый взгляд надежных земляных массивов, песчаных отмелей, крохотных полуостровов, которые то отделялись от материка, то снова с ним срастались, постоянно требовало нового толкования. Эта путаница опрокидывала все попытки разделения и распределения, так что епископы решили изложить всю эту муть в послании понтифику — пусть в Риме разбираются. Пришел ответ: Папа благословляет их и принимает дар. Они снова принялись спорить и браниться: такого ответа никто и предположить не мог, более того, он никого не устраивает. Но вот наконец решение найдено: Святейший престол создаст в Каммине миссионерскую епархию, которая станет заниматься делами язычников и собирать десятину. Говорили, что в этой епархии имеется и епископ, однако ни в Каммине, ни в Воллине, ни в Штеттине, ни на востоке, за Одером, вплоть до самого Старгарда, его никто и в глаза не видывал — даже на острове Узедом, торчавшем в речной горловине, словно кривая пробка. Но без епископа-то никак нельзя: мало ли на что потребуется его разрешение! Монахи, которые должны были здесь поселиться, где-то там его разыскивали и вроде бы отыскали. В конце концов, пусть формально, эта церковь относится к его ведению!

Монахи пересекли Ахтервассер в нанятых на реке Пеене лодках. Прибыли они из Премонтре, расположенного в лесу Куси, и не говорили ни на фламандском диалекте, ни на гортанном саксонском и, само собой, ни на одном из варварских славянских наречий. Они прошли по следам армии Льва, по дорогам, где когда-то сновали рабочие, пересекли остров и наконец достигли новой обители, церкви, которую саксонцы воздвигли в честь своей победы. Монахи доставили с собою потиры, молитвенники, требники, псалтыри, облачения, распятия и кадильницы. Аббат вез целый короб книг, писчих приспособлений и чистого пергамента, ибо лелеял надежду создать здесь библиотеку и даже пополнить ее. Церковники мечтали торжественно отметить основание нового, северного Рима. Оно пришлось на день святого Мартина, и сквозь голые кроны буков на них лился ледяной солнечный свет. Монахи распевали псалмы, эхо разносило их голоса по промерзшему лесу, сердца преисполнялись счастьем. Дорога пошла вверх, с обеих сторон к ним подступило море, и на самой оконечности мыса они увидели свой храм — лишенную всяких украшений, похожую на гигантскую усыпальницу громадину из камня, торчащую из размытой почвы, словно одинокий гнилой зуб, кособокую, опасно накренившуюся к морю.

Каменщики явно не заботились о том, чтобы на зиму укрывать строительный материал соломой, и камни растрескались от мороза. Некоторые укладывали прямо на песок; те, что лежали внизу, раскрошились под тяжестью остальных. Стены выпятились, крыша покосилась. Черепицу срывало ветром, внутри скапливалась дождевая вода, давно уже завонявшая. Из-за постоянной сырости штукатурка отваливалась пластами, каменный пол был усыпан известкой. Башня со стороны моря нависла над водой, черепица съехала на угол, а фундамент утонул в глинистой почве. Тридцать монахов и настоятель откинули с головы белые капюшоны, чтобы обозреть церковь, свой дом. Вскарабкавшись на башню, что была поцелее, они посмотрели на юг, на восток и увидели пустынный остров, болота, буковую рощу, смешанный лес, землю, изрезанную речушками, маленькие островки в проливе. А на севере — бескрайнее море. Их присутствие здесь было результатом далеких затяжных дебатов, в которых они участия не принимали. Им не сказали, что на острове никто не живет и что церковь их — новопостроенная развалина. Настоятель почувствовал, как к его сердцу холодными пальцами прикасается отчаяние.

Что делать? Они принялись отстраивать все заново: готовили раствор и штукатурку, заделывали швы в кладке, восстановили кузню, чтобы изготовить молотки-гвоздодеры и крепеж для черепицы, укладывали эту самую черепицу на место, рубили подпорки для покосившейся башни и для западной стены, которая тоже накренилась, — впрочем, как и южная и восточная, правда, у тех крен был не таким заметным. Заодно подперли и северную — она стояла прямо, но кто знает? Камень они закупили в каменоломнях марки Уккер, построили дортуар и соорудили в нем ложа, выстроили трапезную, кухню, лазарет и здание капитула: за церковью возник четырехугольный монастырь с внутренним двором. Вычерпали воду из нефа — она тут же набралась снова, ее опять вычерпали, и опять, и опять; в конце концов, подняв плиты, монахи обнаружили, что те уложены прямо на землю, скорее даже на какую-то жижу. Прорыли дренажную канаву, потом еще и еще одну, потом дренажную штольню, а под перегородкой за алтарем пришлось вырыть целый канал. И все равно пол ходил ходуном, будто доски держались на плаву, а пролеты арок прогнулись под весом недобросовестной кладки.

Настоятель вел летопись их трудов на острове — «Gesta Monachorum Usedomi»[2],— торопливый, со многими помарками, отчет, который он выводил при свечах в часы между похвалами и службой третьего часа.

Посланные настоятелем Гуго де Фоссе в год от Рождества Христова тысяча двести семьдесят третий, дабы основать монастырь на острове Узедом, мы прибыли на эти берега в день святого Мартина в том же году. Премногие тяготы ожидали нас здесь…

Монахи устроили огороды, посеяли ячмень, разбили сливовый сад. На остров прибыли первые переселенцы, монахи взимали арендную плату, но башня продолжала крениться, все вокруг по-прежнему хлюпало, и аббат с тоской взирал, как его доходы, словно в прорву, уходили в отсыревший фундамент, в прорехи на крыше, во всяческие попытки исправить то, что исправлению не поддавалось. «Деяния монахов Узедома» превратились в бесконечный перечень строительных работ, и когда он заметил, что за три месяца троекратно повторяется запись «Эту неделю братия провела за перекладкой стен часовни» и пятикратно — «Попытки выпрямить одну из стен здания капитула привели к тому, что перекосились все остальные», он бросил это занятие и отправил летопись в сундук, к тем книгам, которые привез с собой, — для будущей библиотеки. За все это время ему так и не удалось разобрать сундук, и аббат снова почувствовал, как сдавливают его сердце пальцы отчаянья. Он начал думать, что даже простая с виду задача — поддерживать свою церковь в порядке — и та превышает их возможности. Средства, пожертвованные Генрихом Львом, давно закончились, монахи выбились из сил — неужто Норберту хотелось бы, чтобы его орден захирел под тяжестью непосильных трудов? Он послал в Магдебург просьбу о помощи, но от архиепископа пришел неутешительный ответ: он-де считает, что Узедом и монастырь не относятся к его юрисдикции. Обитель входит в Камминскую епархию и, соответственно, состоит в ведении тамошнего епископа, а ежели такового не имеется — в ведении римской курии, то есть самого Папы. Это означало, что помощи не будет. Кстати, добавлял архиепископ, отсутствие аббата на ежегодном совещании епископов в Премонтре не осталось незамеченным, однако никто его за это не упрекает…

И настоятель завернулся в пелену одиночества, словно в рясу. На рассвете он выходил из здания капитула, взбирался на восточную башню и смотрел, как накатываются на остров клубы морского тумана, целиком его поглощая, чтобы потом рассеяться под полуденным солнцем. Недоумевающий столпник, он искал в водной пустыне Господа, но видел только ганзейские суденышки, плывущие к Гданьску, к устью Вислы. Море, презренное море, оставалось неизменным: приливы были слабыми, и у берегов вода имела отвратительный желтый цвет. Иногда с близлежащего Рюгена с великими трудами добирались рыбачьи лодки и бросали якорь в бухточке на дальнем краю острова. Надо придумать какой-то налог! Поселенцы развели свиней и коз, сеяли ячмень, понаставили пасек и курятников. После Сыропустного воскресенья монахи устраивали у себя праздничную трапезу с солониной, но никто к ним не приходил. Поселенцы говорили на языке, которого монахи почти не понимали, а поселенцы не понимали их. На острове появились поля и фермы, однако бóльшая часть территории оставалась невозделанной — все те же болота, лес, чахлый кустарник. Поговаривали, что где-то в лесах по-прежнему скрываются местные, те, кому удалось пережить кровавое усердие Генриха Льва, и шторм, и исчезновение города — события, из-за которых была построена церковь или из-за которых она была построена так плохо. Вчера провалилась крыша здания капитула, завтра рухнет кухонная труба. Церковь разваливалась на куски.

Он сломался, сдался на милость этим бесконечным прорухам и бесконечным же трудам, как потом ломались и сдавались перед ними его последователи. Посвятившие себя монашеству дети Божьи входили во врата, оттуда переходили на хоры, затем вступали в орден, далее следовали лазарет и путь на кладбище к востоку от входа в монастырь. Ряды могил множились, и вот уже здесь покоились двадцать три настоятеля, изнуренные душевными муками и сражениями с собственной церковью, упорно сползающей в море. Теперь даже чаша со святой водой не могла устоять на полу нефа без подпорки — она скользила, скатывалась до самого алтаря. Зимние штормы выгрызали глину из обрыва, а вместе с нею вываливались и уплывали в море подпорки. Монахи несли свою вахту, после каждого шторма спускались и заново их воздвигали, и вот так они однажды обнаружили, на чем действительно стоит их церковь — на кольцах, кубках, серебряных цепях и браслетах, на сверкающих обломках подводного города, принесенных с морского дна. Обрыв, как водится, укрепили, а благословенные дары отнесли настоятелю — набрался почти целый ларец. Но церковь продолжала крениться — на дюйм, на два в год, пока колокола, имевшие собственные представления о перпендикуляре, не уперлись в стены и не умолкли навек.

Остров не стал ни Римом, ни Иерусалимом, ни Сантьяго-де-Компостела. Не потянулись сюда пилигримы, те самые, которые могли бы смести с монастыря мрачный налет заброшенности. И никакого аббата Сугерия, который жаждал бы наложить свой отпечаток на этот отдаленный аванпост веры, тоже не нашлось. Может, какое-то отдаленное подражание Страсбургскому собору и наблюдалось в этих покосившихся башнях, и крестовые своды Эбраха также просматривались в искривленных пролетах нефа, но на протяжении трехсот трех спотыкающихся лет церковь эта оставалась лишь неубедительным знаком притворной уверенности, безосновательным выводом, торопливым наброском, запечатлевшим растерянность и недоумение Генриха Льва, когда вместо города он увидел пустоту, увидел водную гладь.

Нынешний приор, как и его предшественники, пребывает в постоянной мучительной растерянности. Размышлениями, терзающими его в ночные часы, он ни с кем не делится. Пробыв здесь уже год или чуть больше, он видит, как сменяют друг друга монахи в их неустанных трудах во благо веры и бесконечно разрушающейся церкви, видит, что у них нет ничего общего с непостижимыми островитянами. До него доносятся отзвуки невысказанной ярости Генриха Льва и его оборванных, давно умерших воинов. Он следит за соблюдением всех положенных ритуалов, пусть даже самых незначительных, они несут свой крест, вершат служение, и все повторяется снова и снова. Рутина монастырской жизни предстает цементом вечной церкви, раствором, который когда-то в спешке замешали и неправильно уложили, так что теперь он высыхает и сыплется сквозь щели. Приор зажигает вторую свечу и сбрасывает капюшон. Он слышит шаркающие шаги братии, направляющейся к церкви. Только он один, поджидая их, понимает неизбежность упадка, а они между тем по спирали сходятся к ее центру, продолжая вершить свое служение.

Утреня и похвалы принадлежат ночи, и по нефу плавают озерца света от свечей и светильников. Монахи поют гимны, и в грегорианских хоралах, в монодиях, что взмывают ввысь, отдаваясь эхом в темноте, он снова и снова слышит отзвуки того давнего гнева, что испытал Генрих Лев. Монахи и послушники переходят из церкви в здание капитула, в трапезную, снова в церковь, в дортуар. За похвалами следует служба третьего часа — так же неуклонно, как день следует за ночью, затем службы шестого и девятого часа. К вечерне надо бы звонить, но колокола онемели — башни накренились, и веревки валяются на каменном полу: храмы на глине не строят. Вечерню служат на закате. За службами шестого и девятого часа следует месса, потом братья работают в саду и на полях либо что-то без конца ремонтируют и заделывают. От паперти до алтаря протянули веревки, ибо наклон церкви стал уже настолько видимым, ощутимым, что по нефу пробираются с трудом. Круговорот монашеской жизни неизменен. Разливаются певчие-солисты, им вторит хор, но глина так податлива, а церковь так тяжела, отсюда и наклон, и веревки. Желчь Льва стекает по нервюрам, просачивается сквозь плиты, протачивает канавы, поднимается все выше и выше. Поет хор, идет утреня — первая ночная служба, в церкви темно, только плещутся озерца света, но перемены грядут, просто пока что их трудно разглядеть. Глина хоть и осадочная порода, а все же не камень. С чего это Генрих Лев так распалился? Город его не дождался, только ведь и всего… Приор слышит другую музыку, проникающую сквозь кладку, разрушительную музыку бессильного гнева, неисполненных намерений. Город исчез, но его гнев и ярость остались невысказанными, их заткнули, заглушили этой расползающейся по швам церковью. Приор слышит их шум, слышит, как он сочится капля за каплей, предвещая неизбежное возвращение.

На обедню приор не пошел. Он сидит у себя, мысли его следуют за словами хорала. «И на сем камне Я создам Церковь Мою…» Голоса становятся глуше, сквозь пение монахов доносится ропот моря. Отец Йорг знает, что море слабо, что оно поднимается во время прилива всего на несколько дюймов. Но все же балки, которыми монахи подпирают обрыв, то и дело вываливаются. Он чувствует содрогания, неощутимые для остальных, ему страшно, хотя он и сам не знает отчего. В море таится дьявол, лик его непостижим. «И на сем камне…» Их церковь — их крепость, и он скажет об этом монахам. Но форпост этот, расположенный на краю света, немощен, и гарнизон его слаб.

В своих наставлениях он будет говорить о бдительности, осторожности, трудах — он всегда об этом говорит. Но страшный миг близится, крах неминуем. Он никому не может рассказать о своих неотчетливых страхах — его просто не поймут, а потому по ночам он, затаив дыхание, прислушивается и ждет… Вот он стоит посреди здания капитула, погрузившись в раздумья, переключаясь то на слова молитвы, то на свои потаенные страхи, и вдруг ощущает толчок.

И — падает. Затем приходит в себя от новых звуков, от какого-то назойливого шума.

Чьи-то голоса, крики певчих — он прав, началось: церковь, содрогаясь, съезжает с места. Он слышит, как ползут пласты глины — словно отливная волна. Всем своим существом ощущает он тяжесть этих камней, этого невидимого бремени. Ему кажется, что барабанные перепонки вот-вот лопнут от напряжения, от этого страшного шороха. Потом раздается грохот падения, скребущие звуки, так хорошо знакомые предводителям армий, берущих на разграбление города: хруст станового хребта, отчаянные вопли пытающихся пробраться к выходу монахов. Он бросается к дверям, из которых выскакивают братья, вбегает внутрь и падает на ходящий ходуном пол. Церковь движется. Из-под земли раздается ужасный рев, и задняя стена нефа обваливается. Поднявшись на ноги, он принимается подталкивать монахов: «Бегите к зданию капитула!» Пол дрожит, качается, проламывается посередине — и алтарь исчезает из виду. Приор пытается пробраться к линии разлома. В крыше тоже образуется провал, и черепица градом сыплется вниз. Плиты выскальзывают из-под ног. У него на глазах распадается и катится каменная кладка, и там, где была задняя стена, вдруг является море; он слышит плеск от падения камней. Он стоит на коленях, а над головой у него трещат стропила, и в образовавшиеся дыры можно видеть звезды. По воде бежит лунная дорожка — тьма над морем совсем другая, и пятна света на нем тоже другие. Приор как бы балансирует на грани между той и этой тьмой, тем и этим светом. И даже сквозь непрерывный грохот рушащихся дерева и камня он различает слабые всплески волн. В голове у него пульсируют и рокочут тугие приливы, а внизу, под ним, струятся течения — медлительные, тягучие и потаенные. А еще глубже, под спудом этих неспешных течений, лежит потеря, возместить которую церковь не сможет.

Сквозь жерло лишенного задней стены нефа Йорг смотрит на плещущуюся внизу воду и видит то же, что видел когда-то Лев. Он чувствует, как душу его заполняет гнев, испытанный давно ушедшим из жизни воином, как этот гнев хлещет через край, заливает сломанные балки, разбитую кладку, черепицу, сыплющуюся на пол. Лев снова стоит здесь, на самом краю мыса, видит лениво ползущие к берегу желто-серые воды, но единственная его цель, единственная его награда исчезла, скрылась. Вотще пытается он отыскать взглядом стены и крепостные валы, храмы с их идолами, людей и их деяния, дома и широкие мощеные улицы, расслышать глухой ропот голосов, звуки шагов — шум несуществующего города, Винеты. Его церковь сметена: то, чего он так долго боялся, произошло. Это случилось снова. Но теперь Йорг знает, как следует поступить.

Приглушенный грохот прокатился по Ахтервассеру, через узкий Твеленский пролив, протиснулся между Гормицем и Гницем, расправился и наконец достиг спавшего в своем сарае Вильфрида Плётца. Свет еще не забрезжил сквозь отверстие для дыма, и птичьи трели и крики чаек еще не нарушили ночной тишины, а он уже протер глаза, зевнул и понял, что, хотя до рассвета еще осталось несколько часов, спать больше не хочется. Значит, не видать ему заслуженного отдыха, будет он теперь крутиться да вертеться, пока заря не выжмет хоть немного света из прижимистых осенних небес и ему не придется вставать и пялиться в новый день воспаленными от усталости глазами. Вот досада! Впрочем, проснулся он не без причины: ему слышится какой-то странный шум. Может, шторм надвигается? Он еще раз зевнул и потянулся. Да, но что же это все-таки за грохот? Непонятное дело, непрошеное, недоброе… Плётц выругался.

Вопрос этот по-прежнему донимал его, когда несколькими часами позже — поспать так ведь и не удалось! — он плелся через весь остров к ферме Брюггемана. Он постучал, подождал, пока Матильда, жена Эвальда, его хозяина, не разбудит мужа. Затем они поволокли лодку к воде. За докучливым занятием Плётц почти забыл, из-за чего проснулся, а когда начал привычно распутывать сети, то совсем отвлекся от своих размышлений. И если бы Эвальд не развернул лодку на правый борт и не направился на северо-восток, вдоль берега, вместо того чтобы поплыть налево, где лучше ловится, Плётц об этом шуме вообще не вспомнил бы. Да и кто он такой, чтобы спорить? Вот его отец, он тоже никогда не спорил, а если б посмел, так папаша Эвальда живо выкинул бы его за борт. Однако… Здесь и туманы по утрам гуще, и воды беспокойнее, а на дне коряги, и ничего не стоит порвать сети.

Эвальд дал ему знак забрасывать сеть. Он и забросил, но неудачно, и сразу же почувствовал, как их потянуло. Эвальд перебрался на правый борт, лодка кренилась, и, пока он вытягивал улов, им с Эвальдом пришлось балансировать, чтобы она держалась ровно. Он нагнулся, с усилием поднял сети, и вот уже на дне лодки плещется живое серебро — сельдь да килька. Но немного — с четверть бочки. Эвальд нахмурился, а Плётц подумал, что если бы мгновением раньше сети вырвались у него из рук, лодка непременно перевернулась бы и Эвальд упал в воду: непростое это дело — выровнять лодку.

Они поплыли дальше вдоль берега. Туман сгущался. Снова забросили и снова вытащили сети. Утренний воздух был сырым, липучим, и оба вспотели. Еще три недели — и лодку надо вытаскивать на берег, укрывать на зиму. Крепкие, скользкие селедки плескались у щиколоток Плётца, пока он налегал на весла, одолевая следующую сотню ярдов. Должно быть, они сейчас плыли мимо Козерова — берег по-прежнему укутывала густая пелена. Сети в воду, сети из воды — Плётц вошел в ритм. Прошел час, другой, туман начал рассеиваться. Мимо них проплыла доска, Брюггеман не обратил на нее внимания, отсортировывая селедку от кильки. Прилив был слабым, почти неощутимым: рыбаки не заметили, как подошли к берегу. Плётц выкинул за борт плотвичку, повыдергивал из сетей водоросли, потом встал на корме — помочиться. Мертвую тишину нарушал лишь плеск его струи. Мимо проплыла еще одна доска, потом еще и еще, и вскорости кругом были одни доски. Э, да это не доски, а балки плывут… Можно подумать, смыло целый склад дров. Плётц тупо смотрел на все это, потом нахмурился. Брюггеман был занят рыбой и поднял голову, лишь когда о борт лодки ударилось первое бревно. Оба глянули вверх: над ними нависала какая-то темная громадина.

Лодка дрейфовала под выступом мыса, а на всем Узедоме был только один мыс. Они оказались возле Винеты.

Плётц знал это место — глиняный обрыв, укрепленный грубыми, массивными балками, а над ними, наверху, задняя стена церкви. Но привычная картина изменилась: подпорки исчезли, нижняя часть обрыва тоже куда-то делась, а то, что от него осталось, нависало над водой, будто парило. Они посмотрели наверх, и сквозь туман, где-то в сотне футов над водой, увидели черную дыру. Казалось, дыра тоже смотрит на них. То, что осталось от церкви, замерло на краю обрыва, застыло в падении. Они смотрели в разверстую каменную пасть, словно бы намеревавшуюся их проглотить, — смотрели прямо в церковный неф.

Новость распространилась быстро, и к вечеру почти все население острова явилось поглядеть на разрушения. «Похоже на наковальню», — подумал Ронсдорф. «Напоминает нос корабля», — решил Хаазе. Островитяне столпились на берегу возле Козерова и оттуда взирали на новые очертания утеса. Половину церкви словно кто-то откусил. «Похоже на лодочную станцию в Штеттине», — мелькнула мысль у Маттиаса Ризенкампфа. Похоже на преломленный хлеб — так показалось Отто Отту. Вернер Дункель принес с собой киркомотыгу, а Петер Готтфройнд — целых три лопаты. Время от времени, стоя на безопасном расстоянии в несколько сотен шагов, они видели, как с разбитой башни или откуда-то изнутри выкатываются камни — церковь будто плевалась ими в море. Что же до монахов, то о них не было ни слуху ни духу.

Зима уже начала высылать двоим рыбакам свои предупреждения. Волны расслабленно колыхались в ленивой осенней зыби и, накатываясь на берег, покрывались клочьями холодной белой пены, меж тем как сама вода делалась все чернее. Это остуженные в северных заливах ветры, поспешая на юг, стегали по спокойной до того поверхности, и рыболовам приходилось заплывать все дальше — такие волны могут загнать и на отмели. Дни грохотали, сталкиваясь друг с другом под пустынными сводами осени, и каждое утро Брюггеман и Плётц изо всех сил налегали на весла, чтобы прорваться сквозь кусачий ветер; по вечерам же, чтобы вернуться, они поднимали парус. Уловы оказывались все скуднее, и в прежние годы — Плётц хорошо это знал — Брюггеман уже несколько недель как поставил бы лодку на прикол. Однако они продолжали выходить, хотя толку в том не было никакого, да и Матильда ругалась — с каждым днем море все сильнее мрачнело и волновалось. Они ловили на стрелке Винеты: забрасывали сети, вытаскивали их, мокли и промерзали до костей. Оттуда, с моря, они глядели на обрыв и видели, как в его тени снуют серые пятнышки: это монахи пытались спасти свою церковь.

В первую неделю монахи принялись восстанавливать подпорки. Сражаясь с ветром, они закидывали в воду веревки с крючьями на концах и подтягивали балки к берегу. После этого они сколотили какую-то подставку, с нее тоже свисали канаты. Потом воздвигли треногу, врыли ее под нависающим уступом, сделали вторую треногу, третью. Подняв еще несколько бревен, братья связали их и закрепили скобами. Под уступом росли леса — огромная подпорка для церкви. Плётц все наблюдал, как она подрастает, но, казалось, ей никогда не достичь нужной высоты. Прямо-таки загадка — Плётц все ломал над нею голову, отходя ко сну. И сны ему снились тоже загадочные: затопленные башни, разверстые, жадные рты под водой, и он понимал, что дело в прожорливом вязком иле, устилавшем морское дно, что монахи потерпят поражение, что с каждым их усилием расстояние между целью и ее достижением вовсе не сокращается, а растет, что недостроенные леса уже оседают. Но монахи упорствовали. Чтобы забивать сваи, они соорудили странный плот с дырой посередине. Монахи прыгали по плоту, ворочали бревна, плот кренился и раскачивался на мелкой волне. Рыбаки смотрели, как монахи запихивают бревно в дыру, как бревно исчезает, как конец его снова появляется в дыре, как монахи заколачивают сваю, пока она вроде бы не встает накрепко. Плётц недоумевал: а как они снимут свой плот с торчащего теперь посредине бревна? В чем состоит план? Поднялась волна, плот начало бить о сваю, и та, покачавшись туда-сюда, высвободилась из мягкого, вязкого дна. Но это не самая большая неудача — хуже то, что леса-подпорки не просто увязали в глине: они отходили от постоянно осыпающегося обрыва, накреняясь в сторону моря, которое вгрызалось в берег со все большей яростью. Плётц заметил это в последний день — назавтра они уже вытащат лодку и накроют ее до того момента, когда время совершит свой очередной оборот и наступит весна с ее спокойными водами, теплым солнцем и обильным уловом. Ветер крепчал, холодало, но серые фигурки суетились беспрерывно. На закате рыбаки подняли паруса и оставили на милость дурной погоды монахов с их бесполезными приспособлениями и их церковью.

В зимнюю стужу трудно было скоротать время — ни тебе рыбалки, ни других дел, разве только нехитрая работа по дому: что-то вырезать из дерева, сложить очаг да поесть, не досыта, с таким расчетом, чтоб до весны дотянуть. Серые облака катились через Узедом к северу, где-то там расходились, и скупое зимнее солнце тратило свое тепло без особого толку — на воду. Дождило. Подмораживало. Вдали от берега, в мутных водах, замерли косяки селедки, рыбы тупо таращили безвекие глаза, открывали и закрывали рты, поглощая то, что предлагало море. Словно армии рыцарей в сверкающих доспехах, мчались на восток лососевые стаи. А на самом острове тянулись одинаковые дни, ничем не отличаясь от ночи — разве что слабыми попытками солнца развеять мглу.

Но вот в лесу зазвучала первая капель, запели птицы, вопли крохалей и чаек разорвали скованный морозом воздух, дни начали оттаивать, подпитываясь от силы солнца, разбухали, становились длиннее. И островитянам, которые тоже просыпались, потягивались, трещали суставами и сызнова выползали наружу — жилища требовали ремонта, поля — пахоты, — казалось, что наряду с обычными побегами весна принесла им новые гибриды цветов, возникшие в результате противоестественных скрещиваний. Начало происходить нечто неслыханное и тревожное — к островитянам стали являться те, кто прежде находился в приличном и надежном отдалении. Монахи.

Вскоре у каждого из жителей острова — мужчин, женщин, детей — появилась своя история о посещениях монахов. Они могли возникнуть в любое время суток и словно бы ниоткуда, передвигались исключительно группами и, пробормотав пару фраз, отправлялись куда-нибудь дальше, к очередному неприветливому островитянину. Со странным акцентом выговаривали они высокопарные и вроде бы лишенные всякого смысла приветствия: «Как поживает твоя супруга, твоя сестра, ее подруги?», «Во здравии ли твои батюшка и матушка?», «Удачной пахоты, пахарь!» Произнося эти фразы, они как-то странно оживлялись, непонятное рвение гоняло их по всему острову, люди отрывались от трудов и застывали в недоумении. Подозрительная история, неприятная. Чего им надо, этим полоумным?

Некоторые полагали, что причиной странного наплыва монахов была церковная десятина. По праздникам островитяне несли к воротам монастыря соответствующие дары: кто — цыпленка, кто — окорок, кто — полбушеля пшеницы. Но поскольку монахи до сих пор никогда не покидали монастырских пределов — разве только для работы в своем саду да на своем поле; поскольку лето было коротким, а земля — скудной; поскольку стада не отличались тучностью, куры сидели на яйцах, а быков требовалось кормить; и поскольку к тому же урожай ячменя никогда не бывал обильным, а островитяне все-таки предпочитали питаться, а не голодать, — десятина со временем все сокращалась и сокращалась. И получалось, что на этот не слишком успешный крестовый поход монахов все-таки сподобила десятина, или арендная плата, или еще какой долг, накопившийся вследствие грехов островитян. Но при этом в разглагольствованиях монахов — а от месяца к месяцу они все лучше овладевали местным наречием — отсутствовали всяческие намеки на десятину, аренду или грехи. «Как твое семейство, Хаазе?» — вопрошали они, а то вдруг заявляли: «Борозды у тебя, Ризенкампф, извилистые, словно угри». А как им не быть извилистыми, если бык давно окривел! Некоторые из островитян пытались избежать общения — так, дотронутся до шляпы, рукой помашут, и прощай. Другие же пускались в разговоры, угощали монахов пивом, а иногда и ветчиной. К концу лета детишки наловчились швырять в монахов гнилыми грушами, матери их извинялись, а отцы машинально здоровались, привыкнув к виду бродящих по острову монахов.

Мрачное предчувствие уступило место ощущению новизны, а последнее — смешанному с недовольством признанию, но вопросы оставались. Монахи появились здесь задолго до них, остров подарен им Львом, но ведь предыдущие триста лет они не предъявляли на него никаких притязаний, правда? Почему до сих пор они сидели у себя, носа не высовывали, а сейчас вдруг принялись везде расхаживать, вести эти бессмысленные разговоры, ради чего все это? С другой стороны, а почему бы им не расхаживать да не разговаривать? Но опять же: почему, для чего, с какой целью?

Небось завидуют церкви в Вольгасте, думала Матильда Брюггеман. Или в Штеттине, та побогаче будет, думал ее супруг. Нет, все дело в десятине, волновался Ризенкампф. В арендной плате — был уверен Отт; кто-то думал о грехах, милостыне, приготовлениях ко второму пришествию, о том о сем, о пятом и десятом или обо всем сразу, но каждое утро монахи, безо всяких объяснений, выползали из своих ворот и разбредались по острову. И хотя ничто в бесконечных приветствиях и в маршрутах монахов об этом не говорило, под их капюшонами, за бледными лицами и немигающими взглядами крылось что-то незнаемое.

По весне наступила Пятидесятница. И впервые за эти несколько веков монахи пригласили островитян к себе и угостили их толстыми ломтями свинины, с которой так и капал жир, пареной брюквой и пастернаком. Приор вознес молитву, в которой благословил добросердечие жителей, и пожелал им доброго аппетита. Жители напряглись, пытаясь уловить хоть малейший намек. Но тщетно — ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть их домыслы, так и не прозвучало, и они стали казаться друг другу Фомами неверующими, не познавшими преображения Савлами и Ионами. Так что же погнало монахов из их монастыря? И что привело к ним островитян? Это было своего рода испытание, экзамен, проба, но слишком уж трудная, непонятная, и они раздумывали, прикидывали, меняли мнение, спорили, развенчивали соседские теории, воздвигая на их обломках собственные, еще менее правдоподобные. Истина пожиралась сомнениями так же, как утес обгрызался морем. Забросив сети, Плётц замирал и оглядывал берег — от Козерова до мыса Винеты. Он видел, что леса-подпорки разрушились, видел продолбленный снизу обрыв и развалины, чудом на нем удерживающиеся. Он думал о безнадежных трудах монахов, о том, как они барахтались в ледяных серых водах. Что еще могло заставить их нарушить свое уединение? Что, как не руины церкви?

По правде говоря, тогда, во тьме, он ничего сделать не мог, ему было нечем их подбодрить, а они сгрудились тесной кучкой посреди здания капитула, окутанные его собственным страхом. В ту ночь он мог только терпеть и ждать, слушая вместе с ними, как грохочет осыпающаяся черепица, как падают в море камни: в этом крушении, падении была своя последовательность. Братья в ужасе прижимались друг к другу, а отец Йорг вышагивал по ступеням, бил кулаком по стенам, топал по плитам пола и уверял их, что основа — она все равно крепкая. Послушники всхлипывали, братья бормотали молитвы, и некому было поддержать Йорга в его устремлениях.

Дневной свет. Возня с веревками. Вопль брата Герхарда, несущийся сквозь жерло нефа, пока его вытаскивают из-под утеса. Все оказалось даже страшнее, чем они предполагали: красная глина осыпается, фундамент сползает. Брат Вильгельм обнаруживается в церкви: он бродит как неприкаянный, зажигая свечи. Настоятель удаляется в свою келью. Йорг наблюдает, как братья, с серыми от шока лицами, безвольно слоняются по зданию капитула. Встряхнуть их нечем, кроме службы. Они в полной апатии, ледяное оцепенение стискивает их души, выдавливая оттуда последние капли надежды. Йорг, чувствуя, как в нем вскипает нетерпение, встает, проходит в сад и спускается к берегу. Над морем клубится утренний туман, беззвучно ударяясь об утес, который сбоку своими очертаниями теперь отдаленно напоминает молот. Глинистое основание его круто загибается внутрь — море продвинулось вперед футов на двадцать или даже больше. На воде мерно колышутся вывалившиеся подпорки — брат Герхард явно решит, что их можно выловить, начать все сначала и выстроить опору для нависающего над водой уступа. Это, конечно, невозможно, полное безумие, но брата Герхарда это не остановит — напротив, чем безумнее идея, с тем большим рвением он станет ее воплощать в жизнь. Что ж, очень хорошо, отлично. Пусть так и будет. Братьев захватит эта идея, а значит, и настоятель должен будет ее поддержать. Солнечный свет просачивается сквозь мглистый воздух, тревожа его и словно бы створаживая. В становящемся клочковатым тумане парят безмолвные великаны — парят, окружая отца Йорга, погруженного в свои мысли.

Что это, мачта? Да. Всматриваясь в туман, он видит приближающуюся к берегу лодку. Маленькое одномачтовое суденышко пробирается между плавающими бревнами, вот оно уже забирается едва ли не под самый уступ. В лодке стоят два рыбака: рты раскрыты, на физиономиях написан жадный интерес. Усладите, усладите свои взоры, думает Йорг. Насмотритесь вволю, чтоб вам было о чем доложить своим болтливым женушкам и любопытным детишкам, передать соседям-сплетникам да друзьям-приятелям. Всем расскажите, потому что вы мне нужны. Мне понадобится каждая распоследняя душа на этом острове.

Службы теперь отправлялись в здании капитула, но на самом деле в ту первую зиму подлинное их служение происходило в море. Йорг наблюдал, как монахи выбивались из сил на ледяном ветру, сколачивая леса и подъемники, выставляя балки и скрепляя их брусьями. Соорудили небывалый плот, но из этого ничего не вышло — сваи, которые они заколачивали, так и не могли добраться до твердого основания. Келья брата Герхарда была завалена чертежами и набросками — скобы и поперечные балки, опоры и контрфорсы. Но треноги, в надежность которых он так веровал, расползлись и завалились, расчеты оказались неверными, распорки рухнули, псалмы, распеваемые поначалу с таким рвением, звучали все тише и наконец умолкли, погода становилась хуже, фантастические леса упали в воду, и вся затея начала представляться монаху-строителю лестницей, по которой чем выше взбираешься, тем она глубже врастает в землю. Ветер хлестал по лицам, руки синели от холода, а непрестанно осыпающийся уступ нависал над ними, как и прежде, и на этом уступе стояла их готовая опрокинуться церковь. Цель оставалась недостижимой. Решения не было.

Брат Герхард рисовал дни и ночи — арки, своды, башни, колонны. Чтобы придать мощь подъемникам, которые он конструировал, ему нужны были армии ангелов, сам Господь должен был удерживать канаты; он молился, он проклинал, и северная стена монастыря стала для него чертежной доской, он тыкал в нее пальцем и кричал: «Смотрите! Смотрите!» Вот оно, решение, ясное как день, вот он, готовый план! Но монахи не видели ничего, только покрытую штукатуркой стену, нечитаемый палимпсест. Он впал в ярость, стал скрести стену, пока не проступила серая каменная кладка, снова и снова указывал на сказочные арки и парящие в воздухе вертикали, гигантские своды во вздымающихся ярусах: «Без горизонталей! Без горизонталей, понятно? Горизонтали — это происки дьявола…» Но балки и брусья по-прежнему плавали в воде, и работники не видели ничего, кроме камня, серого, как само море.

Йорг наблюдал, выжидал. Наконец он собрал в здании капитула братию и послушников, добившись, чтобы привели и настоятеля из его кельи. Была весна, они дошли до последней степени истощения, на лицах у них читалось отчаяние. Брат Герхард упрямо смотрел в сторону: все его усилия пошли прахом. Никогда теперь ему не сделаться настоятелем, уж это, по крайней мере, совершенно ясно. Йорг говорил и слышал, как его слова, словно циркачи, скачут, вращаются, совершают сальто под пустынными сводами капитула, — занимательно, но бесполезно. И старики, и молодые молча выслушивали, в чем состоит их миссия. Они не понимали. Островитяне? А как островитяне могут помочь? Слова-плясуны мелькали перед ними, влекли своей пестротой. Он говорил о чем-то необычном, о первом из грядущих новых миров. Он расхаживал перед ними, уговаривал, льстил, простирал руки, указывал, обращался к каждому по отдельности и ко всем вместе. Он живописал чудовищное состояние их церкви, обрушение ее фундамента, труды братии и постигшую ее неудачу. Вокруг них, словно стены темницы, громоздились ужасные обстоятельства, но он раздвигал эти стены, он заставлял монахов взглянуть вокруг себя по-новому: разве не видят они долин и рек, пастбищ в заплатках ячменных полей, высоких заснеженных гор и многолюдных, кипучих городов? Всего этого мира, раскинувшегося за пределами их монастыря? Приор оглядывал своих слушателей, но лица их оставались закрытыми, тупыми, непонимающими.

Не поймут они и тогда, когда он отправит их наружу, за ворота, не поймут и вернувшись, когда примутся уныло делиться друг с другом историями о неприветливых островитянах, об их невнятной речи и странных обычаях. В том мире, более широком, они плавали без руля и ветрил, а собственный их мир висел на волоске. Брат Герхард яростно сопротивлялся и весь этот год провел у подножья утеса, снова и снова перестраивая свой плот. Трудился он в одиночку, но братья наблюдали за ним сверху, с обрыва, видели тщету его усилий, и для них это было последним знаком, вратами, за которыми оставалась их прежняя жизнь. Каждый день они уходили все дальше от знакомых дорог, от привычного служения, размышлений и строительства. Сколько они себя помнили, им приходилось заниматься строительством и ремонтом. И за все это время настоятель не произнес ни слова. Он сидел у себя в келье, окно которой выходило на море, и смотрел на своего старого врага, словно усталый, проигравший сражение полководец.

По возвращении Йорг расспрашивал монахов, и те рассказывали о буковых рощах и торфяниках, о прудах и озерцах, усеивающих остров, о поросших травой склонах, по которым выходишь к зарослям тростника и к обрамленным сорняками полосам липкой черной грязи. А за ними неизменно виднеется море. А островитяне? — допытывался он. Расскажите мне об островитянах. И они рассказывали об отказах и увертках, о детях, с визгом бегущих по ячменному полю, о местных жителях, скрывающихся за изгородями при их приближении. О женщинах, прячущихся под столами. Но приор требовал все новых и новых подробностей, он выталкивал братьев за ворота, и вот они начали приносить ему обрывки разговоров, отдельные фрагменты жизни островитян. Мед у Ронсдорфа лучше, чем у Ульриха Майстера. У Отто Отта физиономия лжеца, но на самом деле он человек честный. Йорг требовал еще и еще. У Стенчке все дочки удачно вышли замуж. И верховодят мужьями. Сам старик Стенчке по большей части пребывает в здравом рассудке, но когда у него случаются заскоки, то расхаживает нагишом. Вот так уже лучше, думал Йорг.

Он продолжал выпытывать и узнал, что два человека, которых он видел наутро после катастрофы, — это Эвальд Брюггеман и его работник Вильфрид Плётц — потому что лодки других рыбаков стоят в Штеттинском заливе, с противоположной стороны от Вольгаста, или, как его еще называют, Воллина. Дочка Вернера Дункеля понесла, но никто не знает от кого. То ли от Виттмана, то ли от Петера Готтфройнда, но братья скорее склонны думать, что от Хаазе. Когда с полдюжины монахов заявились пьяненькими — их напоил пивом Ризенкампф, — Йорг ругался и бушевал, но знал, что дело двигается. И когда вечером Пятидесятницы он, прикрыв глаза, слушал, как оживленно болтают братья, как весело отвечают им островитяне, набивая животы и хлопая друг друга по плечам, как обмениваются шутками-прибаутками монахи и миряне, то пришел к выводу, что первая часть его задачи почти решена.

Йорг встал и незаметно вышел вслед за монахами, уносившими пустые супницы. На галерее было прохладно. В почти чистом небе одно только легкое облачко мягко серебрило резкий белый свет луны. Осторожно ступая по неровным камням, приор прошел мимо дортуара к кельям. Настоятель, как всегда, сидел в полнейшем молчании и смотрел, как пляшет на волнах лунная дорожка. Йорг преклонил колена возле его кресла и минуту-другую давал тишине кельи собираться воедино. Дыхание аббата было неровным. Он мочился под себя. «Прав ли я? — прошептал Йорг. — Верители вы в мою правоту?» Но настоятель не произнес ни слова и не подал никакого знака. Йорг вздохнул и поднялся. Он пришел не за благословением. Интересовавший его сундук стоял у дальней стены.

Посланные настоятелем Гуго де Фоссе в год от Рождества Христова тысяча двести семьдесят третий, дабы основать монастырь на острове Узедом, мы прибыли на эти берега в день святого Мартина в том же году. Премногие тяготы ожидали нас здесь…

Казалось, торопливые письмена вросли, въелись в пергамент. Йорг, щурясь, разбирал летопись самого первого настоятеля: в ней говорилось о разрушениях, ремонте, просадках фундамента, восстановительных работах. Он перелистывал страницы, но содержание не менялось, события повторялись и повторялись, и хотя через несколько страниц летопись обрывалась прямо посреди предложения, Йорг знал, что история продолжалась: она была начертана на том же пергаменте, она в него просачивалась, проникала в этот сундук, в камни этой кельи, в монастырские стены, поглощавшие все их усилия, как поглощает чернила пергамент, обращая все записи в едва различимые каракули, серые, как рясы монахов: да, церковь съедала историю монастыря. Но ее крах стал их спасением.

Йорг перегнулся через настоятеля, взял с его стола перо и быстро очинил. Настоятель не дотрагивался до своих письменных принадлежностей с самого дня катастрофы. Йорг размочил слюной пересохшие чернила, окунул в них перо, наладил его и стал быстро записывать: «Когда церковь рухнула, приор послал монахов Узедома знакомиться с жителями острова. Их ожидали многие непонятные…» Но тут чернила и кончились; впрочем, он и не собирался писать собственные «Gesta Monachorum Usedomi». Помыслы его простирались за пределы острова, и посягали они на нечто более возвышенное. Йорг снова открыл ларь с книгами — теми, которые лежали нетронутыми со времен самого первого настоятеля. Библиотеку, основой которой они должны были стать, так и не построили. Приор вынимал их по очереди, стирал с них плесень, осторожно укладывал на пол. Настоятель даже не шелохнулся, когда Йорг, сгибаясь под тяжестью томов, вышел прочь и захлопнул за собой дверь, — он все так же смотрел на море, где черные волны вели игру с белыми лучами лунного света, и ожидал, когда рассвет вернет морю его привычную серость.

В последующие недели братьев ожидала новая напасть: ставшие такими привычными походы по острову были почему-то урезаны по времени. А Ульрих Майстер в это время как раз докармливал своих свинок желудями, и брат Вальтер намеревался помочь ему с забоем. Брюггеман рассказал брату Флориану о том, что на дальнем конце острова растут дикие сливы, и отец Флориан собирался привить их к сливам, растущим в монастырском саду, но ходьбы на тот конец было несколько часов, а отец Йорг теперь требовал, чтобы к полудню все монахи возвращались в монастырь. Брат Гундольф пристрастился к рыбной ловле, брат Фолькер вместе со Стенчке разводил пчел. Брат Хайнц-Иоахим наносил на план острова пруды, а брат Иоахим-Хайнц — леса, но теперь со всеми этими занятиями приходилось повременить. Брат Георг тосковал по привычной утренней прогулке — вокруг торфяника, к ферме Хаазе, а братьям Вильфу, Вольфу и Вульфу недоставало их болтовни с женой Ризенкампфа, когда они собирались все вчетвером. И вообще, в результате этих скитаний-блужданий у них появились новые заботы и обязательства. Брата Берндта, например, здоровье Ризенкампфова быка беспокоило куда больше, чем рассохшиеся рамы в дортуаре. Остров и его обитатели вошли в круг их служения и трудов, и вот круг этот сузили, вынуждая монахов снова ограничивать себя заботами о церкви. Братья сами удивились собственному разочарованию и опять почувствовали обиду на приора, который укрылся за стенами своей кельи, где проводил и дни и ночи. Брату Хансу-Юргену, приносившему Йоргу еду, тот велел оставлять все под дверью. А из-под двери до самого рассвета сочился желтоватый свет сальных свечей — приор сидел там в полном одиночестве, недостижимый, загадочный, недоступный для их вопросов. Впрочем, они даже не могли сообразить, о чем его следует спрашивать.

А он читал, низко склонившись над выцветшими страницами, вдыхая запахи пыли и плесени. В колеблющемся свете свечей представали перед ним давно прошедшие времена. Он кашлял, потягивался, тер глаза, закрывал одну книгу и открывал новую. Дни стали удлиняться, и снаружи, на Узедоме, начался сбор урожая.

На материке в честь дня святого Иоанна зажгли бочки со смолой, и в воздухе лениво колыхались косые столбы густого черного дыма, высоко поднимаясь над землей, прежде чем рассеяться. Островитяне взмахивали косами, женщины шли следом, подбирая колосья и увязывая их в снопы. Впереди косцов вышагивали их старые боги, дети пугались и с криками удирали в прохладные буковые рощи. Они собирали ягоды, обдирали с дубов кору — с ее помощью дубили кожи. Ронсдорф выбирал из сотов мед, а Хаазе добывал смолу из фруктовых деревьев. Подошел срок дочке Дункеля — она разрешилась девочкой, и раскаленный летний воздух огласили младенческие вопли.

А Йорг все это время продолжал щуриться, чихать от пыли и — читать, читать. Он обливался потом, порой письмена начинали плыть у него перед глазами, и тогда он отрывался от книги и устремлялся взором куда-то в дальнюю даль — за остров, за материк, к самому краю земли. Он озабоченно хмурился, нервничал. Дни его были наполнены жарой и необъятными пространствами, а по ночам он грезил о диковинных животных. В день святого Ламберта он призвал к себе брата Герберта и приказал ему оштукатурить стену здания капитула, а в день святого Секвана — побелить ее. Он думал о дельфинах, которые живут в водах Эвксинского понта, — особых дельфинах, спины которых утыканы шипами, а прыгают они так высоко, что способны перепрыгивать даже через корабельные мачты; о гигантских морских черепахах; о слонах, что бредут по африканским просторам, ведомые звездами; об индийских ослах с одним рогом во лбу. Об их упрямстве и злобе. Он пытался представить себе, как они могут выглядеть, но понимал, что все эти мысленные картинки — ничто, обман. А братья, подстрекаемые Герхардом, исходили нетерпением. Они не понимали — да и как им было понять? Рано еще, всему свое время, думал он, слушая, как клепсидра моря отсчитывает часы и вымывает глину из-под останков церкви. Секунда — и утес еще немного осел, день — и прилив неторопливо отгрыз еще кусок.

Когда штукатурка и побелка высохли, он собрал братьев. Двадцать девять пар глаз взирали на него со ступеней, а он стоял перед ними с указкой. Позади него, на свежевыбеленной стене, был нарисован круг с буквой «Т» внутри — эта буква делила круг на три части. Он думал об их походах по острову, становившихся все более дальними, о делах островитян, в которых они начали принимать участие. Возможно, дальше они пойти не способны, возможно, это их предел. Но Узедом бросил им этот вызов, такой же, как бросили ему древние писания, буквы в которых были величиною с континенты, а призыв, в них содержащийся, звучал столь громогласно и многоязыко, что вряд ли человеческий слух мог его вынести. Настолько ли они любопытны, чтобы пойти за ним и далее, чтобы вообще идти вместе с ним? Двадцать девять озадаченных физиономий поворачивались вслед за его указкой, когда он сначала очертил круг, а потом по очереди показал на три сектора внутри его. Они ждали объяснений.

— Это мир, — сказал отец Йорг.

К северу лежал Рюген с его хаотично изрезанной береговой линией, бесконечными уступами, мысами и мысками, путаницей отмелей и заливчиков. На дальних утесах стояли наблюдатели — они вглядывались в волны и, завидев рыбьи косяки, вопили и жестами указывали на них рыбакам: «Туда, на запад, на запад!» Издали эти наблюдатели казались приплясывающей в воздухе мошкарой. Крошечные лодчонки огибали массивную шишку Штубница и плыли к мысу Аркона. Узедом же, с его ровными берегами, почти посередине разделенными мысом Винеты — или тем, что от него оставалось, с разрушенной церковью наверху, — лежал сейчас южнее. Плётц вытянул сети, Брюггеман привстал, чтобы помочь ему вывалить улов в лодку. Хозяин помалкивал и думал о чем-то своем. Сети снова отправились в воду. Ловили они возле Грейфсвальда, в полулиге от Ойе. Сети летят за борт, шлепаются о воду, вздымаются брызги — это самый краткий, самый скромный ливень из морской воды.

Последовательность все та же: сеть погружается, исчезает, тонет. Она отслеживает движения невидимого моря: закручивается, извивается, меняет очертания, следуя прихотливым глубинным завихрениям. Там, на глубине, действуют свои правила: теплые и холодные водные массы сталкиваются, переплетаются, останавливаются, поворачивают вспять. Их судорожное взаимодействие можно отследить, расшифровать по тому, что они шлют на поверхность — по обрывкам водорослей, пене, щепкам, разнообразному морскому мусору. Или по тому, как ведет себя сеть. Кроме того, у воды всегда свой оттенок черного, который и выдает ее сущность. Да и степень ее солености — это тоже признак, говорящий о многом. Она погружается, эта сеть, беззвучно, но торжественно и страстно, подобно знамени величайшей из армий. Каждое из соревнующихся между собой течений, потоков, завихрений и колебаний уровня воды отзывается в ее дрожаниях, натяжениях, разворотах. Хотя самому погружению сеть обязана лишь укрепленным по ее краям грузилам, но всевозможные рывки, рысканья, повороты совершаются ею под диктовку моря. Сеть, этот сигнальный флаг моря, — слуга многих господ, но ее главная забота — встреча с полными рыбой глубинами. А ее ячейки — словно сотни разверстых ртов, жадно глотающих сельдь.

Которая, естественно, бросается врассыпную. Сельдь подчиняется инстинкту, а инстинкт гласит: беги, улепетывай от сети подальше. В нескольких фатомах от поверхности, слой за слоем, ряд за рядом, завис косяк. Последние осенние мальки резвятся у поверхности, чуть ниже нагуливает жир килька, но рыбы покрупнее жируют несколькими слоями ниже — большие сельди на поверхность не рвутся. Где-то посередине косяка плавают взрослые рыбины, их миллионы, миллиарды, они мечут икру, кормятся, медленно опускаясь все ниже. Многие никогда и не видели открытой воды, будучи окружены, от рождения до смерти, плотной толпой себе подобных — их горизонты ограничены такими же, как они, сельдями, и можно сказать, что живут они в сельдевом море. Основной валютой здесь служат планктон и икра, но ниже, в глубинах, куда почти не проникает свет, идет другая торговля. Снизу доносится хруст — там разгрызаются панцири ракообразных, перекусываются рыбьи хребты. Там сельдь пожирает креветок и колюшку. Или же питается другими сельдями. У таких рыб темные спины, они живут во тьме, у самого дна, редко поднимаясь вверх. Перейдя с планктонной диеты на рыбную, они погрузнели и стали донными хищниками. И поэтому плавают теперь на самой глубине. Они выглядят как сельдь, да и на вкус от сельди ничем не отличаются, только их редко удается выловить. Они избегают встреч друг с другом — их объединяет немногое, разве что одиночество, — и плавают неуклюже, судорожными рывками. Кильке они кажутся гигантами, другим сельдям — чудовищами. Эти кошмарные рыбины — сельди-каннибалы, и их остерегаются все, кто плавает над ними. По колыханиям воды сельди чувствуют, что опускаются сети, и бросаются врассыпную, кто в сторону, кто вверх, а кто и вниз… Вниз — это хорошо, это правильно. Каннибалы шевелятся, потом начинают медленно кружить. Вода бурлит от бессмысленной паники, серебристые тела мелькают туда-сюда, теряются в глубинах. Каннибалы движутся неотвратимо, выхватывают и заглатывают запаниковавших одиночек. Над ними реет, колыхается сеть, но они уже набили брюхо, оцепенели и не замечают, как она наполняется и начинает медленно подниматься.

Вверххх… Сквозь пласты рыбы, набитая крупными и средней величины селедками — мальки и килька проскакивают через ячейки — поднимается сеть. Плётц тянет за веревки. Плётц вытаскивает сеть. Эвальд тупо глядит в дно лодки. Он обкусывает заусенцы, скребет щеку. Плётц тянет. Плётц тащит. Лодка кренится, пляшет на волне. Брюггеман смотрит на затянутое облаками небо. Сдерживаемая сетью темная масса становится ярче, ближе, вырастает над водой. Плётц продолжает тянуть, он внимателен, напряжен, руки его сноровисто перебирают веревку. Улов хороший. Сеть набита почти до отказа. Он кряхтит, напрягаясь изо всех сил. Лодка, потеряв остойчивость, кренится так сильно, что зачерпывает бортом воду. Эвальд вздрагивает, оглядывается, видит, понимает.

Слишком поздно.

Лодка швырнула их обоих в ледяную воду, заметалась и чуть не перевернулась. От холода у Плётца перехватило дыхание, он завопил, отплевываясь, а тяжелые башмаки, наполняясь водой, потянули его вниз. Брюггеман бился как безумный, пытаясь ухватиться за борт. Сеть под ними извивалась, распутывалась, раскрывалась, и сельдь устремлялась прочь, спеша вернуться к своим собратьям.

Они, конечно, выровняют лодку и снова в нее заберутся, затем соберут плавающую по поверхности дохлую рыбу и погребут к берегу. Эвальд будет его бранить, но удерживать лодку в равновесии — их общая задача. Уж это-то Эвальд понимает, как понимает и то, что именно из-за треволнений последнего времени он позволил себе небрежно отнестись к своим обязанностям.

Позже, когда они вытащили лодку на берег и, промокшие и продрогшие, без сил опустились рядом с нею на песок, Плётц повернулся к хозяину посудины.

— Это из-за тебя мы бултыхнулись, — заявил он без обиняков.

Эвальд рассеянно кивнул. Взгляд его блуждал где-то поверх воды.

Еще неделя — и лодку надо ставить на зиму. Может, поставить уже сейчас? На сердце у него было неспокойно, и он об этом так и сказал.

— Только не говори, что тебе надоело работать! — взорвался Плётц. — Мне, например, тоже работать неохота. А ежели ты приютил у себя в сарае двух бродяг, так это твоя забота. Выкинь их, если они тебя беспокоят, но не выкидывай меня из лодки. Мы вот могли сейчас утонуть, а все почему? А потому, что Эвальду Брюггеману не нравятся его новые жильцы!

И Плётц презрительно фыркнул.

Эвальд помолчал, а потом ответил:

— Все еще хуже. Если б они были просто бродягами… Нет, все еще хуже.

— Хуже? Что значит — «хуже»? — Теперь Плётц и не пытался скрыть презрения.

Эвальд впервые посмотрел ему прямо в глаза.

— Никлот. Один из них — Никлот, — ответил он. — Теперь он называет себя Сальвестро. Это он попросил разрешения пожить в сарае и воспользоваться лодкой…

— Никлот? То есть Дикарь? — Плётц не верил. — Его же утопили! Да он не мог… А зачем ему понадобилась лодка?

Эвальд, покачивая головой, продолжал:

— А второй — настоящий великан. Не знаю, зачем им лодка. Вообще не знаю, зачем они сюда явились. И чего им от меня нужно…

Он осекся и умолк.

Да он же напуган до смерти, подумал Плётц. А вслух произнес:

— Надо было раньше мне об этом рассказать, понятно? Слышь, Эвальд, а наши-то отцы знали, как с такими обходиться, верно? А, Эвальд?

Он рассказывал им о мире за пределами Узедома: о Европе, об Азии и Африке, которые, прильнув друг к другу, лежат посреди безбрежного океана. В центре мира находится Иерусалим. К югу от него — бесплодные африканские пески, солнце в которых палит так нещадно, что никому из людей не удается пройти их от края до края. А к востоку от Иерусалима — Индии, где водятся мантикоры, слоны, одногорбые и двугорбые верблюды, а также змеи, способные заглатывать ослов целиком. На каждый год там приходится по два лета и две зимы, а на самом восточном краю мира живут серианцы, они ткут шелк, а торговлю ведут молча, не размыкая уст.

— А как же? — спросил брат Иоахим-Хайнц.

— Не знаю, — ответил Йорг. Потом, поразмыслив, добавил: — Жестами объясняются.

Рисунок его обрастал деталями: он указал на нем острова Средиземноморья — Сардинию, Сицилию, Корсику, Кандию, Негропонте и Фарос. Указка перемещалась к востоку, туда, где дыхание мира учащается, течения становятся стремительней, проносясь мимо Икароса, Мелоса, Карпатоса, Родоса к бурлящему дельфинами Геллеспонту, туда, где христианство лицом к лицу сталкивается с Индиями. А там, куда зловещие журавли уносят карликов с третьего берега Европы, находится Фракия. Каждую зиму они улетают на восток, неся с собой для остойчивости камни, и когда истощенный вожак падает на землю, его место занимает другой. А на остров Ортигия каждую осень прибывают перепелки, единой стаей летят они туда через море — низко, чуть ли не над самой водой. Ничто не может сбить их с курса, ни паруса, ни лодки — паруса они рвут на куски, лодки опрокидывают: так неукротимо их стремление к цели. Даже если на пути повстречается ястреб, перепелиный вожак, рыщущий впереди и по бокам, уведет его в сторону, жертвуя собой, чтобы могли долететь остальные…

— Я все понял! — Брат Фолькер, преисполнившись волнения, вскочил, а Йорг склонил голову в знак готовности выслушать его. — Тайну перепелов постигнуть нетрудно: перепела — это души: они, когда одиноки, пребывают в смятении и только вместе могут найти верный путь. Их вожак — сам Христос, он приносит себя в жертву ради спасения остальных, а лодки и паруса — это земные страдания, через которые должно пройти, дабы достичь райского острова…

Брат Георг вскочил на ноги.

— Еретическая чушь! — возопил он. — Не может быть так, чтобы рай находился на земле. Перепела — это грешники, ведомые своим пророком, то есть лжепророком, которого справедливо карает меч Церкви. Вот в чем истинный смысл ястреба!

— А вот и нет, — отозвался брат Берндт. — Конечно же, ястреб — это испытание для того перепела, что залетает слишком далеко, отклоняется от пути…

Брат Вальтер глубокомысленно кивал, брат Ханно выказывал несогласие, брат Кристоф считал все эти толкования нелепыми — в отличие от брата Харальда, видевшего в них истину. Вскорости разразился жаркий диспут, в ходе которого каждый высказывал свои предположения, строил гипотезы, причем в качестве аргументов все пользовались цитатами из «Психомахии». Остров был раем, Эдемом, второй Землей обетованной — или же горнилом огненным, Содомом, адом на земле. Для одних перепела означали ангелов, для других — посланников дьявола. Святые — так думал Вульф. Грешники — так думал Вольф. У Вильфа своего мнения не было.

— Да нет же! Нет! — вскричал Йорг. — Неужто вы не понимаете? Перепела ничего, совсем ничего не означают. Они — просто перепела!

Но они не понимали. Они сидели и хмуро пялились на чертеж, а Йорг все потчевал их рассказами про Скифию, в которой живут татары с синими лицами, те, что вместо одежды натягивают на себя кожу убитых врагов, а также беловолосые альбаны с побережья, так умело натаскивающие своих собак, что те приносят им туши быков, львов и даже слонов. Братия же истолковывала его рассказы по-своему: это, мол, к тому, что папы обратили в лоно Церкви остготов. Быки — это тираны, львы — мавры, а слоны — все остальные племена Востока. Когда он рассказывал им о слонах Мавритании, выводящих заплутавшихся путников из дебрей, в их представлении слоны превращались в Моисея, взошедшего на гору Синай, а когда он говорил о тех же самых слонах, но только индийских, боевых, монахи превращали их в фараоновы армии, что преследовали Моисея и затем утонули. Йорг расстраивался и тосковал все больше.

— Слон — это просто животное исключительных размеров, — объяснял приор. — Он большой, как дом, но хвост у него — как у крысы. Он покрыт панцирем, но брюхо у него мягкое, и враги знают, что это его слабое место. Он питается деревьями, камнями, но больше всего любит овес. Когда его надо перевезти через море, он ни за что не взойдет на корабль, пока не получит твердых заверений в том, что его привезут обратно, а приручить это животное можно только с помощью солодового пива. Главный враг слона — дракон, который высасывает из крови слона уверенность, а как насосется, так его всего раздувает, и часто бывает, что бедный обессилевший слон падает на него и его чешуйчатый враг взрывается. Такова природа слонов.

Но его не слушали. Он показывал им очертания земли Эфиопской, Нумидии, Египта, расписывал реки — Оксус, Инд, Истер. Но братья искали в его речах тайный смысл, шифр, абстракцию. Ужасные камелопарды были символами чревоугодия, хамелеоны означали вероотступничество. Он принимался рассказывать о попугаях, тиграх, тапирах. И тогда вставал брат Берндт, или Ханс-Юрген, или кто другой:

— Отец, а тапир — это зверь, олицетворяющий похоть?

— Тапир — просто тапир, — терпеливо втолковывал он. — Это такая свинья с копытами, и живет она возле острова Тапробана.

Некоторое время они переваривали сказанное, а потом кто-нибудь из братьев подавал голос:

— Мне казалось, мы уже определили, что Тапробана обозначает ложный, приманчивый рай, не рай земной из восточных сказаний, а его украшенную фальшивыми каменьями имитацию, которая совращает людей…

— Нет! — пытался перебить Йорг.

— …с пути праведного.

— Вы все неправильно понимаете! Я говорю не о символе веры, а о настоящем острове! О мире, в котором мы живем!

Но в глубине души он понимал, что все не так просто. Да, его монахи бродили по всему острову и заводили устойчивые отношения с местными, но все равно оставались узниками своей церкви. Они не видели ничего дальше ее стен, и теперь, когда церковь рушилась, когда сдавал ее фундамент, рушилось все под ними. Перед мысленным взором приора вставала картина: церковь медленно ползет вниз с обрыва и погружается в море, а монахи, взгромоздившись на ее крышу, обмениваются сварливыми комментариями: «Не бойтесь, братья! Наша церковь — это второй Ковчег, на котором поплывем мы к Арарату, что Господь наш для нас воздвигнул…»; «Нет, нет, мы все — Ионы, и наша церковь — это кит, посланный, дабы оторвать нас от народа нашего…»; «Чепуха! Господь изгнал нас из сада своего, ибо мы грешники. Вы чувствуете, как холодна вода? Братья? Братья!..».

В минуты тоски Йорг представлял себе день зачатия церкви, тот день, когда Генрих Лев, его маркграфы и их армии стояли плечом к плечу у края обрубленного утеса, растерянные, опустошенные, нежданно-негаданно остановленные посреди стремительного наступления, которое им любой ценой требовалось продолжить и шагать вперед, за обрыв, в серо-стальную воду. Их церковь стала плотиной, последним препятствием для армии мертвецов. Они же напирали и напирали, подталкиваемые потребностью завершить начатое, которая завлекла их чересчур далеко и не угасла, маня их дальше, к Винете, в забвение. Да, Йорг был там, среди них, вместе с ними смотрел с обрыва вниз, и голос его вплетался в хор бессмысленных дебатов: «Мы — крестоносцы, воины Христовы, посланные закончить начатое, вырваться из тупика, в котором оказался Генрих…» — он добавлял собственное сомнительное истолкование ко всем прочим, меж тем как неф все кренился и кренился, и вот уже один край его, будто нос разбитого бурей судна, стал погружаться в воду, а облаченные в монашеские капюшоны мореходы все толпились на палубе корабля дураков, идущего ко дну. Он видел следы таких же сражений на лицах братии, когда та гуськом тянулась за ним из дома капитула, видел, как опустошают они монахов, и вел свои собственные баталии в тишине кельи. Эти битвы изнуряли Йорга, приор то побеждал в них, то стоически выдерживал натиск, но они разыгрывались снова и снова. Брат Герхард молча наблюдал за ним со своего места на ступенях, ожидая, когда же он наконец сдастся.

Но он упорствовал, он вел их за собой — по берегам Срединного моря, от Понта до Геркулесовых столбов, углублялся в марево раскаленных песков, заглядывал в земли, покрытые вечным льдом, где солнце поднимается лишь единожды в год, а зима сливается в одну сплошную ночь. Он рисовал райские уголки, где среди сочной зеленой травы бьют бодрящие фонтаны, он рисовал адские реки и плюющиеся огнем горы. Когда он говорил о крайностях окружавшего их мира, голос его звучал громче, жесты становились размашистее. И все недоуменнее и растеряннее становились монахи. Каждый день после службы шестого часа они почтительно внимали его рассказам о чудесах и чудовищах и при этом почти не переговаривались, а если и говорили, то все их толкования были такими же нелепыми, как и прежде. Каждый день, когда братья отправлялись в свои блуждания по острову, Йорг замечал, что все больше их прячет от него глаза, он видел, что ухмылка, скрытая за бесстрастными чертами брата Герхарда, становится шире, и мучился сомнениями в тиши своей кельи. Ему по меньшей мере требовалось пробудить их любопытство. Его замысел не желал правильно воплощаться, он должен был потерпеть крах задолго до того, как нога кого-либо из монахов коснется земель за пределами Узедома. Они были слепцами — или просто не желали видеть. В таком случае они споткнутся, упадут. И он возвращался к книгам, впитывал их, вчитывался, пока пламя свечей не начинало плясать у него в глазах и буквы не окутывались туманом. Он все никак не мог найти то, что было ему так необходимо, и братья разбивались на группки, перешептывались. Он развернул их лицом к острову, и в конце концов они смирились с этим. Но то, что лежало за пределами острова, было выше их понимания.

Пришла осень, а с нею и праздник благодарения. С берез осыпались желто-красные листья, солнечный свет терял яркость — его поглощала приближающаяся зима. Дни становились короче, островитяне уже принялись чинить заборы и копать канавы, их жены занялись предзимними заготовками, а он все продолжал читать свои лекции. Пульс острова бился реже, и Йорг чувствовал, что мысли его тоже ворочаются медленно-медленно, будто готовятся — но все еще не до конца готовы — к неизбежному поражению. Выхода он не видел, но и заставить себя остановиться был не в состоянии. Он больше не мог нести свое бремя — свою братию. Он чувствовал себя опустошенным, внутренний голос в нем умолк. А потом, в день святого Бруно, когда небо и море слились в одно серое марево, уравновешивая друг друга и стирая линию горизонта, по ступеням к его келье медленно вскарабкался брат Ханс-Юрген и сообщил, что на остров прибыли двое незнакомцев — солдаты, сбежавшие с очередной войны, идущей где-то на юге.

Йорг медленно покачал головой: солдаты, дальняя война… И что с того? Но внезапно его мысли заработали быстрее, разум словно очнулся: ну конечно, да, конечно! Тысячу раз — да! Сердце его забилось, а мысли все набирали силу. Возле него, в полусвете дверного проема, в ожидании ответа терпеливо топтался монах. Эти бродяги послужат доказательством его поучений, они растолкуют братьям то, чего те не желали понимать, откроют им глаза на неведомое! Но когда приор наконец заговорил, голос его звучал ровно — он ничем не выдал своей заинтересованности:

— Касательно этих двух головорезов… Брат, я бы желал, чтобы вы разузнали о них побольше.

Ханс-Юрген кивнул в знак того, что выполнит поручение, тут же повернулся и ушел, оставив приора наедине с его занятиями.

В последующие дни — монахи это отметили — отец Йорг стал вести себя спокойнее: он шутил уже не так язвительно, и пылкая страсть, заставлявшая его выкрикивать названия дальних островов и народов, бить по стене указкой и даже вышагивать с гордым видом, изображая мантикору — существо, по их мнению, означающее безудержное обжорство, — также поутихла. И о живущих на деревьях гиперборейцах — братия решила, что гиперборейцы олицетворяют столпников, пребывающих на полпути между землею и раем, — он рассказывал в тонах ровных, будничных. А когда Йорг описывал им обитающих в пустынях за Нигрисом червей, вызывающих муки жажды или же сонливость, и монахи пришли к единодушному мнению, что змии сии есть аллегория пьянства и лени, он даже и не спорил, а только пробормотал, что, мол, у тех, кто испытал на себе их укусы, может быть несколько иное мнение. В спокойствии приора братья узрели надвигающуюся капитуляцию, признак того, что он скоро вообще покончит со своими поучениями. Привычно стоя возле стены здания капитула, он видел, что замкнутые и суровые лица его монахов как будто смягчаются, и ему даже показалось, что в лице брата Герхарда, когда тот с обычным преувеличенным почтением приветствовал его, появился некий намек на снисходительность… Все понятно: они просто тянули время, выжидали, когда его безумие пройдет и он станет прежним. Как же они ошибались!

Йорг сидел перед раскрытыми фолиантами. Свеча коптила, но он не читал, а прислушивался — не звучат ли тяжелые шаги Ханса-Юргена. Да, в его наставлениях поубавилось пыла, но вовсе не потому, что он начал пренебрегать своей миссией, а потому что отвлекся. Мысль его блуждала в новых областях, замысел еще не обозначился четко, Йорг примеривался, кроил в уме то так, то эдак. Привилегии и субсидии, дарованные монастырю, прелаты, торговавшие ими, прелаты, уклонявшиеся от своих обязанностей, прелаты, нетвердые в вере, — все документы, все эти свидетельства давно минувших времен лежали перед ним нетронутыми. Где-то в этих бумагах содержались намеки на то, почему его лишенная якоря церковь затерялась, дрейфуя в веках, и почему теперь она обращалась в руины. Когда прибыл его посланец, Йорг не стал проявлять особой заинтересованности, вопросы задавал самые простые, ответы выслушивал вполуха, а затем отправил монаха назад: смотри, узнавай. Если брат Ханс-Юрген и заподозрил, что за этим стоит не только праздное любопытство, то он ничем себя не выдал. Бродяги приплыли с материка на лодке и поселились в рыбном сарае Брюггемана. Оказывается, они воевали у испанцев. Тот, что потемнее лицом, — настоящий великан, на голову выше своего спутника. Возятся с какой-то бочкой, что-то делают за сараем, — их видел один из Ронсдорфовых огольцов.

— Бочка? — Вопрос прозвучал почти равнодушно, поплыв по воздуху вместе с дымом от свечи. — Брат, я бы хотел узнать об этом побольше.

Вот Ханс-Юрген и усердствовал в расспросах, бороздил остров вдоль и поперек в любую погоду, выполняя задание отца приора. Бочка, судя по всему, должна была служить чем-то вроде судна. Тот, что помельче, забирался в нее, а гигант опускал бочку в пруд. Для этого они соорудили некое подобие колодезного журавля. Но почему-то дальнейшие расспросы встречали сопротивление — местные жители словно нарочно напускали тумана. Его обычно говорливые знакомцы старательно изображали неведение или полное безразличие. Если бродяги и преследовали какую-то цель, он о ней ничего так и не узнал. Что же касается настроений островитян, то Ханс-Юрген понял лишь одно: они чем-то обеспокоены.

— Полагаю, — выдавил из себя монах после того, как Йорг попытался добиться от него разъяснений, — что они боятся этих людей.

— Боятся? Целый остров здоровяков испугался пары бродяг?

— Это какой-то смутный страх. Не могу понять, в чем дело.

А потом последовало неизбежное:

— Копни глубже, брат. Разберись в этом. — Йорг помолчал, раздумывая, и добавил: — Поговори с Эвальдом Брюггеманом.

Сандалии Ханса-Юргена прошлепали по каменному полу, эхо его шагов растаяло под сводами галереи, а отец Йорг остался наедине со своими раздумьями. Эта бочка его тоже беспокоила. Очень странно они ее используют, совсем не так, как принято на острове (вряд ли это бочка из-под вина или смолы, раз Брюггеманова — значит, селедочная)… Замышляют, стало быть, нечто, выходящее за пределы кругозора островитян, да и его собственного, чего уж там. А значит, интерес его к этим незадачливым чужакам более чем оправдан. Так что же, о Господи, они собираются делать со своим хитроумным устройством? В пруд лазают… И этот журавль! Интересно, знает ли брат Герхард, что у него появились соперники по инженерным выкрутасам? Йорг размышлял, постукивая пальцами по разложенным на столе бумагам. Нет, эти бумаги — полная бессмыслица, с их помощью никуда не доберешься. Свеча догорала, плевалась желтым воском, истаивала в восковой лужице. Приближалось время утрени.

Конец осени ознаменовался моросью, превратившей утоптанные сборщиками урожая дорожки в чавкающую трясину. Поначалу размягчающаяся почва острова охотно впитывала влагу, потом лужи начали разрастаться, их становилось все больше, жижа распространялась повсеместно. Посланец Йорга упрямо ступал по разливам стоячей воды, в которой гнили листья и ошметки буковой и дубовой коры. Непогода и весь этот осенний мрак, вместе с настороженным молчанием островитян, действовали на него угнетающе. Пройдя по берегу Ахтервассера — тусклого, пустынного, взбаламученного ветром, — брат Ханс-Юрген направился в сторону настоящего моря, туда, где чахлые ольховые заросли отмечали границу владений Эвальда Брюггемана. В доме топили — из трубы поднимался дым, его разгоняли порывы дувшего с моря ветра. Монах, чувствуя, что промерз, подошел, постучал в дверь.

— Он там.

Вид у Матильды Брюггеман был сердитый — она явно не собиралась приглашать его в дом. Женщина стояла на пороге, загораживая вход и указывая большим пальцем куда-то через плечо. «Там» — имелось в виду: в море. В смысле — «не здесь». А значит: пошел прочь. Вопросы застряли у Ханса-Юргена в глотке. Дети Брюггемана, игравшие возле печки, теперь, разинув рты, таращились на него, продрогшего и опешившего. Он еще и повернуться не успел, как за спиной у него захлопнулась дверь. Обойдя дом, он спустился на берег и сел, настроившись на ожидание.

Мелкие колючие волны захлестывали берег и, пошипев в гальке, словно бы выкипали. Ветер подхватывал брызги, в воздухе стояла изморось, и вскоре лицо монаха заблестело, покрылось влагой. Прошел, наверное, час. Он осмотрел берег — где-то в миле отсюда виднелась его покосившаяся церковь, которая опасно наклонилась над морем: просто невероятно, что она еще не рухнула в воду. Холодные серые небеса жадно впитывали свет дня, и очертания церкви понемногу таяли, растворялись в окутавшем остров тумане. Море, земля, небо сливались воедино, становились неотличимыми друг от друга, но монах, скорчившись и дрожа от холода в своем тонком одеянии, вглядывался в горизонт в поисках Брюггемановой лодки. Значит, рыбак дал пришельцам разрешение, а может, они каким-то образом его заставили. Но почему Брюггеман? Недостатка в грязных, дурно пахнущих прудах на Узедоме не наблюдалось. Значит, что-то связывало Брюггемана с этими людьми, что-то непонятное, скрытое в молчании острова.

Мелькнуло что-то светлое. Парус? Да, и не далее чем в пятидесяти ярдах. Хлопавший на ветру, он скорее был слышен, чем виден. На корме сидели Брюггеман и его работник. Ханс-Юрген вскочил и принялся помогать рыбакам вытаскивать лодку. Оба они промокли до костей и отчаянно дрожали. Брюггеман уныло бранил работника за какую-то оплошность, а тот — Плётц, довольно хилый с виду тип, — даже и не пытался оправдываться. Ханс-Юрген, улучая момент, когда можно уже приступать к расспросам, помогал рыбакам разгружать скудный улов. Брюггеман не выказал удивления присутствием монаха, а Плётц, хоть и поглядывал на Ханса-Юргена, но тоже молчал. Когда сеть наконец опустошили, распутали и уложили для просушки поверх лодки, Плётц небрежно кивнул хозяину и скрылся за дюной. Монах и Брюггеман остались вдвоем.

Ханс-Юрген ухватился за представившуюся возможность и тут же принялся раскручивать бесконечную нить вопросов, меж тем как Брюггеман закинул за плечо мешок с рыбой и зашагал в глубь острова. Ханс-Юрген тащился за ним и все спрашивал, спрашивал, спрашивал. Брюггеман, вынужденный наконец заговорить с ним, только отмахивался — мол, тебе пора идти, ночь надвигается, темнеет, еще заблудишься… И потом, неужто брат Ханс-Юрген не слышит, как у него, Брюггемана, зубы стучат от холода? Он, Брюггеман, промерз, оголодал, вымотался, и ему ну совершенно не до расспросов. Только не сейчас. А завтра? Завтра тоже не получится: завтра надо ехать в Штеттин, а послезавтра с самого ранья выходить в море, и, вообще, о чем тут говорить? Он же промок насквозь, неужели святой отец не видит? Брюггеман, весь дрожа, стоял уже у своей двери, и Ханс-Юрген понимал, что тут им придется расстаться, а узнать меж тем так ничего и не удалось, понятно лишь, что расспросы крайне раздражают Брюггемана. Рыбак ничего не скажет, станет увиливать, придумывать всякие предлоги и отговорки, отмалчиваться — словом, вести себя так, как и все островитяне на протяжении последних двух недель. В дверях появилась Матильда с тем же мрачным видом, а за ее спиной Ханс-Юрген увидел те же детские мордочки с раскрытыми от удивления ртами, словно он, уходя, приказал им: «Замри!» — и ребята все это время ждали, пока монах не придет и не скажет: «Отомри!» Эвальд Брюггеман поднырнул под мускулистую руку супруги, и та захлопнула дверь у монаха перед носом. Опять ничего.

Он еще немного постоял, прислушиваясь к неясному бормотанию, потом голоса стихли — хозяева отошли от двери. Итак, он снова ничего не выяснил. Легкая морось перешла в настойчивый дождь, и монах пустился в обратный путь через остров. Уже почти совсем стемнело, и он несколько раз оскальзывался на ненадежной тропинке. Беспокойство Брюггемана по поводу того, как он вернется в монастырь, было, конечно, просто уловкой, но Ханс-Юрген, вывалявшийся в грязи, промокший, продрогший, и в самом деле больше всего на свете хотел бы сейчас оказаться у монастырских ворот. Зубы выбивали дробь, а все для того, чтобы узнать то, что было ему известно и раньше: рыбак боится — то ли самих солдат, то ли чего-то еще. Он снова поскользнулся, тяжело рухнул в грязь и громко застонал. Дождь лупил не переставая. Ханс-Юрген уже почти пересек остров в самой узкой его части, а дорога вдоль Ахгервассера, он знал, будет полегче. Уловив какое-то движение слева, он оглянулся, но никого и ничего не увидел. Побрел, спотыкаясь, дальше, потом снова услыхал какие-то звуки. На этот раз он остановился, окликнул. Ему никто не ответил. Дойдя до опушки, монах снова остановился и оглянулся назад, уставившись в кромешную тьму, а когда повернулся, чтобы продолжить путь, то весь содрогнулся и вскрикнул от испуга. Прямо перед ним — футах в десяти, — спокойно прислонившись к березе, стоял человек.

— Значит, сказал, что завтра отправляется в Штеттин, да? — спросил неизвестный.

Дрожа и щурясь в темноте, монах от страха не мог вымолвить ни слова и только кивнул.

— Совсем рехнулся, правда? А, да он вообще дурак, — насмешливо продолжал человек, подходя ближе. — И когда это по воскресеньям в Штеттине был рыбный рынок, а? Вот дурак-то! Ты правду хочешь знать? Ты ведь за этим пришел, а, монах? Так вот: он перепугался. Это все, что тебе надо знать про Эвальда Брюггемана. Он до смерти напуган!

Это был Плётц.

Дождь прекратился за час до рассвета. Когда брат Ханс-Юрген выбрался из хижины Плётца, первые холодные серые лучи уже начали осторожно ощупывать темную влагу ночи. Над неторопливыми водами залива уже просматривался Гормиц, пронзительные птичьи трели принялись разгонять мглу. В голове у него шумело, глаза слезились. Всю ночь он слушал бурчание Плётца, стараясь выуживать из жалоб и брани в адрес тупоголового хозяина нужные факты. Как ни странно, к утру, под неумолчную брань рыбака и стук дождя по крыше хижины, он почувствовал к Эвальду Брюггеману даже что-то вроде симпатии. Очаг дымил, плевался — крыша в хижине Плётца была дырявой, и после сидения у огня Ханс-Юрген не только не обсох, но чувствовал себя даже более промокшим, чем до встречи с Плётцем.

— Плётц?

Когда монах добрался наконец до монастыря, отец Йорг еще спал. Ханс-Юрген осторожно потряс его за плечо.

— Вильфрид Плётц. Работает у Брюггемана, на лодке.

Приор потер глаза и встал с тюфяка. Ну да, на лодке. Он видел этого Плётца, правда издали, наутро после того, как рухнула церковь.

Йорг внимательно слушал рассказ монаха о случившемся с ним за пять часов, уместившийся в пять минут.

— Итак, они утопили ее, посчитав за ведьму, а теперь ее сын вернулся. Неудивительно, что они боятся. Но как ему удалось спастись?

— Наверное, смог как-то добраться до берега. Великана они не знают, но тоже боятся. Особенно Брюггеман. Он считает, что эти двое явились за ним. Это все сделал его отец, с которым были отец Плётца, Стенчке и еще кто-то — Плётц считает, что тот был с Рюгена.

— Старик Стенчке?

— Он самый.

Йорг пожевал губами:

— Грехи отцов… А почему Брюггеман боится, а Плётц — нет?

— Брюггеман и сын ведьмы выросли вместе. Чем сильнее связь, тем глубже рана, так я думаю. Они с самого начала к Брюггеману и отправились.

— Но они просили приюта, и они его получили. — Йорг помолчал, размышляя, затем продолжил: — Я не думаю, что эти люди вернулись, чтобы отомстить. А ты как считаешь, брат?

Ханс-Юрген только плечами пожал.

— Бочка. Пруд. Журавль. Вот зачем они здесь, — с неожиданной убежденностью заключил Йорг. — Вот насчет всего этого пока ничего не прояснилось.

— Плётц знает только, что они забираются в бочку, как в корабль, и погружаются в пруд. А еще вот что: они собираются одолжить у Брюггемана лодку.

— Лодку? Поистине, щедрость Брюггемана безгранична…

Приор пересек келью, приблизившись к узенькому оконцу, через которое задувал ветер. Ко всему равнодушный, он гнал клочья тумана, в просветы которого проглядывала неподвижная, какая-то неживая вода. Напоенные влагой облака выглядели слишком тяжелыми, неспособными ни на что, кроме как немного поерзать да пролиться в море. Бочка — слишком неуклюжее судно, даже для пруда. А в море при самой тихой погоде она утонет в секунду. И зачем она им вообще понадобилась, если есть лодка? Нет, как-то они между собой связаны… Из совокупности двух этих вполне обыденных предметов может образоваться кое-что значительное, крупное, — в меняющихся облачных очертаниях перед ним забрезжило нечто важное, пока еще недоступное его пониманию.

— И когда же этот щедрый дар будет сделан, а, брат? — осведомился он, по-прежнему глядя в оконце. — Когда Брюггеманова щедрость…

И умолк — он уже не нуждался в ответе, потому что увидел, сначала смутно, а потом более отчетливо, лодку Брюггемана, которая то ныряла в туман, то выныривала, неуклюжая, с плохо закрепленным грузом и со всеми приспособлениями, что к нему прилагались. До лодки было не больше сотни ярдов, так что приор различал и великана, и его сотоварища, и бочку, и то, что он, напрягая зрение, определил как здоровенную бухту каната. Йорг в молчании наблюдал за ними, мысли так и роились у него в голове. Туман клубился над лодкой, а перед его мысленным взором представали фантастические видения: разрушающиеся крепости, тонущие острова, очертания огромного животного… пожирая его взглядом откуда-то из тьмы, оно становилось все больше и больше, а затем облик его стал блекнуть, пока не погас вообще. Зачатки изобретений, путаные пути, недоношенные, обреченные на погибель суда, отплывающие от мыса Винеты…

— Приведи сюда брата Герхарда! — крикнул он монаху, опешившему перед таким оборотом событий. — Быстрее, брат!

Хрясь, хрясь, шлеп, плюх…

Terra firma, твердь земная на границе моря и земли — это наносы гальки, мелководье с взбаламученным песком (или песок, перемешанный с водой?) — лишь подобие основательности, серо-коричневая масса, изрезанная извилистыми канавками, по которым стекает пресная вода, навстречу которой прорывает ходы вода соленая. Бернардо и Сальвестро, вознамерившись стать мореплавателями, с превеликим трудом пробираются вдоль прихотливой линии берега, имя которому — изменчивость и топь.

…шлеп, плюх, хрусть, хрусть, плюх…

Эта щербатая, вся в рытвинах, ничейная земля, привычная к нападкам моря, покрыта скользкой морской травой, йодистыми водорослями, усыпана изъеденным морскими червями плавником, ошметками хитиновых панцирей, птичьими перьями и острыми как бритва осколками раковин, а в пузырящейся слизи копошатся морские улитки и…

…хрЯССССЬ!

— Ой!

Крабы.

Постоянно следуя ритму слабых приливов, накатывающих на пологие берега Узедома, колония песчаных крабов решила вдруг выбраться в поисках пропитания из покрытого пеной песка и продвинуться чуть выше по берегу, туда, где недавно плескался богатый белковыми телами прибой. Вот и представьте себе: ороговевшая пятка Бернардо со всего маху врубается в это вооруженное множеством клешней войско. Если бы крабы были способны на сравнения, они уподобили бы эту огромную белую ступню тому коровьему черепу, который несколько месяцев назад выбросило им волной, но память у крабов короткая, а терпение заканчивается еще раньше. Они атакуют.

— Сальвестро! Крабы! — вопит Бернардо. Нога у него вся распухла после лисьего капкана, и сапог никак не натянуть.

— Какой же ты, Бернардо, нытик! Бери бочку и пошли.

Они побрели вдоль измочаленного приливами берега к лодке Эвальда Брюггемана, спотыкаясь о гальку, проваливаясь в мелкие лужицы, угрюмые, молчаливые, спаянные злостью и взаимным раздражением.

Вчерашние дождевые облака по-прежнему нависали над вздувшимся морем. Ветер был еще слишком слаб, чтобы разогнать огромные сгустки тумана, колышущиеся и наползающие друг на друга. Рассвет уже наступил, но двоих чужестранцев окружали лишь серость и сырость. Сальвестро то и дело поправлял сползающую с плеча бухту каната, надеясь, что его хватит, и осматривал берег, затянутый туманом. В животе урчало — на завтрак вновь была селедка.

Где-то впереди, ярдах в пятидесяти, из тумана выросла ромбовидная тень. Ну да, так и есть, это лодка — уже можно разглядеть мачту.

— Вот и она, Бернардо. — Сальвестро с одобрением похлопал по корпусу. — Поставь бочку возле мачты. Возле мачты, Бернардо! Да, вот так. А теперь толкай лодку в море, и поплыли.

Бернардо наклонился, ухватил нос лодки и потянул. Захрустела галька, но лодка с места не сдвинулась. Он потянул снова, теперь уже сильнее, — с тем же результатом.

— Не получается!

— Толкай сильнее!

Бернардо повиновался, но лодка словно приросла. Наконец он выпрямился, взглянул на компаньона и приказал:

— Вылезай!

— Что?

— Вылезай из лодки, Сальвестро, и помоги мне.

Через несколько минут Бернардо сидел на веслах и яростно греб в открытое море. Сальвестро расположился лицом к нему и указывал направление. Штаны у обоих намокли до самой задницы. Туман накатывал волнами — то гуще, то слабее, и когда наступал просвет, можно было ориентироваться на берег. Они шли на восток, оставляя остров по правому борту. Сальвестро хмурился, мрачнел, потом и вовсе умолк, и в тишине раздавались только пыхтение Бернардо, плеск воды о борта лодки да постукиванье бочки о мачту — тук-тук, тук-тук. Сальвестро бросал на нее беспокойные взгляды. Шнуровка, сигнальный линь, стеклянное окошко, кожаная обшивка — и темнота внутри. Как же там, внутри, темно!

— Быстрее, Бернардо! — рявкнул он. — Мы так до вечера тут проторчим.

Бернардо было не до споров — он увлекся новым для себя делом: греблей. Сальвестро, чтобы успокоиться, принялся повторять разработанные им сигналы и давать последние наставления:

— Ты помнишь? Один раз дергаю — вниз, два раза — наверх, три — вперед, четыре — назад…

Вперед-назад, думал Бернардо. Гребут тоже так — вперед-назад.

— И помни о равновесии. — Об этом их предупреждал Эвальд. — Уравновешивай вес бочки своим весом. Через веревку. Ты на одной стороне, а бочка — на другой. Не забудь, Бернардо.

Что-то в этой расстановке Сальвестро не нравилось, но что именно — он пока сообразить не мог.

— И тяни плавно, не дергай.

Да, наверное, в этом все дело — в том, как тянуть…

Бернардо, не переставая грести, промычал что-то в знак согласия, и Сальвестро вновь погрузился в молчание.

Сквозь прорехи в тумане он видел размытую серую линию берега. Поначалу она практически сливалась с небом и морем, но по мере продвижения к востоку становилась отчетливее, тверже. Что-то там вырастало на берегу, он напряг зрение: сквозь дымку росла стена обрыва, красноватая глина которого приводила на ум рваную рану, а наверху, во влажном тумане, проглядывала церковь.

— Бросай весла, Бернардо, — велел он.

Они достигли мыса Винеты.

Оба встали. Пока Сальвестро разматывал канат, Бернардо придерживал бочку. Лодка опасно раскачивалась. Сальвестро проверил карманы: свечи и трут были на месте. Потом они снова осмотрели бочку — стекло цело, замазка тоже. Бернардо снял крышку и стоял, барабаня пальцами по клепке. Стоило ему подвинуться, чтобы позволить Сальвестро привязать канат к болту с ушком, как лодка резко накренилась. Оба быстро сели и подождали, пока лодка не угомонится, после чего Сальвестро очень осторожно поднялся и глянул внутрь бочки. Оттуда воняло сыростью и рыбой. Он почувствовал, как съеденное на завтрак подступает к горлу.

— Ну, пора, — сказал Бернардо.

— Да, пора, — ответил Сальвестро и, секунду помедлив, залез внутрь.

Вернулись прежние сомнения — что там насчет равновесия? Но все же он втиснулся в бочку и подтянул колени к груди. Бернардо держал крышку.

— Может, помолимся? — неуверенно предложил он.

Сальвестро сидел неподвижно, упершись взглядом в деревянную стенку, которая не более чем на дюйм отстояла от его носа.

— Закрывай, — велел он.

Вползая в окна, расположенные под самым потолком, грязно-серый свет выдавливал из дортуара остатки ночного мрака. Здесь на уложенных в два ряда соломенных тюфяках притулились монахи, пребывавшие в различных состояниях между сном и бодрствованием. Ханс-Юрген пробирался между рядов на цыпочках, но братья все равно беспокойно шевелились, слыша его шаги. Прежде все дружно вскакивали под звон монастырского колокола, теперь же, когда колокол умолк, каждый вставал, когда ему заблагорассудится. Некоторые поворачивались, чтобы окинуть его негодующим взглядом. Другие не обращали на него никакого внимания, словно стояла глубокая ночь. Впрочем, утро еще толком не наступило. Кое-кто храпел. Иные лежали не дыша, словно мертвые. Полное отсутствие дисциплины, думал Ханс-Юрген, весь монастырский уклад — насмарку. И разложение началось уже давно.

Его приход словно вызвал волну, прокатившуюся по тюфякам: братия начала пробуждаться. Кто-то рыгнул, кто-то выпустил газы. Спертый холодный воздух, отягощаемый хриплым дыханием вонючих глоток. При его приближении рьяные телодвижения, наблюдаемые кое-где под зловонными одеялами, сразу же прекращались и воровато возобновлялись, когда он проходил дальше. Грех рукоблудия — вот что творилось здесь в серые предрассветные часы: приглушенные вздохи, стоны. Ханс-Юрген винил во вспышке Онанова греха приора: эти его лекции распалили воображение тех, кто помоложе. Где-то за его спиной раздался протяжный стон. Знать, кто-то кончил… У, щенки, псы поганые.

Старшие монахи спали в дальнем конце помещения. Он прошел мимо своего тюфяка, так и не потревоженного минувшей ночью. Брат Герхард уже одевался. Узнав, что его вызывают, он не выказал никакого удивления, и оба быстро проследовали к выходу под любопытствующими взглядами. Пока они шли, в дортуаре царило молчание, но стоило им удалиться, как среди монахов тут же вспыхнуло бурное обсуждение. Герхард считал Ханса-Юргена ставленником приора, не принадлежащим к кругу его сторонников; врагом. Сандалии их проклацали по булыжнику, они поднялись по ступенькам. Герхард, Ханно и Берндт — эти трое держались особняком. К их клике была близка изменчивая по составу группа молодых монахов — все они формально поддерживали старого настоятеля. Ханс-Юрген и Герхард вошли в келью приора.

Отец Йорг по-прежнему стоял у окна.

— Мои глаза слабоваты, брат, — сказал он и жестом повелел Хансу-Юргену подойти к окну. — Здравствуйте, брат Герхард, — добавил приор; Герхард молча кивнул. — Расскажите нам, что вы видите.

Ханс-Юрген подождал, пока в тумане не возникнет просвет. Лодка стояла на том же месте — где-то в четверти мили от обрыва. Он разглядел на борту одного человека, но от его сотоварища не осталось и следа.

— Я вижу только великана, отец, — сказал он. — Второй куда-то делся.

— Он в бочке. Это-то, когда проклятый туман на минуту рассеялся, я видел.

В дверном проеме показалась любопытная физиономия — брат Иоахим-Хайнц.

— Да?

— Я пришел предложить свою помощь, отче.

— И брат Хайнц-Иоахим с вами, как я понимаю.

Монах кивнул, и за его спиной вырос второй.

— Что же, хорошо. А теперь, брат Герхард…

Брат Герхард снова молча кивнул.

— Великан пытается поднять бочку, отец, — пояснил Ханс-Юрген; на пороге возникли братья Ханно, Георг и Берндт, протолкнув ранее явившихся дальше в келью. — Чуть не упал, — продолжил он. — Боюсь, лодка уж слишком сильно раскачивается.

— Хорошо. Брат Герхард, я помню, что три года назад, когда вы занимались одной из ваших затей…

Мимо Ханно и Георга протиснулись братья Флориан и Райнхардт, пробрались в дальний конец кельи и попытались из-за спины Ханса-Юргена заглянуть в окошко.

— А вам что? — спросил Йорг.

— Мы очень спешили, — ответил Флориан.

— Чтобы помочь, — добавил Райнхардт и двинулся вперед, но тут его потеснили Гундольф, Маттиас и Харальд.

— Помочь? Но в чем?

— Великан выровнял лодку, — сообщил Ханс-Юрген, — руками размахивает. Нет, кричит что-то в бочку.

— С великаном, — хором ответили стоявшие в углу братья Эгон, Людвиг и Фолькер.

— С лодкой, — отозвались те, что стояли позади них: братья Хеннинг и Хорст.

Протискиваясь, они толкнули брата Кристофа, тот налетел на брата Гундольфа, брат Гундольф дал ему локтем по ребрам, кто-то пихнул брата Маттиаса.

— Мы здесь, — возвестил брат Вульф.

— Вот и мы, — добавил Вольф.

— Все трое, — заверил Вильф. — Мы уже здесь.

— Стойте, где стоите, — приказал Йорг. — Так вот, брат Герхард…

Герхард кивнул.

— Он ее все-таки поднял! — закричал Ханс-Юрген. — И собирается бросить за борт! Нет, не получается. Если он так сделает, лодка перевернется. Ой, снова упал!

Фолькер и Людвиг принялись проталкиваться между Кристофом и Харальдом, которые толкались в ответ, а кто-то снова пихнул Маттиаса.

— Возвращаясь к вашим затеям, брат Герхард… Три года назад вы, помнится, построили…

— Великан пытается перебраться на корму, но тогда, как я понимаю, задерется нос. Так и есть, я был прав. Простите, отец…

— …построили плот.

Брат Герхард кивнул. Сзади подтянулись братья Вальтер и Вилли и, обнаружив, что дверной проход уже плотно забит, равно как и сама келья, попробовали было взобраться на спины Хеннингу и Фолькеру, но те сбросили их с себя, в результате чего попадали Гундольф, Флориан и Райнхардт, а за ними — Ханно, Георг, Берндт, Вульф, Вольф и Вильф. Кто-то дал Маттиасу под зад. На мгновение в келье освободилось пространство выше человеческой талии, и Йорг продолжил:

— И теперь, брат Герхард, нам нужно что-то, чтобы спасти этих несчастных. Любое плавающее средство. — Он помолчал, поскреб щеку. — Короче, нужен ваш плот.

При этих словах Флориан вскочил на ноги.

— Чур, я на румпеле, — возопил он.

Другие монахи тоже начали медленно подниматься:

— Нет, я!

— Я!

— Я!

— У плота нет румпеля, — ответил Герхард. — Нет ни палуб, ни мачты, парус тоже отсутствует. Плот весь прогнил и абсолютно не пригоден для…

Монахи не слушали — заглядывая в глаза Йоргу, они наперебой предлагали свои услуги в качестве гардемаринов, капитанов, боцманов, третьих помощников, кормчих и корабельных плотников.

— Веревка! — заорал вдруг Ханс-Юрген. — Ну да, он будет опускать бочку на веревке! Вот, вот, приподнимает…

— Корабельный пасечник! — высказался наконец брат Фолькер.

— Ах, нет! Он ударился о мачту и сейчас ругается на нее. Это даже отсюда понятно. Вот, идет…

— Нужны гребцы, — обратился к братии Йорг, чем вызвал новый прилив энтузиазма.

Йорг выбрал десятерых самых крепких: Эгона, Райнхардта, Гундольфа, Вальтера, Вилли, Георга, Ханно, Хеннинга, Фолькера и, бросив взгляд на возбужденную братию, Харальда.

— Хорошо. А теперь слушайте приказы своего капитана, брата Герхарда, и все получится. Ступайте…

— Великан растерян, не знает, что делать, — сообщил Ханс-Юрген.

А в дверях уже началась толчея: Кристоф и Иоханнес отпихивали друг друга, между ними проскочил Флориан, а Вульф, Вольф и Вильф топтались в нерешительности, и среди них застрял Георг, из-за чего не мог пробраться на выход Райнхардт.

— Он поднимает бочку, да! Вот это силища!

Берндт упал на Хорста, тот — на Хеннинга, последний толкнул Иоахима-Хайнца и Хайнца-Иоахима, Хайнц-Иоахим тоже упал, но быстро вскочил и налетел на Харальда и Ханно. Герхард важно кивнул. Эгон и Кристоф отталкивали Гундольфа и Ханно, а завершали исход Людвиг, Хуберт, Фолькер и Хорст. Маттиас ввинтился между ними, его поволокло к дверям, где он застрял, шлепнулся лицом вниз, и кто-то протопал прямо по его спине.

— Он воздел бочку над головой, его качает… Держись прямо, великан, не раскачивайся! Хорошо, хорошо… Готовится бросить бочку в воду, отец!

Маттиас наконец-то отскреб себя от пола и поспешил за остальными. В келье остались только Йорг и Ханс-Юрген, продолжавший комментировать:

— И вот… Раз, два, три!

— Э-э-э… э-Э-Э-ЭХХХь!

Натужно кряхтя, Бернардо поднял бочку над головой — лодка опасно раскачивалась, он тоже раскачивался, балансировал, пытаясь устоять, — и швырнул. Бочка, царапнув по самому краю вельса, рухнула в воду, его с ног до головы окатило брызгами, и он, в свою очередь, с размаху грохнулся на дно лодки. Канат и сигнальный линь, увлекаемые уходившей под воду бочкой, стремительно разматывались. Он ухватил канат, перекинул через уключину. Лодку болтало из стороны в сторону. Равновесие, напомнил себе Бернардо. Что-то там со сторонами.

Бернардо откинулся, лодка угомонилась, и он принялся равномерно стравливать канат. Когда под воду ушло футов тридцать, он придержал канат и дернул за линь. Туман рассеивался. Он ждал ответа, но линь оставался провисшим. Сначала был бух. Потом — плюх. Был ли между этими звуками еще какой-то третий звук? Слабый сигнал, угнездившийся между бухом и плюхом? Секунды тянулись, тянулись, и Бернардо забеспокоился. Спуск прошел отнюдь не так гладко, как ожидалось. Это была идея Сальвестро — раскачивать бочку на канате. Когда бочка ударилась о мачту, он увидел, что к окошку прижимается искаженное яростью лицо — Сальвестро что-то там кричал. Возбужденный, он тоже что-то проорал в ответ и просто швырнул дурацкую бочку в воду: это уже было его собственное решение. Плохо, что она при этом ударилась о борт… Он снова дернул за линь, настойчивее. Этот второй глухой звук — не могло ли это быть хрустом ломающихся о стенки костей, черепа, раскалывающегося о клепку бочки?.. Бернардо замер. Ах, если бы Сальвестро был с ним здесь, в лодке, и, как обычно, направлял, командовал, говорил, что делать, а не скрылся под водой, — не спросишь, не поговоришь! Небось уже и помер, так что помощи никакой не дождешься. Сальвестро затащил его на этот гадкий островок, затеял эту дурацкую экспедицию, и теперь, когда все пошло наперекосяк, бросил его одного! Вот именно: это Сальвестро во всем виноват, а он, Бернардо, тут ни при чем. И Бернардо уже приготовился тащить наверх плавучий гроб, как вдруг снизу, из страшной глубины, пришел слабый ответ: линь дернулся. Он принялся лихорадочно дергать веревку… Сколько раз дернулся линь? Один, что ли? А один, припомнил он, означает «ниже».

Бу-у-бу-ум!.. Содрогнулись от удара глубины, заколыхались на каменистом дне водоросли. Звуковые волны разбежались, растворились, утихли. Что-то спускается. Вода у поверхности возмутилась, но пересилила себя, сдержалась, не позволила разволноваться немногочисленным ныне подводным обитателям. Рыбьи косяки уже ушли вдоль берега к западу, покинув те края, где мечут икру, чтобы провести зиму на более привольных шельфах Бельта. Остались одни убогие: недокормленные мальки, старые да больные рыбы, и все они бросились врассыпную, когда в их владения вторгся незваный гость. Холодные массы воздуха продвигаются на юг, и первые зимние штормы, первые языки северных течений выхлебывают остатки осеннего тепла. Тощает, хиреет, обессилевает море. Маленькие рыбешки замерзают. Старые рыбы умирают. Больные слабеют и опускаются ко дну. А там, во мраке, встречают их какие-то странные завихрения, невнятные течения, в которых едва проглядываются огромные черные тела.

Безразличные к смене времен года и к нересту, сельди-каннибалы стали сейчас ленивыми, апатичными. Год совершит свой оборот, и здесь снова появятся угри, чуть позже вернутся косяки сельди. Пока же каннибалы довольствуются живущими в воде рачками, призрачно-голубыми облачками моллюсков, обитающих в хрустких мелких ракушках, всякой всячиной, выныривающей из донного песка, да пощипывают за хвосты друг друга. Они ворочаются у кромки расселины: там, внизу, тьма непроглядная, но сверху ведь может что-нибудь упасть? Спешить некуда, их дело — выжидать.

Вот и сейчас: что это там за колебания да вибрации? Сверху что-то спускается, раз спускается, значит — еда. Каннибалы заволновались, отправились патрулировать территорию. Но без лишней суеты — зачем, когда сверху, из светлых вод, опускается, раскачиваясь, темное пятно? Пятно становится больше, каннибалы сбиваются в стаю, объединяют силы, ждут: спешить некуда. Может, рыба. Или мясо. Мясо им тоже перепадает, но нечасто. Обычно оно не плывет, а дрейфует. Может, все-таки мясо? Или рыба?

Вот оно: неуклюжее, неуверенное, беззащитное, зависло у самой кромки рифа. Внизу — тьма, в которую даже они спускаться не отваживаются. Каннибалы кружат, тычутся носами, пробуют. Похоже на пищу, однако… очень уж большое. И твердое. И очертания совсем не как у рыбы. И точно не как у мяса. Что же получается: ферменты в желудках вырабатывались зря? Разочарование… Рыбы толкаются, вьются, сбиваются в более плотную стаю. У непонятного то ли существа, то ли предмета есть усики, один толстый, другой тонкий, которые уходят вверх, туда, где свет и смерть, дергаются, дрожат — брык-брык — в прикрывающей их воде. Вот усик дернулся раз, другой. У существа имеется то ли глаз, то ли еще какое отверстие, прямо посреди брюха, изливающее мутное желтое сияние. Зимовка — это время выжидания, зимой холодно, зимой скудеют косяки. А это… Ну, это от времени года не зависит, законы ему не писаны. Пути его прихотливы, на его появление не надеются, но его почти всегда ждут. Волнуются рыбины, аппетиты у них растут, пробуждая обычно дремлющий интерес к существам, которые обитают на поверхности, ползают по морю и рассекают волны, погружаются и тонут на пути из ниоткуда в никуда. Тупоносые рыбины бодают висящее на усиках нечто. С тех давних пор, когда из устьев рек резво вырвались первые обтянутые шкурами лодки, расползлись вдоль берегов первые неповоротливые корабли и дали первые течи, рыбы получают такую дань. Пусть и в разных обличьях.

Медленно, словно желчь, разливаются воспоминания. Сельди-каннибалы и их предки уже видели холодными своими глазами снующие меж заливами сосновые шлюпки, эскимосские лодки, плоты. С холодным безразличием наблюдали они за этой суетой. Потом появляются гарпунщики — гарпунщики стоят на самом носу, над ними реют прошитые кишками паруса, привлекая за собой тупых, но упорных гигантских акул, а весла гребцов взбивают пену, посылая свои удары на глубину. Корабли викингов — бюрдингеры и кнарры — бороздят открытые воды, добираются до островов Борнхольм и Готланд, плоскодонные же скафы жмутся к берегам. Сплетенные из ивняка и обтянутые кожами рыбачьи лодки вырастают в каботажные суда, галеры — в остроносые парусники. С подветренной от Узедома стороны корабли Харальда, украшенные фигурами драконов, окружают «Длинного змея», берут на абордаж, рубят подчистую всю команду, кровь хлещет по наборной обшивке бортов, вода в Ахтервассере становится красной, вкусной. Олаф Трюгвассон прыгает в море, кольчуга тянет его на дно, где он и будет гнить вместе со своими наемниками. Никто ничему не учится: в море нет воздуха, в воздухе нет моря. Можно либо плавать, либо тонуть, третьего не дано. Поверхность губительна. Все просто: некоторые сельди должны гибнуть во благо всего косяка. Стало быть, у этих созданий существует свой собственный процесс отбраковки, и те, кого они отбраковывают, сколачивают неуклюжие, громоздкие тихоходы, смолят их, чтобы потом рыскать на этих посудинах туда-сюда, переворачиваться и превращаться в пищу? Вот только почему эти жертвоприношения чаще всего делаются во время шторма?

Вот ведь головоломка, точнее, кусочек головоломки. Большие суда и каравеллы кренятся, разламываются и сбрасывают груз в море. Плашкоуты дают течи. Баржи переворачиваются. Менапийские торговцы везут из Финской марки рычащих медведей — для римского цирка; в обмен на них на север плывут короткие мечи и галльское вино. Императорские придворные шлют за перьями, мехами, рабами — а доставьте-ка их к нам на Мозель! Корпорации купцов везут кельнское стекло, самосскую керамику и terra sigillata — глиняные фигурки. Пути, по которым когда-то переправляли янтарь, открыты заново, по ним устремились фризы, франки и саксы, и торговые палаты далеких областей, Мёзии и Иллирии, установили соответствующие пошлины. Береговые и речные патрули на Рейне и Дунае не в силах воспрепятствовать потоку бронзы, железа, вина, оливкового масла и еще сотен разных товаров, свободная торговля которыми находится под запретом: Pax Romana[3] в эти времена не слишком-то спокойна. Ободриты и руяне пытаются перекрыть сухопутные пути для гетов на севере и западе, заставляя купцов путешествовать морем: понтийские бобровые шкуры, кувшины с зерном и вином с Березового острова, рулоны pallia fresonica[4], воск — все это плавает, а значит, и тонет. С далеких персидских базаров идут торговые пути через Аландские острова, откатываются назад к суше, потом по Эльбе-реке — в южные города, по ним текут и монеты, которыми за товары плачено, — сестерции, дирхамы, динары, сольдо. Вода — великий уравнитель: лики императоров и калифов сверкают в ней и тонут одинаково — Адриан и халиф Валид, Август и Хишам, конунг Ивар Широкие Объятья и король Людовик Благочестивый. Из треснувших бочек, выкатывающихся из треснувших трюмов, хлещет густое пиво, окрашивая воду в коричнево-бурый цвет, и любопытные сельди, наглотавшись пива, идут подремать ко дну, где покоятся вперемешку франкские мечи и саксонские лемехи, волчьи и овечьи шкуры, Карл Великий и Гарун-аль-Рашид. Вода не прочь украсить себя драгоценностями тропиков — жемчугами и раковинами-каури, подбавить себе соли с тяжелогруженых барж. Море носит одежду своих апостолов, ест их пищу, пьет их вино, до отвала набивает пучину их щедротами. Его плавающие баловни настороженно прислушиваются к реву лишенных плавников существ, их мычанию, ржанию, блеянью, доносящемуся из пробитых волнами стойл. В недоумении наблюдают они за тем, как покрытые шерстью существа перепрыгивают через борта — вослед своим главарям, вослед — в пучину. Они не так глупы, эти плавающие баловни моря, они ускользают прочь, когда кони в панике бьют копытами по воде, когда медведи отчаянно загребают когтистыми лапами: все равно эти волосатые существа утонут, можно и подождать. Рыбы плывут за баржей, двигающейся на запад от устья Вислы, через Данцигский залив, мимо Арконского мыса и острова Рюген, через Мекленбургскую бухту — к Любеку. Баржа везет… верблюда!

Согласитесь, это более чем странно. Куньи, собольи шкуры бултыхаются, разматываются, опускаются, проскальзывают сквозь сомкнутые рыбьи ряды. Они чувствуют горьковатый привкус сосновой смолы, ощущают мерзкую вонь разложения. Опускание и рассеивание — разные понятия, их трудно сопоставить; и когда пришел великий шторм и город пал и полностью вверил себя их воле — то содроганье, тот глухой рокот и по сей день живы в рыбьей памяти, — рыбы только и могли, что пялиться на добычу, которую предлагали им улицы и шумные рынки Винеты. Они ошалели от столь обильной дани, от такого несметного богатства, с небывалым грохотом низвергшегося в их пучины… Эти, с поверхности, упорны, наверняка в их упорстве есть какой-то резон. Порою то, что они присылают рыбам, никуда не годится: мельничные жернова, круглые монеты, моржовые клыки, мыльный камень. Но попадаются и сами обитатели поверхности — кости, рога, плоть, кожа. Вон, двадцать зим назад — два человека и целая сеть рыб-сородичей опустились возле Узедома на дно. Чего они хотели? Что надеялись здесь, на дне, поймать? Любознательные сельди отмечают разрывы в деликатных циклах нереста, кормежки, в медленных теченьях вод. Когда груз идет на дно, он вытесняет воду, волнует рыб, рыбы выходят из себя. А два года назад в окутанные ночным туманом воды хлынул поток красной глины с прибрежного обрыва, откуда-то покатились огромные камни и успокоились в мягком прибрежном иле. Потом туда же рухнул алтарь. И крест. А теперь вот это…

Странный гость кренится набок. Каннибалы сплываются на его тусклый желтый свет. Этот неуклюжий, вперевалочку спуск — наверное, в нем повинен тот самый воздух, из которого на них снизошел столь бессмысленный, бесполезный дар. Ara, вот сейчас, сейчас вывалится наконец то, ради чего они здесь столпились: они вглядываются в мерцающий желтый глаз, и, похоже, там, внутри, находится создание с поверхности. К тому же живое! На мгновение они позабыли о вечной потребности в пище и наблюдают за расчетливыми, настойчивыми маневрами предмета. Вот ведь искушение! Ну конечно, сейчас предмет поведет себя так же, как и все остальные, спускавшиеся к ним с поверхности. Однако усики, идущие на самый верх, напрягаются, потом выгибаются, расслабляются и, снова напрягшись, тянут предмет по дну, так что он, подскакивая, продвигается к расщелине.

Каннибалы плывут следом. На пути им попадается сельдь с отслаивающейся чешуей, пожелтевшими плавниками — они ее съедают. Предмет зависает на самом краю расщелины — теперь понятно, куда он держит путь. Вообще-то каннибалам никто и никогда не запрещал спускаться в черное жерло расщелины, да и про опасности, поджидающие там, они тоже не слыхали. Много-много зим назад кто-то из них уже предпринял туда экспедицию — совершенно бессмысленную, и с тех пор туда никто не заплывал. Почему — они и сами не знают. Но что-то говорит им, что в этой черноте не стоит метать икру и с хрупаньем пожирать сородичей; даже упавшие на этакую глубину обитатели поверхности их не интересуют. Если б им снова попалась какая-то обессилевшая, больная селедка, они бы отвлеклись, занялись ею, но создается впечатление, что существо нарочно их поджидает, его усики дергаются все настойчивее. Предмет дрожит, колеблется, затем резко выпрямляется, усики напрягаются снова, и предмет, покачавшись на краю, начинает спуск. Они плывут следом.

Будь море более подвижным, эта расщелина давно бы затянулась. Плотные течения нагнали бы сюда глину и аргиллит, расщелина бы постепенно заросла, и тогда ни бочка, ни ее эскорт из сельдей не смогли бы сюда спуститься. Достаточно было бы щепотки глины раз в неделю, и за сорок тысячелетий каньон смог бы заполниться до краев. Да, он поглотил целый город — ну и что? От этого попахивает неприличным нетерпением и суетливостью. Спокойное, последовательное накопление — вот что правильно. Но остров разделил потоки впадающих в море Одера и Пеене, преградил им путь, и поэтому у дна вода почти неподвижна, чуть ли не мертва, колыхаясь, пожалуй, только от движения каннибальих плавников, когда эти рыбы вьются у края гладкой, созданной льдами расселины, вглядываясь в непонятное создание, чьи судорожные движения странным образом отражают их собственное волнение: создание дергает головой, размахивает руками, срыгивает еду. Так они и опускаются сквозь толщу моря к Винете — каннибалы, большое создание и создание внутри создания.

Сальвестро приходит в себя в кромешной тьме, голова раскалывается от боли — на ней вспухает шишка размером с яйцо. У ног его накапливается вода. Он нащупывает свечу и трут. При свете пространство внутри бочки кажется совсем крохотным. Он вглядывается в окошко, видит собственное отражение, отпечатанное в непроглядной тьме. Вонь невыносимая. Он хватает сигнальный линь и резко дергает — один раз. Проходит некоторое время, потом он чувствует крен, и его судно, странно раскачиваясь, начинает спускаться.

Пульсирующая боль в голове усиливается. Он пытается вставить свечу в предназначенный для нее держатель, но то ли он сам дрожит, то ли бочку раскачивает — ничего не получается. Его тошнит, но — вот странно! — это его почти не беспокоит. Ну и что? Свеча просто не желает лезть в держалку, а вода просто поднимается. Уже до груди добралась. Ему начинают чудиться странные вещи — будто стенки бочки вращаются вокруг него, окрашивая воздух в желтый цвет. Как забавно! Но явно неправильно.

Вода поднимается выше, Сальвестро поводит руками, ему смешно. Действительно, ужасно забавно, что ему никак не нащупать сигнальный линь, а когда наконец он обнаруживает, что линь не натянут, а болтается свободно, то смеется во весь голос. Он хохочет и хохочет, пока не начинает рыдать и задыхаться, а потом его рвет рыбой и желчью. Дышать становится совсем тяжело, кажется, будто голова с разверстым в безумном хохоте ртом вот-вот оторвется от бьющегося в конвульсиях тела и воспарит. Он словно бы видит себя изнутри — переплетающиеся жилы, дрожащие мембраны, пропитанные кровью губчатые легкие. Кровь, изголодавшаяся по кислороду, закупоривает сетчатку, глаза, испещренные лопающимися сосудами, вылезают из орбит, воздуху мало, воздуху не хватает. Кровь Сальвестро вскипает в мертвой атмосфере бочки, тело больше не повинуется ему. Пищевод — сверкающий желоб, ведущий во тьму желудка. В легких ощутимо покалывает — не проникла ли туда жидкость? — он чувствует, как ночное небо давит на ночное море, а между ними парит тело с белой, словно кость, кожей — или это лунный свет? Тело ребенка плавает в Ахтервассере. Винета зовет к себе, и теперь он спускается к ней, превращается в того, кем не стал тогда. Ребенок лежит на воде, та несет его — куда? Он не знает. Вода выносит его на берег подле Грейфсвальда; обессиленный, он ползет в лес, чтобы провести первую из бесконечных ночей под открытым небом. Наутро солнце разбудит его, зарывшегося в густую траву. Он уйдет еще глубже в лес, будет скитаться, обходя деревни, держась поближе к деревьям. Он станет лицом, мелькающим во мраке, в отблесках костров, и родители будут пугать им непослушных, не желающих отправляться спать детей. Зимы будут гнать его дальше на юг, этого вскормленного отбросами обитателя задворков и лесов.

Но подводные течения Ахтервассера могли выбрать и другие пути, и существо, которым он мог стать уже тогда, наблюдает, как он погружается и исчезает. Водяной, состоящий не то из воздуха, не то из воды, поджидает на мелководье, караулит его среди брызг, которые вздымает легкий ветерок. Это тайна, о которой перешептываются волны, и теперь он здесь, все еще призрачный, но становящийся по мере погружения все более определенным, плоть от плоти утонувшей Винеты. Вода давит на него, под ее прессом у водяного формируются конечности, он обретает тело, снова сливается с плотью и кровью, утраченными в Ахтервассере много лет назад…

Из-за чего все это? Из-за того, что вода здесь мертвенно-неподвижна? Или тому виной нехватка кислорода в прытком мозгу сельдей? А может, резкая перемена кровяного давления, здесь, на огромной глубине, между корявых стен расщелины, заставляющая трепетать их спинные плавники? Водные массы вдруг устремились вверх. Неужели пояс осадочных пород уже пройден?.. Дрожание вод сопровождается пугающим отдаленным гулом, выпученные рыбьи глаза тоже дрожат. Перепуганные каннибалы перестраиваются, существо же по-прежнему погружается: рыбы видят, как скользят вниз его усики. На фоне черного морского дна что-то возникает — в сопровождении вспышек, напоминающих солнечные блики на поверхности моря. От обрыва отделяются комья глины, падают в воду — что же там на самом деле происходит? Вода становится окончательной реальностью, полностью безвоздушной, абсолютной жидкостью, — им следует возвращаться, всплывать, убираться отсюда. Давление внутри их растет, кровь густеет, внутренние органы работают на пределе. Существо продолжает погружаться, и вспышки кажутся им теперь глазами, сотнями глаз, то открывающихся, то закрывающихся. Вода смыкается вокруг них, выносить это больше невозможно. Вспышка; существо все пробивается сквозь толщу воды, они следуют за ним, зная, что надежды никакой, что они поступают неправильно. Абсолютная вода — это пасть, смыкающаяся вокруг их плавников в темной пучине; абсолютный воздух означает смерть от удушья в ярком высоком небе — вверху или внизу? Они достигли и того и другого, и низ и верх сомкнулись, подобно челюстям. Существо сидит неподвижно, по-прежнему непонятное, и издает глухой ропот, а они вьются вокруг него, тонут, и город начинает медленно отпечатываться на сетчатке их лишенных век глаз. Водяной — он теперь наверху, над водой; это лодочник, он наклонился над бортом, вот его уже видно… Канат, делящий его надвое, — так видно из-под воды, — вздрагивает и натягивается, водяной раскачивается, дрожит от натуги, и предмет кренится, а потом начинает подниматься.

Канат быстро заскользил по борту, потом также внезапно остановился. Бернардо закрепил его, обмотал вокруг уключины и уселся ждать следующего сигнала. Сальвестро достиг дна.

Он уж и не помнил, сколько раз засыпал под голос товарища, расписывавшего город в глубинах моря. Голос разгонял тоску и вспышки ярости, которые иначе бы поглотили его целиком — сам он с ними справиться не мог. Даже еще не виденное им, это море сотни раз развеивало мрачное настроение. Они сидели у костра, в голове его рокотали черные волны, но голос Сальвестро успокаивал, заставлял мысли бежать по новому пути, и он укладывался спать. Сколько он себя помнил, его мучил голод, который можно было приглушить, но удовлетворить — никогда. Даже после Прато. «Там будет хорошо», — сказал его товарищ, когда они стояли на болотистом берегу и смотрели через Ахтервассер на Узедом. Он кивнул: кто-то когда-то говорил ему, что голодающий станет жрать и уголь.

Ленивые волны ласкали лодку, вздымаясь и опадая. Ему было одиноко, и он забавлялся тем, что закручивал и раскручивал свободный конец каната. С тех пор как Сальвестро оказался за бортом и скрылся в глубине медлительных вод, прошло всего несколько минут, но они казались часами. Годами. Потом, в другие времена, он будет вспоминать этот день как «тот день, когда…». Но это наступит не скоро. Он раскрутил канат, потом пересел в центр лодки, со всех сторон окруженной морем, — этакая никчемная точка на бесконечной серой поверхности. Сигнальный линь натягивался, ослаблялся: лодку качало. Ну тяни, тяни! — мысленно умолял он своего ушедшего в пучину партнера. Его подташнивало — то ли от качки, то ли от голода, непонятно. Может, Сальвестро попал прямо в самый богатый храм? Он непременно пересчитает все сокровища, которые они поднимут, оценит их вес, прикинет, сколько поместится в лодке, — они ведь научились делать это там, в пруду. Все еще возможно. Но минуты шли, и возможность таяла. Сальвестро что-то с ним обсуждал по поводу воздуха, но что именно, он позабыл. Может, мало воздуха? И еще необходимость держать равновесие — тоже проблема. Вот грести ему понравилось, да и спуск тоже удался — был, правда, удар, но линь не подавал никаких сигналов, о, если бы Сальвестро был здесь и что-нибудь решил! А так — минуты шли, давили на него, ему это очень не нравилось, и он огласил воды ревом отчаянья.

Бернардо перегнулся и несколько раз раздраженно дернул за линь. На последнем рывке тот оборвался. Или ему показалось, что оборвался. Скорее всего, оборвался. Слишком уж он сильный и слишком глупый! Частенько его ласки оборачивались увечьями: шеи ломались, словно свечки. Он начал тихонько всхлипывать и шмыгать носом. Сальвестро, конечно, ублюдок, но без него он чувствовал себя совершенно потерянным и не знал, что делать. Сальвестро должен подать знак, он же обещал! Может, еще не поздно? Бернардо передвинулся и, раскорячившись между уключинами, уперся ногами в дно, потом отвязал канат, взялся за свободный конец и потянул. И сразу почувствовал, как снизу, из глубины, начала подниматься бочка и ее содержимое — он хорошо чувствовал вес. Туман уже почти рассеялся. Перебирая руками, Бернардо тянул мокрый упругий канат и вскоре вспотел, хотя почти уже зимнее солнце нисколько не грело.

Он поймал ритм, бормоча: «Раз-два, раз-два», и вес бочки, хотя и уменьшаемый водой, становился все более ощутимым. Откуда-то со стороны берега донеслись вскрики, всплески, но он, занятый своим делом, счел эти звуки обычным шумом волн и продолжал тянуть. Звуки становились громче, настойчивее. «Раз-два, раз-два», — считал Бернардо. И вдруг прозвучал резкий оклик-приказание: «Стой!» Этот крик нарушил ритм.

Он поднял голову и замер: с обрыва к воде мчались серые фигурки. Монахи. Некоторые уже достигли того, что он раньше счел грудой плавуна, — теперь это выглядело как огромное гнездо, свитое из бревен. Братья кричали друг на друга, лезли в гнездо, один, тот, что призывал других подождать, протолкался вперед, кого-то отогнал прочь. Другим вручил что-то, издали похожее на весла. Ну конечно, весла, потому что все они били по воде, вздымали брызги; и вот плот отчалил от берега. Монахи на борту — человек десять, может, дюжина, — горячо взялись за дело, но гребцами оказались неопытными. Плот крутило, он двигался неуклюже, рывками. Монах, возглавлявший команду, вопил и размахивал руками. Гребцы стали двигать веслами слаженнее, равномернее. Бернардо, раскрыв рот, смотрел на рысканье плота — вправо, влево, назад к обрыву, но общее направление уже угадывалось: они плыли к нему. Канат выскользнул у него из рук, бочка снова начала опускаться. Бернардо глянул в воду, потом на монахов и вернулся к своему занятию. Раз-два, раз-два… Крики отвлекли его, руки дрогнули, бочка переменила положение, и лодка резко качнулась. «Все пропало», — подумал он испуганно. Монахи, кажется, овладели своим судном и шли на него прямым курсом. Бернардо резко выдохнул, потянул, вес с каждым мгновением становился все ощутимее. Наверное, его друг сейчас уже прямо под ним. Он глубоко вздохнул, стараясь отрешиться от наплывающего на него шума и гама. Раз-два, раз-два… Бу-у-ум!

Бернардо вскочил, лодка накренилась. Под изогнутым бортом показалась верхушка бочки и стукнулась об обшивку. Он шлепнулся на зад, потянул еще сильнее, заглянул за борт — бочка свободно крутилась в воде. Он все подтягивал, пока не показалось окошко. В окошке билась желтая вода, потом из тьмы выплыло белое пятно — глаза, разверстый рот. Бернардо прижался носом к стеклу и увидел, как лицо погружается в воду. Он снова закричал, принялся колотить кулаками.

— Эй, там! — донеслось до него.

Он пропустил это мимо ушей. Думай, приказывал он себе, потом рванулся к бочке, лодку качнуло, на мгновение она замерла, словно решая, опрокинуться или нет, потом выровнялась. Равновесие, напомнил он себе, и снова подналег на канат. Однако теперь бочке мешал борт лодки.

— Э-э-эй! — раздалось опять.

Он не обращал внимания, сосредоточившись на своей непосильной задаче, думая о бледном лице с отвисшей челюстью, о воде, залившейся в бочку, о Сальвестро, уже утонувшем или тонущем. Но бочка упрямо отказывалась вползать на лодку, он уже окончательно это понял, а если он перегнется через борт, то не выдержит и перевернется лодка, и потому он колотил ногами по дну, издавая рык, адресованный и воде, и небу, и монахам, и самому острову. Этому мерзкому острову. Плот был уже совсем рядом. Ярость и отчаяние перекатывались в его голове черными камнями. Он вскочил, монахи подгребли еще ближе. Он стиснул кулаки. Знакомая ярость накрывала с головой, захлестывала — да, десять монахов, их капитан принялся размахивать руками, показывать на бочку, расстояние между лодкой и плотом стало совсем ничтожным — еще несколько футов, и он сможет туда перепрыгнуть. Он напрягся, удерживая себя в равновесии.

— …хватай конец! Да хватай же, дурень неповоротливый!

Приказ этот его оглоушил. Плот чуть ли не бился о лодку, весла лупили по воде, монахи кричали, указывали на бочку, болтавшуюся между лодкой и плотом. Он нагнулся, все еще ничего не понимая, — такой поворот событий совсем сбил его с толку. Монахи тоже наклонились, и тогда он наконец сообразил. Белые и тонкие руки, протянувшиеся с плота, схватили бочку за один край, руки огромные и красные, протянувшиеся с лодки, ухватились за другой, подняли бочку, Бернардо рванулся вперед, монахи попадали назад, и бочка вкатилась на плот, где ее подхватили другие руки, принялись срывать кожаную оболочку, выбивать крышку. На палубу хлынули зеленоватая зловонная вода и желтая пена, выпала рука, показался затылок.

— Сальвестро! — заорал Бернардо и одним прыжком очутился на плоту; плот накренился под его весом, и он едва не свалился в воду.

— Молчать! — рявкнул главный монах и принялся отдавать приказы: — Вальтер! Вилли! Поднимите эту дохлую крысу за ноги! Выше! Вот так! А теперь, брат Гундольф, двинь ему по брюху!

Один из монахов выступил вперед и принялся жестоко лупить по безжизненному телу. Остальные сгрудились вокруг него. О Бернардо все забыли, и он, к своему удивлению, почувствовал, что гнев уступает место мрачным предчувствиям. Такое бывало с ним и прежде. Вот и сейчас. Он был один среди совершенно чужих ему людей, и только ощущение катастрофы составляло ему компанию. Он не виноват! Сальвестро сам оставил его здесь, совсем одного, и вот теперь умер. Ублюдок! Что ему теперь делать? Они же собирались разбогатеть и жить как настоящие князья. Как короли. Он был голоден, он устал, и все, чего ему хотелось, — это свернуться калачиком, уснуть и проснуться в другом месте, далеко отсюда. Дома, где бы он ни был, этот дом. Ему же обещали! Бернардо чувствовал, как качается плот, видел снующие по нему серые фигуры монахов, слышал удары кулака о безжизненную плоть… Он зарылся лицом в рукав, утирая сопли.

Тело содрогнулось. Бернардо поднял голову. Из раскрытого рта полилась морская вода, желчь, полетели куски наполовину переваренной сельди, потом Сальвестро закашлялся и обрызгал блевотиной монахов, которые быстро уложили его на палубу. Бернардо отодвинул кого-то из братьев и встал на колени рядом с со своим задыхающимся от кашля товарищем.

— Живой! — закричал Бернардо в склонившиеся над ними бесстрастные лица. — Ты нашел? Нашел? — вполголоса спросил Бернардо. — Ну скажи, шепни мне на ухо, — молил он.

Над ними вырос монах, отдававший приказы.

— Ты тот Никлот, сын ведьмы, которая занималась богопротивной мерзостью здесь, на острове, и потрошила рыбу для Брюггемана? Той, что была подвергнута испытанию водой и погибла? — требовательно вопросил он у распростертого на палубе тела.

— Его зовут Сальвестро, — сказал Бернардо, но монах не обратил на него никакого внимания.

— Так ты тот самый? — снова спросил он еще более резким тоном.

— Да, это я, — чуть слышно ответил спасенный. — Я был им.

Он взглянул вверх, на того, кто спрашивал, и увидел худое лицо, увенчанное шапкой спутанных светлых волос. Определить его возраст было невозможно: монаху с равным успехом могло быть и тридцать, и пятьдесят.

Бернардо тупо глядел то на одного, то на другого. Монах отвернулся и принялся отдавать приказы братьям, а Бернардо снова склонился над другом.

— Теперь можешь говорить, — прошептал он и прижался ухом к губам товарища. — Так что ты там нашел?

Сальвестро глубоко вздохнул, икнул, по телу его снова пробежали судороги. Он опять срыгнул, и рвота попала Бернардо на щеку.

— Ничего, — пролепетал он. — Я ничего не нашел.

Монахи ждали, что будет дальше. Он видел это по их лицам, по нервному румянцу, по тому напряжению, с которым Гундольф, Райнхард и Харальд и остальные лупили веслами по почти неподвижной воде и гнали плот к берегу. Великану и спасенному было приказано перебраться в их собственное судно, и теперь лодка тащилась враскачку, привязанная к плоту. Утопленник вроде бы окончательно пришел в себя и устроился в лодке полулежа, положив локоть на вельс. На лице гиганта было написано безутешное горе, он смотрел под ноги и что-то непрерывно бормотал. Лодка, двое бродяг и бочка, полная морской воды, — небогатый улов на взгляд ничего не подозревающего человека. Но сердце у Йорга так и колотилось.

Весла опускались и поднимались, бревна, связанные полусгнившими канатами, скрипели. Йорг разглядывал руины церкви, обрыв, у основания которого сгрудились вокруг Герхарда остававшиеся на берегу братья — эти часовые в сером, последние защитники острова. Что ж, они продвинулись несколько дальше, чем воины Генриха Льва… Он оглянулся на лодку, колыхавшуюся у них в кильватере. Великан, кажется, поуспокоился.

На берегу Йорг приказал Флориану и Маттиасу вымыть и переодеть гостей монастыря. Герхард говорил что-то, стоя к нему спиной, монахи внимательно прислушивались. Когда лодка и плот пришвартовались к берегу, Йорг начал подниматься по склону, но Герхард преградил ему путь:

— Я бы хотел переговорить с вами, отец…

Слова Герхарда — цепи, бремя, ноша неподъемная. Оба они находились на грани распри, и приор видеть не мог этой кислой физиономии — Герхард, конечно, обозлился, что у него отняли командование плотом. Йорг отодвинул его в сторону: «Не сейчас, позже» — и продолжил подниматься. За спиной у него слышалось глухое бормотание. Добыче, конечно, надлежало быть богаче, да она и была бы таковой, если бы только он мог пробудить их умы, заставить их преодолеть свои страхи! Тогда бы монахи поняли, насколько ценен их улов. Конечно, они уже сдвинулись с мертвой точки, но до понимания еще очень и очень далеко. В часовне его ждал брат Ханс-Юрген.

— Проводи наших гостей в чулан, в котором мы держим брюкву, — приказал Йорг. — Дай им соломы и ведро для нечистот. Есть они тоже будут там. А перед вечерней молитвой приведи ко мне того, который называет себя Сальвестро.

Подтянулись остальные монахи, потом пришли гребцы — они никак не могли отдышаться после недавних трудов и крутого подъема. Последними явились братья Флориан и Маттиас, сопровождавшие гиганта и его товарища. Ханс-Юрген сопроводил их к колодцу, где их раздели и несколько раз окатили водой с головы до ног. Без одежды великан казался еще больше. Рядом с ним его спутник выглядел слабаком. Хансу-Юргену трудно было разглядеть в нем того, кто напустил страху на весь остров. На что эти бродяги рассчитывали? Что надеялись найти на морском дне? Он подождал, пока они вытрутся и оденутся в чистое, и препроводил их через часовню и дортуар в пристроенный к кухне каменный чулан.

Кладовка для брюквы простиралась в ширину больше, чем в глубину, и была довольно высокой — в два человеческих роста. К задней стене были прикреплены решетки, на которых когда-то хранилась брюква: подобные паутине, эти полки поднимались до самого потолка. Все трое, один — в мимолетном замешательстве, другой — с покорностью, а третий — с привычным уже недоумением, приостановились в дверном проходе, потому что между дверью и полками едва хватало места, чтобы стоять прямо.

— Вы останетесь здесь, — сказал Ханс-Юрген. — Позже вам принесут солому и еду. Можете, если надо, оторвать эти полки.

Когда он направился назад в часовню, то за спиной у него раздались сначала неуверенные, а потом более решительные звуки, свидетельствовавшие о том, что крушение деревяшек началось.

Бернардо отодрал последнюю решетку, они прошли в глубь чулана и уселись на пол. Здесь пахло сухой гнилью и куриным пометом. И было почти совсем темно.

— Ничего! — наконец воскликнул Бернардо. — Как же так — ничего?

Сальвестро поднял на него отсутствующий взор.

— Не совсем ничего, — пробормотал он себе под нос.

— А что тогда? — спросил Бернардо.

Сальвестро не ответил. Он подсчитывал в уме: можно продать канат. Кажется, по субботам в Штеттине бывает ярмарка. Сегодня воскресенье. Надо вернуть Эвальду лодку и забрать в сарае башмак Бернардо. Амбары, дровяные сараи, пещеры, конюшни, биваки; приходилось ему ночевать и в лесах, под открытым небом. Теперь вот кладовка для брюквы. На протяжении всего пути от Прато они привыкали спать на земляном полу, но раньше двери были открыты и они видели хотя бы вязанки хвороста, утонувшее в грязи поле. Не такой уж роскошный вид, конечно. Но здесь, в этой темноте, да еще в мыслях полная сумятица… Да, вот ведь дела. Он ощупал шишку на голове, которая снова начала болеть. Бернардо поерзал, чтобы выпустить накопившиеся газы. Сальвестро глянул на товарища: тот ковырял пальцем землю и не смотрел на него.

— Тут неподалеку рынок, продадим канат, хватит на несколько вполне приличных ужинов. Это для начала.

Молчание.

— Слушай, Бернардо. Монахи выудили нас вовсе не для того, чтобы держать в чулане. Может, мы им тут нужны как работники. Так что сможем здесь перезимовать, а весной…

— Мне здесь не нравится, — отрезал Бернардо. — Мне здесь с самого начала не нравилось и сейчас тоже не нравится. — Он помолчал, подумал. — Дерьмовая дыра.

— Может, и дерьмовая, зато здесь есть и крыша, и стены…

— Тот рыбный сарай тоже был дерьмовой дырой. Мне все едино, там ты родился или еще где. Весь остров — дерьмо, и болото, в которое мы попали на материке, перед тем как перебраться сюда, — дерьмо, а сейчас мы в самом большом дерьме очутились…

Сальвестро безо всякого интереса слушал, как Бернардо перечислял пивнушки, деревни, придорожные харчевни и военные лагеря, служившие им приютом по мере бегства на север: одни он называл «дерьмовой дырой», другие — «настоящей дерьмовой дырой». Свой экскурс Бернардо начал с «того болота, в которое ты нас завел, когда мы только из Прато выбрались». В нем они провели первую ночь, распростершись на зыбкой трясине и слушая выкрики солдат из отряда полковника, которые обыскивали растительность вокруг топи; они не решались двинуться до самого рассвета, пока не разглядели относительно безопасной тропы; затем последовало перечисление всех ужасных схронов, где они прятались после того, как за ними бросилась в погоню целая деревня (как там она называлась? Ала? Или Серравалле? Еще до Тренто и уж точно еще до того, как начались горы…), а как им было не прятаться, если Бернардо спер в той деревне лебедя, и они забрались в силосную башню, и хотя башню трудно назвать дырой, все-таки, учитывая, что в башне той хранился навоз, она уж точно была дерьмовой… Сальвестро про себя отметил, что на сей раз характеристика, выданная его товарищем, себя оправдывала. Лебедь оказался восхитительным, хотя «дерьмо» в той конкретной «дерьмовой дыре» — будучи настоящим дерьмом, — придавало слабый, но неискоренимый аромат всему остальному: застарелому запаху пота, жиру, на котором они жарили птицу, крошкам, которые они, пытаясь стряхнуть с одежды, скорее втирали в нее, пивной пене, молоку… Поначалу молоко выглядит так невинно, но дай ему пару дней постоять на жаре, и вонять оно станет еще хуже, чем блевотина. Забавная это штука, молоко. А потом, много позже, — чертова селедка… И под воспоминаниями обо всех этих запахах — память о том, как пахла женщина из Прато. Тот запах впитывался в него, ее холодная, как у рыбы, плоть высасывала тепло из его плоти. Тот запах. Прато. Лучше не вспоминать.

Он снова прислушался: ламентации Бернардо набирали обороты, гиганта швыряло то на север, в Германию, то отбрасывало назад, в Италию, или наоборот, цизальпинские пастушьи хижины перемежались с крестьянскими домами Франконии, безымянные скопления лачуг — с грандиозными ярмарками Нордмарка, и в этом пересказе прослеживался их зигзагообразный путь на север, вот только у Бернардо были свои ориентиры: были ли они сыты? было ли им холодно? приходилось ли убегать? Голод, холод, собаки — все это в воображении Бернардо обретало гигантский размах. Для него же их путешествие было всего лишь бесконечным преодолением различных препятствий и неудобств. Товарищ его никогда по-настоящему не понимал, что они двигались к определенной цели, что их путь имел конечный смысл, и когда они наконец сошли с лодчонки, перевезшей их через Ахтервассер, и Сальвестро сказал, что, мол, все, прибыли, добрались наконец, Бернардо даже онемел от благодарности и удивления, словно ребенок, которому вручили подарок настолько грандиозный, что он не мог о нем и помыслить, а получив его, просто не знает, что с таким чудом делать. «Здорово, мы здесь! Мы наконец здесь!» — снова и снова восклицал он, пока они пробирались через остров к его северному берегу. «А теперь скажи мне, — твердил он, расплывшись в улыбке на берегу и глубоко вдыхая морской воздух, — где он, этот город?»

— …а Нюрнберг, Нюрнберг! Еще одна дерьмовая дыра…

Сальвестро ковырял в носу. Ради его собственного спасения, ради спасения их обоих — потому что он не знал, насколько далеко такой человек, как полковник, решит их преследовать, а значит, не мог знать и того, когда именно их бегство превратится в путешествие, а увалень Бернардо упрется и решит остановиться, — он, Сальвестро, просто опускал некоторые факты, иначе не из чего было бы свить веревку, при помощи которой он тащил Бернардо на север. Выбравшись из лощины, по которой шла дорога от Фрайбурга до Дрездена, он указал на спускавшуюся к реке долину и на высокие городские стены на том берегу: «Когда мы доберемся до острова, Винета будет примерно вот на таком расстоянии». Они остановились на окраине большой деревни, называвшейся Плауэн, и старик, давший им напиться, рассказал, что много-много лет назад деревня одолжила свое имя большому городу — мимо которого они прошли несколько дней назад, — да так и не получила его обратно. Старика это до крайности злило. Часом позже они перебрались через Эльбу и пошли по узким, запруженным народом улицам. «Примерно вот на таком расстоянии…» Он не лгал, но разве то, что он говорил, было правдой?

Бернардо разглядывал бескрайнее серое море, с юго-востока до северо-запада, и наконец его взгляд зажегся надеждой: сначала он увидел Грейфсвальдер-Ойе, а за ним, на Рюгене, Гёренские высоты — они были хорошо видны за равнинным Узедомом. Но ничто из этого не напоминало обещанный Сальвестро город, а Сальвестро показал совсем в другую сторону. Там был мыс, на вершине которого кое-как прилепились несколько каменных строений. Разве это город? А за мысом простиралось море…

— Где он?

— Там.

— Но я ничего не вижу. Только воду…

Воцарилось молчание. «Примерно вот на таком расстоянии…» Что же получается, в этом, самом важном деле обманул он своего покладистого товарища?

— Внизу, — сказал Сальвестро.

В ту ночь Бернардо и начал ныть, цепляясь за свои жалобы, словно жертва кораблекрушения, из последних сил цепляющаяся за обломки деревянной обшивки. Поэтому в нынешних жалобах не было ничего нового, они лились и лились привычным потоком.

— …потом этот плот, меня заставили на него забраться. А тот парень, Глитч, помнишь? Настоящий кот в мешке, но потом мы с ним разобрались. Когда плыли вниз по реке…

По двум рекам, думал Сальвестро. По Нейсе, а потом по той, широкой, встречи с которой он ждал все эти годы — с тех самых пор, когда покинул эти места, выбрался из леса и отправился по ее берегу вверх, на юг, прочь от острова, к другим рекам. Сколько же лет прошло! Устье реки перегораживал остров, и ее раскрадывали посредством искусственных каналов, но она все равно оставалась широкой, а в одном из ее притоков они и углядели Глитча. Тот сплавлял плот из здоровенных богемских дубов — для рынка в Штеттине; от него удрали все его работники, и Глитч остался совсем один, прыгал по плоту и орал: «На помощь!» — боялся, что плот подхватит стремнина и тот разобьется, превратится в ни на что не годные щепки… С берега они прокричали, продиктовали свои условия, Сальвестро прыгнул в воду, доплыл до плота, схватил линь и доставил его к берегу, а Бернардо вытянул плот и потом снова столкнул его в воду, и они поплыли втроем — вниз, мимо Губена, туда, где приток соединялся с глинистыми водами Одера.

Там Глитч объявил, что уронил в реку свой мешок, а в мешке был и кошелек. Глитч был невысоким, но жилистым. Так как же он им теперь заплатит? До Штеттина оставалось не больше лиги, он торопливо объяснял им свои обстоятельства, они спокойно слушали. Сальвестро указал на канат.

Канат Глитча. Кусок стекла, который они стянули из мастерской на Шмидегассе в Нюрнберге. Бочка. Лодка.

— А потом я подумал, что ты помер! — вскричал вдруг Бернардо; эта новая глава в привычном уже списке несчастий застала Сальвестро врасплох и словно бы прибавила весу старым обвинениям. — Ты вот всегда так! Оставил меня наверху, в лодке, совсем одного, хотя сам клялся и божился…

Обещания, обещания… Они плясали на волнах, словно грузы с затонувшего корабля, уплывали во тьму, в сомнения. Их уже не вернуть. Но они не потеряны навеки, нет. Колебания поверхности, приливные волны, конвекции, рожденные тепловыми потоками, — все влияет на сейши, на постоянно, но бесцельно движущиеся потоки там, внизу: завихрения, подвижки, коварные водовороты, навязывающие свои правила той воде, что у поверхности, а она, в свою очередь, тянет, растаскивает, рассеивает вверенные ее воле корабли… Где они теперь, эти обещания? Как узнаешь, если море в постоянном движении, если в глубинах его рождаются шторма, если поверхность терзают бури? И где они, те давние решения? Мальчик с белой-белой кожей однажды ночью ныряет, и его уносит вода. Взрослый мужчина в шутовском наряде из дерева и веревок ищет обещания, данные мальчику, на дне морском, вода еще не забыла об этих клятвах, все еще полна ими. Он пытается снова стать мальчиком с гладкой, холодной кожей, но ничего не получается, и он отчаянно хватает ртом воздух. А потом его рвет морской водой на палубу плота, и он шепчет своему беспокойному другу: «Ничего…» Ничего? Да нет, кое-что. От одежды, согретой жаром тела, поднимается легкий парок. Надо продать канат. Надо вернуть лодку… Что еще?

— Солома, — раздался чей-то — не Бернардо — голос.

— Для постелей, — произнес второй голос.

— Брат Ханс-Юрген приказал нам принести соломы для постелей, — добавил третий.

В дверном проеме стояли три монаха — помоложе, чем тот, который препроводил их сюда, и все трое держали по охапке соломы.

— Очень кстати, — Сальвестро вскочил. — Кладите сюда. — И он указал на пол.

Они сидели на соломе и наблюдали за тем, как таял и уходил на запад дневной свет. Запахло едой, Бернардо возобновил свои жалобы, однако убежденности в его голосе поубавилось:

— Зачем нам было сюда добираться? Надо было делать, как я говорил. Но ты-то меня никогда не слушал, никогда. А я говорил, что нам надо было делать. Нам надо было остаться с Гроотом.

— Гроот умер, — ответил Сальвестро, и Бернардо умолк.

Через некоторое время появилась все та же троица: двое несли миски с каким-то варевом, третий — масляную лампу. В ее колеблющемся свете монахи наблюдали за тем, как двое чужаков поглощают пищу — жадно, вот как изголодались, — потом забрали пустые миски, но не ушли. Сальвестро наблюдал за троицей — монахи все вились возле чулана, словно им было поручено какое-то дело, но они не знали, как к нему приступить. Наконец за спинами у них появился четвертый — тот, что постарше, которого они видели утром. Брат Ханс-Юрген кивнул Сальвестро: — Отец Йорг хочет вас видеть. Прямо сейчас.

Пруды замерзли, но море не схватилось — начало зимы оказалось мягким. Первый снег выпал на Михайлов день[5] — крупные, пушистые хлопья, которые тут же растаяли. Ветра тоже почти не было, гнилая выдалась зима.

Их можно было заметить издали — они обходили трясину возле Шмоллен-Зее, шли на веслах по Крумминер-Вику, шлепали по берегу около Айгхольца, держа путь на север, а солнце уже уходило туда, где лежал материк. Они шли по двое, по трое, ноги по колено в грязи — за домом Стенчке было болото, потом путь лежал через облетевший и казавшийся чужим лес — ближе к берегу он заканчивался березовым подлеском. Пару раз они завернули к Плётцу, но тот только качал головой: мало ему своих забот! А до Брюггемана ему нет никакого интереса.

Отт, Ронсдорф, Ризенкампф, Виттманс из Крумминера и тот Виттманс, что из Бухенвальда, Хаазе, Питер Готтфройнд и другие являлись по вечерам, здоровались с Матильдой и усаживались возле очага. Она наблюдала, как они откашливались, сплевывали в огонь, ерзали, усаживались поудобнее на узких скамьях. Физиономии продубленные, красные, пламя очага пляшет на небритых щеках. Мужчины молчали — неловкое молчание окутывало всех непроницаемой пеленой. То были мрачные сборища. Брюггеману повезло, что у него такие соседи. Хотя ему самому следовало разобраться с этим.

Матильда помнила, как впервые увидела тех двоих. Они возникли на пороге, великан сзади, тот — впереди, и она им открыла, а потом уже к дверям вышел Эвальд и узнал того, что впереди. Того, который вернулся.

Муж отдал им рыбный сарай. Потом они попросили еды. Потом — бочку. А когда пропала лодка, она подумала — правда, без большой уверенности, — что это последняя плата, что они с Эвальдом больше уже ничего не должны, что те двое уплыли или утонули. И когда в дверь постучал монах, она перепугалась, что чужаки вернулись. А потом голос, явно никому из них не принадлежавший, спросил, есть ли кто дома.

На пороге стоял монах — высокий, на вид чуть постарше мужа; он был один. «Ты Брюггеман?» Муж кивнул. Она ушла в дом, но слышала обрывки разговора: да, теперь у нас, в монастыре… Наш приор слишком доверчив, до неразумного… Монах жестикулировал размашисто, уверенно. У него были руки человека, привычного к тяжелому труду, — мозолистые, с крепкими короткими пальцами. Матильда слышала, как он сказал: «Ты хороший человек, Брюггеман. Островитяне хорошие люди…» Дети, лежа тихонько, притворялись, будто спят. И все дети на острове не спали, а только притворялись. «Правда за вами. Вспомни Льва, Брюггеман…»

А следующим вечером пришли они. Соседи, хотя теперь отношения с ними стали более натянутыми, напряженными. Матильда наливала им в кружки бульон, слушала и кивала. Огонь в очаге прогорал, и она посылала мужа за дровами. Когда Эвальд выходил, их словно прорывало, словно выстреливала пробка из бутылки вина, терпеливо ждавшей этой минуты. Тогда он был совсем мальчишкой… Один Господь знает, что та ведьма и ее отродье с ним сделали… Они потом его сторонились — ну, как все мальчишки: Чем наш Эвальд занимался с Дикарем… Тогда они просто дразнились, но то, что сейчас происходит, — это уже совсем не смешно. То, что свалилось на Брюггемана, свалилось на них на всех: их отцам следовало довести дело до конца.

Эвальд появлялся на пороге — с охапкой дров, поверх которых он смотрел на мрачные лица соседей, снова окутанные тенью и молчанием. Он садился на свою излюбленную низкую табуретку, и в кряхтениях и кряканьях гостей снова слышал нечто невысказанное, но понятное без слов: «Значит, вот как оно получилось? И ничего было сделать нельзя, а? Да, Эвальд?» Они не хотели на него давить, но это же он был в центре всех событий, без него ничего такого бы не было. Потому они и являлись к нему, к Эвальду Брюггеману, и усаживались возле его очага. И чем ближе они подбирались к сути дела, тем чаще кивал он, соглашаясь — так же, как согласно кивал монаху. Это же его, Эвальда, ведьмин сынок потащил в ту ночь в лес. А теперь ведьмин сынок вернулся. Монах их предупреждал, и так оно и вышло.

На Михайлов день она варила гусиный суп, котелок кипел на огне. Открыла дверь, а там он стоит. Сердце у нее так и подскочило, но она все же выдавила из себя, что, мол, Эвальда нет дома, и не сомневалась больше: то, что должно быть сделано, должно быть сделано. Нет дома, повторила она, захлопнула дверь и ждала, припав к ней спиной и слушая его удаляющиеся шаги. Ждала, когда придет муж, чистила овощи и помешивала варево в котелке, а когда Эвальд вошел, ничего не сказала, ожидая, пока тот не усядется. Он опустил палец в поставленную перед ним чашку, попробовал похлебку.

— Он приходил, — сказала Матильда.

— Кто?

— Ведьмин сын. Дикарь.

— Ну и что из того? — Голос фальшивый, лицо притворщика.

— Хочет вернуть лодку. Просил тебя помочь вытащить ее на берег.

Эвальд кивнул, и она увидела, что муж тоже испуган — не меньше ее самой. Они молча смотрели друг на друга.

— Позови остальных, — сказала Матильда мужу.

— Хорошо, я пойду, — сказал Бернардо.

Он смотрел, как великан, все еще хромая, ковыляет через поле. За эту неделю у Сальвестро вошло в привычку, собравшись с силами, колесить по острову в поисках потерянного его компаньоном башмака. В рыбном сарае все осталось, как было. И пруд был все таким же, только кто-то перевернул их подъемник. Он повернул к берегу — вот дым из Эвальдовой трубы, вот сама труба, раздвинул ветки — а вот и дом, спустился по пологой тропинке к дверям. Помедлил. Хватит, он уже неделю как откладывает. Постучался.

Бернардо отставал ярдов на шестьдесят, как раз поравнявшись с березовой порослью, и недоуменно озирался вокруг.

Матильда смотрела на него через порог. Он вдруг растерялся и, не зная, что сказать, пробормотал что-то насчет лодки, хотя пришел совсем не за этим — он-то надеялся застать самого Эвальда. Ему нужно было переговорить с мужем, а не с женой. Надо ведь вернуть лодку, которую монахи вытащили на берег под восточной стеной церкви. Это, конечно, большая любезность с их стороны, только они ничем ее не накрыли, и в лодке скопился снег, который потом растаял, а после этого замерз, так что сейчас в ней сплошной лед. Пожалуй, стоило самому за ней присмотреть. И надо поскорее найти Бернардов башмак. Во всех этих неприятностях Сальвестро винил приора.

В шестидесяти семи ярдах сзади Бернардо сражался с березовым подлеском, неподатливым и высоким, выше его роста. По небу бежали серые облака, но на скорый дождь было не похоже. Бернардо выламывал низко свисающие ветки, а потом вдруг рухнул вниз и исчез из виду.

В тот первый вечер он шел за Хансом-Юргеном — сначала они поднялись на два коротких лестничных марша, затем лестница внезапно оборвалась. Они свернули за угол и оказались в проходе над северной галереей монастыря. Сандалии монаха клацали по каменному полу, сам же Сальвестро ступал почти неслышно. Ханс-Юрген нес перед собой масляную лампу, которая отбрасывала огромный шлейф тени, вбирающий его в себя и волокущий за собой. Они миновали три двери, расположенные на равных расстояниях в правой стене, и подошли к четвертой, в конце прохода. Луч света плясал на двери, на истертом пороге, на покрытых крошечными ямками и бугорками плитах пола, таял и исчезал во мраке прохода. Сальвестро слышал слабый рокот волн — наверняка окна всех комнат, мимо которых они проходили, смотрели на море. Монах остановился, а Сальвестро, с непонятно откуда взявшейся уверенностью, подумал: «Я уже здесь бывал».

В Прато Гроот вел его через ворота палаццо, по череде внутренних двориков, через приемные, которые эхом откликались на их шаги, крича о своей пустоте и заброшенности. За этими приемными скрывались другие помещения, другие комнаты, предназначенные для целей тайных, скрытных. Сомнительные комнаты. Аура вызова со стороны вышестоящих всегда имеет в себе небольшую примесь принуждения и угрозы; здесь эти примеси рассеивались, но не исчезали, а принимали новые формы: словечко на ушко, двусмысленное предложение, секрет, которым поделились, — оказали честь? Личные вещи, разбросанные по креслам и кроватям — простым, раздобытым в спешке. Сержант осведомился: они к полковнику? Его солдаты? Такого сержанта Сальвестро еще никогда не видывал: хорошо сложенный, с правильной речью, сержант-аристократ. Он почувствовал, что их присутствие в святая святых воспринимается как нечто оскорбительное: презрение сильных мира сего к орудиям своей власти. И что они должны были сделать для полковника, командующего этим странным сержантом? Действо продолжалось: им с важностью кивали, говорили полуправду. Потом их с Гроотом выгнали, вдохновив на дело, — точно выплюнули. А через несколько дней — бойня, и он сбежал, залег в болото. Он не забыл… Презрение властей вдруг обратилось в ярость, ярость гналась за ними по горам и по рекам. Гроота вздернули на виселице. А сам он, Сальвестро, устремился на север, таща за собой этого недоумка…

Бернардо. Куда он подевался? Вот он появился на дальнем конце лесополосы, пересек небольшое болотце, углубился в лес, но был виден за деревьями, двигаясь на юг. Впрочем, в зависимости от складок местности направление постоянно менялось — то к юго-востоку, то к востоку, то к юго-западу. И даже к западу… Расстояние? Сто семь ярдов.

— Войдите, — раздался голос.

Ханс-Юрген распахнул дверь. Монах, руководивший экспедицией по их спасению, сидел за столом, заваленным бумагами. Обстановка простая. Рука поднялась и замерла, жест можно было толковать двояко — и как приглашение, и как приказ остановиться на пороге. Он взглянул на них, стоявших в дверях. Задняя комната, тайная комната. А ему что нужно?

В ста двадцати четырех ярдах на юго-юго-восток от того места, где он предавался воспоминаниям, шло бессмысленное сражение с зарослями и ветками, звуки которого тревожили оставшихся на зимовку птиц и маленьких, живущих на деревьях млекопитающих, таких как белки. Бернардо наткнулся на колючий куст.

После того как их выловили, великан с каждым днем становился все более беспокойным и неуправляемым. Гнев его был в основном направлен на башмак, на отсутствие башмака, на неспособность Сальвестро найти башмак, но истинной причиной являлось бездействие. Жизнь в монастыре была размеренной. Из здания капитула доносилось пение. Из своего чулана они чувствовали запах готовившейся еды. В непостижимые часы монахи собирались в часовне, а то бродили по двое, по трое, сбивались в тесные кучки и переговаривались, неприветливо посматривая на остальных. Что до Сальвестро и Бернардо, то еду им давали дважды в день, и рацион оставался неизменным: черный хлеб и похлебка (утром), черный хлеб, похлебка и солонина (вечером). Доставляли это все те же трое молоденьких монашков, что и в первый вечер. По пятницам — вяленая рыба. Бернардо безуспешно пытался с ними поговорить, и все его разговоры неизбежно кончались фразой: «Жратва мерзкая, но и на том спасибо». Послушников забавляли его выходки.

Остальные полностью их игнорировали, смотрели сквозь новоприбывших, словно бы их и не было. Монахи сколачивали союз, интриговали друг против друга. Однажды днем Сальвестро спустился к берегу, глянул наверх, в зияющую дыру, которая когда-то была церковным нефом, и увидел, что глина под руинами пропиталась влагой, а значит, летом она высохнет и выкрошится. В воде у берега лежали обтесанные камни — свидетельства катастрофы. Этих камней станет больше. Он недоумевал: а понимают ли это монахи? И если понимают, то почему их это не беспокоит? Кажется, они никогда сюда не спускаются. Он огляделся — берег, уходящий на северо-запад, потом море, а вслед за тем снова берег, но простирающийся на юго-восток. Далее — склон за его спиной, чем ближе, тем круче, тропа, по которой он спустился. А наверху, в начале тропы, — монах, молча наблюдает за Сальвестро, который вдруг почувствовал, что ему не следовало сюда приходить, словно его застали за чем-то постыдным, неправильным. Он помахал рукой. В лице монаха имелась какая-то странность, но в тот момент он не смог определить, в чем же тут дело. Монах не ответил на приветствие, резко развернулся и исчез. Осыпающийся обрыв. Разрушающаяся церковь. И тут Сальвестро понял: лицо монаха было искажено чем-то похожим на ярость. Он не раздумывал, почему да как, он просто тотчас же понял, что именно в этом кроется некий изъян его новой обители. Море мирно плескалось у основания обрыва; именно поэтому монахи разбились на враждующие группы и фракции. Он двинулся вверх по склону, прошел мимо лодки Эвальда, в которой было полно льда, и быстро прошагал к себе в каморку. Больше он к морю не спускался.

— Благодарю, брат Ханс-Юрген.

Монах удалился, закрыв за собой дверь. Приор указал на табурет:

— Садитесь.

Сальвестро сел. Приор снова склонился над пергаментами. Сальвестро видел черные волнистые строчки, загнутые углы, два деревянных блока, удерживавшие листы, чтобы те не скручивались. Сидевший перед ним человек собрался с мыслями, а потом спросил:

— Вы вернулись, чтобы причинить зло Брюггеману, не так ли? А ведь он был вашим другом.

В том, что он не может найти башмак Бернардо, был виноват приор. Если б приор не задерживал Сальвестро, башмак давно бы нашелся. Но ему пришлось отвечать на вопросы — после первого вызова последовал второй, потом еще и еще. Он стоял на тонком, хрупком основании настоящего, но вопросы приора давили, и основание начинало содрогаться, трещать. Под ним клубилось «прежде», и это «прежде» было темным и бездонным. Он утонет в этаком «прежде».

— Нет, — ответил он.

— Тогда почему вы вернулись?

На столе у приора валялись гусиные перья, стояли маленькие глиняные горшочки, какие-то закупоренные бутылочки, амулеты, назначение которых было ему непонятно. И бумаги, бумаги. Он уже подготовил речь для такого случая, для ответа на неизбежный вопрос, да, целую речь, полную цветистых и решительных выражений. Он вернулся, чтобы сделать то, чего еще никто не совершал, — чтобы отыскать Винету. Он — искатель приключений, бесстрашный и неукротимый. Чтобы обрести внутренний мир, бросить якорь, ему нужна великая цель. Такая, как подводный город. И приор спросит, снискал ли он вожделенный мир, успокоился ли дух его, а он (возможно, со слезами на глазах) воскликнет: «О нет!» И тогда они преклонят колени и вместе помолятся — он знал пару молитв. Если надо, он и в грехах покается.

Но только он начал заготовленное выступление, как приор взглянул на него и поднял руку — с таким выражением на лице, будто слышал вопли дерущихся котов:

— Вы лжете. Идите прочь.

Опешив, он словно прирос к табурету.

— Вон!

Он встал.

Ханс-Юрген стоял в проходе, и лицо его, как всегда, ничего не выражало. В конце прохода Сальвестро увидел двух братьев со свечами и миской в руках. Они скрылись за первой из тех дверей, мимо которых Сальвестро с монахом недавно проходили. Ханс-Юрген повернулся, и Сальвестро понял, что надо следовать за ним. Из-под той двери сочился слабый свет свечей. Монах остановился.

— Что вы здесь делаете? Это долг брата Флориана! Кто вам позволил?..

Сальвестро глянул через плечо кипевшего от ярости монаха и увидел келью, столь же скромно обставленную, что и келья приора, разве что, может, чуть попросторнее. Те двое монахов сидели на лежанке у дальней стены и поддерживали на весу истощенную, похожую на скелет фигуру старца в грязной ночной рубашке и толстых вязаных носках. Голова старца безвольно болталась, рот был открыт. Иссохшая кожа плотно обтягивала кости. И хотя монахи подпирали его с обеих сторон, понятно было, что руки и ноги совсем отказываются служить несчастному. Монахи пытались накормить старика, совали ложку ему в рот, но он то ли не хотел, то ли не мог глотать, и еда лилась на донельзя измазанную рубаху. Единственное, что еще слушалось старца, — это глаза. Они бегали из стороны в сторону, словно старик хотел разглядеть лица своих мучителей.

— Брат Флориан не годится для того, чтобы ухаживать за ним, — сухо ответил один из монахов.

— Кто так решил? — спросил Ханс-Юрген, — Герхард?

Но те двое продолжали пихать еду в рот своего пациента. Ханс-Юрген переспросил:

— Так это Герхард, он приказал?

Ответил тот же монах — взглянув на него, он сказал:

— Поскольку тебя, Ханс-Юрген, этот твой бабуин интересует куда больше, чем твой настоятель, то и веди его обратно в клетку. Или, может, наш приор задумал отправить его домой, в дальние края?

Ханс-Юрген снова повел Сальвестро к кладовой. Молчание его было чревато взрывом. Сальвестро улегся на голый пол: Бернардо сгреб под себя почти всю солому и сейчас мирно храпел. Он вспомнил раннее утро, путь по берегу к лодке Эвальда, — казалось, это было давным-давно. Той ночью ему пришлось многое обдумать, а последовавшие дни ставили перед ним все новые и новые вопросы. Времени на то, чтобы разыскивать башмак Бернардо, не было, но жалобы великана — они, как обычно, оканчивались угрозой: «Все, надоело, ухожу», — все-таки достигли цели. Без башмака он никуда не уйдет. А обретя башмак, утратит повод для жалоб. Разум более прихотливый, лениво размышлял Сальвестро, найдет в этой головоломке даже некоторое удовольствие…

Он же удовольствия не находил. Он думал о приоре. Приор снова призвал его к себе, за пару дней до Страданий По Башмаку. Снова Сальвестро карабкался по ступенькам, снова шагал вслед за Хансом-Юргеном по проходу мимо дверей в келью настоятеля — на этот раз они были плотно закрыты и свет из-под них не сочился.

Вторая встреча мало чем отличалась от первой. Он сел на табуретку. Приор строго посмотрел на него и спросил — вопрос отличался от первого:

— Как получилось, что вы явились под фальшивым именем?

И на это у него был готов ответ. Никлот было именем распространенным, и это было его бедой. Он слыхал про других Никлотов, и один даже немного на него походил. К несчастью, тот Никлот был вором: прятался в лесах и совершал набеги на фермы, крал кур, яйца — даже поросенка как-то украл, — а обвиняли его, настоящего Никлота. Тот самозванец вытаптывал поля, ломал изгороди, прятался в кустах и пугал фермерских дочерей, когда они купались, даже швырял камни в коров и овец… Не было его злодействам числа. Но и поймать его никак не могли — он исчезал, просачивался, словно вода сквозь песок, от него оставалось только мокрое место, которое быстро высыхало на солнце. И что ему, настоящему Никлоту, оставалось делать? Поразмыслив, ответив на многие — несправедливые и ничем не подтвержденные — обвинения, он решил сменить имя. И стал зваться Сальвестро.

Рассказ свой он начал бодро, преисполненный радужных надежд. Но едва успел дойти до того места, где говорится про других Никлотов, как его прервали.

— Хватит! — Взгляд приора выдавал нетерпение. — Снова ложь. Идите прочь.

Он шел к своей кладовке за Хансом-Юргеном — перед монахом плясало озерцо света от лампы, — и когда они пересекали монастырский двор, в голову ему пришла некая мысль. Но Сальвестро на ней не задержался — слишком уж она была нелепой. Бернардо опять подоткнул под себя всю солому. А он завтра снова не сможет разыскать его башмак. Сальвестро лег, но никак не мог найти себе места. Он не понимал, чего хочет от него приор. А если он, Сальвестро, не понимает, чего приор от него ждет, как же дать приору то, чего он от него ждет? Нет, явно нужен какой-то отчет, рассказ. Что-то достаточно правдивое, надежное. Тут к нему вернулась та нелепая мысль: да неужели приору нужна именно правда? В это трудно было поверить, однако мысль все крутилась и крутилась у Сальвестро в голове, он испытывал искушение сдаться, рассказать все откровенно, даже искренне, ну разве что с небольшими умолчаниями, но с очень, очень небольшими — нет, это невозможно! Или все-таки возможно?.. Проклятая Мысль все возвращалась, искушала его: может, все-таки это правильно — сказать правду? Правду, да, правду. Может ли он? Способен ли?.. Нет.

Назавтра он все размышлял об этом, рассеянно расхаживая по монастырю. Возле входа в здание капитула собрались монахи. Когда Сальвестро ненароком приблизился, один из братьев отделился от группы, схватил пригоршню воды из стоявшей там чаши, подбежал — лицо у монаха было странно напряженное — и обрызгал его водой. Монах уставился на него, будто это была не вода, а расплавленный свинец и он должен был в страшных корчах рухнуть на землю и обратиться в золу. Когда этого не произошло, монах в страхе бросился к остальным. Сальвестро повернулся, чтобы продолжить свои размышления, но Мысль дрогнула и оставила его в покое.

Однако вскоре вернулась — и повела себя куда настойчивей. На другой день Сальвестро заметил, что начал бормотать про себя, сам же себе отвечая: «Нет! Глупо!» Мысль нагнала его на краю поля. Каким-то образом приор понимал, когда он лжет, и, видимо, уже считал его законченным лжецом. Он шагал и шагал, зная, что скоро покажется рыбный сарай. Видимо, там Мысль и пряталась. Она соскочила с крыши и пригвоздила его к земле. Он боролся изо всех сил, но Мысль не отпускала, колотила и колотила его — прямо по голове…

Башмак Бернардо лежал прямо посреди сарая. Сальвестро поднял его. Башмак, а потом лодка. Он вспомнил об Эвальде, о том, что поговорить с ним не удалось, и пришлось разговаривать с женой. Лодка. Башмак. Он повернул назад. Мрачный Бернардо куда-то скрылся, но Бернардо всегда возвращается. А сейчас Сальвестро был рад побыть в одиночестве.

Мысль кружила над ним, и он уже не доверял себе: идея того, что он может сдаться, последовать за Мыслью, потрясла его до мозга костей. Все это ему очень не нравилось. Он колебался. Он дал себе слово. Он сомневался. Он верил. Мысль была блестящей, вдохновляющей, неотразимой…

Он уже слышал раздававшийся из близкого будущего голос, в котором узнавал интонации приора, слышал его вопросы — из тех, которые задают всего лишь раз, которых не повторяют. То, на чем он стоял, дрогнуло под его ногами, побежали змеящиеся трещины, сдирая доски пола с камней фундамента, которые и сами уже порушились и провалились. Какие-то стародавние усобицы обтянули эту болотистую почву камнем и деревом, назвав ее землею, основой… По меньшей мере — сдвинутые, искаженные верования, ко всему еще и докучливые. Глинистые почвы расползаются, видны пустоты, ямы, каверны, меж тем как кто-то ничего не понимающий топает и топает по тому тонкому, хрупкому слою, на котором он выстроил здание своей жизни; внешний слой иссыхает, становится тонким, как бумага, растягивается над бездной. Катастрофа — она случится, прелюдия к ней была в ту ночь, когда камни покатились в пучину, зовущуюся морем лишь при дневном свете. Все тщетно, и тщета скребется, царапает тонкий слой, а то, что таится в покое кельи, в простоте и банальности вопросов — вопросов Йорга, — есть одна из разновидностей «прежде». Следующий разговор, представляет он себе, начнется так: «Как получилось, что вы стали Сальвестро?»

Ему представляется и то, как он ответит.

Ответит он приблизительно так.

Его разбудил солнечный свет — он лежал на берегу Ахтервассера. Поднявшись, он направился в глубь леса. Стволы стоящие и стволы поваленные, высохший, умирающий подлесок, прошлогодние листья, чахлая поросль… Лесные триумфаторы и лесные неудачники расступились, чтобы принять беглеца — вымокшего, тощего и к тому же голодного: зубы его перемалывали клубни и стебли, язык извивался и увлажнялся, горло, глотая, ходило то вверх, то вниз, а сочные венчики взрывались, ударяя ему в нёбо. Он разжевывал в кашицу жилистые корни, пил маслянистые соки, грыз желуди и дикий чеснок, однажды съел дохлую ворону — просто так, чтобы попробовать, что из этого выйдет, и долго еще в его экскрементах копошились черви. Воруя на окрестных фермах яйца и цыплят, он продвигался вверх по большой реке, пока лес не поглотил, не засосал его. Руки и ноги у него покрылись коростами и язвами, а босые ступни сами себя обули — в мозоли. Расстояние измерялось сгущением теней, непроглядностью. По меркам острова ему было десять лет; по меркам леса он оказался младенцем.

Лес отскоблил, содрал с него весь прежний опыт, он потерялся, забылся в этом лесу, а прошлое свелось к воспоминаниям о еде. Он бежал, подпрыгивал, карабкался, висел… Два каменных дуба стояли на поляне, окруженной мертвящими тенями других, более мощных собратьев. Рядом с ними, похожий на нескладного жеребенка, рос молодой дубок. Он тянулся вверх, к солнцу, и из-за этого получался чуть кривоватым и тощим. Через сколько лет он погибнет, задушенный старшими? Пока что ему еще можно было тянуть воду из земли жадными корнями, прокачивать по гибкому стволу… Он раскачивался на ветке, та изогнулась, надломилась, он почувствовал, как ветка подается, трескается, — и вот он уже лежал на земле, но тут же вскочил, подтянулся, снова схватился за ветку и стал грызть ее расщепленные волокна, пока она не отломилась совсем. Он думал о годах, рябью проходящих по стволу, вдоль сучьев, нарастающих, словно волны… Однажды он видел медведя. Огромный и неуклюжий тюк спутанной шерсти ломился через подлесок совсем близко от него, что-то выискивая. Олени, почуяв его, дробно ускакивали прочь. Вздрагивали и разбегались какие-то создания, не показывавшиеся на глаза. Солнечный свет пронизывал густые кроны, а когда дул ветер, то лес стонал и трещал, но он не боялся жестокости ветра. Хотя кое-чего он все-таки побаивался, особенно тяжело приходилось зимой, когда он промерзал до костей и от холода все внутри болело, но каждая зима переносилась легче предыдущей, и позже он понял: это потому, что он двигался на юг. Порою лес внезапно обрывался, открывалось широко распахнутое небо, и он оказывался на краю луга, болота, открытой местности. Избушки казались рассыпанными камешками, над ними поднимались тонкие струйки дыма, исчезавшие в крутой голубизне. Он нырял назад, сливался с тишиной леса, исчезал. Он был нелюбопытным, а потому неуловимым, невидимым и неведомым… Но ему нравилось смотреть на костры.

«Что?» (Взгляд приора выразит недоумение, бровь будет поднята, голова слегка наклонена.)

Когда сердце билось о ребра, а рот наполнялся слюной, он любил подползти ближе, оставаясь вне пределов слышимости, но все-таки ближе, чтобы почуять запах жарящейся на костре туши, различить, как лижут ее языки пламени, а возле костра, кивая друг другу, возятся согбенные фигуры. Они будоражили его, эти всполохи огня, эти раны, нанесенные мягкой светотени леса, тонким переливам темноты. Огонь бил в глаза, ослеплял, но ему это нравилось. Тогда ему казалось, что лес вот-вот ослабит свою хватку, отпустит его на волю, чтобы он, проморгавшись, прозрел и мог смотреть на открытый горячий огонь. Он ползал вокруг бивака по шуршащему лесному ложу, все сужая и сужая круги… Ему всегда хотелось подобраться ближе, ближе и еще ближе. Вот так его и поймали.

«Кто?» (Произнесено будет намеренно сухо, будто приор стесняется прежнего намека на любопытство. Приору не пристало быть любопытным. Он должен изъясняться буднично, по-деловому, не проявляя личной заинтересованности.)

«Ну-ка тащи его за уши!»

«За ноги, за ноги хватай!»

«Врежь ему хорошенько!»

Сейчас ему кажется, что кричали именно так, что именно эти слова он слышал в поглотившем его шуме, хаосе и страхе. Да, его били. Треск огня, огромные лица, выныривавшие над ним из темноты и вновь в темноте исчезавшие, и шум, все перекрывающий шум… Они реяли над ним, молотили его кулаками, да и сами выглядели словно дубинки, и когда сталкивались друг с другом, раздавались глухие удары. Если он распластается на земле, станет плоским, вожмется в землю, в тень, они позабудут о нем и уйдут прочь, словно тот медведь, или ускачут, словно олени. Распластаться. Слиться с землей. Исчезнуть. Беги, беги к морю… Это были огромные, грубые мужики, странно пахнущие и громогласные. Он обхватил голову руками и заткнул уши, только бы их не слышать, но мужчины были настырны и сильны — и никак не желали исчезать. Один врезал ему по уху. Другой — по ноге. Он подтянул колени к подбородку, свернулся, став мячиком, — так он сопротивлялся. Но они развернули его, подняли на ноги. Он был почти обнаженным и — это его потрясло — почти такого же роста, как они. Как такое могло произойти? Он не понимал, это лишало его всех надежд и ввергало в отчаяние…

Была ночь, потом наступил рассвет. Гул, шум, рокот. Дни, грохоча, падали с небес.

Он помнил опутанный травой склон — ноги утопали в мягкой траве, словно в иле, — по которому они взбирались к вершине. Светило солнце, и его тащили на веревке. Так оно и было.

Вот еще воспоминание: он спит, впервые спит возле костра, ему снится, что его чем-то укрывают, слой за слоем, чем-то вроде звериных шкур, слои становятся тяжелее и тяжелее. Под ним в земле шуршат мыши, принося фантастический приплод. Сотни визжащих мышей.

А вот другое место: дерн стерт до черной, сырой земли, потому что в ней протоптана, прорезана тропа, петляющая меж маленьких холмиков и муравьиных куч. Ему приходится перешагивать через длинные узкие лужицы, и отпечатки его ног приплюсовываются ко множеству других отпечатков — в тот день он шел едва ли позади всех. За лугом начинается лес. Выступающие из тени стволы кажутся палисадом, вход за который чужакам заказан, или прутьями чудовищной клетки, увенчанной зеленой крышей.

Раз они с уханьем и неистовыми воплями ворвались в какую-то деревеньку, и было там длинное низкое помещение, воздух в котором столько раз вдыхали и выдыхали, что он стал пахнуть человеческими внутренностями. Один из них что-то ищет на полу, усыпанном обглоданными костями, шелухой, корками, пустыми бутылками. Трое других о чем-то совещаются в дальнем конце и умолкают, когда он подходит ближе. Эти люди ему незнакомы, и запах у них другой. Это не те, что его поймали. В комнате стол — во всю ее длину. Тот, что рылся на полу, поднимается и кладет перед ним целую груду объедков. Он недоумевает, пугается. Другой жестами показывает ему — давай ешь, но он по-прежнему ничего не делает в ответ, и тогда человек вытаскивает из груды кость и принимается обгладывать с нее остатки мяса. Тогда он понимает и набрасывается на кости, словно волчонок. Трое по-прежнему говорят о чем-то, снаружи доносятся вопли, одиночные возгласы. Сидящий напротив него человек тычет себя в грудь и произносит что-то вроде «а-ар-а-ар-у-у-у-уд». Они остались там на ночь — они никого не беспокоили, вели себя тихо, а он так тише всех. Ему это понравилось. Наутро, однако, все снова зашумело-загрохотало.

Потому что шум и рокот не умолкали никогда. Он словно бы попал в воздушную петлю, состоявшую из коротких взрывов и клекота, из «Ннуннг!», «Тццци-и-ик!», время от времени — «Ллаллу-улл!» Разнящиеся звуки пугали его, он нервничал из-за этих урчаний, то громких, то тихих, то завершающихся шлепками или шипением… Он начал пригибать голову, когда шипение и клекот пролетали рядом с ним, чуть ли не приседал, словно эти звуки обладали физической силой, словно эти мычания, шипения, ржания возвещали о приближении сотен разных животных — по десять — двадцать раз на дню. Были еще регулярно повторявшиеся звуки, которыми люди обменивались, заставляя свои языки быстро колебаться; другие же казались колючими или дрожащими. Резкий лай, потом тоненький визг. Он подскакивал, вертелся на месте, озирался, и со временем над этими его взбрыкиваниями даже перестали смеяться — привыкли. А потом, спустя несколько недель, а может, даже месяцев после его «захвата», случилось вот что: он сидел, зажав меж колен бутылку с водой, а один из них швырял в него мелкие камешки, он метил ему в лоб, и камешки отскакивали от головы, и вдруг к нему пришли звуки, которые он слышал от них раньше, звуки, обращенные к нему, — сначала как маленький взрыв: «п-п-п-п», потом шипение: «ш-ш-ш-ш», а вслед за ним что-то вроде стона: «ы-ы-ы-ы-ы»… Вот такие вот. Он почувствовал, как напряглись щеки, как заболел язык, как заработали все те мышцы, которые он использовал, чтобы размалывать пищу перед тем, как ее проглотить. Язык оторвался от внезапно пересохшего нёба, губы сомкнулись и разомкнулись, и он произнес — четко и ясно: «Пошел ты!» Потом сглотнул. И добавил: «Дерьмо!»

Все обмерли, потом удивленно загудели и вдруг умолкли. Наступила напыщенная тишина, которая обволокла то странное звуковое творение, что сорвалось с его губ, поглотила его творение целиком. Сочетание звуков зашаталось, заковыляло в поисках опоры, он мигнул от напряжения и — повторил. Тупое удивление окружающих дрожало, трепыхалось, словно стена из звукопоглощающей жидкости, за которой его слабый писк, эти простые слова казались невесомыми, беззвучными. И тогда кто-то сказал: «Получается, наш Сальвестро вовсе не глухонемой!» — и все захохотали. Он беспомощно озирался. «Ну конечно, а как еще нам тебя называть?» Это сказал тот человек, который бросал в него камешки, чтобы он передал ему бутылку с водой, — теперь она, всеми забытая, лежала у его ног. «Гроот, — продолжал он, ударяя себя в грудь. — А ты — Сальвестро, понял? Господин "Пошел ты", понял, да?»

П-п-п-п… Ш-ш-ш-ш… Ы-ы-ы-ы…

Сальвестро. Вода. Он перекатывал слова по рту, пробовал на вкус. Пошел ты. Гроот. Гро-о-от. Лес, полный шорохов и шепотов, неразличимых, бессмысленных, остался теперь позади.

А как зовут остальных бродяг, какие у них имена, новые для него, понятные?

Вот они: Фанте Кинжал и Умберто Пика, Синяк, Хорварт, Хурст (или Медведь), спокойный и невозмутимый, Хайнрих фон Болтон, которого прозвали Болтуном, потому как у него не было языка, а также Двойняшки Бандинелли: они были похожи друг на друга как две капли воды, выросли в одной деревне и отзывались на имена Альдо и Тебальдо, но при этом в родстве не состояли. Некий Корпроше присвоил себе титул Адмирала Адды, а Пандульфо все называли Грамотеем, потому как он единственный умел читать и писать. Грамотей слагал бесконечную эпическую песнь об их подвигах в южных странах. Еще были Крипаракос Грек, Коротышка Симон, Сигизмундо Бешеный Глаз, а также шевалье Джанбатиста Маркантонио ди Кастелло-Молина ди Фьемме. Того, у кого кожа на лице была неестественно гладкая и розовая, звали Пудреным Джеком. Но самым страшным из них был Зубатый.

Гроот показал и описал ему каждого, предупредил насчет их недостатков и слабостей и объяснил, что они не обычные люди, но солдаты, привыкшие к битвам и с непредсказуемым чувством юмора. «Всегда подходи к ним спереди, — поучал он, — и прекрати вопить». Потому что на протяжении нескольких недель после обретения им заново дара речи Сальвестро каждые несколько минут во всю глотку выкрикивал какую-нибудь ни к чему не относящуюся фразу — тренировки ради.

Их предводителя называли просто Капо, то есть Вожаком. Это был чернобородый, синеглазый, жизнерадостный господин лет пятидесяти или больше, которого солдаты таскали за собой в плетеной корзине, похожей одновременно и на небольшую лодку, и на большое, но безногое кресло, потому как у самого Капо не было ступней.

«Отряд вольных христиан, вот кто мы такие, мой мальчик. Мы — банда отъявленных ублюдков, мы злобные и опасные, как и все, кто тебе попадется на пути по эту сторону ада, Альп и загробного мира. Никогда не забывай об этом, юный Сальвестро. А также запомни… — Капо подался вперед, сопя и вращая глазами, потом совладал с собой. — Один Господь знает, как мы ненавидим французов!»

Смеркалось. С утра зарядил дождь. На дальнем конце поляны Пудреный Джек и Сигизмундо Бешеный Глаз сложили костер, но огонь упорно отказывался заниматься. Капо таращился, будто ожидал ответа.

«Французов», — повторил Сальвестро.

Капо одобрительно кивнул. «Ненавидим», — прошипел он и откинулся назад, в полумрак корзины. Оттуда послышались возня, скрип, глухое постукивание. «Ты, конечно, хочешь на них посмотреть», — донеслось из корзины.

«На французов?» — спросил изумленный Сальвестро.

Он полагал, что «француз» — это какое-то животное, ядовитое и наверняка огромных размеров. Непонятно, как оно могло уместиться в корзине у Капо. Но если там и был француз, то, конечно, только один. Почему же тогда он сказал «посмотреть на них»?

«На этих ублюдков? Господь наш на кресте, да нет же! — прорычал Капо, снова выныривая из корзины — в руках он держал по отливающей серебром металлической коробке. — Я имею в виду, ты наверняка хочешь посмотреть на Ступни!»

«Вителли отрезал ему ступни после падения Бути, — пояснил потом Гроот. — Имей в виду, ему еще повезло. Аркебузиры, бедолаги, лишались и рук, и глаз. А пальцы ног он тебе показывал?»

Ступни были желтыми и блестящими, от них ничем не пахло — сохранились они отменно, только чуть сморщились. А потом Капо достал и пальцы — каждый лежал в отдельной коробочке. С краю, где плоть усохла, торчали кончики костей, ногти тоже отделились от кутикул. Пальцы по цвету были чуть темнее, чем Ступни, как будто их, прежде чем отрезать, прищемили или ударили.

«Пальцы, по-моему, не очень-то впечатляют, — признался Гроот, когда Сальвестро кивнул ему в ответ на вопрос. — Но Ступни… Ступни, я полагаю, — это настоящее чудо».

Сальвестро посмотрел в ту сторону лагеря, где в полутьме едва виделся холмик — Капо в своей корзине. Его плетеное жилище устанавливали посреди поляны или пустыря, где воины решали устроить ночлег, и из корзины доносились команды: «Тридцать плеток тому, кто посмеет гадить внутри лагеря!» или: «Расставить стражу! Медведь! Болтун! Быстро за дело!» Разжигались костры, дозорные расходились по своим постам. Каждый вечер разбивались биваки, а наутро свертывались, и они шли дальше. Шли, останавливались, шли, останавливались. И когда Капо командовал: «А ну не зевай!» — то воины Отряда вольных христиан, как правило, не зевали. Но, как Сальвестро ни пытался, он все не мог понять, почему Капо все слушаются. Истоки авторитета вожака оставались для него тайной. Сальвестро чувствовал, что это каким-то образом связано со Ступнями.

Наставало утро, и, если они были на марше, Гроот целый день нес корзину с Капо. Для этого имелись два шеста. Гроот, коренастый и крепкий, вставал спереди. Тот, что шел сзади, был намного сильнее даже Гроота и выше на две головы. Сальвестро относился к нему настороженно — он видел, что остальные обращаются с ним пренебрежительно, но и с насмешливой симпатией: неужели в Отряде, думал Сальвестро, есть еще кто-то еще более презренный, чем он сам? Второй носильщик Капо был для Отряда чем-то вроде козла отпущения и одновременно талисмана. Сальвестро запомнил этого парня — тот был немногим старше его самого — с самых первых дней, когда он еще ничего не понимал и всего боялся: тогда великан дал ему погрызть костей. Совсем недавно, отлучившись по большой нужде в кусты, он увидел, что гигант терпеливо переминается на ведущей в лагерь тропе. Оказывается, он уже пробыл там пару-тройку часов. Симон сказал ему, что он должен встречать Шевалье, который вернется по этой тропе с парой мешков жратвы, тяжелых… При этом сам Шевалье слонялся в лагере — его было хорошо видно из-за деревьев, но здоровяк не делал из этого решительно никаких выводов. Сальвестро попытался объяснить, что над ним подшутили.

«Не тяжелых. Ты ж олух!» — растолковал он.

«Ну да, а я что говорю?» — ответствовал великан.

Но тут Сальвестро вконец приперло, и он помчался в кусты, а здоровяк так и остался стоять на своем посту. В ту же ночь — он как раз нежился в мягких объятиях сна, плавал в чарующих волнах сновидений — ему пришлось проснуться от удара в спину чего-то твердого, похожего на лопату.

«Ты ж олух!» Над Сальвестро маячила огромная радостная физиономия: в темноте и со сна Сальвестро не сразу понял, кто это. «Ты ж… — Обладатель физиономии помедлил для пущего эффекта. — Олух». После чего разразился хохотом.

И сейчас, в холодном вечернем свете, заполнявшем промежуток между дверным проемом кладовки для брюквы и видневшимся сквозь него слякотным полем, он смотрел, как тащится по грязи его товарищ, как он преувеличенно хромает, выражая недовольство блудным своим башмаком. То ли башмак за это время ссохся, то ли нога распухла, кто его знает. Возникшую в памяти физиономию с ее широкой улыбкой идиота заменила эта же физиономия, но тупая и невыразительная. Бернардо с шестами на плечах. Бернардо, шагающий позади корзины… Они остановились в лиге-двух от деревушки где-то к западу от Инсбрука и приступили к непонятным приготовлениям. Деревушка называлась Мууд.

«Деревня называется Мууд», — объявил Капо. Вокруг уже кипела работа. Сигизмундо и Хорварт рубили орешник, Шевалье обстругивал ветки тесаком. Коротышка Симон распутывал бесчисленные обрезки веревки, с помощью которых другие подвязывали себе кто руку, кто ногу, после чего обматывали их грязными тряпками. Пудреный Джек наносил на повязки краску цвета ржавчины или же капал алой краской на лбы, руки, ноги, а когда эти участки тоже заматывались тряпками, то краска проступала сквозь них, словно то кровоточили свежие раны. Зубатый в приготовлениях не участвовал: спокойный и страшный, как всегда, он бездельничал. Отряд немного поупражнялся: солдаты похромали, некоторые приладили костыли.

«Гляди веселей! — скомандовал Капо. — Сегодня мы набьем себе брюхо!» Коротышка Симон сложил из веток орешника решетку, связал ее, сделал еще три такие же, связал их веревками, сверху привязал решетку, которая открывалась вроде дверцы, приладил шесты — получилось что-то вроде большой клетки. Пудреный Джек достал огромный носовой платок и принялся стирать спекшуюся пудру, та отваливалась слоями, и оказалось, что вся левая сторона его лица покрыта глубокими оспинами и следами от фурункулов, а на правой обнажился зазубренный широкий шрам, шедший от уха до шеи и такой глубокий, что казалось, будто щека пропорота насквозь. А потом Сальвестро увидел, как Шевалье подозвал Зубатого и открыл дверцу клетки. Молча, нисколечко не протестуя, Зубатый влез в клетку и уселся.

И Отряд, хромая, двинулся в путь — по мере приближения к деревне Мууд хромота становилась все заметнее, солдаты выглядели все несчастнее, Болтун и Медведь тяжело опирались на костыли, Близняшки Бандинелли издавали ритмичные охи и ахи, на бинты были нанесены последние живописные штрихи, припарки смочены. Четыре коровы, пасшиеся на общественном лугу, уставились в тупом удивлении на побитое войско, растянувшееся вдоль дороги, а козел, привязанный к колышку и отринувший чертополох, который он, по идее, должен был щипать, — вместо этого он старательно разрушал вязанку миртовых ветвей, — даже на время прекратил заниматься столь приятным вандализмом, чтобы поглазеть на раненых, истекающих кровью бойцов, окутанных аурой несправедливого поражения, задавленных полчищами врагов, отступающих от сданного ими последнего оплота чести… Присутствовал и некий намек на угрозу, потому как страдальцы тащили клетку, в которой сидел страшный Зубатый, а за клеткой бежал привязанный к ней Сальвестро. Зрелище было красочным и весьма впечатляющим.

Во всех этих страданиях, ложной хромоте и ужимках был еще один элемент — и решающий: надо было дать понять местным жителям, что отряд пришел ненадолго, что воины хотят поскорее оставить деревню. Надо было внушить мысль, что они от кого-то — несмотря на весь свой несомненный героизм и прирожденную смелость — скрываются, бегут, что их кто-то преследует. За их спиной осталось нечто ужасное, это ужасное преследует их. Селянам, кругозор которых ограничен полями да пастбищами, с одной стороны, не дано всего этого постичь, с другой — они не могут этого не видеть, поскольку ужас просачивается сквозь окровавленные повязки, и крестьяне, выстроившись в дверях, мрачно глядят, как, превозмогая страдания, шагают через их деревню герои. Вот Отряд сгрудился возле колодца, а деревенские сбились в кучку, шепотом переговариваясь. Войны[6], о которых пока что доносились только разрозненные слухи — словечко здесь, словечко там, — ужасы и страдания, перевалив Альпы, пришли в Мууд.

«Воды! — вскричал Капо. — Воды для моих людей! Мешкать мы не можем. Неужто никто не даст нам напиться?»

На мгновение селяне замерли, потом один из них, чернобородый, кивнул другому. Тот бросился к колодцу, зачерпнул ведро воды и вытащил его.

«Благослови тебя Господь», — поблагодарил Капо, и крестьянин, боязливо оглядываясь на страдальцев, на клетку и на привязанного к ней юношу, выступил вперед.

«Для жаждущих вода всегда найдется», — произнес крестьянин.

«Господь да сохранит тебя», — ответил Капо и махнул рукой Грооту и Бернардо: мол, опустите меня.

«Что привело вас в Мууд?» — осведомился чернобородый.

«Ах, мой друг, — начал Капо, — нет нужды потешаться над нами, пусть даже мы вот так и разбиты. Нам пора уходить, но если вы… Да, пора идти. Благодарим вас за воду…»

«Потешаться? Но я же вежливо спросил, — возразил крестьянин. — Так скажите, что привело вас сюда?»

«Неужто не знаете? — Вокруг чернобородого начали собираться крестьяне и крестьянки, которые переводили встревоженные взгляды с земляка на пришельца и обратно. — Как так могло случиться, ведь Инсбрук пылал и река там стала багровой от крови, а вы ничего не знаете?»

Некоторые из крестьян помотали головами, а Капо продолжил:

«Войны — вот что привело нас сюда!»

«Но у нас здесь нет войн», — бесстрастно сказал чернобородый, однако голос его звучал не слишком убедительно.

«А там, там…» — Капо указал на дорогу, будто ему слишком трудно, невозможно даже произнести название.

«В Слиме?»

«Да, в Слиме!» Это прозвучало воплем ужаса.

«Но ведь Слим всего в дне пути отсюда!»

«Слим был в дне пути, мой друг. Был. Теперь его больше нет. Их было слишком много, и все хорошо вооружены, а то, что они творили… Мы — закаленные солдаты, мы вовсе не такие добрые и мирные люди, как вы, нам тоже приходится убивать, когда надо, но то, что они сделали с добрыми жителями Слима…»

Из домов давно уже подтянулись остальные жители в надежде перехватить сочных и свежих сплетен. Столпившись вокруг чернобородого, они испуганно молчали. А Капо, казалось, с трудом пытался отрешиться от ужасных воспоминаний о Слиме.

«Основные силы вряд ли вас найдут, друг мой, можете на этот счет не беспокоиться…»

«Основные силы? Чьи основные силы?!»

«…а вот фуражиры могут добраться к вам уже сегодня ночью, в крайнем случае завтра… Впрочем, может, и эта беда вас минует — мы сражались с ними из последних сил… Но… Но… — Капо еле сдерживал слезы. — Вчера я командовал сотней солдат! Целой сотней! — Из груди вожака вырвалось рыдание, но внезапно его голос окреп, словно посреди хаоса, горя и насилия раздался трубный глас: — Помолимся!»

«Что?!» — воскликнул чернобородый, но за его спиной вся его родня, соседи, друзья и недруги, мужчины, женщины, дети уже опускались на колени в мутную грязь Мууда, а перед ним, кряхтя и стеная, вставали на колени доблестные, израненные воины Отряда вольных христиан. Бородатый тоже преклонил колена.

«Боже! — Голос Капо летел над импровизированным молитвенным собранием. — Боже! Спаси и сохрани бедных крестьян Мууда, кротких агнцев в львиных когтях, ибо невинны они и не заслуживают кары столь жестокой… И, Боже… — теперь он был десницей карающей, клинком закаленным, сверкающим над головами неверных, — сдери с них кожу, перемели их кости, пусть души их рвут и пытают каленым железом за то, что сделали они с бедными селянами Слима, ибо мерзостны они, МЕРЗОСТНЫ! Злобные, отвратительные твари, сброд, грязь — вот кто они такие… Они, они…» Капо умолк, словно захлебнувшись очередным проклятием.

«Кто?» — выдохнул один из крестьян.

«…они, они… Не могу говорить более, не могу. Пора нам идти. Мы и так здесь задержались».

«Вы не можете просто так нас покинуть!» — раздался женский вопль.

«Ради Господа нашего, защитите нас!» — кричала другая, и вскоре вся толпа принялась их умолять, некоторые уже рыдали, моля о защите, и посреди всего этого гвалта Капо снова принялся за свое.

«Они — это… — Превозмогая страх и боль, он высунулся из корзины и широким жестом указал на того единственного, кто колен не преклонил, на того, кто сидел в клетке, Зубатого, — со спины Сальвестро были видны его перекатывающиеся челюстные мускулы, а его плотно сжатое, кошмарное ротовое отверстие отражалось в блестящих от ужаса глазах дурачков-крестьян. — Французы!» — наконец выкрикнул Капо.

И настал ад кромешный.

Обычно все так и делалось. После того как несчастные крестьяне всеми правдами и неправдами уговаривали своих вынужденных спасителей задержаться, вольные христиане выставляли часовых на всех выходах из деревни, а те, якобы дрожа от страха за собственную жизнь, говорили путникам, что в селении — чума или еще какая страшная зараза, после чего путники обходили деревню стороной. Отряд оставался на несколько дней, иногда на неделю, но наибольший урожай — как называл его Капо — приносил именно первый день, когда привычный для селян мир рушился на глазах, когда страх достигал апогея. Тогда с пальцев снимались кольца, с шей — цепи и ожерелья. Откуда-то из темного угла, из утоптанного земляного пола выкапывались заветные шкатулки, и их содержимое, как по волшебству, перекочевывало к командиру защитников. Среди содержимого попадались и драгоценные камешки — чаще всего фальшивые, — но и их принимали с благодарностью: это было даже трогательно.

Постепенно страх шел на убыль. В первый день их кормили как королей, на второй или третий день ужинать приходилось уже овощной похлебкой, пиво и вино поначалу лились рекой, потом вино становилось кислым, пиво — перебродившим, поток скудел, а то и вовсе иссякал. На четвертый день крестьяне начинали перешептываться, избегать встреч с чужаками, слонявшимися по их убогим домам и амбарам: может, мы слишком рано запаниковали? Ничего не происходит, никто не нападает, никакого тебе конца света… Женщины переставали крутиться вокруг них, мужчины косились, иногда сквозь кордон пытался прорваться какой-нибудь пацан с корзиной яиц дурацкой легендой. Сальвестро, «пленник», и сидящий в клетке Зубатый — видимые доказательства невидимых ужасов — чувствовали, что страх отслаивается, спадает с крестьян, как пудра с лица Пудреного Джека. Капо хорошо улавливал настроение жителей деревни. Крестьяне поглядывали на Сальвестро и Зубатого. Капо следил за крестьянами. Отряд смотрел на своего капитана. Он знал. И в один прекрасный момент солдаты исчезали, растворялись, словно ночная тьма при первых солнечных лучах. Крестьяне вставали утром — а их защитников и след простыл.

Сальвестро собирал хворост, складывал костры, смотрел, как то пылают, то дрожат под изменчивым ветром угли, как свет их постепенно тускнеет и тает в окружающей темноте. Иногда на рассвете Шевалье вставал, кивал сидевшему где-нибудь в сторонке Зубатому, и они уходили. Как-то раз Сальвестро прокрался за ними и видел, как сверкал, разрезая тьму, клинок Шевалье, а чуть поодаль шел Зубатый, потом клинок со свистом понесся Зубатому прямо в голову, которой тот даже не дернул, но сделал какое-то легкое, быстрое движение — словно рука, хватающая на лету муху, — и раздался глухой скрежещущий звук. Это Зубатый схватил клинок ртом, потом отпустил, — странная, нелепая дуэль. Оба удовлетворенно кивнули друг другу.

Иногда Пандульфо читал ему отрывки из своей поэмы: кровавые битвы, совершаемые непонятно зачем подвиги — Великий Вождь громит неприятеля у Сериньолы, Паоло Орсини тонет во всех своих доспехах после Гаэты, граф Питильяно с необъяснимым спокойствием наблюдает, как войска Тривульцио переходят Адду… Каждый эпизод заканчивался либо отступлением, прикрываемым мощной и таинственной силой, в которой — хоть Грамотей никогда об этом не говорил — угадывался Отряд вольных христиан, либо рассказом о том, как французов срезали с тела Италии, «словно бородавки»: это было любимое выражение Грамотея. Бернардо тоже часто присутствовал при этих чтениях, но куда больше, чем сама история, его завораживали взгляд и палец Пандульфо, скользившие по черным неровным строчкам. Он оживлялся, только когда Пандульфо разражался гневными проклятиями в адрес французов — а делал он это часто и виртуозно: тогда Бернардо принимался колотить по земле кулаком и приговаривать: «Вот верно, верно!» — до тех пор, пока Сальвестро не приказывал ему заткнуться.

Больше всего времени он проводил с Гроотом и Бернардо. В своей прошлой инкарнации Гроот был — или хотел быть — пекарем. «Встанешь, бывало, спозаранку, пока все еще спят, запалишь печь…» — мечтательно приговаривал он. Он здорово разбирался в разных сортах муки и вообще в еде. Гроот потратил бы свою долю в добыче на кирпичи и известковый раствор, на маленькую пекарню с высокими трубами, глиняные миски для замеса теста — такие тяжелые, что и не поднимешь, — деревянные лопаты с длинными ручками… Он рассказывал, как определить, что хлеб пропекся: надо осторожно постучать по донышку костяшкой пальца и послушать, как звучит хлеб, — это должно напоминать стук палочкой по туго натянутой коже барабана. Так, за разговорами, они и проводили вечера. Бернардо не мог рассказать ничего путного, кроме обрывочных воспоминаний о какой-то женщине, о каменной хижине на раскаленной солнцем горе, о мужчине, на которого он смотрел с палубы корабля, уносившего его в открытое море… Когда же подходил черед Сальвестро, он терялся: угольки растаявших в прошлом костров, спокойные воды, непроходимые заросли — он не желал ворошить прошлое, но и придумывать себе другое прошлое тоже не хотел, и тогда он рассказывал о Винете.

Из Мууда в Кремс, из Кремса в Шлин, оттуда в Вис, потом в Орбах, Круэн, Грюневальд и далее: скопища лачуг, исхудалая скотина, лукавые обитатели, поленницы дров, грязь и надувательство. По зиме крестьяне становились более жестокосердыми и недоверчивыми, а Отряд — менее осмотрительным. Четыре раза им пришлось удирать по полям: за спиной мелькали факелы, слышались крики и стук копыт. В двух случаях из четырех крестьяне нашли убитых детей — мальчика и девочку: у обоих оказались свернуты шеи, но в остальном тела оставались не тронуты и были беспечно оставлены у всех на виду. Это случилось в деревнях Процторф и Марн: в Процторфе была девочка, в Марне — мальчик. Об этом никто не говорил. Это было сигналом опасности, сигналом к бегству.

Сальвестро взбунтовался против своей роли в пантомиме. Ему надоело быть привязанным к клетке: скучно и неудобно. Он предпочитал выхаживать вместе с остальными, при широкополой шляпе с пером и с большим, тупым ножом. Однажды в амбаре он познал женщину. Это было на исходе лета, но стояла такая жара, что он чуть не задохнулся от запаха сена. Она была гораздо старше его, с рыжими волосами и ужасно некрасивая. Женщина завалила Сальвестро на спину и скакала на нем до тех пор, пока оба не изошли потом.

Отряд вольных христиан пробирался по дорогам, встречая бродячих торговцев с мулами, нагруженными коробами и мешками, кучки паломников, пастухов, перегонявших стада с пастбища на пастбище. Они шли лесными тропами и путями гуртовщиков, петляли по лесистым долинам, брели по испещренным озерами, заросшим луговыми травами и усеянным крупными камнями предгорьям, за которыми вздымались зазубренные обледенелые вершины, похожие на редкие, льдами надраенные зубы, на кости каких-то доисторических великанов. Однажды летом они пересекли эти горы: хребет за хребтом, вершина за вершиной, пологие, поросшие травой склоны сменяются голым гранитом, чем выше, тем суровее пейзаж — гранит колется, крошится, глыбы с рваными краями и рядом — острые осколки. Чахлые горные сосны изо всех сил цепляются за скудную почву. Ручьи прорыли глубокие ущелья, и серая галька, омытая их брызгами, кажется совсем черной. Первую зиму они провели еще по эту сторону гор, на высоких склонах, разреженный воздух которых погубил Коротышку Симона. На следующий год они решили переждать зиму южнее и перебрались в долину Адиджи, оттуда двинулись на юго-восток, возле Феррары покинули большую дорогу и направились к лагунам Валли-ди-Комаккьо. На пути им встретилась деревенька Вьемми.

«Деревня называется Вьемми», — заранее оповестил их Капо.

С самого начала все пошло не так. Селяне оказались мрачными и туповатыми. Капо распинался перед ними битый час, после чего добрые жители Вьемми принялись обсуждать свое бедственное положение, на что ушел еще один час, и наконец соглашение было достигнуто. А затем на них просто не обращали никакого внимания — их услуги купили, как покупают годовалого теленка или бочонок вина. Земли во Вьемми были болотистые — в нескольких сотнях ярдов лежало большое озеро. Местность была ровная, как стол, — дозоры не выставишь, и вечером Сальвестро подслушал разговор Сигизмундо с Капо. Вожак сказал: «Ничего не получится. Завтра вечером уходим».

Когда они проснулись, их бивак уже был окружен солдатами.

Что еще желает знать приор? Сколько еще скормить ему, чтобы он наконец насытился? Мысль все не отпускала Сальвестро, но теперь приутихла, стала более смиренной. Он помнил слова капитана испанцев, когда Гроот и Бернардо наклонились, чтобы поднять Капо: «Оставьте его». Их выстроили в колонну, по бокам шагали арбалетчики. Сзади раздался крик, он оглянулся, крестьяне времени не теряли. Капо пытался уползти от них, но крестьяне — их было пятеро или шестеро — размеренно и неспешно били его ногами, сменяя друг другу. Вопль оборвался, и слышались только тупые удары, затем наступила тишина, снова удары и вопли, снова тишина, удары — и вопли, удары — и вопли. И снова тишина — окончательная.

«А потом?» (Тон ровный и мягкий — теперь, чтобы подбодрить допрашиваемого, будет уместен именно такой тон.)

А потом — лагерь: крики грубых мужиков, которых называли сержантами, безделье и болезни. Там умер Хорварт, а Близняшки Бандинелли просто исчезли — просочились сквозь все посты и растаяли. После лагеря — битва под Равенной, там их выставили прямо напротив французов, но две армии разделяла обширная вересковая пустошь, французы находились далеко, поэтому страшно не было, и Медведь сказал: «Не вижу ничего тревожного», — а через несколько мгновений начался обстрел, и Медведь буквально взорвался у Сальвестро на глазах, исчез в фонтане из крови и осколков костей. Дым, грохот, страх. Гроот схватил их с Бернардо и потащил в канаву. Сальвестро утратил все ориентиры, не понимая, откуда идет обстрел — пушек было не видно — и чьи это солдаты бегут, спотыкаясь, в сплошном дыму: свои или вражеские? Невесть откуда появилась и куда-то скрылась повозка, лошади ржали, вставали на дыбы, поводья свободно болтались — возниц не было. Ближе к концу совсем рядом с ними раздался взрыв, и Сальвестро опалило лицо. Он обделался, но когда — вспомнить не мог. У Бернардо и Гроота лица были обожженные, черные от порохового дыма, как и у него. Славная победа.

Они провели ту ночь на поле битвы, различая где-то милях в двадцати ряд костров, откашливаясь от пороховой гари и прячась от мародеров, которые обшаривали мертвых и умирающих. Набрели на рыцаря в доспехах, но без шлема — тот стоял на коленях, словно молился. Он дышал и смог восстановить равновесие, когда Гроот легонько тронул его за плечо, но не более того. Арбалетная стрела, выпущенная сзади и снизу, отыскала мягкий канал, проходящий в том месте, где позвоночник встречается с черепом, и пробуравила себе путь в мозг. Голова у рыцаря раздулась в два раза против обычных размеров. На одежде у него имелся крест, но какого цвета — различить было невозможно. Гроот решил было забрать его меч, но Сальвестро и Бернардо уже побрели прочь. Во рту стоял вкус пороха, порох пробрался всюду, и когда Сальвестро сморкался, сопли были ярко-желтыми. Грохот канонады все еще звучал у него в ушах, разрываемый пронзительными вскриками тех, кого под покровом тьмы обыскивали ледяные руки мародеров. На рассвете стали видны разноцветные знамена и люди, сползавшиеся к ним со всех сторон, а также несколько палаток и шатров. Кто кем командовал — было непонятно.

Им приказали двигаться маршем к Болонье. Сальвестро показалось, будто в толпе испанцев, слонявшихся у статуи на площади Нептуна, мелькнули Шевалье и Зубатый, но больше он их не видел. Остальные воины из Отряда вольных христиан словно бы исчезли с лица земли. Они с Бернардо и Гроотом наслушались сладких речей неаполитанского вице-короля и присоединились к роте копейщиков, состоявшей в основном из сицилийцев: те напивались до бесчувствия, а очухавшись, развлекались тем, что кололи друг друга. Они выслушали устав и принесли присягу, а в заключение получили по пятьдесят сольдо. Затем всем троим вручили пики, и три дня в неделю они маршировали за город на полевые учения. Солдат становилось все больше, и к концу лета, когда Болонья совсем разбухла от солдатни, их перевели в лагеря. Из бревен сколотили рамы и накрыли их парусиной — получились палатки, затем воздвигли виселицу, понатаскали сена, разожгли костры, доставили воду. Нескончаемым потоком в лагерь тащились повозки. За солдатами нагрянули маркитантки, насмешливые, злые бабы, — они ругались друг с другом, орали на своих мужчин и не боялись ни бога, ни черта. Одну из них — она скакала верхом — испанцы прозвали Nostra Seńora d'Espuela[7] — из-за того, что у нее на башмаках были шпоры, сицилийцы же звали ее La Cavalerizza Sanguinosa[8], намекая то ли на то, как — по слухам — она пользовалась шпорами, то ли на то, что волосы у нее были медно-рыжие. Сальвестро поедал ее глазами — издали, потому что у него не было денег, да если б и были, он все равно бы не решился к ней подойти. Спешившись, она ходила враскачку, совсем как мужчина, иногда исчезала на несколько дней, а потом возвращалась в лагерь и осыпала оскорблениями своих любовников — их было множество, но, как ни странно, по поводу ее прелестей ни один не распространялся. Один сицилиец поведал ему, что она не носила с собой никакого оружия, кроме маленького заточенного крюка — понятно, с какой целью. В мечтах Сальвестро видел, как покрывают его лицо волосы маркитантки, как бурлит в паху у них обоих, каким восхищенно-удивленным делается ее лицо.

На исходе лета начали подвозить артиллерию. С нею прибывали заносчивые, надменные бомбардиры, и лагерь разросся до таких размеров, что теперь путешествие из конца в конец отнимало не меньше часа. Ходили слухи о возвращении в Равенну, о захвате Болоньи, о разграблении Флоренции, которую испанцы окрестили La Crasa Puta[9]. Жернова сплетен перемалывали безделье и скуку в мелкую пыль из «когда» и «где»: завтра, самое позднее — через неделю, на святого Аполлинария, или на Доменико, или на Козьму и Дамиана. Ходили совсем уж невероятные байки — о том, что на святого Мартина их пошлют на Париж или что будущий год они встретят в Иерусалиме, но когда войско наконец построили, когда перед ним начали гарцевать вице-король Кардона и кардинал Медичи[10] при кресте и шпаге, когда они двинулись — Сальвестро шагал ближе к концу колонны, голова ее терялась вдали, и из его шеренги, сквозь поднимающуюся к небесам пыль, шедшие впереди казались муравьями, — когда повозки увезли с бывшей стоянки поклажу и единственным воспоминанием о лагере остались черные кострища, слухи уступили место фактам и Сальвестро подумал, что он подписался на участие в беспощадном, безостановочном крестовом походе к святыне, до которой им никогда не суждено дойти. Восемь дней спустя они остановились возле городка Барберино, по лагерю пронеслась новая весть, и то, что казалось им непреложным фактом, обратилось в нечто эфемерное, ускользнуло от них и ускакало прочь, потому что выяснилось: идут они не на Флоренцию — как им раньше говорили, — а на Прато.

Ладно, хватит.

Бернардо наверняка скоро вернется, потому что из кухни поползли знакомые запахи. Да и темнеет к тому же. Порою зимний закат отражался от поверхности моря, и на восточную часть небесного свода ложились лиловатые и бледно-бирюзовые отблески. Ярко-розовый и красный разыгрывали пышную пантомиму на западном горизонте, но сам купол неба таинственно темнел: до того, как его потревожат звезды, оставалось еще несколько минут. А потом и этот идеально ровный свет исчезнет: то ли солнце обронит свои пляшущие угольки, то ли море впитает, всосет в себя соперничающий с ним небесный океан, то ли просто упадет тьма, положив конец сумеркам. Так и случилось: упала тьма.

Вот и он, вышел из зарослей с левой стороны (расстояние восемьдесят два ярда), плетется вдоль забора с виноватой физиономией, раздражение забыто или почти забыто… Сальвестро чувствовал, что Мысль внедрилась ему под кожу, слилась с ним воедино. Он думал о двух островах, о двух Узедомах, о годах, отделяющих один остров от другого. Скоро появятся три послушника с едой, затем — монах по имени Ханс-Юрген. А потом его снова призовет приор — может, даже сегодня, — и, может, ему еще не раз придется сидеть на табурете в этом странном, разрушающемся монастыре, отвечая на вопросы, поставленные просто и прямо.

— Настоящие заросли, — объявил Бернардо, входя в их временное жилище и усаживаясь на солому. — Деревья и все такое. — Как будто его посылали на рекогносцировку.

Сальвестро кивнул. Его уже дважды назвали лжецом, приор выслушает его ответы и либо снова взорвется от нетерпения, либо выслушает, но не поверит ни слову. Но тот — в этот вечер, в следующий, в течение всей зимы, когда, кроме допросов, неизбежных и изматывающих, больше нечем себя занять, — отныне вел себя по-иному: не вскидывал в отвращении руки, будто отмахиваясь от мерзкого создания, квакающего в его келье, не вздрагивал в негодовании, когда выслушивал бесчисленные истории об убийстве, воровстве, насилии. Монах смотрел на него, почти не мигая, лишь иногда слегка кивая или мыча «гм», что предполагало если не приятие, то вежливую беспристрастность, а если не беспристрастность, то незаинтересованность, а если не… Зима шла на убыль, и со все более острой обидой Сальвестро осознавал, что приору уже давно известны многие детали его жизни, но даже на то, что было для него внове, приор почти не реагировал — почесывал нос, разглядывал ногти, подбирал какие-то воображаемые пылинки с заваленного бумагами стола, пролетая над которым слова Сальвестро теряли свою силу и, безжизненные, тонули во все приемлющей скуке того, кто вел допрос.

Сальвестро терялся, Сальвестро недоумевал, Сальвестро не видел во всем этом смысла и, словно жемчужину, найденную в навозе, лелеял очередной подарок: вот Йорг наклонился вперед, явно заинтересованный рассказом о переходе Отряда вольных христиан через Альпы; вот приор нетерпеливо бросил: «Продолжайте», когда Сальвестро подробно описывал способы преодоления болот; кивал, побуждая и дальше говорить о том, как сплавляются на плоту по Одеру; но затем снова возвращалась скука, когда Сальвестро описывал их путь на север, к морю, которое в это самое время лениво всхлипывало и плескалось за окнами, и это безразличие заставляло его умолкать снова. Опять утомление, снова разочарование: первое — непреднамеренное, второе — нежелательное, но ни от того ни от другого ему не скрыться.

Йорг читал:

В день святого Леонарда или на следующий день монахи Узедома увидели из своей обители странное судно — в море, прямо перед ними. Они спасли двоих искателей приключений, которые по недомыслию пытались разграбить затонувший много лет назад город под названием Винета; монахи доставили этих двоих на берег и из милосердия оставили у себя на зиму…

Последнее утверждение не до конца правдиво, отметил про себя Йорг, перечитывая свою рукопись. Он возобновил работу над ней примерно через неделю после того, как море принесло им этот странный улов. В тот вечер бродяга по имени Сальвестро разоткровенничался, даже слишком разошелся, и его пришлось выпроваживать — не выгонять, как два раза до того. Приор очинил перо и принялся писать, пребывая в непонятном для него самого волнении. Согласно отрывкам, выписанным из «Жизнеописания» и хранившимся в стоявшем за его спиной ларе, святой Леонард был защитником и покровителем военнопленных.

Они назвались Сальвестро — я знаю, что это имя ненастоящее, — и Бернардо. «Сальвестро» — среднего роста, с лицом простоватым, но не лишенным приятности, белым при черных волосах. Я считаю его человеком лукавым: он весь соткан из хитростей и уловок, по большей части, однако, безобидных. Его товарищ силен и широк в плечах и бедрах; он на две головы выше любого из моей братии, за исключением Фолькера и Хеннинга, а умом слаб, словно дитя малое.

Моя братия. Когда-то он говорил так с полным правом, но правда ли это теперь? Перед его мысленным взором предстала физиономия Герхарда, окруженного своими злобными приспешниками. Теперь, бродя по монастырю, Йорг не чувствовал прежнего покоя. Разговоры, перешептывания затихали при его приближении, а стоило ему пройти, вспыхивали вновь. К нему повернулись спиной. Перейдет ли этот молчаливый протест в открытое неповиновение? Он уже давно забросил свои лекции. Лемнос, над которым нависла тень Афона, Кармания, обитатели которой покрыты рыбьей чешуей и в которой не растет виноград, Египет, где года вычислялись — этот отрывок особенно его волновал — при помощи «странных зверей, живших в священных лесах: когда свод небесный в своем неуклонном движении достигал определенной точки, они давали о том знать, и выражалось это в соответствии с талантами, коими они владели: кто выл, кто мычал, кто ревел, а кто вопил, иные мчались к трясине и катались там в грязи».

Он писал:

Сегодня первый день февраля тысяча пятьсот четырнадцатого года от вознесения Господа нашего. Завтра — Сретение Господне, но в монастыре на Узедоме мессу служить не будут, ибо монахи Узедома пренебрегают своими обязанностями. Лишь немногие следуют за своим приором, а их настоятель пребывал в болезни и немощи всю зиму.

Йорг предполагал, что зима будет суровее и что настоятель вряд ли ее выдержит. Ханс-Юрген принимал его нежелание говорить на эту тему за равнодушие, однако приор несколько раз заходил в келью в том конце коридора, долго рассматривал прикованное к постели существо, прислушивался к его хриплому прерывистому дыханию и думал: как странно, что вот он так близок к смерти — и все-таки жив. Настоятель не мог или не желал вставать, говорить, даже жевать. Но эта груда костей, обтянутая истончившейся, усыпанной старческими веснушками кожей, все еще была одушевленной, и Йорг мог чувствовать себя в относительной безопасности, поскольку никто, даже Герхард, не посмел бы захватить в монастыре власть, пока настоятель был в живых. О том, что случится потом, он не думал, да и не собирался волноваться по этому поводу. Потом все уже будет не важно. Если он к этому времени успеет подготовиться — или если братья будут готовы. Он снова вспомнил о святом Леонарде, о бескровной войне, пленниками на которой стали все монахи — даже Герхард, о послании Павла к коринфянам: «чтобы не найти у вас раздоров, зависти, гнева, ссор, клевет, ябед, гордости, беспорядков…». Они прошли почти через все, кроме, пожалуй, гордости и беспорядков, но Ханс-Юрген уже и о гордости ему каждодневно напоминает… Остались лишь беспорядки.

Он писал:

Но не надо во всем винить монахов. Они оказались без якоря, словно корабль в бурю, их завлекли ложные огни, а иных огней, во мраке своего невежества, они не ведают. И чтоб оставили они метания и нашли свои путь, им необходим поводырь.

А их поводырю, подумал он, нужна карта. Промокнув написанное рукавом рясы, Йорг обернулся к ларю, достал из-за него свернутый лист пергамента и, придерживая локтями, развернул. Перед ним был результат долгого труда при свечах, которым он занимался раньше по завершении дневных служб, но теперь дневных не служили, и переход к этому труду для него знаменовался созерцанием того, как удаляется его невольный информатор, Сальвестро. На самом верху приор изобразил извилистую линию, а над ней старательно нарисовал некое подобие волн. Среди волн, напоминая пару когтистых лап, стремящихся уцепиться за берег материка, находились два острова, один из которых — Узедом. Чуть пониже шли леса, прорисованные уже намного лучше, церкви с маленькими заостренными колоколенками, горы, реки, города. За зиму Йорг заметно поднаторел в этом деле. Сверху вниз бежала толстая линия, огибая леса, уходя на восток, где она пересекала горы и становилась зигзагообразной. В месте, где сливались реки, чернела клякса — там перо запнулось, выдавая его нерешительность — тот путь выбрать или этот? — и пергамент впитал чернила, а затем, когда выбор стал ясен, линия сделалась тонкой, как лезвие бритвы, неукротимо продвигаясь к югу. Эта линия обозначала дорогу.

В последующие недели все замерло в сумрачном ожидании. Зима начала скатывать свой подмокший покров с истерзанных морозом лужаек, земля становилась все мягче почвы, зимняя серость, отдираясь от небес, падала вниз дождем. С материка уже дули порывы теплого ветра, теряя над Ахтервассером почти все свое тепло, однако на Узедоме их все равно воспринимали как признаки наступающей, но еще далекой весны. Небо все никак не могло выбрать нужный оттенок голубизны, торопливо меняло цвета, время от времени возвращаясь к серому, и тогда на землю проливался дождь и опускались несчастные птицы — зяблики, малиновки, стрижи, крикливые вороны, ища укрытия между голыми ветвями деревьев и среди побитых непогодой вечнозеленых кустарников. Капли дождя шлепались о землю со звуком «шплу-у-ут», может быть, чуть тише и мягче. После этого выглядывало мерцающее солнце — дразнящее, рождающее беспокойство.

— Ну почему вы в этом участвуете? Разум его помутился, вы, брат, знаете об этом лучше любого из нас, — мягко, но решительно увещевал его Герхард.

— Его душа измучена, он страдает за всех нас, — говорил брат Ханно, указывая на дальний конец здания капитула, на церковь, которая снова начала ронять свои камни в море: зимой мороз сковывал глину, а теперь она размякла, поплыла, раствор опять крошился, между плитами пола побежали ручьи. Статуи ангелочков нарушали стройность рядов, наклонялись над парапетами, отрывались от постаментов, обретали свободу, падали… С погодой нельзя не считаться.

А Георг добавлял:

— Сам святой Христофор и тот дрогнул бы под таким бременем.

Они поймали его в здании капитула, где он уединился, чтобы собраться с мыслями, а может, и помолиться: раскрасневшиеся от ветра лица, грубая щетина.

— Он сумасшедший, наш приор, — сказал Герхард. — Ханс-Юрген, это правда.

Они искали его поддержки; он знал, что так будет. Ханс-Юрген, видя, как они бродят по двору, выходят из дортуара, появляются откуда-нибудь из-за угла — а за зиму, благодаря перешептываньям и бесконечным совещаниям, ряды сторонников Герхарда умножились, — вдруг вспоминал о каких-то срочных делах и скрывался в противоположном направлении. Он не желал вступать с ними в разговоры.

— Нет, — коротко ответил Ханс-Юрген.

Герхард, сокрушенно качая головой, бормотал:

— А эти разбойники… Он приютил их, заставил послушников им прислуживать…

— Мы ценим вашу преданность, Ханс-Юрген, — вмешался Георг. — У вас здесь нет врагов.

— Наш приор не был с вами до конца откровенен, Ханс-Юрген, — настаивал Герхард. — Островитяне знают больше, чем говорят, о том, что ростом поменьше…

— Сальвестро? Он раскаялся.

— Я же сказал: я разговаривал с жителями острова. Некрасивая история, хотя жертва и осталась в живых. И они знают, как следует поступить, хотя сами мы так поступать не можем. Наш приор склонился перед чарами язычника, а наш настоятель из-за него занемог… — В голосе Герхарда зазвучала печаль, даже скорбь. — Впрочем, никто из нас не безгрешен, — добавил он совсем уж горестно.

— Вы на нашей стороне, брат? — прямо спросил Ханно.

Что подразумевало: «Или против?»

— Если в этих поступках есть какой-то умысел, если он дал приют чужакам с какой-то целью…

«Если»? Всю зиму Ханс-Юрген наблюдал, как приор глубже и глубже погружается в себя, преследуя какие-то собственные цели. Каждый раз, являясь за Сальвестро, чтобы препроводить его в кладовку для брюквы, он видел на лице обитателя той дальней кельи отсутствующее, нездешнее выражение, какое бывает у изобретателя, работающего над неким фантастическим сооружением: рука тянется за инструментами и находит их не глядя, потому что перед глазами стоит чудовище, созданное его воображением и фантазией. На предложения Ханса-Юргена возобновить службы в здании капитула, на его рассказы о своенравии монахов приор отвечал слабыми, уступчивыми кивками, но ничего не предпринимал. Выслушивая доклады о небрежении и различных проступках братии, он лишь печально качал головой. Рассказы о настоятеле возбуждали некоторый интерес, но и то лишь потому, как догадывался Ханс-Юрген, что после его смерти непременно возникнет вопрос о руководстве монастырем, и вряд ли он решится в пользу отца Йорга. Несколько раз Ханс-Юрген заставал его сидящим на корточках возле одра больного: приор вглядывался в маразматическое лицо старика, тот не замечал его присутствия — да и вряд ли он замечал чье-либо присутствие, — но все равно казалось, будто оба ждут какого-то знака, события, знамения. Йорг выцарапывал что-то на листе пергамента, который торопливо сворачивал при появлении Ханса-Юргена, словно в содержании этого листа или в самой окружавшей его атмосфере секретности было что-то постыдное. Свиток он хранил за коробом с книгами. Ханс-Юрген его видел. Это была карта. Ничего ему не говорившая.

Значит, все-таки не «если?», но «что?». И Герхард был прав, обратив свое пылающее злобой лицо к бродягам, которых монастырь приютил по решению приора — решению, в котором его никто не поддерживал. Зимой нечем занять себя, разве только приспосабливаться к обстоятельствам, однако присутствие чужаков по-прежнему будоражило молодежь и даже теперь вызывало подозрения и негодование у старших братьев. Ханс-Юрген поднялся, чтобы уйти, но рука Герхарда легла ему на плечо — уговоры теперь больше походили на слабо завуалированные угрозы. Он глядел на свои испещренные старыми шрамами ладони, а Герхард спросил: так что, он с ними? Под «ними» он подразумевал двух бродяг в кладовке для брюквы и приора. Ему захотелось крикнуть: «Нет! Нет! И никогда с ними не был!» Боже, уже поздно, он уже слишком стар, чтобы приносить себя в жертву, он не безумец, не святой… Кто из них прав? Герхард? Йорг? Не посягай… Не отчаивайся… Тать в нощи похитит его, и свяжет, и унесет прочь. Но что за тать?

И когда? Не слышно ни ангелов, ни труб. Тогда отдало море мертвых, бывших в нем… нет, не то, не то. Тревожный набат едва слышится, но он есть — это звуки, которые раздаются из их крошащейся, рассыпающейся церкви, это тяжелое дыхание настоятеля, это братия, бесшумно расколовшаяся на два лагеря, словно между двумя островами, прежде сомкнутыми, ныне образовался проток, пролив, по которому устремились воды нового моря, а острова продолжают и продолжают расходиться, пока наконец не будут видимы одновременно только Господу.

Когда быстрые и яростные дожди узедомской весны сменились более привычной моросью и туманами, Ханса-Юргена одолела смутная тяга к бесцельным блужданиям. Зима приковывала его к монастырю. Теперь же пора было вскапывать, возделывать фруктовый сад и огород, крыша дортуара тоже нуждалась в починке, однако… Его тоже охватила леность, бездеятельность, отравившая всю остальную братию, и он не мог найти в себе энергии, чтобы организовать рабочие бригады. Да если бы он и принялся за это дело, кто бы его послушался? В монастыре с ним по-прежнему здоровались Хеннинг и Фолькер, а также Флориан и Иоахим-Хайнц. Хайнц-Иоахим? Возможно. А кто еще? Только послушники.

Поэтому он пускался в одинокие походы по острову: сначала шел милю-другую вдоль берега на северо-запад, потом сворачивал в глубь острова и через буковую рощу подходил к берегу Ахтервассера, оставляя чуть в стороне хижину Плётца. Там он замедлял шаг и вразвалочку брел вдоль залива, поглядывая на поросший лесом материк: к небу поднимался дымок не видных ему очагов. Потом он снова сворачивал в лес. Тропа, влажная после дождей, больше смахивала на ложе ручья, потом она мягко шла вверх и сворачивала, огибая холм, к востоку. Лес кончался, и Ханс-Юрген шел мимо огородов и полей, на которых трудились островитяне, — тропа служила как бы ничейной землей между ними и монахами, — приближался к жилищам: сначала дом и хозяйственные постройки Отта, потом — Виттмансов, хозяев остальных он не знал. С каждым днем дорога эта становилась все более привычной, казалось, она приветствует его: сперва — подснежниками, потом — колокольчиками. Утренние заморозки случались все реже, и на черных ветках появлялись ярко-зеленые всполохи. После вынужденного зимнего заключения в компании ему подобных это одиночество казалось странным — странно успокаивающим. Но оно было трижды нарушено — не менее странным образом.

Трижды. В первый раз это был Отт, затем двое других, которых он не узнал. Случалось это так: когда он шел среди полей, человек отрывался от своего занятия — починки забора, прореживания кустарника — и приближался широкими шагами, из-за грязи высоко поднимая ноги, с воздетой в приветствии рукой. Наконец Ханс-Юрген различал не только его фигуру, но и лицо. И в этот миг человек притормаживал. Каждый раз ему казалось, что на топорных лицах островитян написано недоумение, что-то вроде легкой тревоги, смятения. Однако, не дойдя до него, человек разворачивался и возвращался к своим занятиям, больше не оглядываясь, а Ханс-Юрген оставался стоять на тропе. Он ощущал беспокойство, непонятную неловкость, как если бы тот, кто адресовал ему это полуприветствие, еще и сообщал ему что-то на своем неведомом языке. Что-то очень важное, но непонятное.

Ханс-Юрген выжидал минуту-другую, а потом продолжал свой путь к берегу и уже вдоль него — к монастырю. Берег порос редкими чахлыми деревьями. Подходы к нему покрывала мягкая зеленая травка: издали казалось, что к лениво пенящемуся морю сбегают изумрудные волны, самого же моря видно не было. Близко к берегу он не подходил.

Именно на этом последнем отрезке пути в холодный и ветреный мартовский день он увидел самого себя — по крайней мере, так ему на миг показалось, потому что на человеке тоже было серое монашеское одеяние, а фигурой и осанкой он издали походил на Ханса-Юргена. Человек шагал впереди, он уже огибал луга и вот-вот должен был начать восхождение к скоплению серых каменных построек — к монастырю. Но удивительно: вместо этого незнакомец свернул направо и скрылся за мысом. Ханс-Юрген ускорил шаг и через несколько минут, задыхаясь, достиг точки, где тот, второй, свернул. Он был уже почти уверен, что именно за этого человека его и принимали островитяне, когда отрывались от своих забот и шли поприветствовать, а потом, разглядев, осознавали свою ошибку и возвращались к прерванным занятиям.

В нескольких ярдах от гребня, за которым начинался уже непосредственно спуск к воде, стояло несколько построек, по большей части заброшенных. Между ними и гребнем можно было пройти до самого трансепта, треснувшая стена которого преграждала дальнейший путь. Ханс-Юрген обогнул угол здания, когда-то служившего дровяным складом. Хранившиеся здесь доски и бревна давно были использованы для лесов, которыми пытались подпереть церковь. Колючая трава, грязь, расколотые каменные блоки — и лодка тех бродяг. Она простояла там всю зиму. Кто-то склонился над ней, вычерпывая застоявшуюся воду. Ханс-Юрген подошел поближе — что-то в монашеском одеянии незнакомца было не так, неправильно. Человек услышал его шаги и обернулся. Это был Сальвестро.

Однажды ночью он услышал поющие голоса — словно тонкие золотые лучики пронизали тьму кладовой.

— Христос родился, — пробормотал во сне Бернардо.

— Кто?

— Христос, — повторил его товарищ и добавил: — А ты язычник.

В кладовой было темно, но он все равно с любопытством воззрился на Бернардо, вновь погрузившегося в дрему. Язычник — таким эпитетом наградили его клевреты Герхарда, по утрам собиравшиеся в монастыре вокруг последнего. С молчаливым презрением монахи относились и к Хансу-Юргену: Герхард демонстративно смотрел сквозь него, а его помощники кривились, когда он проходил мимо. Однако стрелы их негодования проносились над головой Ханса-Юргена, их истинной мишенью был другой. Язычник. Маленькая песчинка ненависти была брошена внутрь Бернардо и росла в нем, подобно жемчужине, а темные воды поднимались, росли, растекались, захлестывали приора — тот редко показывался среди своей братии при свете дня, — да и саму церковь, точнее, ее уже невосстановимые руины, или даже все вокруг, и сам остров? Как все это непонятно… Надо бы расспросить приора. Их встречи стали едва ли не товарищескими — Сальвестро усаживался, не дожидаясь приглашения, а порой и сам завершал беседу: зевал и осведомлялся, не пора ли им обоим соснуть, после чего кивал, поднимался и отправлялся к себе в кладовку — безо всякого сопровождения. Он давно хотел расспросить приора об этом, но никак не мог сформулировать вопрос. «Скажите, отец, а почему монахи так вас ненавидят?..» Нет. Невозможно. Так не спросишь. Приор напоминал ему валун, наполовину вросший в землю, — темные волны, перекатывающиеся над ним, отполировали его, однако они не способны сдвинуть камень с места и лишь бьются о него, бессильно пенясь. «Потому что, сын мой, я дал приют двум разбойникам…»

Да и это место тоже. Само место. Тут ничего не берегли и не хранили — красть здесь было просто нечего. Все рассыпалось, рушилось. Все монахи ненавидели свой монастырь, каждый по-своему, но их вражда к этому месту была глухой, притуплённой, без взрывов и выпадов. Сальвестро этого не понимал и все ждал, когда придет весна, между делом размышляя о том, что хорошо бы двинуться на восток; думал он и о бочке, валявшейся на задворках — там же, где и канат, думал об Эвальдовой лодке, неуклюже притулившейся у задней стены церкви и все еще полной льда, и о самом Эвальде.

Пение стихло.

В этом году зима неохотно разжимала свою хватку. Сальвестро помнил такие дни, мать их как-то там по-особому называла. Хитрые боги пользовались ими, устраивая ловушки глупцам: те принимались осматривать озимые и даже вспахивать верхние слои почвы, отирая пот, улыбаясь голубому небу и подсыхающей темно-красной земле, которая уже превращалась в розовую… А потом — ба-бах! — небеса разверзались, и нате вам — потоп. Ха-ха-ха! Под дверью — лужи и грязь. Им надо уходить, и чем скорее, тем лучше, все равно в каком направлении. Да они бы уже ушли, несмотря на растущую склонность Бернардо к ничегонеделанию. Он все холода провел, сидя на заднице, отвлекаясь только на еду да на жалобы относительно качества этой еды. Хотя брат Ханс-Юрген как-то ему приказал, и он перетащил груду камней от северной стороны монастыря к южной. По правде говоря, и самого Сальвестро удивляло то, что они так надолго застряли в монастыре, — точнее, его удивляло собственное молчаливое согласие на это. Такие мысли колобродили у него в голове, бились друг о друга, как шпангоуты и переборки разбитого корабля, которые вот так же вяло ударяются друг о друга, поднимаясь к поверхности. Все эти неоконченные дела. Вроде Эвальда и его чертовой лодки.

— Она неостойчивая, — предупредил Эвальд за неделю до их вылазки с бочкой. — Держи вес посередине.

Эвальд нервничал, пальцы его выстукивали дробь по обшивке кормы, но волновался он из-за лодки или из-за него самого, Сальвестро понять не мог.

— Она старая, но прочная, — добавил Эвальд. — Дед построил ее, когда почва на наших полях засолилась.

Сальвестро ждал продолжения, но Эвальд медлил, только продолжал робко постукивать пальцами, словно боялся своими словами пробудить огромного страшного зверя.

— Эта лодка — его месть морю, — сказал он наконец, после чего разразился длинной путаной речью, словно, едва только он раскрыл рот, открылись и пути для издавна копившихся в его памяти событий, связанных с лодкой; на Сальвестро хлынул поток жалоб и старых обид.

Итак, лодку построил дед Эвальда. Вот, например, ольха — она легкая, гибкая, с ней легко работать, да и на острове она растет в изобилии. Островитяне строили из ольхи свои плоскодонки, на них они плавали по стоячим водам возле Штеттина и Воллина, по мелководью у Грейфсвальда, легко перетаскивая их через дамбы и запруды, построенные еще фризами. Но со своих промокших от дождя капустных полей Ансельм видел злобные шквалы, возникавшие из ниоткуда и вздымавшие огромные волны в обычно спокойных водах. С приближением шторма маленькие лодочки обычно уходили, прятались, но сухопутное сердце Эвальдова деда все-таки содрогалось от ужаса. Для защиты от буйных волн ему требовались стены непоколебимые, настоящие бастионы, способные устоять перед капризно-яростным морем, крепостные стены, за которыми можно было бы спрятаться от воды. И он построил себе лодку из дуба.

Крепко сколоченная, надежно связанная, она могла ходить как под парусом — чтобы удирать от ветра, так и на веслах — чтобы еще быстрее добираться к берегу. Ансельм командовал самым надежным одномачтовым судном в этих водах. Чтобы его закрутить, требовался настоящий водоворот, чтобы пробить в нем брешь — пушка. Чтобы сдвинуть его хотя бы на дюйм на суше, требовалась сила двух крепких мужчин. У дуба — это Ансельм узнал уже потом — древесина тяжелая. Получив лодку в наследство, это обнаружил и Эвальд. Как и его помощник, он же козел отпущения, работавший почти за бесплатно и каждое утро шагавший через весь остров, чтобы спустить на воду Эвальдову гордость и радость, — Плётц.

С Плётцем на борту Эвальд отважился присоединиться к остальным рыбакам, чтобы вместе с ними черпать свою долю из соленой воды. Для него рыболовство было местью этим мрачным водам, морю, отравлявшему землю своей солью. Он старался подражать другим рыбакам — стоял грудью против ветра, забрасывал сеть, пытался преследовать косяки сельди, — однако вскоре заметил, что его лодка значительно отличается от других. Оказалось, что она больше, ниже сидит в воде, неповоротливая, а ее парус, хотя и широкий — в два разворота плеч, — плохо ловит ветер. Когда косяк рыбы двигался дальше по шельфу или вдоль берега, остальные лодки с Рюгена резво разворачивались и устремлялись вослед. Когда начинался шторм, они просто прятались в заливе с подветренной стороны, а потом возвращались к прерванному занятию. Лодка Эвальда была неуклюжей, разворачивалась с трудом, и Эвальд ругательски ругал Плётца, называя его косоруким болваном. А когда задувал шквалистый ветер — Брюггеман его и опасался, и втайне желал его, потому что наконец мог противопоставить свое судно проклятому морю. Рюгенские просто удирали к берегу, а его крепко сколоченная лодка, тяжело раскачиваясь и ныряя, неторопливо, словно в океане клея, продвигалась к земле, и под конец Брюггеман с Плётцем неизбежно промокали до костей. Обессилевшие, по колено в воде, они достигали берега, порой настолько изможденные, что не могли даже вытащить лодку на сушу, чтобы ее не утащило приливом, и временами прилив действительно утаскивал ее назад в море. Однако лодку никогда далеко не уносило. Эвальд называл ее «Молотом шторма», рюгенские же — «Наковальней», но после первого сезона они видели ее редко. Эвальд с Плётцем предпочитали рыбачить вдали от остальных.

«Наковальню» преследовали несчастья; этот тихоход даже с виду казался мрачным и угрюмым. Дуб — дерево слишком мощное для этих ленивых вод, для моря, еще помнящего о том, как оно было льдом. И дубовая древесина напрасно напрягала свои мышцы, сражаясь с обманчивой слабостью воды: построенное из нее судно больше годилось для берега, оно и было созданием сухопутного ума. А на плаву, вопреки всем ухищрениям Эвальда, манипуляциям с балластом и высотой мачты, оно все равно страдало от килевой качки и постоянно попадало в неприятности.

Вспоминая сейчас об этом, Сальвестро думал, что лодка так же несчастлива на берегу, как и в море. За зиму благодаря небесным щедротам в ней самой образовалось маленькое безумное море, которое всего за один сезон пережило все то, что за миллионы лет испытало море большое: сначала был лед, потом он подтаивал, замерзал вновь и наконец растаял совсем. Сальвестро мрачно смотрел в лодку, до краев полную воды.

Лодочное море, грязно-коричневое, на поверхности которого плавали соломинки. Он пустил в ход миску, чтобы вычерпать воду, и вскоре земля вокруг него уже хлюпала под ногами. Через час уровень Лодочного моря понизился всего дюйма на три. Он уже несколько раз пытался накренить лодку, снова попытался, и снова ничего не получилось. Лодка, казалось, была отлита из свинца. А миска была маленькой и неудобной. Неудачный день. Хорошо хоть дождя нет.

— Здравствуй, Сальвестро.

Голос испугал его — он не слышал приближавшихся шагов. Позади стоял брат Герхард.

— Лодка Брюггемана, — констатировал монах, не дождавшись ответа на свое приветствие. Потом он заметил миску. — Ты бы лучше воспользовался сифоном.

Сальвестро утвердительно кивнул, хотя и понятия не имел, что такое сифон. Он неловко переминался с ноги на ногу в созданной его руками топи. Герхард подошел поближе.

— Тебе надо ее вернуть?

Он снова кивнул, а монах повернулся и посмотрел на плещущееся внизу, футах в двадцати, море.

— И как же ты намерен это сделать?

Он тоже размышлял об этом в тиши и темноте кладовки: требуется канат, нечто вроде лебедки или, может, что-то совсем примитивное — например, крепко вколоченный в землю столб с обмотанным вокруг него канатом. Бернардо будет на одном конце, он на другом, а еще понадобится шест, чтобы отталкивать лодку, иначе та станет раскачиваться на веревке и вполне может разбиться о край обрыва, либо разобьется он сам. Он уже представлял, как будет сидеть внутри, цепляясь за борта, а Бернардо начнет осторожно стравливать канат, чтобы лодка, коснувшись воды, не зарылась в нее носом. И еще мачта, которая будет все время мешать, — у мачт есть такое свойство, мешать. И надо все объяснить Бернардо как можно подробнее, натаскать его… Воспоминания о спуске бочки еще не успели потускнеть.

— Не знаю, — наконец выдавил Сальвестро.

Ему трудно было разговаривать с этим человеком, который последние месяцы был средоточием всех его безотчетных страхов и дурных предчувствий.

Некоторое время оба молча разглядывали суденышко, а Лодочное море тихо колыхалось в своих дубовых берегах.

— Вычерпай воду, а завтра после девятого часа я пришлю Ханно, Георга и других, и они снесут ее к воде. Знаешь, когда начинается служба девятого часа?

— В три пополудни, — растерянно ответил Сальвестро.

Монах кивнул, затем резко развернулся, прошел мимо и скрылся за углом, Сальвестро едва успел крикнуть ему вслед «спасибо!», но монах не ответил. Странная история… Увидев за спиной Герхарда, Сальвестро приготовился к чему-нибудь гораздо худшему, но этого не произошло. Возможно, брат Герхард вовсе не такой уж плохой… «Вычерпай воду». Правильно. Он снова принялся за работу.

Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем…

Ханно и Георг. Это хорошо. Предложение Герхарда означало, что Бернардо привлекать не нужно. Это тоже хорошо, потому что тогда гигант не увяжется за ним. Эвальду ведь не понравится, если такой увалень, как Бернардо, поломает ему табуретки или перепугает детей. У него же есть дети, не так ли? Сальвестро сам удивился тому, что в голову пришла мысль об Эвальдовых детях. Эвальд и его дети.

Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем…

Хорошо бы застать Эвальда одного. Почему? (Черпаем.) Он всегда этого хотел, с того самого момента, как ступил на остров, — только они двое (выплескиваем), как в старые времена, именно так он себе это представлял. Вот открывается дверь, на пороге стоит Эвальд, обнимает его (черпаем), хлопает по спине, заходи, заходи… Но получилось не так: в тот первый раз дверь открыл не Эвальд, а Матильда, которая с ужасом воззрилась на него и Бернардо. (Выплескиваем.) И Эвальд тоже, если подумать, смотрел на них из-за спины Матильды именно со страхом. А не с удивлением! Никакого удивления, даже при виде Бернардо. Так ничего странного: Эвальд-то думал, что его друг давным-давно утонул! Нет, не с ужасом он смотрел, скорее был поражен. И если он и позже был не очень-то разговорчив, а иной раз вообще не попадался на глаза, что озадачивало (чер-…— запнулся, восстановил ритм, — …паем), так понятно теперь почему. Эвальд был ошарашен! Надо было еще тогда понять. Ну конечно. Так оно и есть. Он не винил Эвальда. Ни в чем таком он Эвальда не винил.

— Эй, ты!

(Черпаем.)

Вода из забытой миски льется прямо ему на одежду, на мгновение ему кажется, что время повернуло вспять — снова на том же месте стоит человек в сером одеянии, снова окликает его:

— Ты что там делаешь?

Но этот — не Герхард.

— Ну? — настаивал Ханс-Юрген.

— Вычерпываю… Завтра я должен вернуть лодку Брюггеману. Брат Герхард поможет мне спустить ее на воду…

— Герхард? Так это Герхард здесь был?

Сальвестро кивнул, и это почему-то привело Ханса-Юргена в дурное настроение, он отодвинул Сальвестро в сторону и скрылся в том же направлении, что и его враг.

Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем…

Когда дурно пахнущей воды оставалось не больше чем на три пальца, Сальвестро удалось накренить лодку, и остатки Лодочного моря соединились с маленьким рукотворным болотом. Уже почти стемнело. Позже начался дождь.

Ночью в монастыре поднялась какая-то суета, кто-то что-то выкрикнул, и этого оказалось достаточно, чтобы обитатели чулана, привыкшие к тишине, проснулись. Потом до них донеслись уже более приглушенные голоса неподалеку от чулана. Сальвестро показалось, будто кто-то спросил: «Сколько еще ждать?» — и чей-то голос ответил: «Недолго уже. Завтра». Затем голоса смолкли, словно кто-то показал на дверь чулана: мол, осторожно. Послышались удаляющиеся шаги. Один из голосов явно принадлежал Герхарду.

И настало завтра. Монахи толпились в ограде монастыря, разбивались на кучки, кто-то переходил от одной кучки к другой. Некоторые оборачивались на Сальвестро, но и только — он не вызывал интереса. Монахи перешептывались — голова к голове, руки на плечах собеседника. Все были напряжены, возбуждены. Мимо него прошмыгнул один из послушников, Вульф, за ним бежал Вольф, и Сальвестро успел схватить его за рукав:

— Что происходит?

— Настоятель, — ответил побледневший Вольф.

— Он умирает, — добавил замыкавший шествие Вильф; глаза его были красными.

Троица поспешила прочь. Послышались крики, и все повернули головы в ту сторону. С другого конца двора, сопровождаемый Ханно — лицо у того раскраснелось от ярости, — спешил Герхард. Их мгновенно окружили другие монахи, но — нет, нет, пока еще нет! — отмахивался Герхард, жесты которого были вполне понятны. Сальвестро повернулся и ушел назад, в кладовку.

Миновал полдень. Даже Бернардо почувствовал, что происходит нечто странное, и собрался пойти на разведку. «А откуда они знают?» — спросил он, когда Сальвестро объяснил ему, что настоятель при смерти. Сальвестро не знал, что ответить, и, вспомнив Прато, сказал, что и ему самому лучше умереть здесь, на острове, где он родился, чем на овечьем рынке, превращенном в бойню. И тогда Бернардо осведомился: а какая разница? Он был мастером задавать такие вопросы. Какая разница? Мертвый — это мертвый. И все тут. Прошел еще час, и Сальвестро начал думать, что вряд ли сегодня удастся вернуть лодку, как вдруг в дверь просунул голову один из молодых монахов, имени которого он не знал. Монах сообщил, что братья Герхард, Ханно и Георг уже ждут и ему лучше поторопиться.

— Готовы?

— Нет.

— Подождите…

— Раз, два…

— Ннннн… Нет!

— Вот так?

— Опускай.

— О-о-ох.

— У-у-ух.

— …Три!

Сидя в лодке, Сальвестро смотрел на удаляющиеся спины монахов. Над ним тихо раскачивалась мачта. Он взялся за весла и начал выводить лодку в открытое море. Вскоре он был уже в пятидесяти ярдах от берега; лодку качало сильнее, чем когда-либо, насколько он помнил. Отсюда монастырь казался грудой цемента и серых камней, а церковь представлялась черной раной в ее середине. Орудуя одним веслом, он пытался повернуть на северо-запад, но лодка упиралась, не слушалась.

До него донесся вопль:

— Ты это куда?

Крик повторился вновь, в нем звучала все та же растерянность. Голос Бернардо. Он налег на весла: раз-два, раз-два… Когда лодку стащили к воде, Герхард похлопал Сальвестро по спине, но Ханно и Георг на него даже не смотрели — они вообще избегали его взгляда.

«Куда…» Раз-два, раз-два…

Но постепенно и крики, и земля остались позади, он оказался один в лодке, один в море, и, кроме ударов весел о воду, кроме всплесков, кроме скрипа уключин, кроме его собственного тяжелого дыхания, никаких других звуков не было. Стояла тишина. Не было и птиц в небе, а воздух расступался перед ним холодными колоннами. Смазанная линия берега слева от лодки медленно сдвигалась. Огромное плоское облако уходило к горизонту, на котором прорезалась тонкая красная полоска. Вскоре она стала розовой, а потом прорвалось солнце, темно-оранжевое, и облака сразу посинели. Скоро должно было стемнеть. Он приналег на весла.

Оловянная кружка и хлеб. Экскременты, размазанные по простыням. Вот так мы и умираем, подумал Ханс-Юрген.

Дважды Флориан доставал из дарохранительницы причастие. Дважды он пытался просунуть его настоятелю в глотку, и дважды настоятель его срыгивал. Дважды Флориан сам съедал выплюнутое тело Христово.

Перед рассветом в дверь постучались Герхард со своими людьми. Их натиск сдержали суровыми предостережениями и молитвами, однако Ханно проорал, что они еще вернутся.

Когда несколькими часами позже солнце окончательно поднялось, осветив келью недолговечными лучами, настоятель зашевелился — совсем как слепой червь, когда переворачивают камень, под которым он таится. Свет, казалось, отогнал реявшую в воздухе смерть. Флориан молился. Сам он пребывал в ожидании неведомо чего — то ли смерти старика, то ли ощущения, что свет отгоняет смерть. Йорг молчал, пока снова не заявились люди Герхарда.

— Займитесь своими делами, брат, — мягко сказал Йорг, преграждая путь Герхарду, позади которого, в проходе, толпились Георг, Ханно и все остальные.

На секунду Хансу-Юргену показалось, что они способны ворваться, просто оттолкнув приора; он даже увидел, как напрягся Йорг, словно бы прочтя это намерение в глазах Герхарда. Такое вполне могло произойти. И снова Ханно вопил, орал, рычал как безумный — они убивают настоятеля! — но Герхард повернулся на каблуках и пошел прочь. Этот шум и враждебность братьев, теперь неприкрытая, лишали Ханса-Юргена сил. Он уронил голову на руки. Когда же он последний раз спал?

Настоятель успокоился. Он то засыпал на несколько минут, то просыпался, и тогда его рвало, после чего он в изнеможении откидывался на подушки. Флориан снова попытался причастить его, теперь размочив облатку в вине, но настоятель не принял и этого.

— Если он не сможет проглотить, достаточно, чтобы он увидел тело Христово, — сказал Йорг: казалось, вторжение Герхарда не произвело на него никакого впечатления. — Герцогу Альберту вложили его в открытую рану, и та затянулась, после чего он умер. Я об этом читал.

Флориан кивнул.

— Тело Христово — самое замечательное из наших таинств, — продолжал отец Йорг. — Слетающиеся ангелы, защита от смерти… Я верю в это, хотя сам процесс более сложный.

Ханс-Юрген раздраженно взглянул на него — его терпение натянулось до предела и лопнуло.

— Вы должны встретиться с ними, — сказал он. — Вы должны им показаться. В следующий раз они ворвутся сюда…

— Это не святой Эгидий отпустил Карлу Великому грех инцеста, а гостия. Тело Христово отпустило ему грехи. Когда я был еще послушником, мне казалось, что я видел дитя, новорожденное дитя. Оно плакало, хотя я не слышал плача. Я увидел дитя в облатке, как раз перед тем, как ее преломили. А потом оно исчезло.

— Да вы хоть слышите меня, отец? Времени нет. — Ханс-Юрген схватил Йорга за плечо. — Вы должны действовать.

— А где наши гости? — спросил Йорг, недоуменно глядя на Ханса-Юргена, словно пораженный этой мыслью.

Вопрос застал Ханса-Юргена врасплох, как и Флориана, который отвернулся от одра, озадаченный и растерянный.

— Гости? Язычники? Не знаю. Наверное, у себя в кладовке. Но почему…

— Найдите их, брат, а когда найдете, отведите в мою келью. Спрячьте их там. Скорее, Ханс-Юрген. Пусть они будут в безопасности, если вдруг…

— Если вдруг что?

— Ничего. Просто они мне нужны.

После духоты и вони настоятельской кельи свежий прохладный воздух ошеломил Ханса-Юргена. Сквозь облака пробивался дразнящий свет. Он почувствовал себя невесомым, на сердце стало легко. Когда он вошел во двор монастыря, его обступила толпа монахов. Все лица были одинаково красными и огромными, изо ртов, украшенных желтыми зубами, вываливались вопросы, вопросы и еще вопросы. Он прошел сквозь них, словно слепой, миновал дортуар, вышел во двор, где и увидел Бернардо, сидевшего на большом плоском камне.

— Где твой друг? — строго спросил он.

Великан пребывал в мрачном беспокойстве. Не глядя на монаха, он указал на море.

— В Брюггемановой лодке? — спросил Ханс-Юрген.

— Он оставил меня одного, — с тоской произнес Бернардо. — Опять.

— Идем со мной, — приказал Ханс-Юрген, и великан послушно встал. Ханс-Юрген не рассчитывал на то, что Сальвестро выберет именно этот день. Хотя нет, он же об этом знал: Сальвестро сам ему говорил.

— Идем со мной, — повторил он.

Сальвестро что-то значил в игре, затеянной Герхардом и Йоргом, но что именно, он не постигал.

— Куда? — помолчав, спросил Бернардо.

Куда? — переспросил себя Ханс-Юрген и вспомнил островитян, которых видел во время своих прогулок. Вот они направляются к нему, подняв руку в приветствии, останавливаются, будто спотыкаются обо что-то, поворачивают назад. Отт и двое других. Ну конечно, это Герхард, это к Герхарду были обращены их приветствия, это навстречу ему они спешили. Как же он устал! Солнце садится. И тут ему вспомнилось то, что они говорили ему тогда, поймав в здании капитула: «Наш приор не был с вами до конца откровенен, Ханс-Юрген»; «Островитяне знают больше, чем говорят, о том, что ростом поменьше…»

Тот, что ростом поменьше, — это Сальвестро. «Я разговаривал с жителями острова». Ну конечно, разговаривал! Ханс-Юрген представил, как зимой Герхард обходил остров, от дома к дому, от лачуги к лачуге. Ради чего? «И они знают, как следует поступить, хотя сами мы так поступать не можем». Как следует поступить… Ему нужна еда, нужно подкрепиться, хотя бы воды выпить. Но вряд ли островитяне знали, «как следует поступить», пока им не объяснили. А объяснил им сам Герхард. Значит, сейчас все это и происходит, и ключ к происходящему — в словах Йорга: «Они мне нужны». А Герхард обо всем догадался, вычислил… Но во что они складываются, эти два кусочка головоломки? Какова суть этого танцевального дуэта, столь тщательно поставленного, отрежиссированного?

— Подожди, — скомандовал он Бернардо, а сам со все возрастающей уверенностью поспешил назад в монастырь, пытаясь вспомнить: видел ли он лицо Герхарда среди злобных физиономий обступивших его монахов?

Он вошел во двор. Ханно? Здесь. Георг? Тоже на месте. Но Герхарда не было. Он развернулся и вышел — на этот раз братья не обратили на него внимания. И снова Бернардо — сидит на своем камне, мрачный, растерянный, негодующий. Значит, Герхард спелся с островитянами и подталкивает их к… Теперь Ханс-Юрген понял окончательно и похолодел. Он понял, как следует поступить. Как следует поступить…

— Что? — Голос Бернардо ворвался в его размышления. — Как следует поступить?

Неужели он думал вслух? До чего же он устал, просто до смерти. На обращенном к нему лице великана читалось легкое любопытство.

— Они собираются его убить, — сказал Ханс-Юрген.

Его старый друг пил очень странно. Эвальд налил ему и себе пива — слабого, теплого, почти выдохшегося, но после всех трудов вкус казался просто изумительным. После более чем двухчасового плавания он увидел на берегу Эвальда, который размахивал руками. Он связал шнурки башмаков, повесил их на шею, и они вдвоем втянули плавучее чудовище на берег. Вода бурлила у самых бедер, они кричали друг другу — туда, нет, сюда тащи! — под конец оба пропотели насквозь, очень хотелось пить. Они с жадностью напились из бочки с дождевой водой, поплескали на лицо, на шею, а потом вошли в дом выпить пива. Ни Матильды, ни детей не было. Мокрые рейтузы повесили сушиться у огня.

Сальвестро поднял кружку, отпил, поставил, подождал, когда Эвальд снова так сделает. И через несколько секунд Эвальд начал. Он глянул в кружку Сальвестро, потом в свою, поднял ее обеими руками и осушил одним глотком — как и прежде, по бороде на шею побежала тоненькая струйка. Пока Сальвестро цедил первую кружку, тот выпил уже три. При этом он все оборачивался и смотрел за спину, будто там кто-то был.

— Ну что, обалдел, когда мы с Бернардо у тебя появились, а, Эвальд?

Эвальд немного помолчал, потом ответил:

— Ну, столько лет прошло…

— Я так понимаю, ты думал, что я тогда умер.

— Да, мне так сказали. Мне уже потом рассказали, — Эвальд помедлил. — Я же тогда совсем ребенком был. Какой смысл сейчас ворошить старое?

— Нет-нет, я и не собирался. Я просто подумал о том, почему ты нас так встретил, вот и все.

Он снова отпил, а Эвальд снова выхлебал всю кружку. Пиво было слабым, но Сальвестро всю зиму не пил ничего, кроме ледяной воды, и в голове немного зашумело. Он попросил еще. Эвальд опять выпил залпом и налил им обоим из бочонка, нетвердо держась на своих голых белых ногах. Комната слегка кружилась.

Они продолжали пить. Сальвестро принялся рассказывать о своем пребывании в Отряде вольных христиан, Эвальд молча кивал — когда чувствовал, что надо бы кивнуть, — и по-прежнему все озирался на дверь. Три раза он даже вставал и выглядывал на улицу. Там уже совсем стемнело.

— Что-нибудь не так, а, Эвальд? — наконец спросил Сальвестро. Но тот покачал головой. Сальвестро продолжил свой рассказ. Он дошел до того места, как они с Бернардо переплывали через Ахтервассер.

— И что же ты подумал, когда открыл дверь, а там мы стоим? — настойчиво вопрошал Сальвестро.

— Ну, я был… удивлен, — ответил Эвальд.

— Еще бы! — прорычал Сальвестро. Отличное пиво! Он сделал еще глоток. — А теперь скажи-ка мне, — он наклонился вперед, — а зачем, как ты думаешь, я вернулся?

До чего ж приятно заставлять Эвальда ерзать от смущения! Словно с младшим братишкой играть — щекотать, пока не описается. Или, например, запустить ему в кроватку угря… Но что-то в этом вопросе по-настоящему его тревожило. И что-то тревожило его в белом лице Эвальда, маячившем за крепким плечом жены. Ему хотелось, чтобы Эвальд сказал ему, что он на самом деле тогда подумал. Это же так просто.

— Ну хватит, Нико… — начал Эвальд.

Сальвестро прервал его — он стал слегка агрессивным:

— Меня так никто больше не называет… Давно не называл. — Он откинулся на спинку кресла. — Ну так зачем? Зачем я вернулся?

— Сам знаешь зачем, — ответил Эвальд, стараясь не встречаться с Сальвестро взглядом.

— Я-то знаю! — задорно ответил он, пытаясь поймать взгляд Эвальда, но тот упорно пялился то на стены, то на потолочные балки. — А вот мне интересно, что ты об этом думаешь?

— Ничего. — И Эвальд осушил очередную кружку.

Огонь, потрескивая, догорал. Сальвестро вытащил из сложенных у очага дров чурбачок и сунул в угли. Вспыхнуло яркое желтое пламя. Его рейтузы уже высохли, ну или достаточно высохли. Он поднялся на ноги и понял, что опьянел сильнее, чем ему казалось. Вспомнилось, как он стаскивал одежду с кустов — он развешивал ее там, когда учил своего друга плавать. Один из его секретов. Очень давних. Теперь и Эвальд принялся натягивать свои рейтузы, но запутался, сунул обе ноги в одну штанину и упал. Сальвестро поднял его, потом сам шлепнулся на пол, обхватив друга рукой. Эвальд тщетно вырывался… Они снова были мальчишками, теми, которые плавали, бегали, боролись под деревьями. Он потянул Эвальда за волосы, потом прижался губами к его уху:

— Я вернулся за тобой, Эвальд.

Но вместо того чтобы раздраженно крикнуть: «Отстань!» — как он делал это мальчишкой, Эвальд молчал.

— И теперь я намерен перерезать тебе горло…

И Сальвестро взглянул своему врагу в лицо. Оно было серого цвета. Взглянул в глаза — они выкатились от страха. Сальвестро вскочил на ноги:

— Эвальд! Да это же шутка!

Эвальд тоже поднялся, неуклюже повернулся и направился в заднюю часть комнаты, что-то бормоча себе под нос. Порылся в вещах, потом обернулся. У него в руках был большой железный крюк.

— Да успокойся ты, Эвальд, — сказал он, но тот, казалось, не слышал.

— Стало быть, ты собрался глотку мне перерезать, ты, мерзкий дикарь?! — выкрикнул он. — Так я сам тебя убью!

Он размахивал крюком перед собой, стараясь держать Сальвестро в поле зрения, но взгляд его все время убегал в сторону. Вся кровь отхлынула у него от лица, и Сальвестро понял, что Эвальд в ужасе, что он в панике, что этими угрозами он пытается самого себя подбодрить.

— Прекрати, Эвальд. Это была глупая шутка. Зачем мне тебя убивать? Не дури…

Эвальд шагнул вперед и размахнулся. Его качнуло, и крюк, просвистев над головой у Сальвестро, не причинил ему никакого вреда.

— Зря они не утопили тебя на самом деле! Так же, как утопили твою мать! Вот что мы с тобой сделаем! Утопим или подвесим на этом вот крюке! И сожжем!

Эвальд начал огибать стоявший на его пути стол.

— Ты должен был вернуться, не так ли? Да, и я тебя поджидал. А теперь ты у меня в руках. — Он снова размахнулся, Сальвестро отскочил назад, теперь уже не размышляя, а только напряженно следя за перемещениями противника и перенося вес с одной ноги на другую. — «Как ты думаешь, зачем я вернулся?» — передразнил его Эвальд. — Я знаю, зачем ты вернулся. Мы все знаем…

Сальвестро резко прыгнул вперед и одной рукой схватил Эвальда за горло, а кулаком другой сильно саданул ему под ребра. Эвальд согнулся, кашляя и задыхаясь. Крюк со звоном упал на пол. Вслед за ним свалился и Эвальд. Сальвестро посмотрел на него, потом уселся ему на грудь и коленями прижал плечи своего противника к земляному полу. Он подобрал крюк. Отличное оружие — тяжелое, острое.

— Пожалуйста…

Эвальд хватал ртом воздух, но Сальвестро, казалось, не слышал его и размахивал крюком, пробуя его на вес. Он устал, в животе у него булькало пиво. Если загнать крюк Эвальду в глаз, можно будет тащить тело, как бревно. На таком крюке только бревна и перетаскивать. Именно для этого он и предназначен.

— Я вернулся, — Сальвестро смотрел на него сверху, — потому что… Я не для того вернулся, чтобы убивать тебя, Эвальд.

— Врешь, — просипел Эвальд.

— Если я вру, почему же я до сих пор не всадил этот крюк тебе в глаз? — Он встал, швырнул крюк на стол. — Ты всегда был трусом.

Воцарилось молчание. Потом раздалось несколько чихов. Эвальдовых. Эвальд медленно приходил в себя.

— Тебе надо убираться отсюда, — сказал он. — С острова. Сейчас. Сегодня ночью.

— Сегодня ночью?

Вряд ли то был рокот моря, этот новый звук. Он становился громче, ближе, ветер нес его сквозь чахлый кустарник, голые ветви деревьев. Потом все стихло, только в очаге потрескивал огонь. И уже через мгновение звук раздался вновь, теперь уже совсем рядом с домом, теперь он слышал, что это голоса множества человек, но кричали все они одно-единственное слово:

— ЯЗЫЧНИК!

ЯЗЫЧНИК!

Голоса становились ближе. Ханс-Юрген остановился, прислушался, потом снова двинулся вперед.

— Что мы делаем? — в двадцатый раз спросил Бернардо.

— Иди в ту сторону, — махнул рукой Ханс-Юрген.

Великан — монаху даже трудно было в это поверить — двигался легко и бесшумно, пробирался сквозь подлесок, будто принюхиваясь к низко нависавшим ветвям. А когда они свернули с тропы, ему удавалось находить в густых зарослях ежевики самые безопасные и удобные проходы. Луна, сегодня невзрачная, висела низко, и ее время от времени закрывали слои невидимых облаков. Сейчас облака ушли, и луна бессмысленно взирала вниз сквозь пропитанный влагой воздух. Подъем сперва был пологим, потом сделался круче. Узор из веток покрывал тускло освещенное небо. Перед Хансом-Юргеном раскачивались широкие плечи Бернардо: тот был похож на громадное терпеливое животное, пробирающееся сквозь норовящие стегнуть по лицу ветви. С бровки берега они глянули вниз. В воздухе пахло солью и дымом костров. В хижине Брюггемана было темно. Монах пребывал в лихорадочном возбуждении, которое тонкой пленкой прикрывало глубочайшую усталость. Бернардо сбежал вниз, к берегу, и резко остановился. Ханс-Юрген последовал за ним, ощущая под слоем дерна мертвенность грубого песка. Море билось в берег шагах в пятидесяти от них. Дверь дома была полуоткрыта, и изнутри доносились негромкие скребущиеся звуки.

Огонь в очаге почти погас. В дальнем конце комнаты на полу грузно сидел Эвальд. Когда Ханс-Юрген и Бернардо направились к нему, он попытался приподняться. Один глаз у него не открывался; другой безучастно наблюдал за ними, пока над Эвальдом не навис Бернардо. Засохшая и засыхающая кровь смешались на лице Эвальда. Он дернул головой вправо — раз, другой. Волосы слиплись у него на голове. Стоя над ним, монах с гигантом слышали, как свистят и хрипят его бронхи. Эвальд снова заерзал, сморщился. Рот его был сплошным бесформенным месивом. На этот раз он призвал на помощь руку, опять указывая куда-то вправо. Ханс-Юрген заметил, что у хозяина дома переломаны все пальцы.

Оставив Эвальда, они, забирая вправо, пошли вдоль берега, где полосы гальки перемежались участками мелкого песка, так что минуту-другую они ступали совершенно беззвучно, а потом шаги снова начинали сопровождаться скрежетом. Потом они повернули в сторону от воды. После захода к Брюггеману Бернардо не произнес ни слова. Поспевая за ним, Ханс-Юрген дышал все тяжелее — песок, казалось, забирал у него из ног последние силы. Он начал было отставать, как вдруг увидел процессию, впереди которой колыхалось жарко-красное пламя факелов. И в тот же миг монах различил силуэт человека, шагавшего между светом и всеми остальными, — тот был облачен в рясу и клобук, как и он сам. Бернардо пошел быстрее, и Хансу-Юргену стало не по силам держаться с ним рядом. Великана поглотила тьма, и Ханс-Юрген остался совсем один.

Остановившись, он согнулся, уперев руки в колени. Ему хотелось улечься на холодный песок и уснуть. Да, уснуть — вот чего ему хотелось больше всего на свете. Скопление факелов вдали вдруг представилось ему огненным глазом, поворачивающимся, чтобы растаять во тьме ночи. Глаз перемещался вниз по берегу, в сторону моря. Пересилив себя, Ханс-Юрген снова побрел. Время от времени на фоне бесформенного сияния виднелись людские фигуры. Фигура в центре, согнутая пополам, — это, должно быть, Сальвестро. Они вели его к воде. Нет, еще не слишком поздно. Когда Ханс-Юрген приблизился, Сальвестро упал от ударов дубинкой по ногам и голове, затем поднялся, и дубинка заработала снова. Теперь уже слышны были их крики, которые не отдавались эхом на этом плоском, как блин, берегу. А потом появилась фигура значительно больших размеров, чем можно было ожидать, и факелы, сгрудившись вокруг нее, стали подрагивать и гаснуть. Собравшись, Ханс-Юрген бросился вперед со всей мочи, ударяясь пальцами ног о невидимые валуны и чувствуя, как горит горло. Факелы теперь метались и вихрились не более чем в сотне шагов, а крики сразу стали громче, то переходя в вопли боли, то вообще обрываясь. Он бежал все быстрее и быстрее; быстрее, быстрее и быстрее, уже неспособный ни держать голову прямо, ни даже вообще смотреть перед собой, он совершенно ничего не видел, когда из ночи вынырнул какой-то темный столб, то ли выросший из песка, то ли свалившийся с гранитного неба, чтобы встать у него на пути и повалить наземь единым ударом, который, казалось, лишь легонько его огладил, потому что он ничего не чувствовал, но успел подумать, что это призрак его подозрения обрел плоть и кровь, ибо то оказался не кто иной, как Герхард, — именно на него Ханс-Юрген налетел с беззвучным лязгом. После этого началось его падение, которое все длилось и длилось и, казалось, никогда не окончится.

— Он что, мертв?

— Нет.

В черном песке роились и скользили огромные крабы, огненно-красные, как факелы: они собирались в кучки и разбегались, переходили друг в друга и растекались снова. В небе висели две луны с лицами, подобными лицам тех, кто над ним склонился. Оказывается, когда он упал, то чувств лишился не до конца.

— Он мертв.

— Заткнись, Бернардо.

— И что нам теперь с ним делать?

— Уволочь с этого чертова берега. И самим уволочься.

В себя он пришел в уже иной темноте, темноте леса, свисая с плеча Бернардо, точно куль с рыбой. В виске, по которому пришелся удар, непрерывно стреляло. Несколько раз двое «разбойников» останавливались и пригибались, не говоря ни слова, пока источник их тревоги, кем бы он ни был, не проходил мимо. Восточную губу неба облизнул язык света; слюна, его покрывавшая, заголубела. Ханс-Юрген попросил опустить его на землю. Лицо у Сальвестро сильно распухло, и он приволакивал левую ногу, но в остальном, однако, выглядел целым и невредимым. Когда они достигли монастыря, занимался рассвет. Флориан дожидался их у ворот.

— Где вы были? — спросил он, как только троица приблизилась.

Ханс-Юрген пропустил это мимо ушей.

— Что с настоятелем?

Флориан отвел взгляд.

— Час назад. Под конец было что-то страшное.

Оказывается, Флориану пришлось выступить и в роли духовника.

Ханс-Юрген благодарно коснулся его руки, и тот содрогнулся.

— Герхард уже объявил себя настоятелем. Сейчас они все во дворе.

— И отец Йорг?

— Нет. Он в келье настоятеля, молится.

Когда они вошли, столпившиеся во дворе монахи оборвали все разговоры. Герхард смотрел на четверых вошедших, лицо его ничего не выражало. Ханс-Юрген подал остальным знак оставаться на месте и прошел через двор в одиночку: толпа монахов расступалась, пропуская его, и снова смыкалась. Он чувствовал, как взгляды буравят ему спину, ощущал их ледяной холод. Чего удалось лишить их Герхарду? Он поднялся по лестнице.

Йорг стоял на коленях у изголовья настоятеля. Когда Ханс-Юрген вошел, он перекрестился и поднялся.

— Как наши гости, целы?

— Да, отец.

— Хорошо. А у вас синяк на лице. — Приор преобразился: видно было, что он достиг того момента, когда стало возможно донести свои намерения до других. — Герхард собирается занять мое место, знаете?

Ханс-Юрген кивнул, после чего ненадолго воцарилось молчание.

— Ему не удастся, — резко сказал отец Йорг. — Соберите всех в здании капитула. Я поговорю с ними там.

Ханс-Юрген вышел. Когда он снова оказался во дворе, лучи солнца прокалывали облака, словно кинжалы. Глаза уставившихся на него монахов казались холоднее рыбьих, а слова его словно падали в мокрый песок — настолько безмолвно братья их восприняли. Зато Герхард расцвел улыбкой — для него тоже настал момент истины. Когда он приглашал своих сторонников пройти в двери, на лице у каждого монаха, поравнявшегося с Хансом-Юргеном, явственно читалось презрение. Прихвостень приора! Ему хотелось крикнуть, что это не так, что он стоит на столь же неустойчивой почве, как и все остальные.

Ханс-Юрген проскользнул в здание капитула последним и занял свое место на ступенях амфитеатра. Люди Герхарда от него отворачивались, а сам Герхард сновал среди рядов, что-то втолковывая вполголоса своим сторонникам, настойчиво и убедительно. Молодые братья беспокойно ерзали; те, что постарше, смотрели во все глаза. Они осознавали, чтó именно лежит на весах. Ханс-Юрген заметил среди них и Флориана. Ряды перестраивались, приверженцев Герхарда делалось все больше, и в помещении становилось все шумнее. Головорезы, сидевшие за дверью, были так же непостижимы, как островитяне и как невнятицы приора, оглашавшиеся им в этом самом зале. Как обрушение церкви. Братья жаждали понимания. Скорее, мысленно призывал приора Ханс-Юрген. Георг взглянул на него с плохо скрытым презрением. Да, сомнений не оставалось: он запятнан, заражен, засорен безумием невразумительных мечтаний приора. В партии благоразумных, возглавляемой Герхардом, для него нет места. Приспешник приора… как это он им стал? О чем он думал, собирая слухи по всему острову? Он опустил голову, и шепотки сразу же сделались громче, язвительные языки заработали бойчее. А потом, совершенно неожиданно, наступила тишина. В дверном проеме стоял отец Йорг.

— Словами царя Кира говорю вам: «Пусть строится дом на том месте, где приносятся жертвы, и пусть будут положены прочные основания для него». Возразит мне кто-нибудь из собравшихся здесь?

Тишина. Все монахи следили за Йоргом, когда он проходил между рядами. Потом он снова повернулся к ним лицом.

— Словами Господа, обращенными к Иакову, говорю вам: «…Иерусалиму… и городам Иудиным: „вы будете построены, и развалины его Я восстановлю“», «Который говорит о Кире: пастырь мой, и он исполнит всю волю Мою и скажет Иерусалиму: „ты будешь построен!“ и храму: „ты будешь основан!“».

Он опять сделал паузу, оглядывая их всех, и на этот раз лицо его явственно выражало вопрос. Никто ничего не сказал.

— Когда-то на этом месте стоял Генрих Лев. Стоял на этом месте, говорю я вам, и видел церковь. И он построил ту церковь, что ему виделась, дабы она несла стражу у языческого города. Эту самую церковь, братья мои. Нашу церковь, в которой мы вместе молились и трудились. На израильтян, истинных слуг Божиих, возложено было тяжкое бремя — и замес раствора, и укладка кирпича, и разного рода полевые работы: я чувствую вашу усталость, братья мои. Мы озирали леса и болота, мы ступали по берегам и полям, мы ходили среди людей, и бельма спали с наших глаз. Мы размотали ткань мира, мы распростерли ее поверх этих стен и были поражены видами, которые с той поры нам открывались, иногда ослепляя нас: я поддерживаю вас в вашей слепоте, братья мои. Поддержите ли вы теперь меня в моей собственной слепоте?

Взгляд его снова принялся блуждать по обращенным к немулицам. Ханс-Юрген почувствовал, что вспыхивает, когда глаза приора скользнули по его лицу. Георг сидел позади Герхарда и что-то нашептывал ему на ухо; тот, полуобернувшись, чуть приметно кивал. Остальные монахи то и дело поглядывали на него и тут же отворачивались.

— В слепоте своей я вижу город, вижу его церкви и высокие колокольни над ними, — вещал отец Йорг. — Я вижу нас на улицах, пролегающих между этими церквами. Мы возвращаемся домой, ибо город сей далек и достигнуть его трудно. Да, нам предстоит тяжкое странствие, но на сердце у нас легко. Ибо церковь наша будет восстановлена. Церковь наша будет отстроена каменщиками, воздвигнется на новом основании. Правитель этого города отправил нас на служение, которое требует помощников. Эти помощники — его дар нам и в то же время — наше прошение к нему. Только его и следует нам искать. В слепоте моей мы его отыскали. Мы оглядываемся на этот день и смеемся сами над собой, над своими сомнениями в том, что нам это удастся. Мы прощаем тех, кто сомневался более других, и воздаем хвалу тем, кто сомневался менее других. Я разделяю ваши сомнения, братья мои, но эта церковь разрушена и восстановлена быть не может. Нам нельзя здесь оставаться. Ступайте за мной в слепоте моей, братья.

Приор прервался. Теперь он держался по-другому: слова его начинали обретать вес в последовавшем за ними молчании. Молчание нарушил Герхард. Он встал, и все монахи повернулись к нему, приготовившись его слушать.

— Вот такой город и вот такой его владыка. Где должны мы искать их, отец? Как мы до них доберемся? Почему должны они оказать нам помощь? Наше спасение всегда в наших руках. Оно здесь, — он воздел руки, — и здесь, — он указал на монахов, — и здесь, — он раскинул руки, обозначая весь остров. — Вы хотите отправить нас на поиски призрачного рая, когда наши собственные сады требуют ухода, наши стены — починки, наши фундаменты — восстановления.

Среди монахов пробежал шепоток. Некоторые кивали, другие пребывали в замешательстве. Лица всех обратились к отцу Йоргу, который теперь заговорил резче:

— Возможно, брат Герхард, вы слишком долго смотрели на дерево и на глину. Когда голова сделана из одного, а ноги — из другого и ваша церковь падает при этом в море, вы оказываетесь в рискованном положении, ибо вынуждены плавать и тонуть одновременно. Я наблюдал за вами, я вас ждал. Я видел, как вы трудитесь, смешивая свой пот с морской водой. Видел, как падали ваши подпорки, как лопались ваши веревки, и потому я отправил вас и ваших товарищей исследовать этот остров вдоль и поперек, изучить обычаи здешних жителей. Я рассказывал вам также о людях более странных, о землях более отдаленных, которые можно найти за пределами здешних берегов. И я нашел для нас проводников, которые помогут через них пройти…

Услышав это, монахи начали шевелиться, переглядываться, потом озираться вокруг, словно те, кого они искали, могли восседать где-нибудь на стропилах или парить под потолком. Ханс-Юрген увидел, как лицо Герхарда на мгновение расслабилось, по нему пробежал чуть приметный намек на улыбку, чтобы тут же смениться гневом.

— Язычников! — воскликнул он. — Вот кого он имеет в виду — проклятых язычников! Вы, значит, хотите, чтобы нашими проводниками были отпетые головорезы!

Отец Йорг пытался спросить у Герхарда, кого он может предложить взамен, но монахи успели заразиться настроем своего брата. «Нет, нет», — доносилось до Ханса-Юргена то с одной стороны амфитеатра, то с другой, и тем чаще, чем больше ужаса и отвращения видели братья на лицах своих товарищей. Приор стал говорить о фундаменте, об обрушении, о гибели монастыря, если братья останутся на прежнем месте.

— Мы нуждаемся в помощи, иначе у нас нет никакой надежды, — убеждал он. — Лишь один человек на свете поможет нам воздвигнуть нашу церковь на камне…

Но этим его словам недоставало прежней весомости, и они оставляли лишь слабый отпечаток в умах его слушателей.

— Словами Иеремии говорю вам: «Надежда Израиля, Спаситель его во время скорби! Для чего Ты — как чужой, в этой земле, как прохожий, который зашел переночевать?» А вы, отец, кто — спаситель или прохожий? Хотите вы, чтобы мы спасли нашу церковь — или чтобы мы покинули ее? — Голос Герхарда дошел уже до крика.

Некоторые монахи топали по полу ногами, глаза же отца Йорга метали молнии, а щеки его пылали.

— Роптания ваши подобны роптаниям Корея, восставшего против пророка, которого он же и обрек на странствие в одиночестве. Ваши речи так же пылки, как и его, а потому отвечу на них вместе с Моисеем: «Лишь только он сказал слова сии, расселась земля под ними. И разверзла земля уста свои, и поглотила их…»

Оба они стояли, сверля друг друга взглядом. Ханс-Юрген смотрел то на одного, то на другого, а между тем из среды монахов посыпались вопросы — сначала с нижних скамеек, потом с верхних. Зачем им уходить? Куда эти странствия их приведут? Что ждет их в конце пути?

— Власть, которая намного превыше моей, — ответил отец Йорг. — Армия, столь же многочисленная, как армия Льва, но вооруженная мастерками и лопатами, отвесами и угольниками…

— Шутовскими колпаками и костюмами, а еще пузырями на палочках, — перебил его Герхард. — Вас ожидают глупцы, готовые руководить глупцами, — то есть вами, если вы последуете за ним.

Его презрение было открытым, выставленным напоказ, и братья стали неловко ерзать на своих местах, оглашая свои сомнения и страхи, задавая все больше и больше вопросов. За их недоверчивыми перешептываниями стояли те долгие часы, когда они поднимали Герхардовы балки посреди студеного зимнего моря или, взбираясь по склону, тонули в бездонной трясине, норовившей покрыть их коркой грязи по пояс. Что же, и их труды теперь навеки будут погребены в глине, обратятся в ничто? Как смогут эти пресловутые каменщики отыскать твердую почву, если монахи ее так и не нашли?

— Необходимо передвинуть всю церковь целиком, — сказал как отрезал отец Йорг, и братия затаила дыхание. — Камень за камнем, балку за балкой…

— А почему бы не весь остров? — глумливо вопросил Герхард. — Дерево за деревом, дернину за дерниной? А то и все море, в котором он находится, или весь тот чудесный мир, который вы так мило изображали на стене, что у вас за спиной?

Братья одобрительно загудели — «почему бы не весь остров, почему бы не весь остров», — но вопросы по-прежнему возникали, рябью проходя по рядам и пробиваясь внезапными гребнями звука сквозь общий приглушенный гомон. Вопросы презрительные и вопросы, исполненные сомнения. Вопросы любопытствующие.

Ну разумеется, думал Ханс-Юрген. Их блуждания по острову не имели ни малейшего отношения к обычаям, а совершались лишь из любопытства. За стенами монастыря лежал остров, но что находится за пределами острова? Сгорбившись, он внимал общему гулу, в котором многочисленные «зачем?» сомневающихся состязались с «а как?» любопытствующих. Зачем и как, зачем и как — вот что проносилось и кувыркалось по рядам монахов, и через этих своих полномочных представителей сражались друг с другом Йорг и Герхард, но Йорг проигрывал. Он это чувствовал, слышал. Равновесие было неустойчивым, шатким, но все больше сдвигалось в пользу Герхарда, убежденного, что им надо оставаться на месте. Между тем вопросы все множились, расширялись и углублялись, и Ханс-Юрген понимал, что это расширяется и углубляется яма, в которую все они провалятся, если только он не выступит сейчас против сомневающихся, чье хныканье становилось все громче и громче. И вот наконец он встал и услышал, как единственный отчетливый голос прорезался сквозь гомон, заставив монахов застыть в выжидательном молчании, и этот голос — осознал он внезапно — был его собственным.

— Как? — сказал брат Ханс-Юрген. — Верою в Господа нашего. А зачем? Затем, что наш приор об этом нас просит. Говорю вам словами святого Павла: «Верою Авраам повиновался призванию идти в страну, которую имел получить в наследие, и пошел, не зная, куда идет. Верою обитал он на Земле обетованной, как на чужой, и жил в шатрах с Исааком и Иаковом, сонаследниками того же обетования… — Все монахи обернулись на его голос. Увидев, что его слова отобразились на их лицах, он глубоко вздохнул и закончил: — Ибо он ожидал города, имеющего основание, которого художник и строитель Бог».

Монахи потупились — все, за исключением брата Герхарда, который с другого конца зала испепелял взглядом брата Ханса-Юргена. На лице у него было написано нескрываемое отвращение.

Отец Йорг окинул взглядом склоненные перед ним головы. В зале стояла полная тишина. Он вспомнил о том, каково здесь было в ночь обрушения, о том, как расхаживал он по этому же амфитеатру, обдумывая, какую проповедь прочтет монахам, пока что молящимся в церкви. В полусвете ощущалось присутствие тьмы — так же, как в мягких его шагах слышался грохот. Вскоре монахи завершат свои молитвы, гуськом перейдут сюда, рассядутся по местам и приготовятся его слушать. Но — расщепляющиеся балки, но — трескающиеся плиты на полу нефа, но — оседающая подо всем этим глина… Он охотно пережил бы две тяжелые зимы, чтобы только те вывели братьев к иной, более подлинной реальности, однако же вот они, монахи, собрались здесь, как собирались всегда. Город, имеющий основание… Может, Ханс-Юрген каким-то образом догадался о его намерении? Тот все еще стоял, с вызовом глядя в глаза Герхарду.

— Кто отправится со мной в этот путь? — просто спросил отец Йорг у склонившихся перед ним монахов. После чего лишь хлопнул в ладоши и, не глядя по сторонам, медленно пошел меж рядов скамеек к выходу во двор монастыря.

На протяжении мига, показавшегося необычайно долгим, никто не шелохнулся. Затем Ханс-Юрген отвернулся от своего противника, стоявшего в другом конце зала, и стал пробираться к выходу. Чтобы дать приору пройти, поднялся Вильф, а Вульф, сидевший в конце ряда, выдвинулся в проход, после чего обнаружил, что его примеру последовал и Вольф. Йоргу пришлось шагнуть на ступеньку ниже, потом еще на одну и еще на одну. Неуверенно, словно забыв, какой дорогой явился сюда, он шел к двери; за ним последовал Вольф, затем Вильф, а самым последним, безмолвно понуждая их двигаться дальше, выступал Ханс-Юрген. Настала вторая пауза, после чего их примеру последовал ряд ниже, а затем и ряд выше, ведомый Иоахимом-Хайнцем. Герхард разъяренно озирался.

— Вы что, хотите последовать за этими глупцами, за этими…

Ханс-Юрген, который встал в дверном проеме, упираясь рукой в косяк, гаркнул:

— Вы уже достаточно сказали, брат!

Эти крики подтолкнули всех остальных. Монахи поднимали головы и, часто мигая, словно бы пробудившись ото сна, видели фигуры в серых рясах, направляющиеся к выходу. По обе стороны зала поднимались братья и, шаркая, пробирались вдоль рядов, чтобы присоединиться к отряду, собирающемуся во дворе монастыря.

— Итак, брат Герхард, — заговорил Ханс-Юрген, когда под его рукой прошел последний, — остаетесь вы или же идете с нами?

Но ответа на этот вопрос уже не требовалось. Ханс-Юрген продолжал стоять в дверном проеме, пока Герхард медленно шел по пустому проходу мимо пустых скамеек, и малейшее его движение в покинутом зале отзывалось эхом, усиливавшим звук шагов. Дождавшись, пока он, как и все остальные, не пригнет голову, проходя под его рукой, Ханс-Юрген закрыл за ним дверь.

Отец Йорг передвигался среди братьев, одного похлопывая по плечу, другому пожимая руку, раздавая негромкие приветствия и отвечая на взгляды. Он был искупленным предводителем, воссоединившимся со своим войском, которое полукругом выстроилось перед ним. Холодное солнце озаряло булыжное покрытие двора. С наступлением ночи лужи, скопившиеся в пустотах между камнями, снова замерзнут, но сейчас они походили на озера пылающего света и отражали небесную синеву. Казалось, все монахи сбросили с себя какое-то бремя и теперь стояли непринужденно, потягиваясь и моргая, осваиваясь со своим решением, утверждаясь в нем. Потом кто-то окликнул приора сзади.

— Прошу прощения, отец. — Голос звучал молодо, и Йорг посмотрел через плечо, отыскивая глазами говорящего. — Это я, отец.

Оказывается, окликал его Хайнц-Иоахим. Он кивнул монаху — мол, продолжай.

— Отец, вот когда вы говорили о том городе с колокольнями и церквами, ну о том, куда мы все отправляемся, мне захотелось узнать, а что это за город такой…

— И мне, отец, мне тоже хотелось бы узнать, что это за город, — вмешался второй голос. Это был Иоахим-Хайнц. — А еще о его короле — ну о том, к кому мы обратимся с нашим прошением. Простите, отец, но как этого короля зовут?

Ему вспоминался их ужас, когда все они сгрудились на полу здания капитула, меж тем как оглушенная церковь мычала и содрогалась от ран. Они оправлялись после того крушения, выбирались из-под его обломков, но медленно, сначала сделавшись боязливыми странниками, исследующими окрестности острова, затем — упорствующими в своем невежестве школьниками, сидящими в амфитеатре, который покинули, чтобы пойти вместе с ним. Теперь он был облачен в них, словно в некое одеяние, увенчанное их новым горизонтом, вращающимся ореолом, золотой обод которого, всегда наполовину освещенный, наполовину пребывающий во тьме, простирался на запад поверх лоскутных болот и солоноватых лагун, достигая морозной черной Атлантики, и на восток — к скудным почвам равнин и гор, изукрашенным хохолками чахлой травы и искореженных ветрами карликовых елей, и на север, где зима и в этом году, и в следующем будет суровее обычного, где люди онемеют при виде волков, пересекающих замерзшие северные проливы, меж тем как льды будут ползти все дальше, чтобы покрыть инеем даже берега Узедома. Но неважно, они к этому времени давно уже уйдут, и нынешнее мгновение, когда Йорг обернулся, чтобы ответить на вопрос, а никем не замеченный Сальвестро, сидящий позади всех монахов, прошептал Бернардо: «Все к лучшему», — станет частью гомона прошлого, к которому они никогда не вернутся, прежде чем льды дважды вновь не станут водой, стеная и трескаясь в неустойчивом весеннем тепле, словно бы под ними оказался заточенным в ловушку некий невообразимый зверь. Все они — люди без тени. В мыслях они уже покинули этот остров и пробираются вперед, к своей цели, преодолевая реки, взбираясь на горы и пересекая равнины. У монахов перехватывает дыхание, когда они слышат имя правителя города, а затем и сам город начинает манить их к себе. От предвкушения странствия у них зудят ноги. У края мыса стоит крохотная армия — не более чем передовой отряд. Тот город, к которому они пришли, расположен совсем близко, всего лишь в нескольких саженях вглубь, но над городом — серый простор пресного, не знающего приливов моря, который их останавливает, и церковь, которая должна быть здесь возведена, никогда не уничтожит этого препятствия: им надо идти дальше. Они повторили за Львом его ошибку, но теперь эта ошибка будет исправлена. Они повернутся и пройдут обратно через остров, эти безоружные воины Христовы. Они пересекут Ахтервассер и направятся на юг, потому что льды давно освободили море и город затонул, а церковь оказалась непрочным бастионом. Потому что у них нет дома, а Винета не желает их принять.

— Рим, — сказал отец Йорг.

II. Ри-им

Наступление, начатое на востоке, идет небыстро, но вражеская армия все-таки добралась до последних баррикад. Лежащая внизу земля готова, она подрагивает от нетерпения. Высокий шатер неба опустел — командиры сбежали. Давление со стороны неприятеля удалось ослабить, внезапный прорыв ему не удался, и хотя он захватывает все новые рубежи, происходит это постепенно, пестрая орда не может с ходу ворваться в высокие ворота. Захватчик объявил о своих намерениях, причем сделал это спокойно, не спеша; небесный фронт остался без всякой защиты. Облака, зависшие на флангах, похожи на великанов, на гигантских животных, на корабли, орудия Божьи. Ночь подслеповата и не замечает, что по краям ее позиции подорваны окончательно. Раны, нанесенные темному небу, не смогут залечить даже ангелы. Привычная битва, сражение, в котором не бывает сюрпризов: над городом встает очередной рассвет.

Лицо Господа соткано из света. Косые лучи ощупывают округлую землю, и набирающая силу волна серого становится голубой, желтой и розовой. На востоке ночь сдает позицию за позицией. Наступление отнюдь не стремительное, но сопротивления оно не встречает никакого. Лагерь опустел, его черного защитника сгубила горячка, тело его обратилось в прах. Или, может, он просто спрятался там, куда свету не добраться? Лучи обыскали весь небосвод, да так его и не нашли. Свет медленно, неуверенно пропитывает высокое пустое небо, сжигает облака. Ночь притаилась надежно, выжидая, когда можно будет нанести ответный удар, но ее реванш будет таким же медлительным, осторожным. Пока же она затаилась, замерла, свет царствует безраздельно. Земля — темная гавань, в которой скрываются армии небесных войн, пристанище побежденных. Свет совершает последний прорыв, и поток его заливает город.

Город — пурпурное каменное месиво — рвется из земли навстречу захватчику. Сквозь грубые шрамы в обнаженной породе проступают, тянутся ввысь земные соки. Этот город упал с небес в море тьмы, воздух ободрал свет с его костей. Тысячи раз прорванная и зарубцевавшаяся, колеблющаяся и струящаяся в небеса, тьма истекает из трещин, сочится по стенам, течет по улицам, аллеям, проулкам — прочь, вон из города, наружу через городские ворота. Море тьмы высыхает, испаряется. Морское дно внезапно превращается в сушу, и свет достигает ее аванпостов, самых высоких ее точек — древних холмов, на которых расставлены полуразрушенные арки и башни: это Палатинский, Авентинский, Капитолийский, Целийский, Эсквилинский, Виминальский и Квиринальский холмы. А за рекой, огибающей город, из земной тени вырастает продолговатый горб Яникульского холма. Пришел рассвет.

Солнечный свет сползает с башни Милиций на Квиринальском холме, льется с башни Конти, с колоколен Латеранского собора, Сан-Пьетро-ин-Винколи, с куполов сената, что на Капитолии, и Сан-Пьетро-ин-Монторио. Ночь сжимается, струится по узким улицам-каналам, из которых, словно выхваченные из небытия убывающим потоком темноты, торчат острые башни и колокольни. Купола упираются в небо, накрывающее город еще одним защитным шатром. Но и этот покров уже не в силах удерживать армию захватчика, свет проникает в самые заветные, потаенные уголки города, вот уже обращенные на восток стены сдались на его милость, свет нашел и взял в полон базилики и дворцы, свет пасется на широких площадях, пьет влагу с болотистых долин между холмами. Сначала тени длинные, потом — по мере того, как свет заливает улицы, захватывает город, оставляя от него лишь груду камней, — они сжимаются и удирают на запад. Свет прибывает с востока. А с юга наступает жара — да что там жара, настоящее пекло.

Здешняя земля — сплошные мертвецы и надгробия. Земля жирная, вскормленная телами, от жары ее соки кипят и пузырятся. Старые цирки лежат в развалинах, арки, воздвигнутые в честь прежних триумфов, пали под натиском времени. Из руин старого города прорастает город новый. На холме Пинчо тает под утренним солнцем церковь Сан-Рокко. Чей-то бронзовый торс неуклюже барахтается посреди площади Кампо ди Фьори, Пан пытается выбраться из развалин храма в Сатриуме, Венера раскидала рыбьи головы по всему рыбному рынку. Марфорио болтает с Пасквино, болезные уже собираются вокруг источника Ютурны, над которым бурлит целительный утренний пар. Разгоряченная земля хранит в себе тела давно умерших, но даже их пребывание в стане мертвых — ничто, миллионная доля времени, которое нужно солнцу, чтобы моргнуть. На виа делла Скрофа из развалин склепа вылезла свинья с визжащими поросятами, обвисшим брюхом она подметает улицу, надеясь встретиться с авгурами, которые по ее визгу предскажут второе пришествие. Колючки, кустарник, вьюнки отыскали свои корни на Марсовом поле и выползли в Саллюстиевых садах.

Старый город пробуждается неохотно, но солнце неустанно разгоняет его полутени. Вязкий ил ночи оседает в трещинах и на карнизах. Над печами для обжига извести поднимается дым и стоит столбами в неподвижном воздухе над Калькаранумом. Жара, усиливаясь, шествует полумесяцем по кварталам Рипа, Сант'Анджело, Парионе и Понте, перебирается через Тибр и через Борго с пожухлой травой вокруг домов, устремляется в сады Бельведера, где в клетках потягиваются, поднимаются и мочатся спросонья пантеры. В тени платанов лежит огромная и на первый взгляд безжизненная серая туша. А в Станце д'Элиодоро, что в Ватиканском дворце, жара и свет уже потревожили и без того беспокойный сон толстяка, и он зашевелился под расшитыми покрывалами. По утрам к городу обращен лик самого Господа, и крик петуха призывает охотников за древностями к уже почти истощенным руинам Капитолия, мясников и торговцев лошадьми — на рынок на пьяцца Навона, свинопасов и рыбаков — на Кампо ди Фьори. По узким улицам возчики волокут старые колонны и мраморные плиты — их превратят в известь; тибрские лодочники везут вино для sensali[11], облюбовавших улицу Рипетта; мельники подкармливают зерном мельницы, которыми утыкан весь остров; во дворцах все еще почивают кардиналы. Хозяева таверн раздвигают засаленные занавески, и по всему городу поднимаются с постелей и соломенных тюфяков паломники. Облицованные травертином здания пялятся на мокрые от болотной жижи дворы. Святые места на все лады уговаривают самых ревностных верующих — их колени стерты до крови — подняться по Святой лестнице, и далее, и далее. Дворецкий стучит в двери тихо-тихо, торговка рыбой во всю глотку орет на еврея. На виа делле Боттеге-Оскуре, где утренняя жара уже прогрела туфовые плиты, торговцы редкостями расставляют свои палатки и прилавки перед мастерскими ювелиров. Солнце уже высоко, но сквозь повседневную суету и деловитость обитателей города проглядывает какое-то напряженное ожидание. Оно почти незаметно, однако оно есть. Ведь вся эта суета ничего не значит — так, способ время убить. Жители города чего-то ждут.

Дождь в июне? За последние два дня ливни превратили площади в озера, улицы — в ручьи, которые впадали во вздувшуюся реку. Под недостроенным еще куполом Святого Петра и на площади до сих пор стоят лужи. В северной части города, над пьяцца дель Пополо, превратившейся за эти дни в настоящее болото, клубится пар, на площади мычат коровы, и копыта их расползаются по грязи. Под навесом немецкой печатни, сгорбившись, стоят пастухи, молча глядя на свое вымокшее стадо, на то, как по грязище расползаются пятна коровьей мочи и навоза, порождая невыносимую вонь на припекающем солнце. Пастухи тоже ждут.

Ждут, пока жара хоть как-то не подсушит лужи и грязь, пока две основные артерии города не превратятся из болот, запруженных водой, в болота, запруженные людьми. Виа Лата и виа дель Пополо клином вторгаются в город и встречаются на площади, затем кустарник раздвигает их и улицы ползут дальше по городу, где пастбища перемежаются загонами для скота, скопищами лачуг, конюшнями и амбарами. Паломники, мелкие чиновники, орда ленивых торговцев — все они бредут по следам копыт бравых всадников, которые, несмотря на дождь, скачут туда-сюда, доставляют последние сообщения о продвижении посольства. Поначалу бедолага-пешеход пытается обходить лужи, но дорога становится все хуже, теперь это уже сплошная грязь, и люди топают по унавоженным лужам, чертыхаясь и с трудом вытаскивая башмаки. Вокруг их натруженных ног мухи описывают восьмерки, в нос шибает вонь: сердце города — это коровий навоз, козлиная моча и людской пот. К площадям-болотам стекаются людские реки, они становятся все полноводнее, площади забиты до отказа, а люди идут и идут. Продвигаться по вязким улицам просто невозможно, вот уже и все боковые проулки запружены, на балконах, в портиках редких, убогих домов, расчленяющих эту массу, толпятся люди и, пихаясь локтями, с трудом протискиваются вперед. Нетерпеливый город, подгоняемый светом и жарой, ломится на северо-запад. Огромные колеса вспенивают желтую воду Тибра, быки, вращающие их, тупо смотрят в спины хозяевам-паромщикам, паромы утыкаются в причалы, с них сходят торговцы фуражом и хозяева таверн, покинувшие свой привычный Борго, охотники за древностями и обжигатели извести тащатся вместе со всеми по ведущим на север улицам, через Понте и Парионе. Банки закрыты, церкви пусты. На Марсовом поле свернуты палатки и прилавки, и стоящие посреди мусора, сорняков и руин разрозненные здания смотрятся удивительно сиротливо. Или смотрелись — потому что сюда нахлынула толпа с виа дель Пополо, улица забита любопытными, они толкаются, бранятся, их все больше и больше. Они облепили холмы и стоят, повернувшись к северу, в ожидании процессии, которая должна двинуться именно оттуда, хотя сейчас они видят лишь все больше себе подобных — полных ожидания, вспотевших и разгоряченных, чьи лица в отдалении становятся просто пятнами.

Город святого Петра бурлит сотнями диалектов, здесь переругиваются на множестве языков. Верховые кричат на пилигримов, перегородивших узкие проходы вокруг замка Святого Ангела. Всадники прокладывают себе путь среди монахов, подмастерьев, уличных мальчишек и собак. Но тщетно: аллеи, дворы, переходы заполнены наглухо. Понимают ли они, что привело их сюда? Они едины в своем раздражении, они непобедимы уже потому, что их так много. На площади кишит римская плоть, женщины теряют сознание, детишки, упав, уже не поднимаются — их затоптали, все тянут шеи, все жаждут увидеть, все взоры обращены к старым воротам. По дорогам уже не пробиться, но город подталкивает и подталкивает тех, кто впереди, еще дальше вперед, в Парионе, и горожанам ничего не остается делать, кроме как лезть по головам. И Понте забит до отказа, вновь прибывшим приходится поворачивать на запад, к Тибру, потом перебираться к Борго, к угрюмому фасаду замка Святого Ангела. Но даже здесь невозможно протолкаться сквозь пилигримов и церковников. Всадники натягивают поводья, врубаются в толпу, пытаясь прорваться к мосту Элия, связывающему замок с городом. Разозленный люд поначалу расступается неохотно, потом, когда к авангарду присоединяются другие всадники, приходится шевелиться поживее — а то ведь зашибут, чего доброго. Лошади напирают, пилигримы и попрошайки вопят, но фаланга конных неуклонно продвигается к мосту, а в центре, со всех сторон окруженные всадниками, шествуют старцы, облаченные в алые одеяния, — они осыпают бранью толпу и друг друга. Наблюдающий за процессией с балкона замка Святого Ангела папский датарий сообщает своему властелину, что кардиналы уже на подходе.

С севера слышатся звуки труб и барабанов. Толпа ждала долго, потела, то вскипала от раздражения, то затихала, претерпевая муки, ругаясь с соседями, и теперь ее терпение, кажется, будет вознаграждено. Среди ожидающих зрелища перепархивают обрывки сплетен. Поговаривают, что Зверь ростом с дом, питается исключительно устрицами и пьет кровь невинных дев. Из-за ворот слышатся гиканье и глухие удары, люди принимаются вертеть головами и наконец соображают, куда глядеть — на брешь в городской стене. И вот звуки у ворот стихают, трубы ревут громче. Вскоре появляется первый барабанщик, за ним — бородатый всадник, сидящий прямо, не замечая вытаращенных глаз и открытых в изумлении ртов. Барабаны, трубы, всадники — по четыре в ряд, а всего таких рядов полсотни. Каким-то чудом толпа расступается перед ними, словно втягивает в себя, но не их, не их ждут ротозеи. Гиканье, топот, удары: к ним-то город привычен. Гипсовые арки, выцветшие знамена все еще напоминают о последнем приобретении Папы из рода Медичи. По дворам валяются разбитые передвижные платформы, а стены еще слышат отзвуки криков «Palle! Palle!»[12]. Город не удивишь ни карнавалами, ни триумфальными шествиями, однако сегодня жители его напряжены и ждут утоления нового голода. Разверзлась ненасытная глотка площади, невероятно, но толпа на виа дель Пополо расступилась, и гордо, широкими шеренгами по улице шествует роскошное посольство. Собравшиеся уже не ропщут, уже не замечают жары и тычков. Оттуда, куда шествие еще не добралось, слышатся приветственные крики, но здесь, в самой сердцевине, все замерло в тяжком молчании. Трубачи, барабанщики, всадники в ливреях — обычная прелюдия, не более. Люди в толпе забыли о сварах и притихли, они расступаются, освобождая широкий проход, по которому мечутся только собаки. Все ждут.

Даже Папа ждет. Он сидит в самом центре лоджии замка Святого Ангела, справа и слева от него расположились кардиналы, позади выстроились послы. Слуга слуг божьих смотрит на собравшуюся внизу толпу. Они смотрят на него. Папа кажется спокойным, собранным, сидит прямо на небольшом помосте. Рассевшиеся по сторонам кардиналы вертятся, предвкушая зрелище. В конце концов, они-то к ожиданию непривычны, ожидание их нервирует. Их служки — вот они умеют ждать, домашние тоже. А кардиналы не ждут никого, кроме разве Папы. Но Папа спокоен или кажется таковым. Кардиналы немного успокаиваются. Они нюхают маленькие букетики цветов, отгоняют насекомых, елозят в своих креслах. На ступеньках выстроились их офицеры — в соответствии с табелью о рангах самих кардиналов. Люди кардинала Армеллини заняли верхнюю часть лестницы и взяли на себя функции таможенного досмотра. Напрасно взывают к ним несчастные слуги кардиналов Риарио, Гримани, Содерини, Виджерио, Делла Ровере, Дель Монте, Аккольте, Де Грасси, Саули, Д'Арагоны, Корнаро, Фарнезе, Гонзаги, Петруччи, Ремолино, Серры, Шалана, Шиннера, Бакоча и Бейнбриджа. К тому моменту, когда слугам, потрепанным и напуганным головорезами кардинала Армеллини, удается добраться к своим измученным жаждой господам, подносы со сластями и кувшины с вином изрядно опустошены. Конклав собрался здесь, чтобы избрать символ, тяжелой поступью надвигающийся с севера. Папа полностью владеет собой, он — само терпение. Толпа внизу безумствует. Кардиналы же находятся словно между молотом и наковальней — между нетерпением толпы и спокойствием Папы — и молят Бога, чтобы пока не видное им посольство двигалось резвее. Они слышат слабые приветственные крики, которые затем сменяются загадочной тишиной.

По налипшему на причалы Рипы жирному тибрскому илу можно проследить историю подъема и спада воды, историю разливов, оставивших наносы на городских окраинах. Но по шуму или молчанию виа делла Скрофа, по которой, расправляясь, словно пружина, продвигается процессия, ничего проследить нельзя — ни шум, ни тишина следов не оставляют. Приветственные возгласы — это авангард, разбегающийся под тяжелым башмаком солнца. Назавтра здесь ничего не останется — кроме сплетен и небылиц, ползущих по тавернам. Шествующие стройными рядами пехотинцы превратятся в тысячи Сципионовых солдат или же в оборванцев с гор, смотрители в тюрбанах превратятся в плененных царей или в чудищ с головами размером с дом. Сама процессия либо разрастется до чрезвычайности, либо усохнет, словно увядший плод, но уж точно превратится в нечто, даже отдаленно на себя не похожее. Непонятные, быстро смолкавшие выкрики и приветствия уже разнесли эти фантастические образы по городу, а его жителям только того и надо: вся история обрастает новыми подробностями, расцветает новыми красками. Посольство продвигается среди набегающих друг на друга звуковых волн, замирающих, растекающихся, просачивающихся в песок. Сочное ожидание толпы вдруг высыхает, превращается в пыль, зрелище покрыто этой спекшейся на солнце амальгамой ожидания. Горожане остолбенели при виде зверя, и как расступились, пропуская посольство, так и остались стоять: смотреть уже больше не на что, зверь прошел, но они молчат и смотрят, молчат и смотрят. Эти люди, увидевшие зверя, стали другими: они изменились или готовы измениться.

А здесь, на балконе замка Святого Ангела, волнение кардиналов уже совсем улеглось — что ж, приходится ждать, если ждет сам Папа. Кардиналы попивают вино, над собравшейся внизу толпой, словно флаги, реют алые рукава их мантий, публику слепят блики от серебряных кубков, а глава Римской церкви меж тем спокойно ожидает появления посольства портингальцев. Минуты идут, болтовня прелатов затихает. Папа проявляет терпение, кардиналы пытаются ему подражать. Но их молчание — вынужденное, они чувствуют себя неловко. Кардиналы знают своего Папу и ничего не понимают — при обычных обстоятельствах он бы уже взорвался, поднял крик, поэтому они хоть и следуют его примеру, но изнывают от недоумения. Понтифик кажется таким безучастным, будто совсем их не замечает, просто смотрит вперед — на людскую мешанину, на крыши, на бесконечный купол неба, под которым, по мере того как процессия приближается к Борго, все слышнее раздается гудение труб.

Барабаны бьют на виа Ректа, процессия уже миновала пьяцца Навона и башню Сангуинья. Посольство шествует по невысокой горе Джордано, и — уже как обычно — его приветствуют криками, а провожают молчанием. Музыканты и верховой эскорт, посол и его стража — как только выплывают те, кто топает им вослед, — исчезают, тают в жарком мареве. О них забывают в то же мгновение, и они в полнейшем молчании двигаются по канале ди Понте, на стенах которого отмечены уровни подъема воды, образуя причудливую цепочку. Посольство чувствует запах реки, видит площадь, ощущает за собой дыхание Зверя, укротившего город, заставившего его умолкнуть, и это молчание подталкивает их вперед, к Папе, к непогрешимо-белой точке на балконе, окруженной алыми мантиями кардиналов.

На портики и лестницы пала чернильная тень, в которой Папа различает лишь слабое шевеление толпы: наверное, сюда уже ступили глашатаи, но ничего пока не видно. Площадь разверзлась, толпа расступилась, людская волна покатилась вперед, и вот блеснули под солнцем трубы, громче стал рокот барабанов. Появился всадник, за ним — шеренга за шеренгой — шествуют верховой и пеший эскорты. Кардиналы смотрят на Папу, пытаясь предугадать, как он поведет себя, переводят взгляды на площадь, потом снова на Папу. Барабанщики, трубачи, конные, пешие — посольство растянулось на всю длину площади, и конца ему не видно. Свет режет глаза, терпение иссякает. Папе хочется поторопить процессию. По улице движется что-то непонятное. Впереди идут люди в тюрбанах и ведут на цепях других животных, более мелких и подвижных, призванных подчеркнуть массивность и мощь Зверя. Тень рассеивается, понтифик чувствует устремленные на него взгляды кардиналов. Он уже не в состоянии сидеть спокойно, не может, не может, хочет, но не может. И вот, когда из темного коридора возникает Зверь, у Папы широко раскрываются глаза. Зверь, ослепленный солнцем, останавливается и поднимает голову к небу. Папа вскакивает, воздевает руки, словно собираясь захлопать в ладоши, но так и замирает — с воздетыми руками, с открытым ртом, с выпученными глазами, и мгновение это все длится и длится. Он будто в вакууме, а кардиналы — справа и слева — смотрят на него во все глаза. Зверь ждет. Но Папа неподвижен, застыв между восторгом и ужасом. Он видит себя со стороны — как он стоит, сделавшись объектом для насмешек. Идиот в белом облачении. Он не может решиться. Толпа молчит, выжидая. Время течет, просыпается, как песок сквозь пальцы, Папа ощущает собственное бессилие. А Зверь зашевелился, и портингальцы, и весь эскорт, и вся толпа — все расступились. Зверь двинулся дальше, пошатываясь, неуклюже. Папа смотрит вниз, в молчаливый полдень. Красные, потные лица сливаются в одно — красное и потное. Зеленые и серые ливреи. Он замер, а Зверь надвигается.

Он говорит им: за кого люди почитают Меня?

Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня?

В ночь накануне родов Клариссе Орсини привиделся зверь. Она запомнила его — огромный, но послушный лев, почти такой же, что были вытканы на балдахине над ее кроватью. Напоследок она целыми днями смотрела на этих львов. Но лев, запрыгнувший в ее сон, был крупнее и сильнее, а голова его выглядела массивнее, чем у декоративных зверушек, что удирали от охотников. Лев вышагивает перед ней, помахивая высоко поднятым хвостом, оборачивается, смотрит на нее желтыми глазами, изо рта его свисает язык. Во сне герцогиня обхватывает руками живот. Лев то забегает вперед, то отстает, земля содрогается под тяжелыми лапами, при этом зверь не сводит с нее глаз: он чего-то ждет. Страха она не чувствует: этот лев — то ли ее тюремщик, то ли телохранитель, а может, и вестник, которого они тщетно ждали на протяжении последних месяцев. Она не знает, но и спросить не может: сон ее лишен звуков. Лев останавливается, герцогиня идет вперед. Лев поворачивает, она хочет следовать за ним, но не пускает живот — большой и твердый, совсем как барабан. Лев бежит, герцогиня пытается приподняться, но тяжелая рука удерживает ее, другая рука вытирает ей смоченной в прохладной воде салфеткой щеки и лоб. Переговариваются служанки, над ней нависло огромное лицо повитухи. Львы увлекают охотников в темный лес, где на ветвях сидят синие птицы. Острая боль внизу то отпускает, то появляется вновь. Почему простыни мокрые? Ей кажется, что она задыхается, она хватает ртом воздух и вдруг просыпается: воды отошли. Повитуха берет ее за руку.

— Мне снился лев, — говорит герцогиня.

— Значит, ребеночек будет сильным, как лев, — отвечает повитуха.

Потом ему много раз рассказывали эту историю.

«Тебя восхвалят братья твои». Когда-то он был львенком, теперь — старый лев. Кто посмеет нарушить его покой?

Все еще сонный, Папа разглядывает синих птиц на ветвях деревьев — кайму балдахина над кроватью. Солнечные лучи гуляют по гобеленам: вепри, олени, охотничьи псы изображены наряду с животными, чьи шеи высоки, словно башни, а из разверстых пастей высовываются длинные, извивающиеся языки и огромные, острые зубы. Сцену оживляют совсем уж мифические звери — огромные единороги, грифоны, василиски. Вокруг апельсинового дерева собрались мрачные львы, в дальнем углу виднеется еще одно львиное семейство. Его приветствует гиппопотам.

Каждое утро он проводил смотр своего животного царства. Мастера, трудившиеся над гобеленами, не отличались старательностью, да и нитки использовали не лучшего качества. Он с детства запомнил сочные цвета — алый и синий, теперь же место алого занял цвет ржавчины, а синий выгорел почти до белизны, и в бледном утреннем свете рисунок почти неразличим. Животные выцвели, поблекли. Правда, птицы все-таки сохранили свое роскошное синее оперение, но великолепного гиппопотама уже и не разглядеть, с каждым днем он тает, превращаясь в мутное пятно. Папа снова и снова изучает запечатленную на гобелене сцену. Каждому из Медичи — свое животное. Он хранил верность материнскому сну. И его лев, и отцовский жираф по-прежнему исполняли свой долг, остальная же родня повыцвела. Особенно жаль было огромную серую жвачную зверюгу: Папе нравилось все объемистое.

Нерон любил наряжать первых христиан в львиные шкуры и напускать на них настоящих львов. Обелиск Петра всегда будет вздыматься над Борго, хотя сам Петр давно превратился в прах. Папа никогда не забывал о львах: вот они, шествуют на мягких лапах перед его внутренним взором. В мыслях — львы, кружащие возле сжавшейся от ужаса плоти, на вершине обелиска — бронзовый шар. Христиане потеют, молятся в душных шкурах, солнце уже достигло самого верхнего яруса, и шар засиял. Внутри его — урна с прахом Цезаря, сверкающий шар притягивает зверей, те рвутся вперед, пасти их разверсты, а плоть так мягка, плоть — губка, пропитанная кровью. Зрители встают при виде недостойного ученика. Кровь льется на песок арены. Львы пытаются укрыться в тени, а за первыми несколькими жертвами — тысячи и тысячи новых, с горящими лицами и безумными глазами, устремленными по ту сторону фальшивого золота шара, сверкавшего под фальшивым солнцем, — к чистейшему бескрайнему небу. Они знают, что лик Господень соткан из света. На заре их выгонят на арену, и они поднимут свои лица к Его лику. А затем когти и клыки разорвут их плоть. Кровь, впитавшаяся в песок, кровь, запекшаяся на львиной морде, — вот символы веры. Недостойный Петр чувствует, как кровь, пульсируя, приливает к его голове, готовой взорваться. Ноги, указующие в небо. Ни один лев не оторвет его от креста, не избавит от страданий. Вера смертельна, она замешана на крови. И ни одному льву не под силу освободить Папу. Матери привиделся зверь, которого она назвала львом. Папа смотрит на балдахин. Синие птицы, единороги, львы, величественный гиппопотам… Да, ее сон сбылся, это действительно был знак свыше. Однако не лев привел меня на трон Святого Петра, и ни один лев меня на этом троне удержать не в состоянии. Мне потребен зверь поскромнее. Но более массивный. И не такой яркий, лучше серый.

Ему три года. Пацци собираются убить его отца. Монтесекко должен был покончить с Лоренцо прямо в соборе, а Франческино Пацци и его Бернардо Бандини — с младшим Медичи, Джулиано. Лоренцо отражает удар кинжала и бежит в ризницу, из раны на шее хлещет кровь. Его брат Джулиано, также окровавленный, лежит на полу, уже мертвый, в соборе раздаются крики. Полициано запирает дверь, а Ридольфи высасывает из раны кровь — вдруг кинжал отравлен? Злодеи вместе со своими приспешниками бегут. Улицы уже бурлят. Часом позже Лоренцо обращается к народу с балкона дворца Медичи: «Мой народ, отдаю себя в твои руки. Сдержите негодование. Пусть восторжествует справедливость…»

«Вытащите их оттуда за уши!» — командует своим людям Петруччи. Вот волокут Сальвиати. Петруччи хватает его за волосы, плюет в лицо. Солдаты бьют лежащего Франческино ногами. Здоровой рукой он поддерживает сломанные пальцы другой. Появляются веревки. Несчастные молят о пощаде. Франческино мочится в штаны.

«К окну их!» — приказывает Петруччи. Узлы завязаны, заговорщики отбиваются, кричат. Пинки и удары солдат не в состоянии их усмирить. Обоих заговорщиков тащат к окнам, они в ужасе вопят.

«Выбрасывайте!» — командует Петруччи. Веревки дергаются дольше, чем обычно, и, выглянув из окна на трупы повешенных, Петруччи видит, что Сальвиати в отчаянной попытке удержаться впился зубами в шею своего напарника. К концу недели из окон дворца Синьории свисали уже семьдесят подвешенных за ноги предателей. Якопо Пацци тоже поймали — притащили обратно в город, пытали и повесили. Мальчишки выкопали его труп и за шею проволокли по улице до самого моста Рубиконте, а оттуда сбросили в реку, и воды Арно несли его, лицом вверх, до Броцци. Со всех мостов, по всему течению реки — до самой Пизы, — на него сбрасывали отбросы, и он плыл в окружении нечистот, меж тем как лицо его уже наполовину склевали птицы. Флорентинцы судачили, что Якопо призывал себе на помощь самого дьявола, но и дьявол его отверг. Лоренцо отослал Джованни и Джулио в монастырь в Камальдоли. Джованни и Джулио кузены — совсем малыши, недавно ходить научились.

И Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее. Святой Петр — мешок из кожи, наполненный костями и кровью, — болтается кверх ногами на кресте, воздвигнутом в цирке Нерона.

Дельфинио подсматривает из верхнего окна за настоятелем аббатства Пассиньяно и приором Капуи — те прогуливаются по саду. Они увлечены разговором, прохаживаются степенно, время от времени кивают друг другу — видно, соглашаясь со сказанным. Дельфинио удовлетворен. Аббат остановился, повернулся, Дельфинио отпрянул от окна. Слышится гнусавый голос приора, но слов не разобрать. Что-то в последнее время слух начал сдавать, хотя в остальном Дельфинио возраста не чувствует. Голос у аббата пониже, побасовитей — наверное, у них опять религиозный диспут. Наверное, они действительно большие приятели, какими и выглядят. Дельфинио подождал, пока они снова не увлекутся беседой, и опять выглянул в окно. Монастырский сад граничит с садом фруктовым, монастырь стоит на холме, под его пологим склоном — луга, на которых пасутся медлительные, мирные коровы. Аббат и приор уже миновали монастырский сад, вошли под сень фруктовых деревьев. Их жесты становятся более размашистыми — наверное, диспут перешел в спор. Аббат вдруг останавливается и хватает приора Капуи за капюшон. Дельфинио быстро спускается по лестнице, выбегает в крытую галерею. Аббат гоняется за приором среди яблонь. Дельфинио кричит, но они не слышат. Подхватив полы рясы, Дельфинио мчится через сад. Под ногами хрустит падалица. К дальнему лугу, к коровам, бежит приор Капуи, за ним несется аббат, приор вопит. Вдруг оба останавливаются. Дельфинио, добежав до края сада, видит, что аббат повалил приора и уселся на него верхом. Дельфинио прибавляет скорости. Коровы с тревогой наблюдают, как аббат Пассиньяно, чьи руки испачканы по локоть, мажет физиономию приора Капуи коровьим навозом.

«Глупцы!» Дельфинио награждает аббата увесистыми шлепками, тот ревет так же громко, как и приор. Дельфинио продолжает, пока аббат не отстает от приора.

«Это Джулио виноват!» — кричит аббат.

«Джованни первым начал! — рыдает приор. Дельфинио вытирает навоз с лица мальчишки. — Это все Джованни!»

«Молчать!» — приказывает Дельфинио, и все трое в полнейшем молчании направляются назад, к монастырю.

«Джулио сказал, что мне никогда не стать Папой. Потому что голова у меня слишком большая…»

Дельфинио отвешивает Джулио подзатыльник.

«И слишком пустая», — говорит он, а сам думает: увы, слишком полная. Из молодых, да ранний. Пьеро уже в Риме, старается ради брата. Аббату Пассиньяно двенадцать лет, приору недавно исполнилось девять.

Скоро за окном защебечут скворцы. Воздух полон испарений Тибра, разогнать их сможет только полуденная жара. Утро не желает тратить свой свет на Борго, воздух здесь тяжелый — между базиликами и дворцами, сырыми стенами и карабкающимися ввысь башнями. Прелаты страдают одышкой, их слуги пытаются выкашлять из легких сернистый налет. Город задыхается в собственных испарениях, земля здесь ничего не родит, окружающие его выгоны — усталые, истощенные, не идущие ни в какое сравнение с нежными лугами Камальдоли. Папа до сих пор помнит запах того навоза. Сладостный запах. В Риме навоз воняет старостью, так же как воняют ею животные, которые пасутся на истощенных выгонах и дышат мертвым воздухом. Дурацкие животные, кожа да кости, бестолково толкутся на Кампо-ди-Фьори. Помнит ли Джулио? А Дельфинио? Неожиданно у него скручивает кишки, он потирает живот, помогая газам высвободиться. Раны, нанесенные самолюбию, болезненны, но заживают и они. Надо признать: голова у него всегда была несколько великовата, а вот руки слишком тонкие. Но это лишь вопрос пропорций. А ему и не предназначалось стать воином, не для того его отправили на воспитание в монастырь к Дельфинио и Юстиниану. Монах, аббат, епископ. Он не такой, как его брат, дошедший в конце концов только до кардинала.

Пьеро!

О, Пьеро, в полусне думает Папа, ты всегда был глупцом. Даже в смерти…

Переполненная баржа раскачивается на волнах. Папа видит, как Пьеро натягивает поводья коня. Паоло Орсини смотрит с кормы на скачущий по берегу эскорт. Кордова и испанцы доберутся до реки к закату. Канаты натянулись, еле удерживают пушки — в декабре река Гарильяно полноводна. Сильное течение несет баржу вниз по реке, палуба трещит под весом пушек, людей, лошадей, оружия. Нос баржи ныряет в волну, и Пьеро видит, как берег улетает куда-то вверх. Баржу крутит на самой стремнине, люди тщетно пытаются повернуть руль, волна перехлестывает за борт, за ней — другая.

«Пьеро!»

Переговоры затягиваются, официальное вступление в должность откладывается, но в конце концов Лоренцо настоял на своем.

«Пьеро!»

Теперь он видит его таким, каким видел в детстве, до того, как Гарильяно поглотила его — старшего брата Пьеро, гарцующего во главе своего эскорта на массивном злобном жеребце в расшитом золотом чепраке. Его сопровождают веселые, смеющиеся друзья, передавая друг другу фляги с молодым вином. Джованни машет ему с моста в Муньоне. Ему тринадцать, ему пожаловано кардинальство, но официальное вступление в сан пока отложено Иннокентием — между своими Лоренцо называет его Ленивым Кроликом, потом начинает величать Сговорчивым и в конце концов — Великодушным. Прошло три года, Джованни наконец созрел. До чего ж они все неотесанные, думает Дельфинио, глядя на приближающихся всадников. Пьеро — человек надежный, думает его брат. Пьеро приветствует его, натягивает поводья, жеребец роет копытами землю.

«Замолчите! — кричит всадник своим сопровождающим. — Проявите уважение к кардиналу!»

Пьеро ухмыляется младшему брату. На этот день назначена процессия, но приезд Пьеро затмевает все. В восторге он поворачивается к Дельфинио.

«Теперь и Пьеро может участвовать в процессии!» — говорит он своему наставнику.

«Боюсь, это невозможно, — отвечает Дельфинио. — У вашего брата, Джованни, есть более важные дела».

Всадники растянулись по дороге ярдов на тридцать, не меньше.

«К тому же уже поздно менять порядок процессии», — говорит Дельфинио, всем видом выражая крайнее смирение. На лице Пьеро написан гнев.

«Неужели?» Голос Пьеро полон презрения, он разворачивает лошадь — из-под копыт летит грязь — и мчится прочь, сквозь ряды своих сопровождающих. Те тоже разворачиваются и устремляются вслед за ним. На дороге царит хаос. Джованни зовет брата, но его голос не слышен из-за грохота копыт, Пьеро уже скрылся из виду, заслоненный своей свитой.

«Сегодня вы получаете кардинальскую шапку», — напоминает ему Дельфинио.

«Вы не любите Пьеро, — с вызовом заявляет старику Джованни. — Почему?»

«Мы уже опаздываем», — говорит Дельфинио.

В тот вечер огни фейерверка затрещали в сыром воздухе над Фьезоле: в декабре по вечерам всегда сыро. Джованни сидит за столом, по бокам — аббат, который вручил ему мантию, церемониальную шляпу и шапочку, и его старый ментор Дельфинио. Джованни смотрит на музыкантов, на стенах дрожат отблески факелов. Формальное введение в сан завершено. Он снова спрашивает у Дельфинио о Пьеро и снова не получает ответа.

«Теперь я кардинал, — говорит он своему наставнику. — Будьте любезны ответить на мой вопрос».

Дельфинио вздыхает и смиренно складывает на коленях руки.

Годы спустя баржа, на которой плывет Пьеро, закрутится посреди реки, не слушаясь руля. Пьеро вцепился в лошадь, река вертит их, не отпускает. Пушки слишком тяжелы, но уже поздно их отвязывать. Вода хлещет через борт, лошадь Пьеро лягается, вырывается, скользит по палубе и падает за борт, лишь на миг показывая над водой голову, а потом скрывается в волнах. Судно погружается все глубже, они тонут. Кое-кто прыгает за борт, пытаясь доплыть до берега, но течение слишком сильное. Пьеро озирается, ищет Паоло, но его компаньон исчез. Воды уже по колено. Нос баржи зарылся в волны, Пьеро еще раз оглядывается, отстегивает меч и прыгает.

«Он глупец, — сказал в тот вечер во Фьезоле его наставник Дельфинио. — А глупец способен погубить всех Медичи».

Джованни краснеет, но молчит. Дельфинио понимает, что детской привязанности, которую испытывал к нему Джованни, пришел конец: никто не прощает правды, даже кардиналы.

Спотыкаясь, он подходит к окну, трет глаза, отдергивает шторы. На реке был паводок, тело Пьеро так и не нашли. Петр, Пьеро, тот несчастный монах во Флоренции — святые простаки. Солнечный свет заливает спальню. Скоро в дверь осторожно постучится Гиберти. Папа начинает одеваться. Ему пока не хочется смотреть на сады Бельведера. Петр, прибитый гвоздями, монах, сожженный на костре, Пьеро, утонувший в бурных водах после поражения при Гаэте. Тот рок, тот крах, о котором когда-то говорил Дельфинио, все-таки их настиг. Лоренцо погиб, Пьеро тоже погибнет. Флоренция в руках семейства Содерини. Дни, когда их приверженцы кричали с балконов «Palle! Palle!», приветствуя семейство Медичи, давно в прошлом. Он застал последние из этих дней: в двери врываются головорезы, их собственные слуги тащат хозяйское добро, толпа набрасывается на прежних правителей. Он сам — в простом монашеском одеянии, в капюшоне, смешался со Зверем, с толпой, вдыхает ее вонь, наблюдает, как пируют они во дворцах в Кареджи и на виа Ларга. Возле ворот Сан-Галло его ждут лошади — Пьеро и Джулиано уже ускакали по Болонской дороге. Джованни в полудне езды от братьев; он поворачивает лошадь на юг, к Риму.

Наверное, это тоже знамение: Рим всегда встречает его дождем. Он въехал в город через ворота Пополо в сопровождении всего лишь нескольких слуг. Площадь — море грязи, а виа Лата — не улица, а река. Собственный дворец кажется ему темницей, здесь все отсырело, все такое обшарпанное… Его ждет первый из череды секретарей, Довицио. Самое худшее секретарю уже известно.

«Они объявили Пьеро вне закона. — (Джованни молча кивает. С промокшей рясы на камни пола стекает вода.) — Вас тоже объявили преступником. За вашу голову назначена награда в две тысячи флоринов».

Рим защитит его, Рим — и кардинальская шапка, в ответ он будет верой и правдой служить Папе из рода Борджа[13]. Он не станет замечать ни мулов, груженных серебром, ни племянников, которых вознаграждают высокими должностями, ни незаконного сыночка, который дебоширит в землях, принадлежащих Святому Петру, и безнаказанно рубит с плеча всех встречных. Он будет согласно кивать, он ни разу не возвысит голоса, и испанцы будут считать его слабаком, не представляющим никакой опасности. Он будет ссужать деньгами шутов, посещать карнавалы, наслаждаться жизнью. И ждать.

Последний из череды секретарей дважды тихонечко постучал в дверь. Папа не обращает на него внимания, прислушивается к удаляющимся шагам секретаря, вот и дверь за ним затворилась. Только после этого Папа выходит из спальни в просторный зал Понтификов. Со стен и потолка на него взирают запечатленные кистью Рафаэля прелаты: Борджа, по крайней мере, знал толк в отделке помещений. Стол накрыт на одну персону, стул стоит так, чтобы можно было смотреть в окно. Первым делом Папа берет хлеб и оливки, масло стекает по его пухлым пальцам, те становятся липкими, блестят. Он вытирает их о салфетку, берет кубок с водой, пьет жадно, шумно, захлебываясь. Еще одна оливка, пальцы снова все в масле. Снова салфетка. Хлеб, вода, на этот раз он разбавляет ею вино, пока оно не становится бледно-розовым и прозрачным. Папа отпивает вина: а не закусить ли еще и сыром? От хлеба его обычно пучит. А если он поест еще и холодного мяса, так вообще произойдет что-то ужасное, поэтому на завтрак ему мяса не подают, только сыр — он ничего такого не вызывает. Как и оливки. От одного лишь воспоминания о холодном мясе рана его начинает болеть и гноиться. Папа отказывает себе и в сыре: завтрак окончен. В окно льются лучи солнца, в них пляшут пылинки. После Флоренции, думает Папа, дни были заполнены лишь ожиданием да пылью. У воздуха тоже есть своя сущность. Воздух — это не пустота. На его тарелке лежат девять оливковых косточек. Может, все-таки поесть сыра? На фреске Рафаэля, где изображены апостолы, он написан выше Юлия. Вокруг него — кардиналы: Петруччи, Риарио, Бейнбридж, он сам. Он представлен здесь дважды — как кардинал и как Папа, в молодости и в зрелом возрасте, а поверх лица, которое прежде отделяло молодость от зрелости, теперь написано другое. Ненасытного Борджа больше на фреске нет: папский испанец, ставший испанским Папой. Александр, а следом за ним — Юлий[14]. Пустые годы, бессмысленные годы. Распри, игрища, тупой юмор. Шуты.

«Свет дневной заполнил мой потир».

«Прокляни его».

Кардинал потчует гостей овечьими копытцами в карамели, растертыми в порошок воробьиными клювиками и жареными крысами с медом и мускатным орехом. Заливными коровьими глазами. От черного бульона в супнице на конце стола поднимается пар, в бульоне — ящерица, обжаренная с корицей. Кардинал Медичи дает банкет для кавалеров и идиотов. Плохие поэты декламируют плохие стихи, ревут и блеют безголосые певцы. Все они — шуты. Ими заполнил он свои годы ожидания, словно притягивая их всех к себе — уродов, болванов, тщеславных дураков. Он улыбается, хихикает, хлопает в ладоши, хохочет, ревет, захлебывается, рыдает от смеха; он их любит, просто обожает. Горбуны и буйнопомешанные запряжены в тележки, он устраивает гонки, он икает, пускает ветры, хватает ртом, глотает воздух так, словно жрет веселье. Он жаден до веселья, все не может насытиться. Он наблюдает, как его гости набивают животы до отвала; часто их желудки не в состоянии выдержать обильно приправленные специями немыслимые деликатесы. Гости заливают в свои бездонные брюха реки вина, их пьяная буффонада — площадка для его игр, на ней он оттачивает свои политические приемы: выпады и ложные выпады, ответные удары и удары в спину. Тело Борджа чернеет и разлагается в ядовитом воздухе Рима, а его кардинал потчует гостей замаринованными в вине березовыми листьями, имбирным отваром и голубиными лапками, приправленными анисом.

А теперь что? Девять оливок да хлеб. Ни сыра. Ни холодного мяса. Лицо Борджа как будто проглядывает сквозь его собственное лицо. За Борджа стоит Сикст, за ним — Иннокентий, и Климент, и Мартин, и все слуги слуг божьих вплоть до Григория, и все папы вплоть до Петра. Смерть Борджа возвела на престол римского епископа Юлия, и по всему Риму начали возводиться и рушиться базилики, вспухали и лопались купола, из земли перли к самым небесам контрфорсы и колонны, и посреди этого города-животного двигались люди из плоти и крови, со своими страстями и своим смехом. Юлий в ярости. Юлий покоряется. Армия французов окружает Болонью. Император жаждет заполучить Милан, или Урбино, или Рим. Церкви тоже нужна своя наемная армия, свои папы-полководцы и их креатуры. Папа заключает союзы, создает армии, ведет их на врагов, которые постоянно меняются, — сначала это французы, потом испанцы, потом венецианцы, затем император, они все разные, но их объединяет ненасытность и ненависть к Папе. Его союзники тоже все время меняются, иногда ими становятся даже вчерашние враги, а иногда он вообще остается без союзников. Добро и зло меняются местами, порою так быстро, что и не понять — что есть что, они становятся неотличимы друг от друга. На Пасху на болотах, что между Равенной и морем, две армии сошлись лицом к лицу. Кардинал в латах встречается с кардиналом в мантии. А там, вдали от них, в Риме, затих и опустел дворец Медичи, дворец закрыт. Исчезли шуты и клоуны. Шипят подожженные запалы, маленькие фигурки бегут навстречу друг другу по грязи. За папскими войсками стоит любитель удовольствий Медичи, за французскими — Сансеверино. Раздаются первые залпы.

Впоследствии, когда он бежал по полю битвы вместе с другими обезумевшими от страха, ему казалось, что сам воздух превратился в тысячи смертоносных кинжалов. Кругом валялись тела и части тел, умирающие пронзительно кричали, а некоторые — некоторые молчали, с удивлением взирая на собственные вывалившиеся кишки. Он запомнил человека, бесцельно бредшего среди всего этого ада. Сначала ему показалось, что человек несет дубинку, но, подбежав поближе, он понял, что вместо руки у человека — обрубок, из которого хлещет кровь, а тащит он не дубинку, а свою собственную отрубленную руку. Другие на первый взгляд казались абсолютно здоровыми, но вот они оборачивались, и он видел ужасные раны, зияющие в черепах, лица, рассеченные сабельными ударами. Джованни бежал и бежал, не обращая внимания на руки, хватавшие его за щиколотки, на крики о помощи. Темнело. Битва окончилась. Он уже не понимал, где находится и куда бежит. Первый удар древком пики пришелся в живот, он упал, корчась от боли; второй удар поразил его в голову.

Потом произошло вот что. Пизанские кардиналы-раскольники, предававшиеся безделью, обвинили Папу в неподчинении законной власти, выставили себя тем самым лакеями ненавистных французов и нашли прибежище в Милане (где их негодующие вопли и насмешки вызвали лишь ответные издевки и негодование преданных миланцев), а захваченный под Равенной кардинал Медичи простил своих врагов. Французы тоже потеряли в тамошних болотах пять тысяч воинов, в том числе главных командиров, не смогли удержать Милан и отступили, увозя с собой кардинала Медичи, который сумел бежать. Затем он снова попал в плен и окончательно спасся у берегов По, а между тем Пиза находилась под владычеством Флоренции, где правил Содерини, пособник французов, уже созревший для того, чтобы быть свергнутым, и это Содерини в конечном счете стоял за кардиналами-раскольниками, навлекши на себя папский гнев. Вот по причине всего этого, как он понял позже, Святой престол и был вынужден, дабы обеспечить безопасность церкви, отправить папские войска с целью возвратить Флоренцию под власть Медичи. Короче, в том, что последовало за этим, виноваты засевшие в Пизе кардиналы. А не он. Не Джованни.

Скоро, подумал Папа, появится Гиберти со своим гроссбухом и избавит его от воспоминаний. День еще только занимается, а скука и гадливость уже захватили его. Он хотел, чтобы Флоренция бурлила от радости, хотел карнавала, празднеств, триумфальных шествий. Он полагал, что худшее уже позади, что с Равенной ничто сравниться не сможет. Его пленение на поле боя обернулось благом: у Сансеверино он приходил в себя от пережитого ужаса. Из болот его вытащили французы, и он решил не оглядываться назад, но худшее, как оказалось, было еще впереди. Даже теперь все это возвращалось к нему во снах, и он в страхе просыпался. Может быть, всего этого не произошло бы, если бы войска были римскими или швейцарскими. Если бы их не держали впроголодь, если бы данные им обещания выполнялись. Может быть, может быть… Испанцы Кардоны голодали, и по их обращению с сопротивлявшимися деревнями можно было догадаться, чтó им всем предстоит. Если б только Содерини открыл дорогу на Болонью, если б он решился на это раньше… Доведенная до отчаянья, оборванная, со стертыми ногами, армия, состоявшая из пехоты и легкой кавалерии, двигалась вдоль долины Мугелло к Прато.

В позднеавгустовском небе собирались грозовые облака, становилось душно. Он ехал вместе с братом, смотрел в лица испанцев, но ничего на них не видел. Ввалившиеся от голода щеки, загорелые до черноты лбы. Он смотрел на стены городов, на закрытые городские ворота, не понимая, каким образом эти изголодавшиеся оборванцы надеются их взять. Кардона собрал своих капитанов и заявил, что там, за высокими стенами, есть еда и золото. Джованни понял эти слова по-своему: либо возьмете город, либо по-прежнему будете голодать. Это были волшебные слова: именно истощение и усталость привели их к победе. Ни отступления, ни поражения — и когда самые первые смельчаки ринулись вперед, на стены, он понял, что Прато не устоять перед таким голодом и перед такой нуждой. А затем, затем…

Поскольку людские тела, даже тысячи тел, не могут вмещать столько крови, а глотки смертных мужчин, женщин и детей не могут издавать таких воплей, и человеческая плоть не в силах вытерпеть подобных пыток раскаленным на углях железом, и тела людские не бывают такими даже после пыток, а земля не может вместить в себя такое количество трупов, то и получается, что разграбление Прато — лишь фантазм, выдумка дьявола, и хотя потом ему говорили, что вопли, которые он слышал, и картины, которые он наблюдал, все это было на самом деле, он все равно убедил себя, что виденное и слышанное им — дьявольские козни, этакие картинки, что всего этого попросту не было, не могло быть. И не могут сердца людские быть настолько ожесточенными. Поэтому, когда пришел Кардона, сообщив, что власть Медичи во Флоренции восстановлена и он может забирать себе город, он подсчитал, какую цену за это пришлось заплатить — разбитыми черепами, окровавленными ртами, ужасными ранами, разорванной плотью, — и лишь утвердился в своем убеждении, каковое и позволило ему отогнать от себя крики невинно убиенных. Итак, Медичи еще раз овладели Флоренцией, но кардинал не может здесь оставаться. Потому что за Флоренцией видится Прато. А за мягкими чертами его лица проглядывают жестокие черты Борджа. И снова он оставляет за спиной резню и мор и сворачивает на дорогу, ведущую к Риму. Шуты и идиоты вернутся в его дворец, где он снова примется ждать-выжидать. Снова зажгутся в палаццо Медичи огни, снова зазвучат в высоких покоях пьяные вопли и смех, многократно усиленные эхом. За этим Римом стоят другие Римы. К январю следующего года Юлий был уже тяжело болен. Пришел февраль, и он умер.

Секретарь наконец постучал в дверь, вошел и встал перед ним. Мрачный вид, спокойствие, непоколебимость Гиберти — вызов для его хозяина. Уж больно хорошо этот Гиберти собой владеет, ничем его не проймешь. Даже когда Папе хочется, чтобы слуга оступился, опозорился, сел в лужу, Гиберти делает это легко и безо всяких усилий. Невозмутимый Гиберти — неудачный объект для злых шуточек и розыгрышей, которые Папа постоянно прокручивает в голове, но именно поэтому Папа их на нем и репетирует. Ночные горшки, конские хвосты — как только не пытался хозяин вовлечь своего верного слугу в забавы и игрища. Однако Гиберти всегда удается уклониться. Но потому он и идеальный фон для всяких проделок, и замечательный объект для них. Гиберти открывает свою папочку, Папа крутит в пальцах косточку от оливки. Расписание его дня — встречи, назначения, службы. Гиберти откашливается — он всегда для начала почтительно кашляет — и вопросительно смотрит на Папу.

— Ваше святейшество?

Папа кивает, и Гиберти начинает читать. Завтра он откроет следующую страницу, потом еще одну и еще одну. Дни пап запротоколированы, подшиты в папки, и в скольких папках, в скольких стопках папок описаны жизни последователей Петра? Так много лет. Так много пап.

Юлий скончался, и двадцать пять кардиналов промаршировали в Сикстинскую капеллу. Двадцать пять раздраженных, ограниченных в передвижениях прелатов постоянно натыкались на тоненькие перегородки своих временных келий, ворочались на походных кроватях, вышагивали, спорили, шумно мочились в писсуар, отделенный от нефа шторкой. Их слуги метались из отсека в отсек, шепотом передавали сообщения, вскидывали в негодовании руки, согласно кивали. Двери заперты, конклав начался. Кардиналы злились, раздражались, Упрямились все сильнее. Люди Риарио уже надавили на Адриана из Корнето, тот ответил отказом, потом засомневался. Содерини выжидал, постоянно думая о своем смещенном родиче, а Бейнбридж казался совершенно отстраненным, равнодушным к заговорам и политическим интригам, к шорохам, перешептываниям, восклицаниям, ко всей этой суете среди строгих церковных стен. Решение давно нужно было принять, но ничто не прояснялось. Кардинал Медичи рухнул на свое походное ложе, терзаемый, сжигаемый изнутри своей тайной. Неутомимый Довицио сновал между членами конклава, уговаривая сомневающихся, склоняя на его сторону, сам же он мог лишь со стоном поворачиваться с боку на бок. Он с ужасом думал о той страшной минуте, когда уже не сможет терпеть и придется мочиться, со страхом смотрел на горшок. Дважды в день они слышали из-за шторки его стоны, но конклав шел своим чередом.

И вот на шестой день — голосование. Бросив свои записки, кардиналы немедленно вернулись к празднословию и лени. Одни закрылись в своих каморках и не потрудились выйти даже во время подсчета голосов, другие при нем присутствовали, но скуки не скрывали. Равнодушие, словно туман, повисло в капелле. Они понимали, что их голоса разделились, что и подтвердил чиновник курии: Папа еще не избран.

Вскоре стражи конклава сократили им пропитание: теперь они ели лишь раз в день. Дебаты прекратились — кардиналы определились со своими позициями. В одном конце капеллы сгрудились старцы с согбенными спинами и морщинистыми лицами, которые противопоставили себя более молодым кардиналам. И было не похоже, что конклав скоро завершится: собравшиеся не проявляли ни терпения, ни доброй воли. Кардиналы помоложе ухмылялись в дрожащем свете свечей: победу новому Папе дарует выносливость. Секунды скапливались в минуты, минуты становились часами. Время разинуло пасть в бесконечном зевке. Ничего, кроме отсрочек и оттяжек, не происходило. А потом все услышали громкий стон, в капелле страшно завоняло, молодые и старые уставились друг на друга и все разом потянулись за носовыми платками. Кардинал Медичи стонал, мечась по постели в своей келье. Теперь страдания его уже ни для кого не были секретом. Всю прошедшую неделю нарыв зрел, став уже величиной с яйцо, и теперь прорвался, гной полился у кардинала между ног, и эта вонь всколыхнула в нем воспоминания о Прато — том самом, которое он совсем было счел дьявольским наваждением. Нарыв на заду вскрылся, захлестнув его вонью. Он снова застонал. К запаху гноя примешался другой, не менее гадостный. Он принюхался: опасения его подтвердились. Скоро, уже скоро над ним склонится хирург, но в тот момент вонь его испражнений породила шепоток, пронесшийся по залу. Медичи болен. Медичи долго не протянет… Этим же вечером Довицио после обычных своих перемещений-переговорчиков склонился к его уху и сообщил, что кардинал Риарио просит о встрече. Смесь гноя и испражнений, запах Прато.

Он поворачивается к секретарю:

— А скажи-ка, Гиберти, какая часть папской анатомии является связующим звеном между ним и престолом Святого Петра?

Гиберти взирает на него в удивлении. Папа усаживается поудобней, довольно улыбается. Вот ведь тупица! В голове ничего, кроме этой папочки, и уже волнуется: дела, сплошные дела, а время идет, просачивается сквозь пальцы. Хотя день только начался, вон, еще даже толком и не рассвело. Времени впереди полно, масса времени для удовольствий и развлечений.

— Ну же? Загадка ведь не такая и сложная. Так какая часть? — Папа ждет ответа.

— Его вера, — отвечает Гиберти.

Напыщенный дурак! Просто чудо, что он его еще терпит. Сейчас, чтобы окончательно пробудиться, ему нужна не догма, а хорошая крепкая шутка. От Гиберти так и веет унынием.

— Неверно, — рявкает Папа.

Он истекал потом и гноем, прислушивался к бормотанию Риарио, а вместо него кивал головой Довицио, потому как он был слишком болен, слишком немощен, даже кивать не мог. Ему было плохо, он молил Господа об избавлении, даже о смерти — возможно, так все и происходило, сейчас уже толком и не вспомнить. Речь Риарио оказалась напыщенной, безвкусной эпитафией его амбициям: соперник Медичи говорил о бремени святого Петра, о смирении, о неизбежном одиночестве. «Давай кончай со словесами», — думал он. Но Риарио жужжал и жужжал, заверяя, что ему нечего опасаться, что его, Риарио, личная преданность Джованни Медичи несокрушима, что остальные — и старые, и молодые — все на его стороне. Жалкое утешение, думал он, проклиная свое немощное, истекающее гноем тело. Вот ведь как получается: плоть ведет его по избранному ею пути, а не разум, не сердце, не душа. Это невыносимо. Монотонные речи Риарио, призванные его успокоить, звучали для него оглушительно, словно трубы триумфатора; все его терпеливые надежды — все оказалось ни к чему, все рушилось, уплывало. Голос мучителя становился настойчивей, но он не слышал, не слушал, над ним склонялось, маячило белое лицо, но он его не видел. Риарио приподнял подол его рясы, но это непристойное любопытство его уже не трогало. Удел побежденных — бегство. И вновь на него смотрели водянистые глаза Риарио. Довицио перестал кивать и что-то там говорил, но и этих слов он тоже не мог расслышать. И только потом он понял, что путь для него расчистила сама его слабость, его тайная болезнь и то, что она стала явной. Кардиналы просто полагали, что он не выживет. И считали, что таким образом у них вскоре появятся новые возможности. Задница его разверзлась, вонь взмыла под своды капеллы, и кардиналы почуяли смерть. А ведь не правы они оказались! И как не правы! Потому что он победил.

— Моя партия отказывается от своих интересов на конклаве, — сказал Риарио. — Джованни, Папой станешь ты.

Гиберти все еще стоит перед ним, молчаливый и мрачный.

— Давай же, так какая часть?

Но он глуп и скучен, невыносимо глуп и скучен. Он не находит ответа.

— Задница! — с триумфом восклицает Папа. — Жопа!

Гиберти вымучивает улыбочку, затем снова утыкается в свою папку.

— Итак, арагонский посол, — говорит он. — Откладывать встречу с ним больше никак нельзя.

Атмосфера в Королевском зале уже накалена до предела. Соперники вышагивают, стараясь не сталкиваться друг с другом, и лишь эхо вторит их шагам: час назад они коротко кивнули друг другу и с тех пор не обменялись ни словом. Друг на друга они не глядят. Оба пришли на встречу с Папой. Дважды в зал входил Гиберти, извинялся, просил еще подождать. Сквозь высокие окна льется солнечный свет, слышны звуки лютни — это музыканты репетируют в примыкающей к залу часовне. А двое в зале всё ждут.

Сквозь раззолоченные, украшенные фресками галереи и покои Ватикана, по коротким лесенкам, соединяющим бесконечные пристройки и надстройки, шествует в сопровождении своего секретаря Папа. Под сводами коридоров отдается приятное, умиротворяющее эхо, в отполированном мраморе скользят отражения. Или ему это только кажется? Зрение его ослабело, он не очень-то ему доверяет. Ноги его в мягких туфлях сами находят едва приметные желобки в молочно-мраморных плитах: их протоптали сотни пап. Эрозия, производимая привычными действиями и ритуалами. Простые священники и священнослужители, облеченные властью, паломники, кардиналы, принцы крови — все они проходили через площадь Святого Петра, их препровождали через многочисленные закоулки, приемные и покои дворца, их дыхание истачивало стены, их ноги протаптывали дорожки, разрушали ступеньки, — люди, вот кто главный враг архитектуры. Церковь изношена, ее спасает лишь то, что она так объемна, огромна, и все равно когда-нибудь она разрушится, под весом всех этих людей погрузится в трясину. Под дворцом скрыты глубокие колодцы и каверны, и лишь у святого Петра есть от них ключи, а там, во тьме и мерзости нечистот, страдает Христос. В чаше святой — целительное море, и лишь он один способен измерить его глубину, но осушить его он не в силах. Царство Божие скрыто под этой тонкой, блестящей от старости кожей, и существо человеческое есть слабое его отражение: грубые пигментные пятна, вздувшиеся вены на беломраморных ногах, внутренние органы, пульсирующие под подтекающей, смертной оболочкой. Гиберти прошел вперед — вниз по лестнице, и он тихонько, с облегчением выпустил газы.

Две головы повернуты к нему, две пары глаз внимательно следят за тем, как он спускается. Он смотрит на них. Блестящая, словно масляная, тонзура — и жесткие, всклокоченные черные волосы. Один высокий, другой среднего роста. Одежда: расшитый золотом камзол и по контрасту с ним — простой наряд из бумазеи. Они стоят и ждут, пока он подойдет, преодолев изрядное расстояние. Просители — такой самонадеянный народ. Они обожают до него дотрагиваться, тянутся, отталкивают друг друга, лишь бы схватить его за руку, обнять, поцеловать его в щеку, чмокнуть край облачения или перстень. Когда они ползут к нему на коленях, то руки их тянутся к его стопам, словно крабы. На Пасху, перед оглашением повторяющейся буллы «Coena Domini», он омывает нищим ноги: одной рукой поддерживает стопу, другой льет воду, мозоли смягчаются, исчезают, их смывает вода, кожа становится гладкой и прохладной. Когда нищие встают, пыль снова прилипает к влажным стопам. И когда те высыхают, старые раны и мозоли проявляются вновь. Движения его судорожны, неловки. А вот Христос, омывая ноги своим ученикам, никогда не дергался от отвращения. И рука Вероники, утиравшая лоб Христу, тоже была легка и тверда.

— Ваше святейшество…

Перед ним появляются знакомые лица. Он смотрит на Гиберти, который уставился в пол. Посетители что-то негромко говорят, целуют его перстень, потом выпрямляются, и он видит, что смуглые лица обоих послов искажены волнением и недоумением. Ну да, аудиенции с каждым из них должны были быть приватными. Что там ему говорит Гиберти? Какие-то перемены при португальском дворе? Или при испанском?

— …Фария, посол дона Маноло Португальского, и дон Херонимо Вич, барон Льяури, посол Фернандо, короля католического королевства Испанского…

Он слабо улыбается, слегка кивает.

— Долго ли вам пришлось ждать, посол? — Слою «посол» он произносит неуверенно: «пос-сол?», с подчеркнуто вопросительной интонацией, будто сомневается в том, что перед ним — именно посол.

Гиберти видит, как дон Херонимо заливается краской. Он отводит глаза в сторону, потом опускает их. Гиберти считает, что арагонцу никогда не удавались подобные игры. Вечно он совершает какие-то промахи, и вечно они оборачиваются против него. Ходят разговоры, что этот Вич умнее, чем кажется. Ну да, как танцующий медведь среди диких медведей, думает Гиберти.

— Позвольте осведомиться, ваше святейшество, почему здесь этот портингалец и почему меня ввели в заблуждение, почему к моему господину, королю Арагона и Кастилии, относятся подобным образом, и это после всей той поддержки, которую он…

Упреки арагонца, столь прямолинейные, летят мимо цели. Гиберти продолжает сверлить взглядом пол. Папа широко улыбается, воздевает руки, пожимает плечами, словно оба они — жертвы некоей неизбежной неразберихи, вынужденные существовать в мире, полном непонимания и всяческих странностей, однако должны относиться ко всему этому с юмором, подобно тому, как относится к его несовершенству он сам, его святейшество, как, несомненно, относится дон Жуан, — но отнюдь не дон Херонимо. Гиберти знает, что все это призвано привести собеседника в ярость. А вот Вич, несомненно, прав. Ему была обещана частная аудиенция; об этом договорились еще месяц назад. Тогда почему же он, Гиберти, не преградил доступ дону Жуану? Гиберти смотрит вслед поднимающейся по ступеням троице, впереди шествует Папа — он направляется в сады Бельведера. Вич ковыляет тяжело и неловко, рядом с ним — гибкий, подвижный португалец, его соперник. Вич уже проиграл, его аудиенция, еще не начавшись, претерпела полнейший крах. Даже если бы Гиберти и попытался, он все равно не смог бы выправить ситуацию. Политика, искусство властвовать, здравый смысл и прошлый опыт — все подталкивало к тому, чтобы сказать дону Херонимо и его владыке «да». Но — думает Гиберти, глядя, как удаляются, искажаясь в перспективе лестницы эти трое, — Папа, или, точнее, Медичи, сказал им «нет».

Перед ними простираются сады, расположенные ярусами, — то растут, то обрываются. Взор Папы устремляется вперед, к вершине холма, вслед за взглядом мчатся его мысли. Две большие террасы разделены третьей, малой, между ними лестницы и пандусы, взбирающиеся к вершине холма, на которой стоит изящная вилла, сияющая под утренним солнцем, — это Бельведер, от которою сады и получили свое название. При виде всего этого послы умолкают. Первая терраса — регулярный сад с шелковицами и лавровыми деревцами: те, что растут в дальнем конце, кажутся обыкновенным кустарником. С левой стороны как будто обрыв, зато справа идет аркада: на первом уровне она в три яруса, на втором — сокращается до двух, к третьему она уже одноярусная. Аркада упирается в лоджию стоящей на вершине холма виллы. Позади них, в тени, высится громада Ватиканского дворца. Откуда-то появляется стая лесных голубей, они пикируют влево и исчезают. Сады тихи, пусты, совершенны.

— Лисы, — говорит Папа, указывая на вершину холма; третья терраса — заросшая, деревьев там гораздо больше. — Прямо-таки нашествие лис.

Послы с умным видом кивают.

Фария и Папа идут прогулочным шагом, временами останавливаются, беседа их течет плавно, Вич видит их жестикуляцию, выражение лиц, но почему-то никак не может приноровить свой шаг — то отстает, то забегает вперед. Вот он снова их опередил, оглянулся, а те, оказывается, уже степенно развернулись и пошли прочь. Он идет за ними, те останавливаются, он тоже останавливается, они следуют дальше, он тащится за ними.

— Ваше святейшество, его величество дон Маноло поручил мне передать огромную благодарность за ваш дар, — объявляет Фария; они остановились и разглядывают роскошные пионы. — Его величество заказал для него позолоченный футляр, на котором будут начертаны благодарственные слова. Дон Маноло подчеркивает, что он всецело осознает ценность подобного дара.

— Ах, всего лишь побрякушка, — бормочет Папа.

Они уже пересекли по диагонали первую террасу, подошли к изогнутой лестнице на вторую террасу. Фария настаивает:

— Ваш дар бесценен для всей Португалии, это понимают все португальцы — и те, кто сражается против сарацин, и те, кто направляет корабли к далеким Индиям, и скромные селяне, и горожане, и даже те, кто служит здесь, в Риме. Все труженики, все моряки и торговцы, плывущие к дальним берегам Африки и Индий, знают, что их мозолистые руки направляет и поддерживает иная, более могущественная рука. И воплям дикарей не заглушить ваш к ним призыв. И пусть тела их смертны, души их воспаряют на белоснежных крылах…

— Да вы настоящий поэт, — бурчит Папа.

— …этот венец настолько велик, что способен покрыть всю империю. Это золотая стена, защищающая защитников веры. Дон Маноло поручил мне передать вам его признательность, идущую от самого сердца, хотя, признаюсь, речи мои, возможно, чересчур цветисты. Но они лишь подтверждают, что наши обоюдные договоры и согласие пребудут в веках.

— Дон Маноло подкрепил наши соглашения более чем щедро. — Взгляд Папы устремлен вдаль, к вершине холма.

Посол кивает с важным видом.

— Этот дар — всего лишь жалкая попытка выразить нашу благодарность.

— Ваш последний дар пребывает в добром здравии, как и соглашение, которое было им скреплено. Должен признаться, что этот зверь меня просто восхищает. Значит, говорите, пребудут в веках? Или так говорит дон Маноло?

— Он не может ничего просить без разрешения. Он не может просить разрешения, не получив наставления. И он не может искать наставления с пустыми руками.

— А я не могу сравниться с доном Маноло в любезности. И в щедрости — ибо и в том и в другом дон Маноло подобен строителю, на века воздвигающему прекрасный дворец. И разве способен я наставлять такого прекрасного созидателя?

— Короли, как и строители, нуждаются в руководстве, иначе могут они нарушить пропорции и созидаемый ими дворец рухнет под собственной тяжестью…

— Позвольте, ваше святейшество, осведомиться, — встревает в беседу Вич, — отчего ваши секретари не обратили никакого внимания на нашу последнюю петицию, которую мы подали несколько месяцев назад, зато содержание ее стало известно вашим поварам, и она стала предметом насмешек судомоек и поварят, каковые насмешки не далее как неделю назад случайно услышал мой человек, заявивший, что такое обращение с нашей петицией — это политический вопрос, знак нерасположения…

Папа смотрит на посла холодно, а по мере того как Вич, спотыкаясь, неуклюже раскручивает свои построения, взгляд понтифика становится все холоднее. В конце концов Вич запутывается и, покраснев, умолкает. Португальский посол и Папа, в свою очередь, хранят вежливое молчание.

— Так вы говорили о пропорциях? — обращается Папа к дону Жуану.

Они продолжают обмен любезностями, испанский посол молчит и терпит, но фраза об «этих христианах с пустыми руками» окончательно выводит его из себя.

— Черт побери, Фария! — кричит он. — Будь прокляты ваши избитые оскорбления!

— Избитые? Барон Льяури, ну-ка, скажите мне, из скольких рыбачьих лодчонок состоит великий флот Льяури? Умоляю, дон Херонимо, опишите-ка ваши мощеные проспекты да грандиозные дворцы! Соборы и церкви, бесчисленную и бесстрашную армию Льяури…

Папа становится между ними, ладони его сложены, он поворачивается то к одному, то к другому. Речь дона Херонимо становится все более взволнованной, бессвязной, он то и дело сбивается на испанский, и каждое второе его слово — проклятие. На лице Папы — легкое недоумение. С чего это послы так разгорячились?

— Пойдемте, — коротко приказывает он и начинает взбираться по ступеням на вторую террасу; его эскорт умолкает.

Лестница ко второй террасе, растительность на которой выглядит менее ухоженной, чем на первой, идет полукругом, истраченные временем широкие каменные перила также описывают полукруг. Все трое выходят на обширную, мощенную белым камнем площадку, Папа держится слегка в стороне от Фарии и Вича, словно перепалка послов отдалила его от них. Он внимательно смотрит по сторонам, поводя крупной головой.

— В Льяури… — начинает дон Херонимо и тут же умолкает: голос его звучит сейчас даже громче, чем перед этим, эхом отдаваясь от камня.

Фария смотрит на него, но Папа будто бы и не слышит этого шума. Что-то привлекает его внимание в саду наверху. Впереди, в десяти — двадцати шагах, листва расступается, за ней видна стена. Откуда-то доносится звук падающего камня.

— У христианства много естественных врагов, — мягко говорит Папа. — Турки, сарацины, мавры, все те, кто не позволяет своим народам увидеть свет учения Христова и путь к Его царству… А есть и те, что рождены слепцами и кого следует заставить прозреть. Враги ли они нам? Волей-неволей они прозревают, но так яростно этому сопротивляются, что, прозрев, оказываются на грани уничтожения. Если они нам враги, то хотелось бы знать, какого рода?

Он поворачивается к своим спутникам, будто те способны ответить на этот вопрос. Солнечный свет беспрепятственно скатывается с голых камней. Он слышит, как шуршит и потрескивает что-то на верхней террасе. Враги — это некие призраки, строчки в депешах, а не реальные люди, это беспрестанно меняющиеся миражи. Взять хотя бы этих двоих: стоят, избегая смотреть друг другу в глаза, ждут, оба ждут. А то, чего они ждут, тоже разнообразием не отличается: Фария жаждет благословения, чтобы подразнить им испанцев; Вич в той же мере хочет получить благословение для Фернандо. Как же они похожи! И оба не видят настоящего врага.

— Пойдемте, — снова говорит он.

Никто не в состоянии ответить на заданный им вопрос, да ответ ему и не нужен. Он взбирается по ступеням на третью, последнюю террасу, задыхается, стоит, поджидая просителей. Во имя его ведутся далекие битвы. За тысячи миль отсюда над замками и обожженными солнцем равнинами реют его стяги. Трепещут в тягучих, ядовитых испарениях боевые вымпелы, но он остается вдали, задыхаясь в пустоте. Скачет вперед кавалерия, он слышит лязганье металла — это и есть война, и ведут ее безликие люди. Щеки горят от прилившей к ним крови, но внутренние органы все словно замерли, трудятся с натугой. Сердце бьется медленно, легкие едва колышутся. Он ходит-бродит в своем каменном убежище, пока генералы на передовой проливают кровь, но что, если фронт откатится назад? Что, если враги и сторонники снова поменяются местами? Небо такое яркое, что он закрывает глаза и видит красные сполохи. У Фарии отменные манеры, он наверняка припас еще один подарок, Гиберти полагает, что это очередной зверь. Папа непогрешим. Послы, их короли, их секретари-помощники — все они шуты, гоняются друг за другом, обмениваются пинками в зад, падают, вскакивают, хохочут, рыдают. Он смотрит вниз, на каменные ступени, видит, как в воздухе парят-переворачиваются комедианты, они вопят, сверкают сабли, падают на землю отрубленные конечности, катятся по ступенькам головы, не прекращая хохотать, визжать и болтать. Вырываются из-под кожи ребра, похожие на растопыренные когти какой-то огромной птицы. Сточные трубы под Прато забиты костями. Кости трещат…

— Ваше святейшество?

Солнце пронизывает ветви величественных пиний, играет на живой изгороди из тиса. Фария говорит об их общих врагах.

— Доказательства его глупости становятся с каждым днем все более явными, — говорит об одном из них Папа.

— Просто поразительно, как такой ничтожный ум может совершать такие грандиозные ошибки. Я считаю, что это чудо, — отвечает посол.

— Что ж, Фария, к вашим многочисленным талантам добавился и талант богохульника. Этот талант вполне уживается с остальными, — замечает Папа.

Идущий за ними Вич молчит. Время от времени Папа взглядывает на него, Вич покорно кивает в ответ. Верхняя терраса изрядно заросла, троица продолжает свою прогулку, но цель ее пока непонятна. Удары и шорохи становятся слышнее. Испанец каждый раз вздрагивает и озирается, двое других невозмутимо продолжают свою болтовню. Приближающийся грохот совершенно их не смущает.

Они проходят мимо небольших куртин фруктовых деревьев, ветви которых подперты рогатинами. Журчат фонтаны. Пинии прикрывают прогуливающихся от лучей солнца, они ступают по мягкому ковру из игл и наконец останавливаются возле высоких кустов, усеянных лиловыми цветочками. Фария горделиво улыбается: ему приятно, что его шутку оценили.

— Ваши пререкания не могут, конечно, не отразиться и на самом непререкаемом мнении, — замечает Папа, на сей раз обращаясь к обоим. Затем обдумывает каламбур касательно собственной «суетности», но отвергает его. День уже в самом разгаре, и здесь, в садах, он способен абстрагироваться от всего на свете. — Я не слишком силен в географии, — говорит Папа и воздевает руку, заранее отметая возражения Фарии, ибо пока не желает слышать хвалы собственному благоразумию и прозорливости. — Но будьте уверены, что я близко к сердцу принимаю все эти вопросы, касающиеся пропорций и расстояний, и признаю их значимость. — Что это? Кроха благосклонности, брошенная Вичу? Так и есть. — Их сложность пугает всех, кому приходится иметь с ними дело, включая и моих собственных, не слишком одаренных умом чиновников, дон Херонимо. Задержка вызвана отнюдь не обдумыванием шуток, но стремлением обо всем должным образом позаботиться. Я пообещал решить эту проблему, и я ее решу, запомните мои слова, дабы мне больше не пришлось повторяться.

Вот теперь в его голосе слышится явный упрек. Оба посла даже наклонились от усердия, выслушивая эту речь. И вдруг на лицах у них снова появились привычные маски: дон Жуан натянул маску придворного острослова и обольстителя, дон Херонимо — обиженного ребенка. Папа ковыряет землю носком туфли. Голуби хлопают крыльями, скрываются за высокими деревьями в западной стороне. Снова придется заняться стеной, лисы — это плохо, но хорошо, что они разогнали кроликов. Враги и сторонники: они меняются местами, и это неизбежно. Юлий научил его хотя бы этому. Они понуждают его наносить на карту мира границы, разделять земли и океаны, которых сами они никогда не видели и которых, вполне возможно, и не существует. Наследие Борджа.

Шум и грохот еще слышнее. Раздаются удары, говорящие о том, что где-то неподалеку происходит что-то серьезное, но непонятное. Вич приостанавливается, но остальные двое продолжают идти вперед как ни в чем не бывало, словно и не слышат ничего, а его колебания и остановки им словно бы даже неприятны. Он слышит, как трещат кусты и ветки, но живая изгородь здесь высока, выше человеческого роста, и он пока ничего не видит.

— Дон Херонимо? — подгоняет его Папа, шум приближается.

Теперь испанец понимает, куда они его завлекают. Он вспоминает сцену полугодовой давности: балкон, заполненный людьми, под ним — мост, на который уже вступили горделивые барабанщики посольства Д'Акуньи, и кардиналы бросаются поздравлять Фарию, а он, Вич, стоит среди них, униженный и безвольный, меж тем как новый Папа из рода Медичи прямо-таки зачарован грандиозным даром портингальцев — зверем, который выражает снизу свое шутовское почтение.

Значит, зверь. Не могут они его не слышать, однако вида не подают. Что это с ухмылкой Фарии? Она стала явно шире. Папа кивает в ответ на какую-то его реплику. Слышен треск дерева. Они смотрят на него, ждут. На мгновение воцаряется тишина, а потом раздается такой пронзительный крик, что даже уши закладывает.

Деревья расступаются, и вот он снова перед ним, на этот раз — даже над ним, огромный, словно дом. Вич смотрит вверх: прямо у него над головой — голова вопящего монстра. У зверя есть зубы, два огромных белых клыка, торчащих из морды, пасть разверста, а носа нет, вместо него какой-то непристойный орган, мускулистый отросток, которым зверь вскидывает дерево. Посол отступает назад, меж тем как дерево взмывает у них над головами, словно дубинка. Слева, прямо из кустов, выскакивает маленький смуглый человечек в плохо подогнанной ливрее. Человечек непонятно зачем держит в руках короткую, но толстенную цепь. Доносится голос Папы: понтифик к кому-то обращается. К кому? Да, видимо, к самому зверю.

— Ганнон! Ганнон! На колени!

Дон Херонимо слышит, что Фария больше не отпускает смешков — он хохочет во всю глотку. Тот балкон, эти сады, невзрачный смотритель, его хозяин и, самое главное, зверь: его отложенные переговоры, его провал, честь Фернандо и замаячившая перед ним собственная опала. Папа жестом отсылает смотрителя. Дон Жуан в восторге поворачивается к нему. Ну разве это не замечательно? Дар, даритель и тот, кого одарили. И какова его, Вича, роль в этой мизансцене? Зверь покачнулся, но на колени все-таки не встал. Папа пожал плечами.

— Ганнон так одинок, — жалуется он.

Зверь раз-другой мотает головой и в конце концов, увлекаемый инерцией собственного движения, поворачивается и неторопливо шествует обратно в подлесок. Деревце, которым он размахивал, серая туша вламывается в кустарник, слышится удаляющийся треск.

— Ваше святейшество, к вопросу о наших… разногласиях с послом, — осторожно напоминает Фария.

Внимательные взгляды послов снова устремляются на Папу, они сковывают его, в этих взглядах — серьезность и интерес. Ему остается лишь узкий коридор, проход между испанцем и португальцем, в конце которого — свет, но Папе до него не дойти. Самые изощренные его законники ломали головы над предшествующими договорами и нашли только те аргументы, которые эти двое, стоящие по бокам от него, приводили в течение нескольких последних месяцев. На языке Маноло — padroado, на языке Фернандо — patronato. К портингальцам отходит восток, к испанцам — запад, а там, где они встречаются, царят хаос и несправедливость. Они подвесили над его головой дамоклов меч войны и еще спрашивают, что он об этом думает. Нет, вы не можете стоять в стороне… Он устал, директивы его теологов и законников — какой от них прок? Всякий раз ночная тьма застает их за разглагольствованиями на эту тему; когда воздух все больше насыщается испарениями, ему становится трудно дышать, болит голова, а они все обсуждают и обсуждают пункты и параграфы — без умолку и без толку. В конце концов один из них произносит — неохотно, он сам устал, да и слушатели тоже устали. Но есть способ…

И тут вступает Папа:

— «А ты, сын человеческий, возьми себе острый нож, бритву брадобреев возьми себе, и води ею по голове твоей и по бороде твоей, и возьми себе весы, и раздели волосы на части». Помните ли вы эти слова? — И Папа воздевает вверх две ладони, словно чаши весов, а голова его выступает в роли опорной призмы — бесполезная говорящая голова. — Но тупа бритва моя, — добавляет он.

С шелковицы взлетает стайка маленьких коричневых птичек, делает круг и исчезает из виду. Ему кажется, что он видит спину Ганнона — смешной серый остров, бесцельно дрейфующий среди кустов и молодых деревцев. Руки Папы взлетают вверх и опадают. Он принимается говорить о паритетах и балансе, о великолепно выверенных и взвешенных требованиях, исключающих друг друга, о договорах, и соглашениях, и обещаниях своих предшественников, которые, словно паутина, опутывают, удерживают его.

— Ваши требования одинаково правомерны, — говорит Папа, — и сам Иезекииль не смог бы разделить этот волос…

Он говорит, говорит, говорит. Вич и Фария обмениваются суровыми взглядами, просеивая и подсчитывая.

— Я не могу своей волей склонить чашу весов ни на сторону Фернандо, ни на сторону Маноло. О, если бы хоть песчинка, хоть крупица соли…

Вот оно и выплыло на поверхность, замаскированное бесцветными, невыразительными манерами, заняло свое место на воображаемых весах. Он словно высматривает что-то в садах, которые поначалу кажутся такими безмятежными, а потом, по мере приближения зверя, снова оглашаются хрустом: шуршит листва, трещат ветки, вспархивают испуганные птицы. Ганнон снова появляется из подлеска — огромная глупая башка высовывается, пролезает меж двух кустов, усыпанных желтыми бутончиками, которые отыскивает хобот зверя, замысловато и методично извиваясь. Послы молча за ним наблюдают. Если бы только я мог высказаться открыто, думает Папа.

— Ваше святейшество, — говорит Фария, и в голосе его слышится легчайший отзвук раздражения — но, упаси боже, это не он раздражен, он всего лишь передаточное звено, это не его, а его повелителя, Маноло, нетерпение слышится в голосе посла, — так чего же вы хотите?

— В своей «Естественной истории» Плиний приводит очаровательную притчу, — с внезапным энтузиазмом говорит Папа. — У каждого зверя есть его антагонист: Лев — и Тиф, Черепаха — и Орел… Есть и другие, сейчас я уже не помню, какие именно. Даже у Ганнона есть свой враг, и жизнь Ганнона подчинена стремлению уничтожить этого врага. Даже у Ганнона…

Зверь яростно трясет башкой, размахивает ушами. До них доносится хлопанье кожистых складок. Папа улыбается зверю. Зверь жует. Послы украдкой переглядываются.

— А вы читали Плиния? — осведомляется у послов Папа.

Над горячей водой поднимаются вспухающие клубы пара, почти невидимые в тени и неожиданно вспыхивающие ярким золотом в лучах полуденного летнего света, пробивающегося сквозь полотняные шторы окон, наполовину прикрытых ставнями. Эти извивающиеся языки устремляются вверх, куда не добираются солнечные лучи, и там пар снова превращается в невидимку, но это не значит, что он рассеивается — он продолжает упрямо карабкаться вверх по стенам, к темным дубовым балкам на потолке, там сгущается, собирается в капли, которые падают вниз, и влажные их шлепки приглушаются лежащим на полу толстым ковром. Осенью на балках и стенах снова появится легкий налет плесени, который потребуется удалить, а это означает перестук стремянок, вжиканье жестких щеток, грязищу по локоть и всеобщую неразбериху. Но пока что тут тишина. Из полумрака, скопившегося в дальнем углу, с огромной кровати, покрытой выцветающим красным бархатом, легкое покашливание непрестанно источает пыль, которую поглощает влажный воздух, позволяя ей налипнуть на стены и потолок.

С самого полудня только и было слышно, как тяжелые ботинки Арнольфо топают от кухни к дровяному складу и обратно, как высекают огонь, как начинают трещать поленья, как долго льется в закопченный медный котел вода, как еще дольше она кряхтит и постанывает, прежде чем забурлить, окутав всю кухню облаками пара, как Эмилия выскакивает во двор, чтобы откашляться, а потом снова топот — то таскают горячую воду вверх по лестнице, через большую залу в залу малую и оттуда в импровизированную баню; кувшины, котелки, вода плещет через край, все в поту, все раздражены, даже обычно невозмутимый Тебальдо, даже малышка Виолетта (чуть после полудня она все-таки разревелась, исключительно по причине всеобщей нервозности); а сама она, как бы ко всему непричастная, стоит посреди этого хаоса, направляя его, дирижируя им, напоминая о том, об этом, потому что если б не она, то в эти ленивые летние месяцы домашние непременно позабыли бы — а летом об этом уж точно забывать никак нельзя, потому что лето липкое и потное, — что в праздничные дни, а именно на святого Урбана, святого Ламберта, Михаила, Луки, Леонарда, Варвары, Сильвестра и Петра, а также на Богоявление, перед началом Рождественского поста, в День всех святых, на третье воскресенье Великого поста (если Пасха ранняя) или на первый день Мясопустной недели (если поздняя Пасха), а особенно на день святого Филиппа и Иакова (как сегодня) их хозяйка Фьяметта имела обыкновение принимать, как она сама говорила, «малую ванну».

Бултых…

— Ой-ой!

— Горячо?

— Ты решила сварить меня заживо!

Буль-буль-буль…

— А-а-ах!

— Так лучше?

— М-м-м-м…

Опекая покой госпожи, она разослала свое возбужденное и пропитанное горячей влагой воинство по местам — на кухню, в конюшню, в буфетную, в кабинет, — закрыла двери внизу и наверху лестницы, развернула льняную простыню, накрыла ею ванну и наблюдала, как намокает, тяжелеет ткань, как облепляет она грубые планки деревянной ванны. Перед этим она налила в горячую воду ароматические масла, добавила горсть цветочных лепестков, а госпожа тем временем поднялась с постели, протерла глаза и, сбросив ночное одеяние, с глубоким вздохом погрузилась в благоухающую воду. От раскрытой постели потянуло чем-то кисловатым, но влажный аромат горячих масел быстро заглушил этот запах. С потолочной балки срываются капли — прямо в ванну. В спальне пахнет розами.

— Потри мне пятки пемзой.

— Надо немного подождать.

— У меня пятки как копыта, как у лошади-тяжеловоза.

— Вода их размягчит.

— Значит, ты полагаешь, что у меня — копыта?

— Нет, госпожа.

— Тогда потри пемзой.

— Потерпите.

Поначалу она знала только «нет», «пожалуйста», «да», «госпожа» и «Рим». Ри-им. Потом быстро выучилась другим словам: «вода», «солома», «хорошо», «сейчас», «скоро» и «потерпите». Кричащий, визжащий город хотел утопить ее в своем шуме, и сначала она выучила названия того, чего здесь недоставало: «Груша», «Господи благослови». Этими словами она пыталась восполнить нехватку разных вещей, мучившую ее в первые месяцы. Запястье заживало плохо, медленно, зимой она с трудом двигала рукой, зато весной рука словно оттаивала. Так уже было три раза. Город вцепился в нее со всей силы, и ее варварский акцент влился в гомон его перепутанных улиц, в их грязь и поднимавшуюся к небу вонь — суматоху, мусор, шум. «Пошел прочь», «один джулио», «два», «три», «четыре»… Она поочередно берет в руки ступни госпожи, раздвигает ее пальцы и принимается обрабатывать их пемзой.

— Теперь намыль.

— Минутку…

— Ну давай же. Я встаю.

— Каким мылом? Лимонным? Розовым?

— Он терпеть не может запаха лимона. Розовым.

Из маслянистых глубин выныривают порозовевшие предплечья. Пальцы хватаются за края ванны, плечевые мышцы напрягаются, голова наклоняется вперед, локти растопыриваются — точь-в-точь как у гребцов. Госпожа выжидает пару секунд, а затем… Затем резко поднимается, вода каскадами струится с ее груди, живота, женщина крепко упирается в дно ванны широко расставленными ногами, глотает воздух, а на лице написано легкое разочарование — словно она расстроена потерей плавучести, взгляд устремлен вперед, в некую невидимую точку, подобно взгляду согнувшегося под тяжким грузом носильщика, чей мир на миг сжался под этим самым грузом. А ведь когда-то ее даже принимали за мальчика — тощая была, как грабли.

— Три посильнее.

— Поднимите руки, госпожа.

— Теперь помедленнее… Вот так.

Она трет ей плечи, продвигается ниже, намыливает, смывает, неловко наклоняется, подхватывает мыло, намыливает под грудью. Становится на колени, — рука госпожи легко покоится на ее туго заплетенных косах. Намыливает пышную задницу. Фьяметта поворачивается. Рука больше не касается ее головы, вместо этого толстые пальцы обхватывают ее подбородок. Она смотрит вверх — на склонившемся над нею лице написана тоска. В марте умер Аккольти. А через месяц от госпожи ушел и молодой Киджи, унизив ее напоследок прощальным подарком в ларце, подбитом черным шелком. Черные дни. Домочадцы забились в кухню, не осмеливаясь показываться на глаза хозяйке, переживавшей припадок самоуничижения: долгие вечера были заполнены криками и глухими ударами, стонами, воплями, рыданиями, от которых сотрясались стены, — так продолжалось целых две недели, пока подарок Киджи не возвратился в свой ларец. В сопроводительной записке значилось: «Чтобы не скучала»; на основании же каждого из сувениров было выгравировано соответствующее существо — собака, козел, человек, бык и самым последним шел — несомненно, в напоминание о процессии, которую они вместе наблюдали с балкона Агостинова особняка, именно главный участник той процессии и вдохновил Киджи на первую из его скверных шуточек, — так вот, последним шел слон. В шкатулке из кедра располагались по возрастающей — первый размером с палец, последний же, здоровенный как дубина, — пять фаллосов из слоновой кости: формальное извещение о ее отставке. Через две недели, в субботу, она отправила обратно самый большой — вонючий, весь измазанный менструальной кровью. Теперь остался только этот старый полковой конь, не такой жестокий, как Киджи, и не такой богатый, как Аккольти, и печаль приходилось прикрывать маской веселости, пока и то и другое не удавалось поглубже упрятать в полыхании собственной плоти. Промежуточные радости. Поднятое к ней лицо спокойно, бесстрастно, хозяйка ждет, что она скажет.

— Твое платье все в пятнах. Посмотри, вот тут мыло, здесь и здесь.

— Вечером постираю.

— И ты вся вспотела.

— Пар…

— Давай сними платье.

Ситцевое платье, слишком плотное для мая, шурша, спадает на пол. Туда же, на пол, опускается и промокшая от пота тонкая нижняя юбка. Стукают сброшенные на ковер сандалии. Ей это не в тягость. Такое уже бывало — крепостные стены из юбок оплывают вокруг ее щиколоток, и она, совсем обнаженная, делает шаг вперед. «Давай снимай». Приказ, всегда один и тот же, пусть и выкрикнутый на одном из полудюжины языков, или просто жест. Купцы с любопытством разглядывают шрамы на ее щеках. Поворачивают ее и так и эдак. Иногда она лежит, раздвинув согнутые в коленях ноги, а опытный палец обследует ее влагалище, пока она не начинает визжать. А потом она зевает. Вот так она обманывает тех, кто захватил ее в плен. Зевает, и покупатель отшатывается. Сделка не состоится. Эту он точно не купит. Она проделывает такую штуку восемь раз кряду, и с каждым разом захватившие ее люди злятся все больше. Она думает, что они братья. Может, двоюродные. Они лупят ее по щекам, плюют на нее, но не решаются бить сильнее, чтобы не повредить товар. Караван двигается на север, всегда на север, дни похожи один на другой — рассвет, потом полуденная жара, вади, в которых они останавливаются передохнуть, рынки, где ее никто не покупает. Сначала в караване было восемьдесят невольников, но постепенно, по двое-трое, их число уменьшалось, как и коз, которые тащились следом, и в конце концов осталось всего трое: старик, натужно, с присвистом дышавший мальчик и она. Однажды ночью они убили старика и мальчика, бросили их тела в канаву. Она слышала, как они ссорились из-за денег, и понимала, что ссорятся из-за нее. Они ее ненавидят, но не могут от нее избавиться. Она смеется — молча, про себя; руки у нее связаны полосками козьей кожи, она сидит на песке и ждет, ей хочется узнать, что из всего этого получится. Голову жжет от горьких ягод ули, восемь она уже проглотила, осталось четыре. Четырех хватит, думает она. В конце концов они доберутся до того прибрежного рынка, окруженного сверкающими на солнце белыми домиками, на блестящем море — маленькие кораблики. Братья напьются арака и сломают ей запястье. А потом снова поссорятся. Она ничего не стоит, лучше было б ее прикончить, но они забрались слишком далеко на север. Рана ее будет прикрыта. Генуэзский купец смеется, тянет ее за руку, видит, как напрягается тело девушки, как ее прошибает пот. Он схватил ее за сломанную руку, но она не издает ни звука. Братья согласны на сущие гроши. Уже на борту наложил на ее перелом шину: знал о нем с самого начала. Смотрит, как она вынимает из-под туго сплетенных кос припрятанные там горькие ягоды и выбрасывает их за борт. По воде плывут четыре иссиня-черных пятна, потом исчезают. Она жестами показывает, как запихивала их в рот — одну за другой, рынок за рынком… Генуэзец наконец-то понимает и смеется: удачную сделку он совершил, умненькая девчонка. Он указывает вперед и произносит слово. «Ри-им». Да, это просто. Она понимает сразу же. «Ри-им». Острый взгляд впивается в лицо женщины — та смеется, повиснув на руке своего щедрого любовника, меж тем как он отсчитывает монеты. Генуэзец наблюдает, берет монеты, уходит. Женщина от души целует любовника во впалые щеки, но глаза ее смотрят поверх его плеча, она раздевает девушку взглядом. Эу-се-бия. Хозяйка снова опускается в ванну.

— Эусебия…

— Да, госпожа…

Фьяметта внимательно оглядывает ее с ног до головы.

— Совсем еще девчонка… Эусебия, сколько тебе лет?

Она пожимает плечами — не знает.

— Повернись-ка…

Хозяйка произнесла это шепотом, и слова повисли во влажном, насыщенном ароматными парами воздухе спальни. Привычка не в состоянии притупить особый смысл этого приказания.

Она поворачивается, чувствует, как напрягаются ягодицы, слышит, как падают капли воды с вынырнувшей из ванны руки. Первое прикосновение — пока еще нерешительное, пальцы поглаживают подколенные ямочки, поднимаются выше, по бедрам, к ягодицам, касаются их нежно-нежно… Она чувствует, как набухает все там, внизу; как же это просто. Вспомни.

— Эусебия…

Девятнадцать раз она подставляла лицо дождям позднего лета, потом, после «Эу-се-бии», прошло еще три лета. С последнего раза минуло пять полнолуний, и сегодня ночью, далеко-далеко от этого Ри-има трое глупцов уставятся в темное небо, на шестую полную луну, и будут вспоминать ее и думать, что она мертва. Теперь податься вперед, приблизиться к этому насыщенному паром дыханию, к губам, молчаливо ищущим укромную, ведущую к обители тьмы складку в нежной коже, к губам, расплетающим тугие колечки волос. Губы встречаются с другими, тающими, розовыми губами. Она медленно раздвигает ноги.

— Эусебия…

Она прожила на этом свете двадцать два года, преодолела пустыню, переплыла море. Она не принадлежит этому миру, но приняла его.

— Моя маленькая чернушка… — стонет позади нее Фьяметта.

Она ждет, когда в дело вступит такой знакомый толстый язык.

А там, за стенами, все сильнее полуденный жар, который навалился на Ри-им, придавив собой шум и суету улиц. Жители ищут спасения в тени домов и навесов, обалдев от солнца, скрываются в помещениях. Наступает временное затишье. Матроны со слугами спешат домой с рынков Навоны и Кампо ди Фьори. Коровы, лошади, козы, непроданные свиньи и овцы маются в загонах. Со столов убрали и спрятали в ящики рыбу, сыры, мясо. Торговцы сбились в кучки, они даже болтать не в силах. Люди обливаются потом. За ставнями, окнами, шторами, в хижинах, домах, дворцах этого города лежат без сил мужчины и женщины, пережидая удушающую жару. Делать ничего невозможно, разве что зевать, почесываться да вытаскивать из колодцев полные бадьи прохладной воды. В этих часах есть что-то от ночной дремы, исключающей всякие резкие движения. Скованные послеполуденной истомой, на кухне лежат рядышком Арнольфо и Эмилия. Огонь в очаге прогорел еще час назад. Тебальдо предпочитает валяться в тени во дворе. Виолетта куда-то исчезла, у Эмилии ушки на макушке — прислушивается, не влетит ли та в кухню, хотя, по правде говоря, она бы предпочла, чтобы в эти часы Виолетта куда-нибудь скрывалась. Эта летняя истома весьма способствует ее с Арнольфо ленивым утехам — грудь у Арнольфо могучая и волосатая, как у козла, да и доносящиеся сверху звуки тоже возбуждают: глухие удары и стоны, выкрики, потом стоны превращаются в пронзительные вопли, короткое затишье — и снова стоны, крики, всхлипыванья. Эти звуки разжигают ее куда больше, чем непосредственное лицезрение самой парочки. А после всех стонов и криков неизменно следует странная кода: череда ужасных ударов. Совершенно необъяснимая, как и их последствия на лице этой властолюбивой мавританской девки: разбитая губа, вспухшее ухо. Эти выкрики служат для Эмилии сигналом слезть с Арнольфо, или оттолкнуть его руку, трудящуюся в ней под юбками, или встать со стола, где она лежала кверху задницей, сплюнуть в мертвые угли очага, вытереть губы… Не думать больше о черной коже девки, прижатой к белой коже Фьяметты. Эмилия раскачивается взад-вперед, крепко стиснув коленями бедра Арнольфо, который качается ей в такт и только знай себе постанывает — «гн, гн, гн», а потом, когда она расстегивает верх платья и по одной вытаскивает распавшиеся груди, он выдает «а-а-ах!». «Соси!» — приказывает она. Наверху временно затихли, только Арнольфо мычит «м-м-м-м», да с улицы, что за двором, слышны какие-то выкрики, перестук копыт. Она трется все настойчивее. Копыта. Эмилия закрывает глаза, пальцы ее впиваются в спину Арнольфо. Теперь побыстрее, да, да, да… И слышит: «Бам, бам, бам!» Что это? Слишком рано, она почти готова, но еще рано, внутри у нее все так и кипит… «Бам, бам, бам!» Случилось нечто худшее, чем она предполагала: внезапно до нее доходит, что удары доносятся не сверху, а от двери. Копыта? Лошадь! Ужас, ужас просто, она одергивает, разглаживает юбки, лихорадочно убирает за уши растрепанные волосы, машет своему недавнему наезднику — тот по-прежнему лежит на полу, содрогаясь в такт доносящимся сверху, из спальни, ударам и воплям, поскольку именно этот миг Фьяметта выбрала, чтобы громогласно объявить о своих радостях. Глухие удары сверху, резкие удары в дверь, Эмилия летит вверх по лестнице, весь дом содрогается от разноголосых звуков. «Топ-топ-топ» — это ее сандалии пробегают по полу залы, «и-и-и» — это скрипит половица, ее легкое «тук» в дверь спальни, совершенно неслышное за стуком во входную дверь, и — когда она поворачивает ручку — дикое «БАБАХ!» изнутри, из спальни. Дверь распахивается, она видит ванну, кровать, пар, раскрасневшуюся плоть хозяйки, черную кожу девчонки, и оба выглядят как пойманные звери. Фьяметта поднимается, тяжело дыша, девушка по-прежнему лежит на полу у ее ног, возникает странная тишина, какая бывает, когда жертва наконец воочию видит хищника. Эмилия хватает ртом воздух, она и сама вся раскраснелась: «Простите, госпожа…» А животная радость, прежде написанная на лице Фьяметты, сменяется сначала шоком, потом гневом, а затем паникой, когда она слышит возобновившиеся удары во входную дверь. По физиономии Эмилии она уже поняла, о чем та собирается ей сообщить, да это и без того ясно — из-за ударов, от которых сотрясается Весь дом.

— Госпожа, прибыл дон Херонимо.

Плиния?

Закрытый двор Попугаев, словно воронка, втягивает в себя шум с площади Святого Петра, дребезг и грохот отражаются от стен и каменных галерей и растут, словно Вавилонская башня, из воздуха, но при том, что сам воздух вокруг сотворен из камня: возгласы торговцев соломой, лошадников, баб, нахваливающих крестики и носовые платки, крики паломников со всех краев христианского мира, монахов, священников, разносчиков, чиновников и попрошаек. Трубят ослы. Лают собаки. Здесь, в закрытом дворе, звуки перемешиваются; путаются, их не так-то просто различить, рассортировать. Хоть площадь и близко, стены все-таки их приглушают. А что это там за плеск? Фонтан возле поилки для скота, что ли?

Нет, то фонтан в Бельведере. И где-то в эту мешанину людских голосов — знает Антонио — вливается голос его господина, дона Херонимо. И голос Папы. А также голос португальца, чьи людишки нагло расположились на другом конце двора: Бандера, такой же, как и он, секретарь, дон Эрнандо, кожа у которого загорела дочерна и вся сморщилась после Берберских походов, шестеро его, дона Эрнандо, головорезов и Вентуро. Его собственные люди — дон Диего и шестеро вооруженных — переговариваются между собой. Они демонстративно не замечают тех, что на той стороне двора, и только Диего время от времени поглядывает на коня Эрнандо, мощного гнедого со странными пятнами, причем так, будто сейчас пойдет да отберет его. Но помимо этого они все ведут себя так, будто людей Фарии не существует. Лошади переминаются, стены двора эхом откликаются на перестук копыт по булыжникам. И так уже несколько часов.

Вдруг поверх льющихся с крыш разнообразных криков и шумов раздается отдаленный трубный глас. Антонио вздрагивает, смотрит вверх, на мгновение маска безучастности слетает с его лица, лишь на мгновение — но и этого достаточно. Португальцы на том конце двора заметили и теперь кривляются, передразнивают — в ужасе пялятся в небеса, потом изображают громкий смех: «Бру-ха-ха…» Рука дона Диего тянется к палашу. Ржет гнедой, и португальцы в притворном ужасе снова пялятся вверх, все как один, и снова смеются, теперь уже непритворно. «Бру-ха-ха…» Громче всех хохочет, конечно, Вентуро, да и не удивительно — голос-то у него писклявый, пронзительный. Подходящий для такого рода издевок и шуточек. То, что слон затрубил, означает многое, но ничего хорошего: в частности, то, что недолго им своего посла ждать осталось.

Вскоре одетые в зеленое с золотом швейцарцы оттесняют толпу просителей, которые каждый день собираются во дворе старого дворца Иннокентия, — расталкивая бранящихся людей, они освобождали проход для лошадей испанцев. В течение часа после полудня двор Попугаев заливало солнце, теперь сюда вернулась тень, и Антонио чувствует, как из-под плит, которыми вымощен двор, потянуло сыростью — в Борго вообще очень сыро, это всем известно. А за пределами двора солнце шпарит во всю силу. Здесь собрались неудачники — те просители, у которых и во двор пробраться не получилось. Антонио щурится, глядя в спину своему послу, подпрыгивающему в седле прямо перед ним. Спина прямая, движения скованные. Он уже понял — понял еще тогда, когда увидел людей Фарии, услышал насмешливый рев зверя, — что аудиенция провалилась.

Они раздраженной рысью скачут по мосту Святого Ангела, и возглавляющий кавалькаду дон Херонимо проклинает всех и каждого, кто возникает у него по пути, — неотесанных алебардщиков, мальчишку с поросенком на руках, каких-то бродячих монахов. За ним следует Антонио, а потом дон Диего со своими людьми. Маленькая площадь сразу за мостом свободна — Антонио знает, что уж там-то его господин точно задерживаться бы не пожелал, — и кортеж набирает скорость, маневрируя между телегами, груженными бочками с вином из Рипетты, повозками с камнем для известковых печей, ныряя под навесы, распугивая пешеходов. Улица, недавно переименованная в Слоновью, осталась слева. Они минуют дома банкиров и сворачивают налево. Там, у въезда на улицу ювелиров, stadera — весовщики — остановили телегу с зерном. Пришлось притормозить; он подъезжает и останавливается вровень с послом.

«Плиний!» — рявкает посол своему секретарю, потом снова натягивает поводья. Дорога загибается к реке, отсюда видна культя башни Сангуиньи, торчащая над черепичными крышами и печными трубами. На этом отрезке пути Антонио ни разу не замечал, чтобы запахи сыромятни хоть сколько-нибудь ослабевали, но если поехать в объезд, мимо башни Нона, то дорога там проходит вдоль берега реки в ее нижнем течении, и в такой жаркий день там уж точно царит невыносимое зловоние. Сразу за церковью Сан-Никколо они опять сворачивают налево. Оглядываясь через плечо на площадь Навона, Антонио видит погонщиков, ведущих вьючных лошадей в стойла, над которыми наскоро соорудили навесы из мешковины, видит праздношатающихся. Все направляются туда же, куда и он, — домой, хотя в этом городе, городе, населенном преимущественно чужаками, приезжими, сама эта фраза «направляться домой» звучит фальшиво: еще одна римская обманка. Антонио Серон, секретарь посла его католического величества Фернандо Арагонского, пришпоривает коня и вслед за своим господином въезжает во двор.

Стойла пустые, и двор откликается на их появление эхом. Появляются грумы, берут лошадей под уздцы. Дон Херонимо окликает его: «За мной, Антонио», — ныряет в дверной проем, исчезает в доме. Выглядывает парочка сонных слуг, интересуясь, какие еще могут последовать сюрпризы.

Дон Херонимо взбегает по лестнице, его шаги грохочут по лоджии. Антонио видит, как исчезает его спина, когда дон Херонимо входит в залу, слышит, как распахивается невидимая дверь. Секретарь спешит за ним. Глянув вниз с лоджии, он видит дона Диего — тот стоит посреди двора, смотрит в безоблачное небо, его лицо, как всегда, бесстрастно. Прежде один из любимых капитанов Кардоны, он не демонстрировал, но и не скрывал собственного равнодушия к той роли, которую играл здесь, в Риме. А что это была за роль? Чисто декоративная? Или он выполнял обязанности телохранителя? После Равенны и Прато ходили слухи о его «крайностях». Антонио его побаивается.

— Антонио!

Вестибюль позади маленькой залы служит одновременно и архивом, и приемной. Желтоватые шторы смягчают льющийся в окна яркий свет, придавая ему охристые и оранжевые тона, тона заката. Но даже это препятствие не мешает солнечным лучам поджаривать сложенные в закутке у дальней стены бумаги, из-за чего края тех загнулись и потемнели; бумаги вываливались из комодов, ящиков, устилали добрую половину пола — черновики договоров, меморандумы, копии декретов, старые — пришедшие еще до Рохаса — депеши, груды, горы корреспонденции, среди которой Антонио удалось разрыть буллы и указы целой череды пап; эта лавина слов, будучи потревоженной, выталкивала на свет божий давно погребенные под своим собственным весом старые раздоры и диспуты, свидетельства давно забытых предательств и заговоров, и Антонио, глотая бумажную пыль и щурясь, вчитывался в подписи: Николай, Калликст, Александр, Юлий… Все они приложили руку к этой истории.

— Антонио, ты сегодня разговаривал с нашим другом?

— Он держался замкнуто, господин посол. Не представилось возможности.

— Но он придет?

— Если поймет, что это для него выгодно.

Дон Херонимо задумчиво кивает. Он сидит в этой затемненной, но все равно жаркой приемной: взгляд устремлен вниз, пальцы теребят лежащую перед ним тонкую книгу. Углы некоторых страниц загнуты. Просто поразительно, что столь грандиозное может зависеть от столь малого. Римский понтифик Николай подтверждал собственную буллу «Dum diversas» (которая, однако, противоречила булле Папы Евгения IV «Rex regum»), эту буллу затем более детально развил Калликст III, она была ратифицирована в Алькасовасе в тот год, когда родился его младший брат Алонсо. А булла «Aeterni Regis»? Она снова даровала все права портингальцам, что и подтверждал Папа Сикст IV в тот год, когда Альфонсо умер. Три года… «Inter caetera» Александра, его же «Eximiae devotionis», вторая его «Inter caetera», затем «Dudum Siquidem», этот прилив смывал испанцев к западу, а направляли поток булл португальцы — по крайней мере, так казалось. А затем пришел черед Тордесильяса, там они одержали победу. И там же, в Тордесильясе, они потерпели поражение.

Невидимые границы разделили невидимые моря, змеями проползли по берегам и островам, чье местоположение менялось по мановению руки очередного Папы: острова Зеленого Мыса, Канары, мыс Бохадор, Антильские острова. А может, там и вовсе никаких островов не было, а были только облака, туманы-обманы, которые утомленные бессонницей и легковерные впередсмотрящие, неустанно выискивающие новые земли, приняли за твердь земную. И теперь граница пролегала в открытом море, в трехстах семидесяти лигах к западу от островов Зеленого Мыса. Линия проведена. Португальцы и испанцы стоят, повернувшись друг к другу спинами, — парочка безрассудных дуэлянтов: один глядит на запад, другой на восток, но на другом конце света они неминуемо встретятся лицом к лицу. И что тогда?

Фернандо сказал ему по секрету: «Я не стану посылать армию на Молуккские острова, если один хороший говорун способен выиграть для меня эту войну в Риме…» Впрочем, эти слова Фернандо зафиксированы на какой-то из бумаг, здесь хранящихся. Есть Индии на востоке, и есть Индии на западе. А добраться к ним можно как угодно — отправляясь хоть на запад, хоть на восток. Так эта папская граница — она разделяет мир или служит отправной точкой? Начало это — или (за вычетом полушария) конец пути? Нет, Фернандо армию не послал, но слухи об армии понеслись на всех парусах, это были призрачные паруса, похожие на крылья морских птиц, а перед ними несся эскадрон возникающих и исчезающих по приказу островов. Португальцы испугались, кинулись к Юлию за подтверждением своих прав, получили его. Вот почему он, хоть и занимал здесь свой пост уже почти два года, все равно считался «недавно прибывшим послом Фернандо». Булла «Еа Quae» снова подтвердила Тордесильясский договор, и линия оставалась невидимой, неосязаемой, но совершенно изменила свою конфигурацию. Как такое могло произойти?

Дон Херонимо представлял себе растущую из глубин морских землю, потоками скатывающуюся с нее соленую воду, чудесным образом вырывающийся на свет новорожденный берег. Колоновы Индии. Новый Свет Кабрала. Географы и астрономы должны были отправиться в плавание, чтобы нанести на карту эту драгоценную линию, — ради этого заключили целый ряд договоров, однако по непонятным причинам испанские корабли так и не вышли из порта. Новый берег пер к востоку, пересекал границу — подарок портингальцам. Это препятствие преодолели когда-то их первопроходцы, но сейчас испанцы были привязаны к нему, став заложниками своего былого невежества, границы-призрака. Игры словами, терминами, договорами. Плещутся где-то невидимые моря, хлещут их по щекам влажными ладонями. Замыслы проваливаются, идут ко дну. Но теперь игра возобновилась — суетятся ушлые теологи и чиновники, снуют туда-сюда по Апостолической камере, перешептываются, плетут интриги. Дон Маноло со своими присными в фаворе у Папы. Готовится новая булла, это-то достоверно известно. Все остальное — домыслы, однако всем понятно, что булла уж точно будет не в пользу Фернандо. Папа — арбитр непредсказуемый, и постановления его текучи, как само море.

— Скажи, Антонио, а вот если бы я попросил тебя указать главную причину наших неурядиц, какую бы ты назвал? — спрашивает он у секретаря.

Антонио ерзает, раздумывая, и отвечает:

— Слона.

Так оно и есть. С того времени, как прибыло посольство портингальцев, ему приходится балансировать на слоновьей спине. Но с сегодняшнего утра, после выступления Папы, после его хорошо разыгранного учтивого удивления: «Как? Неужели никто из вас не читал Плиния?» — он, оказывается, зависит уже совсем от другого зверя. «Он затачивает свой рог о скалу, чтобы лучше пронзать им брюхо слоновье, он свиреп и неукротим, но в присутствии девственниц становится ручным…» Цитируя это описание, Папа прямо бурлил от восторга. Но существует ли такой зверь?

— Ему нужен напарник для Ганнона, — говорит Вич. — Теперь его милости зависят от этого.

— От напарника? — удивляется секретарь.

— Ему хочется посмотреть, как они будут сражаться, — пожимает печами Вич, так, словно давно уже перестал удивляться папским прихотям.

Снизу, из tinello[15], раздаются странные звуки — звон горшков, грохот отодвигаемой от стен мебели, окрики его помощников, ответные вопли слуг. Затем посол и его секретарь слышат, как стукнула где-то внизу дверь, и напрягаются: по ступеням кто-то тяжело и медленно поднимается. Затем распахивается дверь комнаты, и на пороге возникает некто, закутанный в плащ, в низко надвинутой шляпе, с лицом, прикрытым огромным шарфом. Посетитель отдувается. И нещадно потеет. Сначала сброшен плащ, потом шляпа, наконец вновь прибывший разматывает шарф и глазам присутствующих предстает раскрасневшаяся от жары физиономия, которая приветственно ухмыляется, в то время как все остальное тело странно приседает и дергается, словно уклоняясь от плохо нацеленных бросков камнями, — это, по-видимому, долженствует изображать поклоны. Антонио взирал на извивающееся и дергающееся существо с плохо скрываемым презрением.

— Присядьте, Вентуро, — приглашает дон Херонимо.

Человек садится — сначала прямо, потом наклоняется вперед, затем снова откидывается назад, и все это время вертится, чешется, подскакивает, словно стул, на котором он сидит, весь утыкан гвоздями. По лбу у него сбегают беспорядочные струйки пота, затекая в глаза, из-за чего он все время моргает. Он вытаскивает платок, быстро промакивает лоб. Шляпа превратила его волосы в воронье гнездо. Антонио и дон Херонимо терпеливо ждут: расспрашивать Вентуро смысла не имеет — рот у него и так никогда не закрывается.

— Проклятая жара. И духотища. Да, интересные дела, очень интересные. — Посетитель снова вытирает лоб. — Это по поводу прошения. И по поводу буллы, которую скоро издадут. Да, буллы. Названия у нее пока еще нет, имейте это в виду, нет названия, но прошение я видел, черновик. В палате видел, оно уже там, с ним начали работать, говорят. У меня там есть знакомые, так что я посмотрел, хорошенько посмотрел, вот так-то. — И посетитель в подтверждение своих слов яростно трясет головой. — И они не собираются расширять ваши владения, вовсе нет. — Он опять мотает головой. — Насмерть стоять будут, вот что. И — ни — ногой.

— Вентуро, это вы о границе? — уточняет Антонио.

— Триста семьдесят лиг к западу от островов Зеленого Мыса, как и раньше. Дон Маноло к востоку, мы к западу… Я вас чем-то обидел, дон Антонио?

Это «мы» коробит Антонио настолько, что острого отвращения, написанного на его лице, не может не заметить даже Вентуро.

— Продолжайте, — говорит дон Херонимо.

— К западу, вот так-то. От полюса до полюса, но не кругом. В этом-то и загвоздка, да? Не кругом, — Вентуро для убедительности описывал руками окружности. — Ни-ни, не вокруг.

— Вентуро, это же только прошение. Пока издадут саму буллу, многое может измениться.

— Либо изменится, либо нет. Доктор Фария предпочитает, чтоб ничего не менялось, вам нужно, чтобы все поменялось, и решительно. Чья возьмет? На чью сторону склонится его святейшество? Интересные дела, вот что я вам скажу. Весьма интересные. Сестра Фарии у королевы во фрейлинах. И она написала дону Маноло, что при дворе в восторге от этой новой манеры вести дипломатию. Вы видели, какое у Медичи было лицо, когда зверь обрызгал водой кардиналов? Этот зверь ему дороже собственной родни, я слышал, Папа отказался одолжить его своему кузену — побоялся, что зверь, пока будет топать до Флоренции, ноги себе повредит. Отказал собственному кузену! Слыханное ли дело?

Теперь Вентуро вертится уже не так прытко — только раскачивается взад-вперед да заламывает руки. Повествование его все так же перескакивает с предмета на предмет: восторг Папы, камень в желчном пузыре у его собственной сестрицы, слухи о том, что Лено и Армеллини поссорились, чуть позже — о том, что они вроде как помирились, доходы от Пармы и Пьяченцы отойдут к герцогу Моденскому, а агенты Бентивольо из Болоньи вступили в переговоры с Венецией.

Дон Херонимо сидит, подперев рукой подбородок, и сам удивляется собственному терпению — надо же, он слушает болтовню этого мошенника, хотя сам еще час назад кипел от злобы на его хозяина.

— Давайте-ка ближе к делу, — вмешивается Антонио. — Вы испытываете терпение моего господина.

— Терпение, да? Вот именно, в этом-то вся и суть. Как я уже сказал, происходят некие события. И очень интересные. Но я вот о чем думаю: а как много я могу вам поведать? Вы, испанские господа, совсем оголодали, так сколько мне сегодня вам рассказать, чтобы насытить ваши аппетиты?

Судя по всему, Вентуро просто издевается, играет на их любопытстве, и вот этого Антонио уже вынести никак не может. Он встает, решительно подходит к Вентуро и отвешивает ему затрещину — одну, вторую. Вентуро втягивает голову в плечи, но и не думает защищаться.

— А теперь говори, ты, ублюдок! — рявкнул Антонио.

Он уже заносит было руку для третьей затрещины, но тут дон Херонимо едва заметно качает головой, и Антонио отступает. Вентуро же принимается вертеться и подскакивать пуще прежнего, снова лопочет, машет руками. Антонио угрожающе нависает над ним.

— Получено некое сообщение. От Албукерки, из Индий. Он прислал словечко сюда, в Рим, доктору Фарии. Они с ним заключили договор. Говорят, дону Маноло он очень даже на руку — маленький такой договорчик, чтобы порадовать его святейшество.

— И помочь прохождению буллы, — добавляет из-за его спины Антонио.

— Я скажу вам все, что слышал. А слышал я, что посол в последнее время прямо-таки цветет. Такой веселый стал, такой обходительный. Да, так вот, в послании говорится, что из Гоа будет послан какой-то груз. Второй зверь, товарищ для возлюбленного Ганнона.

— Еще один слон? — осведомляется Антонио.

Вентуро весь из себя изворачивается, отвечая секретарю лично:

— Да нет, говорят, совсем другой зверь. Доктор Фария говорит, что он о таком еще не слыхивал.

— И как называется этот неслыханный зверь? — мягко спрашивает дон Херонимо.

— Ах, господин посол Вич, должен покаяться, я совершенный невежда в этом вопросе. Имя-то как раз и не упоминалось, а если и упоминалось, то я при этом не присутствовал, — Вентуро нервно хихикает. — Но не сомневайтесь, ушки-то на макушке.

Дон Херонимо и Антонио обмениваются улыбками.

— Ушки на макушке?

— Это просто фигура речи такая, господин посол, не более того. Я всего лишь имел в виду…

— Имя зверя, Вентуро, имя.

— Как я уже сказал, сие мне пока недоступно…

— Антонио, он сказал, что у него ушки на макушке.

— Нет, я говорил, что имя мне пока неведомо. Клянусь, господа!

Антонио собирается было возобновить трепку, но дон Херонимо предостерегающе поднимает руку и закусывает губу. Поразмыслив, он приказывает:

— Дон Антонио, будьте любезны послать за доном Диего.

— Нет! — вопит Вентуро. Антонио направляется к дверям, вызывая на ходу дона Диего, Вентуро цепляется за его рукав. — Я же сказал, что пока не знаю!

— Однако знаете, что ушки у него на макушке? — И дон Херонимо сокрушенно качает головой.

— Ну прошу, дон Херонимо, я же все рассказал, что знаю. Я же вам всегда был верен, разве не так? А теперь я прошу поверить мне, умоляю!

Вентуро раскачивается на своем стуле, на физиономии у него написана самая искренняя мольба, а взгляд устремлен на дверь — ту, что за спиной у дона Херонимо. Внезапно дверь распахивается, и на пороге возникают Антонио и дон Диего. Дон Диего направляется прямиком к Вентуро и, ни секунды не помедлив, отвешивает тому звонкую пощечину, затем одной рукой пригибает голову Вентуро к столу, а второй ловко выхватывает нож. Вентуро разражается рыданиями.

— Да не знаю я, не знаю — вопит он снова и снова.

— Итак, имя, Вентуро… — снова спрашивает дон Херонимо, но в ответ получает лишь вопли. — Что ж, дон Диего… Вентуро здесь пообещал нам, что ради нашего дела будет держать на макушке свои собственные уши, поэтому…

— Не-е-ет-нет-нет! Пожа-а-алуйста… Я не знаю, как он называется, не знаю!

Дон Диего и не думает останавливаться, но прежде чем он успевает хотя бы оцарапать ухо Вентуро, тот начинает верещать.

— Хватит, — приказывает дон Херонимо и откидывается на спинку кресла. — Благодарю вас, дон Диего. На сегодня достаточно.

Все с той же непроницаемой физиономией дон Диего кивает, отпускает свою жертву, разворачивается и выходит вон. Тяжелые солдатские сапоги топают по соседней зале. Вентуро, по-прежнему распростертый на столе, шмыгает носом. Антонио поднимает его за шкирку и усаживает на стул. Дон Херонимо внимательно его разглядывает. Проходит пара долгих минут.

— Что ж, Вентуро, вы вели себя как настоящий храбрец, — заключает наконец он.

Вентуро, продолжая всхлипывать, кивает.

— Кажется, вам что-то в глаза попало, вода, не так ли? Антонио, подайте Вентуро платок. Его собственный слишком запачкался. Вот так. Теперь лучше?

— Он сегодня должен был рассказать его святейшеству про нового зверя, — бормочет, вытирая слезы, Вентуро. — Сегодня собирался сказать, вы же сами там были, а не я, так откуда мне знать, сказал он или нет? Чистую правду говорю, клянусь, ничего больше не знаю.

— Естественно, Вентуро, мы вам верим. Разве иначе мы стали бы подвергать вас такому испытанию? Вы — один из нас, свой человек. Значит, когда узнаете, расскажете, верно?

Вентуро снова громко всхлипывает и кивает.

— Прекрасно. Антонио заплатит вам за труды. А сейчас подойди-те, и поцелуемся.

Они соприкасаются щеками, и Дон Херонимо чувствует исходящий от Вентуро кислый запах страха.

Несколькими минутами позже Антонио выходит к послу на лоджию.

— Ну и как, Антонио, верим мы ему?

— Ах, ваше превосходительство, он прекрасно понимал, что мы не станем колотить его по-настоящему — побоимся оставлять слишком явные следы.

— Однако испугался он по-настоящему. А я боюсь, что тот рогатый любитель девственниц, о котором говорил Папа, и есть таинственный зверь Фарии. Во всяком случае, нас больше должен беспокоить сам факт существования этого зверя, а не то, как он называется. Фария и сам не станет долго держать это в секрете: он большой мастер нахваливать себя, в этом я сегодня снова убедился. Что же касается его святейшества… С его стороны это хитрый ход — стравить нас с Фарией именно таким образом. Однако всяческие чудеса интересуют его куда больше, чем союзы, союзники и армии. Уверяю вас, если б у нас были дракон, грифон и кентавр, то мы бы овладели и Африкой, и Индиями, и Новым Светом, вместе взятыми. Но неужели кардинал Медичи так быстро забыл о том, кто ему вернул его любимую Флоренцию?

— Некоторые полагают, что это не совсем приятное воспоминание.

— О, не сомневаюсь, он вряд ли хочет, чтобы ему об этом напоминали. Возможно, этим и объясняется его страсть к развлечениям, но все равно, Антонио, он не любит ни меня, ни нашего короля. — Посол делает паузу: разговор заходит в некий тупик. — Я его не понимаю. Не понимаю я этого нашего Папу.

— Он так же наивен и предсказуем, как женщина, — отвечает Антонио. — А все проблемы — из-за его бесконечных причуд.

Они смотрят вниз, на двор. Там пусто, тихо, послеполуденное солнце так раскалило плиты, что обоим слепит глаза. Дон Херонимо вспоминает сегодняшнее утро, огромного зверя — такого неуклюжего, грубого, будто некий черновой набросок. А Папа радовался ему как малое дитя. Возможно, самые ничтожные его капризы разрастаются до таких масштабов только потому, что никогда не встречают никакого сопротивления. Горошины размером с тыквы. Мыши с волчьим аппетитом. Наверное, в этом все дело. Здесь, в садах Бельведера, причуды Папы расцветают пышным цветом — вне зависимости от времени года, ничем не обузданные, они вырастают в настоящих монстров. Наивен, как женщина? Да, так оно и есть. Дон Херонимо поворачивается к секретарю:

— У меня назначено свидание с моей дамой — я пообещал сопроводить ее к мессе во дворце Колонны. Говорят, празднества в день святых Филиппа и Иакова весьма впечатляющи, а мне необходимо развлечься.

— Ваше превосходительство, возьмите с собой дона Диего, — предлагает Антонио.

— Ухаживать за дамой в компании солдатни? Какая нелепица! Она признает одно-единственное оружие, а дон Диего им не владеет.

— Но, дон Херонимо, в настоящее время мы вряд ли пользуемся здесь любовью. Если вас застигнут одного, без сопровождения, они смогут…

— Бросьте, Антонио, мы же не в Венеции! Фария не посмеет. Я отправлюсь к ней раньше назначенного часа, пусть это станет для нее сюрпризом. А ты еще встречаешься с этой распутницей из Рипы?

Антонио кивает:

— Я от нее за гроши имею столько же радостей, за какие в другом месте мне пришлось бы платить полной мерой. По-моему, она просто дурочка.

— Мою глупышкой точно не назовешь. У нее самые алые губы на свете, самые золотые волосы, самые маленькие ножки и самый прыткий ум. Она играет на лютне или говорит, что играет, поет, читает стихи. Меня волнует сама мысль о ней, и, клянусь, порой я даже думаю, что люблю эту женщину…

Тут дон Херонимо умолкает, словно обо что-то спотыкается, словно что-то мешает ему и дальше петь дифирамбы даме сердца. Антонио смотрит на него с любопытством. Нужно упомянуть еще кое о чем, однако преодолеть сей рубеж будет трудновато, а главное, непонятно, славить ему эту особенность своей возлюбленной или, напротив, хулить? По правде говоря, именно эта особенность и смущает и даже отталкивает Антонио, когда он размышляет о ней. Но в тиши и темноте спальни, когда плоть сливается с плотью, когда его руки скользят по всем ее склонам и возвышенностям, лихорадочно их исследуя, тогда… Ладно, если совсем уж откровенно, его возлюбленная чересчур пышна телом. Тут никак не вывернуться, это сразу бросается в глаза: возлюбленная его очень, очень толста.

День клонится к закату, Антонио поглядывает на своего господина. Громоздкость зверя и громоздкость его возлюбленной Фьяметты, они каким-то образом… согласуются? Налепи ей рог на нос, одень в серое, и?.. Нет. Он чувствует необыкновенное умиротворение, мысли его текут легко, прямо под носом у секретаря. Ах ты предатель, ах ты мерзавец, Антонио, да я тебе глотку перережу! Прямо под носом. Рога и девственницы…

И дон Херонимо, терзаемый яростью, но все же не в силах сдержать восхищения, провалившийся в пропасть между двумя этими противоположностями, вопит так оглушительно, что секретарь пугается, подскакивают сморенные полуденной дремой слуги, улепетывают в укромные тенистые уголки пригревшиеся на солнце ящерки.

— Плиний! — кричит дон Херонимо.

Этот домище, подобный утесу из травертина и туфа, возникает внезапно: он прямо-таки нависает над пьяцца-деи-Сантиссими Апостоли и тянется во всю ее длину. Маленькие, перекрытые тяжелыми чугунными решетками окна полуподвала похожи на амбразуры, вырубленные в могучих крепостных стенах. Окна следующих этажей стерегут ставни и прутья. Арочный вход также надежно защищен тяжелыми дубовыми вратами, окованными железом, выглядят они весьма неприветливо, и впечатление это усиливается примыкающей к дому церковью. С другой стороны площади на это архитектурное чудище униженно поглядывают ветхие домишки и конюшни. А замок Колонны — могучая, высокомерная, несокрушимая каменная громада — даже не замечает этих жалких, муравьям подобных пришлецов: она здесь от века и на века.

Внутри же все выглядит несколько иначе. Поколения за поколениями представители своевольного семейства Колонны удовлетворяли свою страсть ко всевозможным башням, мезонинам, балконам, переходам, небольшим укрытиям; во внутренних стенах прокладывались потайные лесенки, соединявшие спальни с гостиными, новые парадные залы возникали путем объединения буфетной с парой кухонь. Высота полов в помещениях разнилась самым решительным образом. Рабочие взмахивали молотками, будучи полностью уверенными, например, в том, что пробивают проход в некую определенную комнату, но все шло наперекосяк: стена оказывалась вовсе не той стеной, и они попадали совсем в другое помещение. Рабочие просовывали в дыру обсыпанные каменной крошкой головы, и вместо того, чтобы увидеть предполагавшийся чулан, или уборную, или чердак, видели кабинет или спальню слуг, да все, что угодно, кроме того, что предполагалось увидеть. Пожилые кузины, вертевшиеся перед зеркалами в дезабилье, вопили от ужаса, когда откуда ни возьмись в зеркалах возникали чумазые рожи вооруженных молотками мужланов. Обитателей людской заставали в разгар самых постыдных и низменных удовольствий. Согласитесь, это раздражает и нервирует — в особенности прорабов. С какой стати вон тот маленький зал оказался на этом этаже, когда должен был находиться совсем на другом? И откуда взялась эта столовая? Новые проходы-переходы заводили их в давно потерянные комнаты, о наличии которых забыли много поколений назад, в комнаты невозможные, несуществующие, входы в которые были замурованы в процессе прежних «усовершенствований».

Частенько обрушивались потолки и перекрытия. Ходили слухи о дверях, которые открывались в никуда, — откроешь, а за ними ясное небо да отвесная стена, пятьдесят футов до земли. Коридоры изгибались под самыми невероятными углами, и никто не знал, что ждет в конце. За могучим, несокрушимым фасадом замка — дыры, провалы, ловушки. В этом архитектурном хаосе есть едва ли не все — столько здесь трещин, изломов, каких-то бессмысленных и бесполезных клинообразных проемов, внутренних двориков, которые видны из окон, но в которые никоим образом невозможно выйти, колодцев, перекрытых печных труб. Время от времени эти закрытые дворы-колодцы заливает вода — откуда она берется, никто не знает, — из окон туда выливают содержимое ночных горшков, грязные тряпки, там же гниют собачьи кости и собачье дерьмо, внутренности животных, овощные очистки и прочие отбросы. Из углов и из трещин во внутренних стенах замка в самые неожиданные моменты вдруг тянет мерзейшей вонью, и зимой в эти колодцы спускают в плетеных корзинах слуг, а в самые узкие — мальчишек, хоть как-то вычерпать грязь и гниль. Летом же вонь разливается с прежней силой.

И еще одна шарада: если церковь Сантиссими-Апостоли действительно каким-то образом оторвалась от примыкающего к ней дворца, чтобы стать теперешним загадочным сооружением, то никто не помнит, когда именно это произошло. Всегда считалось, что западная стена нефа примыкает к восточной стене дворца и что западное крыло трансепта вообще вторгается в смежное здание. В том конце дворца полным-полно коридоров и переходов, но все они имеют вид запущенный и скорее смахивают на тупики. Как ни разглядывай и ни примеривайся, теория о внедряющемся во дворец трансепте представляется несостоятельной. А можно ли пройти из дворца прямо в церковь? Еще как можно — надо лишь вот в этом месте пробить стену, и попадешь на верхнюю галерею, которая идет вокруг всей церкви…

Люди, орудующие молотами и ломами, приучены уже ко всяческим чудесам, но те ночные горшки все равно застают их врасплох. Снова крошится камень, снова просовывается в дыру голова, и вот пожалуйста: та стена — она не там, где ей полагается стоять, а футах в тридцати — сорока. Когда смотришь с площади, кажется, что церковь и дворец вплотную прилегают друг к другу, а на самом деле — нет: еще одна бесцельная и непостижимая прогалина, еще одна сбивка во внутренней топографии замка (здесь явно руководствовались некоей шизофренической геометрией). Фабрицио помнит: ему было пять лет, когда он обнаружил эту тайную брешь. Он высунулся из окна и увидел внизу, футах в двадцати, внутренний двор, сверху похожий на ломоть сыра, только здоровенный, со стороной в сотню футов. Перепуганные няньки оттащили его от окна, но он пользовался каждой подходящей минуткой, чтобы поглазеть на строителей: вот они нарезают канаты, которыми будут крепить леса, поднимают лебедками балки, вываливают из мешков в чан известь, песок и конский волос для приготовления штукатурки. А один человек целый день был занят тем, что нарезал дранку. Разрыв, брешь, дыра: но для деда Фабрицио, по крайней мере, решение было очевидным.

На протяжении многих недель Фабрицио все смотрел, как дюйм за дюймом росла эта конструкция. Чем дальше она продвигалась к грубой стене напротив, тем невозможнее она казалась, а когда наконец достигла церкви, то апостолы сподобились сотворить небольшое чудо, и в одно мгновение конструкция из чего-то невероятного превратилась в нечто неизбежное, как будто этот коридор между дворцом Колонны и церковью Сантиссими-Апостоли существовал всегда, с этим его неровным полом, маленькими окошками и матовыми стеклами внутри их, с крытой свинцовыми пластинами крышей — на случай непогоды. Была ли торжественная церемония по завершении строительства или не было? Фабрицио Колонна, теперь седовласый, болезненно прямой — позвоночник совсем не гнется, — терпеливо ждет, пока слуги распечатают дверь того самого коридора, и роется в воспоминаниях. Мысли его блуждают между «тогда» и «сейчас». Когда же это было? Лет пятьдесят назад? Сейчас коридором тоже пользуются, но всего лишь раз в год. Позади переминаются с ноги на ногу сопровождающие. Кто-то кашляет. Ну конечно! Вспомнил! Цепочки слуг несли дымящиеся блюда, подносы с засахаренными фруктами. Солнечные лучи, отражаясь от фронтона церкви, проникали сквозь матовое стекло и заливали все теплым розоватым светом. Гости пили вино, переговаривались и точно так же переминались с ноги на ногу, словно пробуя настил на крепость. Сухой смолистый запах свежего дерева. Вот затворилась дверь за последним из приглашенных на празднество. Скоро ночь, лунный свет льется на бесчисленные башенки замка, на черепицу и шпили церкви, на двух этих монстров, сотворенных из камня и дерева. Тот же холодный свет просачивается сквозь матовые стекла коридора. Поначалу здесь стоит тишина, но потом слышатся шелест, фырканье, хруст, скрежет и мелкий топот — это две враждующие армии выслали вперед своих эмиссаров. В церкви и в крепости обитают не только человеческие существа. И теперь, когда между ними построен мост, конфликта не избежать. В ту ночь началась крысиная война.

Несколько недель назад, услышав, как застучали молотки, завизжали пилы, заскребли мастерки, крысы из замка стали интересоваться, что же с ними будет. Из Центрального Гнезда были высланы лазутчики-добровольцы — они протискивались в щели, проползали на брюхе под полом, вытягивали усики и напрягали все свои органы чувств. Обследовав коридор, они усмотрели в действиях строителей очередную бессмыслицу, дурость, хотя и куда менее вредную, чем предыдущие. Крысам этот коридор давал возможность построить еще одно, дальнее гнездо — в общем-то, совершенно ненужное, и без него прекрасно обходились. И лазутчики вернулись в Центральное Гнездо с сообщением: «Можно не обращать внимания».

Что оказалось неверным.

Первое столкновение, в западной части дворца, произошло случайно и было каким-то бестолковым: две самки, отправившиеся на поиски продовольствия, по возвращении натолкнулись на двух странно пахнувших самцов; в результате одну убили, вторую обрюхатили. В ту же ночь было разорено гнездо за деревянной панелью в районе кухонь: трое самцов с откушенными головами валялись на ступеньках подвала, а у нескольких самок, в ужасе забившихся в щель внешней стены, хвосты были отгрызены до основания. Вряд ли это можно было списать на обычную суматоху, сопровождавшую брачные игры. В Центральном Гнезде состоялось экстренное совещание, после чего были разосланы новые разведчики и начали раздаваться первые, пока еще робкие предложения о создании армии.

Апостольские крысы, нагло посмеиваясь, выскочили из засады и поубивали всех разведчиков — кроме одного, который и доложил о случившемся. Значит, ситуация еще хуже, чем поначалу представлялось Центральному Гнезду: соперничающая колония, такая же большая, как их собственная, такая же, возможно, свирепая, жадная, стремящаяся к экспансии… Состоялось еще несколько совещаний, хотя всем было ясно, что существует единственно возможный план действий. Из штолен и из-под крыши крепости Колонны потянуло крысиными секрециями — там шли учения, отрабатывались соответствующие позы: нападение, подчинение, победа, проигрыш… Учения сопровождались соответствующим писком, означавшим угрозу, свирепость, разочарование. В самой глубине лабиринта Центрального Гнезда девять самцов, надышавшись пьянящими испарениями крысиной ярости и дрожа от них, прижимались друг к другу, сплетая и расплетая хвосты, пока не слились воедино, превратившись в символ могучей, сокрушительной атаки.

И в последующие три ночи шла битва между крысами церкви и крысами замка, битва не на жизнь, а на смерть: случайные стычки в переходах, щелях, под полом, яростные групповые схватки, рейды, отражения атак… Им даже случалось мериться силой, грызясь один на один на открытом полу, прямо на виду у великанов. Как и в каждой войне, случались совсем уж дикие зверства. На вторую ночь колоннские использовали в качестве приманки раненую апостольскую самку — в ходе битвы ей откусили все четыре лапы. К ней, естественно, был выслан отряд с заданием прикончить ее из милосердия. Крысы продвигались осторожно, вынюхивая, выглядывая, выставив вперед усы: они понимали, что враг рядом, совсем близко, что надо быть предельно внимательными… Но как она кричала! И раны, раны — такие ужасные! Церковные, забыв об осторожности, рванули вперед, чтобы поскорее перекусить ей яремную вену, и в это мгновение замковые — все это время они, невидимые и неслышимые, наблюдали за противником — ринулись из засады, из-под стропил, на которых лежали, притаившись, набросились сверху на своих противников, переломили им хребты, выкусили глаза, и в результате на полу коридора остались лежать девять трупов, а победители отправились восвояси пировать — слизывать друг у друга со шкур капли вражьей крови.

Соседним колониям, располагавшимся под церквями и часовнями виа Лата, пришлось сменить места обитания — одни отправились на север к деревенским кузенам, добывавшим себе пропитание на виноградниках и пастбищах Пинчо, другие двинулись на юг, в центр города. Римские крысы забились по своим норам и, высунув скользкие от кислотных секреций языки, обнажив розовато-серые десны, ощерив острые желтые зубы, дрожали от ужаса перед небывалой резней. От них воняло страхом, и ферменты ужаса распространялись по туннелям и катакомбам… Свирепствующие коты и крысоловы — привычная напасть, но крысиная война! От волнения крысы сучили лапами, скребли когтями, и только те, что жили у реки, сохраняли спокойствие, хотя и до них доносились сигналы из города, и они настроили уши на верхние регистры, на частоты беспокойства, носами учуяв страх, темными потоками изливавшийся к Борго. Однако эти слабые сигналы мало их трогали. По их мнению, та война была делом частным, всего лишь репетицией апокалипсиса. Настоящая опасность придет с запада — ее принесут чудовища, притаившиеся за рекой. Крысам уже случалось видеть, как те пересекают реку: размером с небольших лисиц, щетинистые, покрытые струпьями, жилистые, ни к чему, кроме резни, не приспособленные… В один прекрасный день к ним в поисках места для новых гнезд нагрянут крысы из Борго — легионы, заселившие римские пограничные валы, прекрасно это понимали, — и вот тогда начнется настоящая бойня. Потому они прислушивались — и ждали, принюхивались — и ждали… Это, конечно, всего лишь слухи, будто крысы с Борго пожирают собак.

Между тем и человеческим существам, обитавшим в замке Колонна — от глубочайших подвалов до самых высоких чердаков, вдоль всех коридоров и на всех этажах, — не давали спать по ночам царапанье и писк за обшивками, под полами и над потолками. Поваренок, задремавший в людской, проснулся в полном ужасе — он сам стал полем битвы обезумевших мохнатых существ. Фабрицио помнит, как прямо над его плечом пронеслась зверюга размером с кошку — она спрыгнула с балюстрады, а вдогонку за нею неслись еще три внушавших ужас и омерзение темных комка. В эти страшные ночи погибли шестьсот двадцать семь крыс. По утрам слуги разгребали кучи мертвых тел. На третью ночь выследили и убили последних из апостольских захватчиков, и на замок Колонны снова снизошли мир и покой. А коридора, в котором началась резня, стали бояться и замковые, и церковные крысы. Он стал местом, где царили воспоминания о некоем смутном кошмаре. Запретной территорией, для начала. Потом к этому примешались и другие соображения.

Слуга уронил ключи. Стук, перезвон. Наклонился, чтобы их поднять, и потревоженная пыль, год копившаяся на дверной перемычке, осела ему на голову. Слуга снова попытался вставить их в замок. Замок проржавел, скрипит, протестуя против вторжения ключей. Восковая печать крошится у него под башмаком. Старик Колонна стоит неподвижно, как статуя. Слуга сопит от напряжения, наваливается плечом на дверь, дверь подается, распахивается… Пол, словно гравием, усыпан пометом, доски рассохлись, вздыбились, крашенные охрой стены облезли, осыпались, обнажив дранку. Матовые окна и лунный свет. Свет свечей. Он ступает в коридор, гости следуют за ним. Перед ним, словно шляпки торчащих из пола гигантских гвоздей, шевелятся тела, они отбрасывают двойные тени — из-за лунного света и света свечей, потом разбегаются прочь. Остальные так и остаются неподвижными. За стенами возникает копошение, сопровождаемое странными хрустящими и поскрипывающими звуками.

Когда окончилась крысиная война, то воспоминания о минувшей резне обеспечивали в пресловутом коридоре хрупкий мир. Случайные стычки, не поощряемые ни Центральным Гнездом, ни его аналогом у апостольских крыс, свелись к минимуму. Убийство непрошеных гостей с обеих сторон воспринималось как необходимое условие перемирия. Кто знает, что за преступление лежало на совести крысы, рискнувшей искать здесь прибежища? Раем или темницей считала коридор беглая крыса, абсолютно лишенная возможности вернуться или двинуться вперед, когда глядела на своих преследователей, остановленных невысказанным запретом? С какой из сторон она явилась? Неважно, ибо слухи распространяются быстро, и вскоре этот коридор стал неподвластным никому пристанищем для изгоев: разорителей гнезд, пожирателей младенцев, психопатов, воров, проигравших претендентов… Отверженные обоих станов стекаются к коридору, принюхиваются, писком сообщают о своем присутствии, отмечают странное поведение окружающих, ищут себе какое-нибудь пропитание и находят, скажем, штукатурку.

Крыса, неподвластная никому, — голодная крыса. Штукатурка — это все же лучше, чем ничего. Изгои питаются, размножаются, вскармливают детенышей, снуют под половицами, строят себе гнезда за стенными панелями. Они склонны помногу спать, хотя и вспышки лихорадочной активности тоже случаются часто. Все дело в диете: в песке, извести и конском волосе — ингредиентах штукатурки, — с которыми расправляются острые резцы, когда изгои пытаются утолить свой голод, набрасываясь на стены. Но конский волос — вещь грубая, волокнистая, неприятная для пищеварения, и история этих ранних колонистов может быть сведена к бесконечному рассказу о запорах и спазмах, о кровотечениях и приступах геморроя, обо всех разновидностях желудочных мук. Неподвижно лежали апатичные крысы, меж тем как упорная перистальтика пропихивала жесткую пищу мимо панкреатических кист, язв, очагов катара, и тела горбились, кишки завивались спиралью, направляя все усилия внутрь, чтобы добиться хоть какого-то насыщения в результате однообразной диеты. Это изнурительно — а следовательно, порождает леность.

Известь — субстанция прямо противоположная, она резко ускоряет обмен веществ, заставляя крошечные сердца неистово биться, обостряя аппетит, посылая в систему кровообращения странные энзимы, доводящие крысиные тела до бешенства. Конский волос замедлял эти процессы, а известь ускоряла: коридорные крысы метались между возбуждением и депрессией, переключаясь с одного состояния на другое так же внезапно, как весенняя гроза порой разражается в невидимом для них небе. Вот и сейчас, как обычно, обезумевшие от извести «наркоманы» беснуются в невидимых щелях, меж тем как беспомощные лежебоки волокут свое раздувшееся от конского волоса брюхо по полу на виду у приближающейся процессии. Слуги хватают этих несчастных за хвосты, чтобы размозжить им голову об осыпающиеся стены. Кровь убиенных стекает сквозь решетки, и туда же, к их собратьям-изгоям, препровождаются трупы. Хруст и скрип затихают и вскоре сменяются едва различимыми звуками размалываемой плоти. После нескончаемой штукатурной диеты мясо только что забитых крыс представляется неописуемым деликатесом.

Колонна переставляет ноги, продвигаясь в сумраке обветшалого потайного хода. На нем шляпа — странное изделие из отороченного тесьмой бархата, имеющее форму колпака для печной трубы. Его камзол представляет собой панцирь из грубой черной кожи, усыпанный пуговицами и брильянтами. После ранения, случившегося в Равенне, камзол висит на нем как на вешалке. Несколько часов назад он, обнаженный, стоял в своей спальне, пересчитывая выпирающие из-под кожи ребра. Плоть его истощается. Он тяжело ударяет посохом по засыпанному песком, загаженному полу. Крысиные шорохи. Лунный свет. Когда он умрет, в его честь воздвигнут великолепные статуи.

— Дверь!

Слуги бросаются вперед и, сгорбившись, словно воры, принимаются неловко возиться с замком. Колонна замечает, что половицы сильно искривились, о них запросто можно споткнуться. Опять пересеченная местность! За спиной у него колышется вереница народу, желая, чтобы он прошел наконец вперед: Асканио и его ублюдочный братец Умберто, оба со своими девками, их сестра Виттория со своим пажом, все его высоко вознесшиеся домочадцы. Позади них томятся посланники: возлюбленный Неаполь со своей свитой и Арагон — со своей. А за ними его сотоварищи: дон Джеральдо, Вильфранш, Чезаре, верный Жерсо и другие надежные люди Колонны, ныне состарившиеся и немощные, а ведь некогда они, одной рукой уцепившись за баррикады, другой молотили по головам приспешников Орсини. Дивные деньки… Откуда-то из-за этих знакомых и незнакомых лиц доносятся птичьи насмешки, пересвисты и писки; скрип переполненных маслобоек. В голове у него погребена некая тайна.

Дальняя дверь наконец-то распахивается, и за ней под небольшим углом к коридору продолжается галерея церкви. Он шагает вперед, оступается, выпрямляется и поворачивается. Следом идет Асканио, целует ему руку, что-то бормочет, продвигается дальше. Затем — Умберто. Их потаскухи вспыхивают, и каждая делает реверанс. Раздается глухой звук падения: кто-то споткнулся-таки о половицу, и следующее лицо появляется после некоторой задержки. Это Виттория, рассерженная на него — а почему, он не может припомнить или вовсе не знает. Да, несомненно, он ее чем-то смертельно оскорбил. Сделав книксен, она исчезает. Перед ним покачиваются лица всех остальных, потом их обладатели удаляются с шарканьем по галерее. Лица людей, которых он любит или любил, лица тех, с кем он давно разругался. Он бесстрастен, словно ледник. С годами все лица стираются, сливаются, черты их переплетаются. В конце концов все они обращаются в одно и то же лицо. Ничего не выражающее — что радует.

Далее следуют слуги, сопящие каждый под своей ношей. Место, отведенное ему, ожидает его посреди галереи, однако чего-то не хватает. Он снова смотрит в коридор, поверх голов, украшенных засаленными волосами или покрытых капюшонами… вот оно! К нему рывками приближается огромное позолоченное кресло. Все остальные слуги вжимаются в стены, чтобы позволить его пронести. Оно перевернуто кверху ножками, а под ним видны человеческие ноги.

— Кресло! — гаркает Колонна, когда оно с ним равняется.

Кресло замирает. Он ударяет по нему своим посохом, и движение возобновляется, только теперь посторониться просят его гостей, и вскоре галерея оказывается запруженной и в ней начинает попахивать потом: никому особо не улыбается уступать дорогу предмету мебели. Продвижение кресла замедляется. Замедляется сильнее. И прерывается вовсе. Некая громоздкая женщина распласталась, вжавшись в перила балкона и притворяясь, что все в порядке, что вполне может продолжать перемещаться, пока она будет по-прежнему заниматься своим делом, то есть флиртовать с — здесь Колонна прищуривается — испанским послом. Вичем. Кресло предпринимает ряд легких атак, отражаемых животом женщины. Ширина галереи, ширина кресла и объемы любовницы Вича — все эти параметры настолько противоречат друг другу, что Асканио и Умберто теперь уже в открытую хохочут, а старые его сотоварищи осторожно посмеиваются. Даже у Виттории изгибаются губы. Кресло движется все более неистово, и выражение лица у женщины, когда в нее ударяется это творение краснодеревщика, делается то задумчивым, то каким-то жабьим, пока кто-то из сопровождения Вича не выступает вперед и не разрешает проблему, пиная по неустойчивым ногам под креслом. Кресло валится, Вич предлагает своей даме руку, и Колонна видит, как гора плоти грациозно переступает через препятствие.

Какое-то мгновение он пребывает в ярости, но несколько гостей аплодируют удачному маневру. Он колеблется, не в силах принять решение, он смотрит по сторонам, полный сомнений. А потом туман у него в голове словно редеет и проясняется.

— Эй, вы! — тычет он пальцем.

К нему приближается дон Херонимо, уже указывая рукой на женщину.

— Господин Колонна, позвольте мне представить вам мою спутницу, госпожу Фьям… — И снова указывает рукой. — А это мой упрямец. Брыклив, как лошадь.

Колонна вглядывается пристальнее, когда «упрямец» перешагивает через вытянутые ноги и протискивается мимо пухлых, мягких тел. Темное, суровое лицо… он ли? Да, все правильно. Это лицо известно ему по некоей безоблачной местности, от пребывания в которой он был избавлен своим ранением.

— Равенна, — говорит Колонна, когда лицо военного оказывается рядом. — Вы сражались при Равенне.

— Да, мой господин, — отвечает дон Диего.

Перед ним в водянистой неразберихе проплывали и другие сражения, их лязг и зловоние смешивались и путались друг с другом, однако эта местность оставалась нетронутой. Тайное святилище его раны — Диего его поймет. Уроки Равенны должны были отразиться и на нем. Справа и слева от него пыхтели и отдувались разнообразные болтуны, заполняя воздух ненужным гвалтом. Что могли они знать, если только сами не распластывались в холодной грязи Равенны, не дергались и не дрожали, обгаживаясь под пушечным огнем французов? Он помнил, как шалели люди, оказавшиеся посреди всего этого. Отряды Кардоны то ли были разбиты, то ли просто разбежались — так или иначе, их не было рядом, чтобы заставить эти пушки замолчать, а они угодили в ловушку в проклятой топи, не имея никакого прикрытия, чтобы отступить. Он приказал подать лошадей, и началась атака. Орудийный огонь выдирал конников из седел, рассекая их плоть и кости. В брызгах красного и белого всадники совершенно исчезали. Лошадиные ноги ломались, словно щепки, о кочки, высовывавшиеся из черной грязи болота. Он тяжело грохнулся оземь, потерял сознание, а когда очнулся, вокруг него стояли юнцы-барабанщики: они нашли его и теперь смотрели ему в рот, ожидая, что он скажет. У него что-то случилось с ушами: он слышал только глухой рокот и громовые раскаты. Оглядевшись, он увидел, что слева от них расположена возвышенность и оттуда поднимается дым. «Туда, — показал он. Нельзя было допустить, чтобы сейчас они сломались, запаниковали. — Туда, парни».

Но все они были юнцами, не нюхавшими пороха. Он потерял ориентировку, и ему казалось, что грохот канонады раздается сразу со всех сторон. Туда… А ведь им теперь надлежало чувствовать себя в безопасности — теперь, когда они были со своим командиром, участвовавшим во всех этих сражениях от Неаполя до Альп на протяжении тридцати лет, выжившим после ранения в живот при Гаэте, убившим не менее сотни человек тем самым кинжалом, что болтался сейчас у него на боку, и слишком много раз выбиравшимся с поля битвы, чтобы не суметь этого и теперь. Чем же Равенна отличается от всего прочего?

— Взявшие меня в плен говорили, что ваши люди дрались как черти, — обращается он к Диего.

— Мы дрались как арагонцы, мой господин, — грубовато отзывается тот.

Колонна видит, что за спиной у его собеседника неловко переминаются дон Херонимо и его спутница — не приходилось ли ему раньше где-то с нею встречаться? — ожидая возможности вставить словечко или хоть какого-то обращения к себе.

— Дон Херонимо, я заберу у вас полковника Диего на этот вечер.

Посол удостаивает его любезным кивком, на что Колонна отвечает кивком благодарным. Посол отвешивает короткий поклон и начинает пробираться обратно по запруженной народом галерее, взяв свою даму на буксир. Многие говорят, что у этого Вича горячая голова. А другие — что холодная и умная.

— Я больше не «полковник», — замечает Диего.

— В мирное время люди вроде нас всегда делаются глупцами, — отвечает Колонна.

Больше он ничего не желает слышать. Над Диего висит облако разнообразных сплетен и домыслов. Что-то такое случилось в Прато, и на человеке, который сейчас его сопровождает, лежит некое неизгладимое пятно. Его там не было, и он ничего не видел. И знать ни о чем не желает. Ему все меньше и меньше хочется знать о том, что случилось после Равенны.

Он вспоминает, как на их фланге появились арбалетчики. Он развернул свое крошечное войско, но впереди арбалетчиков оказалось еще больше. Битва почти уже окончилась, так что, считай, их уже схватили. Арбалетчики были народом отпетым — они, ухмыляясь, приближались к ним прогулочным шагом, небрежно помахивая своим оружием и перекликаясь. «Быстрее», — скомандовал он. У него были всего лишь мальчишки-барабанщики. Когда арбалетчики приблизились, он увидел, что по лицам идущих впереди разливается недоумение. С ним были всего лишь мальчишки-барабанщики, но все равно он не мог положить свой меч. «За мной!» — снова скомандовал он и, когда прозвучали эти его слова, увидел, что вражеские солдаты по-прежнему не верят, хотя руки их потянулись к оружию. Мальчишки вокруг него всхлипывали. «Колонна с вами!» — крикнул он и бросился вперед. Арбалеты были взяты на плечо. Он слышал, как цокают выпущенные стрелы, с глухим стуком впиваясь в свои мишени. Сзади раздались высокие крики. Одна стрела угодила ему в плечо, а другая, секундой позже, попала в бедро и сшибла его с ног. Распластавшись на земле, он оглянулся на своих мальчишек и увидел, что те так и не сдвинулись с места, а лишь теснее сгрудились, объятые ужасом. Теперь они визжали. Враги стреляли, почти не целясь. Некоторые из юнцов пытались ползти вперед, и арбалетчики пинками возвращали их обратно — пинками настолько увесистыми, что мальчишки взмывали над землей, словно мешки с сеном. Он помолился травинке и увидел, что арбалетчики направляются к нему. В поясницу, пригвоздив его к земле, уперлись чьи-то колени, и ему представился топающий ногами металлический паук. Чьи-то пальцы вцепились в горло, и он задохнулся от избытка воздуха и света, когда с него сорвали шлем. После тяжелого удара ногой по затылку он почувствовал, как в череп ему упирается тупой нос арбалета, увидел палец, обхвативший спусковой крючок, услышал, как взрывается и раскрашивается, подобно камню на наковальне, мгновение, но буквально перед этим в ухо ему шепнули слово, которого он не понял. Meurtrier[16]. Они прижали арбалет к его голове и вогнали стрелу ему в череп. Французские хирурги отпилили древко, оставив у него в голове зазубренный наконечник. Мёр-три-е. Наконечник все еще там. А он выжил.

Внизу, в нефе церкви Сантиссими-Апостоли, в двадцати футах над полом, раскачивается свинья, подвешенная за ноги. Вскоре к ней присоединяется и кадило, извергающее струи густого дыма, которые пересекаются, разделяются на части более быстрым качанием свиньи, и наконец пахучие клубы ладана отправляются на борьбу с пагубными испарениями крипты. Слуги, держащие в руках до краев наполненные маслобойки, сбились в кучку в дальнем конце галереи. «Выровняйтесь, вы, там! Надо, чтобы ровно!» — ревет мажордом с мощной выпуклой грудью, уставившись в непонимающие лица. Двое-трое принимаются дергать за шнуры, с помощью которых натягиваются на ногах панталоны. «Рассредоточьтесь! Встаньте равномерно!» Он указывает на противоположную сторону нефа. Они хватают за ручки сочащиеся влагой маслобойки. Разносчики цыплят тоже строятся. «Не вы!» Разносчики цыплят останавливаются. Любовница Вича опять создает какую-то проблему. Асканио пытается сделать что-то вроде стойки на руках, а Виттория, похоже, молится.

Внизу же, сопровождаемый по бокам диаконом и субдиаконом, под гогот окруживших его чумазых мальчишек, могучими шагами шествует по нефу медведеподобный человек. За преградой он со стуком водружает на алтарь потир, потом Библию. Мальчишки выстраиваются в шеренги по обе стороны алтаря и принимаются за разминку, делая глубокие вздохи и издавая пронзительные крики. У дверей, из-за которых теперь слышатся неясные звуки — приглушенные крики, свист, непонятный топот, — встают привратники. Отец Томмазо, хрустя суставами пальцев, оглядывает свой хор, привратников, бросает взгляд на галерею, откуда ему важно кивает в ответ мажордом. Диаконы уже исчезли за маленькой дверью, ведущей в трансепт, и отец Томмазо следует за ними.

Ризница как-то скомкана: кажется, что угол некоего другого строения врезался в ее лицевую стену и сел там на мель, будто нос корабля без руля и ветрил, по сути, разделив некогда четырехугольное помещение на два треугольных. С помощью диакона он натягивает на себя стихарь, ризу, надевает шапочку, епитрахиль; все роются в груде одеяний, прежде чем он подпоясывается поясом для стихаря, который наконец подает ему брат Бруно — крепкий кудрявый уроженец Рипетты. Брат Фульвио возится с навощенными фитилями, свечами и комочками ладана, обильный дым которого вскоре заполняет все их уютное пристанище. Отец Томмазо и Бруно обмениваются взглядами. Брат Фульвио высок и гибок, у него светлые волосы и голубые глаза, он прибыл из Перуджи три недели назад и был определен к отцу Томмазо его епископом, очарованным рекомендациями, в которых упоминалась «смиренность святого Франциска». Что ж, приручать волков — это одно дело; Томмазо же хотелось посмотреть, как «святой Франциск» сумеет совершить мессу для семейства Колонны.

— Будут разные происшествия, — начинает он, — но пока свечи не перевернутся…

В этот момент до всех троих доносится пронзительный вой, переходящий в сопрановый вопль, а тот — в своего рода визг, что идет из основного корпуса церкви: Ex-cla-ma-ve-runt ad te (пауза) domin-e-e-е-е…[17] Хористы заводят свои песнопения.

— Идиоты! — гаркает отец Томмазо, когда более звучный грохот начинает эхом отдаваться по всему нефу.

Эти стуки и крики суть не что иное, как призывы верующих к своему пастырю. Бруно вручает ему орарь, зажигает свечи, меж тем как из алтаря вплывает первое Alleluia-a-a-a! За ним следует второе, более продолжительное и ликующее, и все это смешивается с еще большим количеством воплей и стуков, а также с визгом раскачивающейся свиньи. Фульвио закрывает крышку кадила, крестится и первым выходит в церковь. Exultate justi…[18] — вибрируют голоса хористов. Introiboad-altaredri-e-e-e[19], — мурлычет отец Томмазо. Ad deum quiletificatinventutam me-am[20], — напевает Бруно. Judica me, Deus, — здесь это раскатывается в полную мощь, и хор, мимо которого они проходят, предстает во всем своем великолепии. Они снова увязают в рутине богослужения. Он бормочет: Deus, tu conversus vivificabis nos… В ответ раздается: Et plebs tua letabitur in te[21]. Церковь освещена свечами, укрепленными на колоннах, что поддерживают галерею. Веревки, на которых свисают кадило и свинья, кажется, перехлестнулись, потому их распутывают (Domine exaudi orationem meam…[22]) служки, перегнувшиеся через перила и склонившиеся над нефом. Сверху на него поглядывают: Виттория (исполненная восторженного внимания), Асканио (с явной скукой), дон Джеральдо и Вильфранш. Старик с непроницаемым лицом смотрит прямо перед собой. Позади него стоит какой-то вояка, вертящий в руках свой шлем, а три совершенно одинаково одетых женщины заняты тем, что… хотя нет, их вовсе не три. Всего одна, очень толстая. Неожиданно, когда хор в двенадцатый раз возглашает «Аллилуйя!», свинья и кадило снова начинают раскачиваться, и дым с визгом снова разливаются по церкви. Дверь содрогается, словно в нее ломятся снаружи, и отец Томмазо кричит через весь неф своим привратникам: «Готовы?» Те кивают и направляются к дверям, чтобы отодвинуть засовы. Dominus vobiscum, — напевает он, когда их маленькая процессия достигает алтарной преграды. Томмазо поворачивается, разминает плечи, занимает позицию перед преградой. Бруно в ответ бормочет: Et cum spiritu tuo…[23] Они переглядываются, старые товарищи и ветераны. Фульвио же следует дальше, исчезая за преградой.

— Что? — негромко спрашивает Колонна, на какое-то время погрузившись совсем в другие мысли. — Мы уже начали?

— Хорошо, — командует священник своим привратникам. — Впустите ублюдков.

Дон Диего наблюдает, как сдвигаются в сторону тяжелые перекладины, которые на мгновение застревают, поскольку на двери давят снаружи, а затем рывком высвобождаются. Привратники пошатываются, внезапно обремененные полным весом дубовых брусьев, а двери столь же внезапно кажутся совершенно невесомыми, ибо они дрожат, грохочут и легко распахиваются, открывая застывших в дверном проеме верующих — рты у них разинуты, и все они, напуганные и безмолвные, стоят на пороге, не в силах пошевелиться. Пара, оказавшаяся впереди, оторопело оглядывается на колышущееся сзади море голов. Это мгновение невероятно. Никто не в состоянии до конца поверить в происходящее. Секунду-другую шеренга стиснутых в ожидании тел набухает, а затем прорывается, высылая дозоры и авангарды, чтобы пробить брешь в незащищенной оболочке церкви.

Ее защитники занимают позицию чуть позади амвона, причем Бруно становится посредине, напружинив ноги и свободно опустив руки, ко всему готовый. Он исподлобья наблюдает за приближающимися прихожанами. «Осади… Осади!» Необходимо запугать их с самого начала. Он выделяет из толпы дородного типа с мастиффом на поводке, которого подталкивают вперед несколько более робких оборванцев. «Ты! Да, ты! Никаких собак!» Никто не обращает на него внимания. Они осуществляют фланговый обход слева. Диего одобрительно кивает, видя подобную тактику. Задержать их, думает Бруно. Принять их удар здесь. К обходу слева присоединяется продвижение справа — часть охватывающего маневра, — и теперь, когда их центр находится посередине нефа, подталкиваемый телами сзади и притягиваемый роскошью свободного пространства впереди, отступление Бруно становится неминуемым. Отступать надлежит взвешенно, не показывая, что делаешь это вынужденно. Шаг — остановка, шаг — остановка. Господи боже, один из них приволок с собой пару цыплят! Бруно возводит очи горé, где по-прежнему раскачивается свинья, повергнутая в молчание приливом потных тел внизу. Ладно, не до нее.

Те, что уже вошли в церковь, успокаиваются или почти успокаиваются — тычки локтями, шуршание и шарканье еще не прекратились. Продвижение тех, кто снаружи, замедляется, попытки пробиться-пропихаться становятся все более безнадежными, и наступает некое подобие равновесия. Поле за нами, думает наверху дон Диего. Водружайте знамена.

Но у прихожан, собравшихся праздновать день святых Филиппа и Иакова, не было знамен, они не знали никаких победных криков, помимо урчания в своих животах, так что им оставалось только толпиться да тупо толкать друг друга. Что дальше?

Похоже на Прато, думает дон Диего. На ужасное спокойствие Прато в те немые мгновения, когда еще не были извлечены молотки и гвозди, запалены костры и вынуты стаканы с костями. Бесцельное зияние зевоты, вязкое болото непротивления жителей Прато. Вскарабкавшись по невысокой башенке к той бреши, которую усердная канонада проделала наконец в городской стене, — день клонился к вечеру, — дон Диего увидел, что защитники Прато либо спасаются бегством, либо с неловким видом слоняются близ ворот Серральо, словно дети, застигнутые за игрой в прятки и понимающие, что для подобных глупостей они уже слишком большие. Его алебардщики сбивали их в кучу, но повсюду царил беспорядок, и, оказавшись перед лицом противника, жители Прато, пожимая плечами, бросали свое оружие. Сам же он так сильно стискивал эфес сабли, что тот, казалось, пронзил ладонь и приварился к костям руки — настолько рука и клинок стали неотделимы друг от друга. Он не понимал этой уступчивости, этой мягкотелости — подобной той, что свойственна заигрывающей собаке, которая, сколько ни отпихивай ее ногой, готова будет вернуться и тыкаться в тебя носом, выпрашивая подачку, — не понимал этого опротивевшего ему бездействия. Оно выводило его из себя. И как же близки ему были чувства одного из алебардщиков, который, крича и сыпля проклятиями — хотя это казалось смехотворным, натянутым, вымученным, — выволок из толпы покорного горожанина, поставил к стене, которую тот обязан был защищать, древком пики сбил его с ног, а острием пригвоздил к земле. Отвернувшись от зрелища этой жалкой казни, Диего был по-прежнему неудовлетворен и чувствовал, что его гложет все тот же вопрос. Что же дальше? Что последует теперь?

— …а? А, полковник Диего?

Внизу идет служба, безбородый диакон размахивает кадилом перед алтарем, слившиеся в безликую массу прихожане уже притомились и переговариваются между собой, стоят поденщики с голыми черепами, какие-то монахи на заднем плане, и собака, поднявшись на задние лапы, отрывисто лает…

— Дон Диего!

Он приходит в себя, голос Колонны выдергивает его из… этого. Появляется высокий пожилой человек и становится с другой стороны кресла Колонны. Колонна смотрит на него снизу вверх, поднимает руку, и тот касается ее губами, при этом поглядывая на Диего.

— Вителли, старина Миша… — (Они друзья, а то и больше чем друзья. Вителли хочет приязненно улыбнуться, но вместо этого снова обращает взгляд на Диего, и рот у него слегка кривится.) — Вителли, это вот полковник Диего. Сегодня он при мне.

Вителли кивает.

— Разумеется, я знаю полковника Диего.

Позади Вителли стоит молодая женщина, которая при упоминании имени Диего резко вскидывает голову и меряет его долгим оценивающим взглядом из-за спин двоих стариков. У нее тонкий орлиный нос, лицо слишком сильное, чтобы быть по-настоящему красивым, а глаза, скорее всего, карие, но кажутся едва ли не красными из-за ниспадающего на плечи огромного каскада медно-рыжих волос. Диего вздрагивает при виде ее лица и вздрагивает снова, осознав, что на ней мужское платье.

— Синьора Мария Франческа д'Асте, — провозглашает Вителли. — Моя жена.

Женщина протягивает руку Колонне, и тот ее целует. Затем она стремительным движением подносит руку к лицу дона Диего. Испанец застывает в нерешительности. «На место», — негромко рычит Вителли, но женщина остается неподвижной, и рука ее все так же протянута. Диего переводит взгляд с жены на мужа и обратно, чувствуя, что краснеет. Она же просто ждет, глядя ему прямо в лицо, бросая вызов. Затем, отрывисто рассмеявшись, легко отводит руку. Появился еще один опоздавший. Женщина отворачивается от всех троих.

— Может, вы поцелуете мне руку, кардинал Ceppa? — вопрошает она у пробирающегося сквозь толпу носителя красной сутаны.

— Может, поцелуете мое кольцо? — парирует тот, протискиваясь мимо нее. — Господин Вителли, милорд Колонна. Мое почтение. — Он коротко кивает обоим. — Капитан Диего. А… наш посол? Ага! Можете не отвечать. Веху, которой он помечен, трудно не заметить. Боже, она стала еще жирнее…

Он движется дальше и вскоре исчезает в давке.

— Я все еще время от времени думаю о Паоло, — рассеянно говорит Колонна, уставившись в шумливую утробу нефа. — О твоем кузене, Миша. Порой мне кажется, что он был лучшим изо всех нас. В определенном смысле.

— Паоло никогда ни о чем и ни о ком не заботился. А меньше всего — о себе самом, — отзывается Вителли.

Колонна грустно кивает. Взгляды обоих то ли сами собой опускаются вниз — то ли невольно, то ли привлеченные действом.

А там пульсирует напыщенное таинство мессы, то натягиваясь и раздуваясь, словно брюхо утонувшей свиньи, смытой в Тибр весенним паводком, то разматываясь в долгих, растянутых «Аллилуйя» хора, порой перекрывающих гвалт прихожан, лай собаки и визг свиньи (все еще раскачивающейся над головами) — Аллилуйя-а-а-а-а… Аллилуйя-а-а-а-а-а-а… На языках звуков, вываливающихся из беззубого рта церкви, раскачиваются ангелы, а Бруно молится, чтобы ему удалась проповедь: ведь амвон порядком вдается во вражескую территорию. Отец Томмазо, невидимый за ширмой, безмолвно молится вместе с ним. Субдиаконы и служки собираются вместе, держа в руках свечи и небольшие кадильницы. Постепенно образуется процессия.

— Разве хор не должен уже умолкнуть? — спрашивает Фульвио у отца Томмазо.

— Заткнись, — отзывается тот.

А наверху бездельники-поварята перегибаются через балюстраду, выпуская изо рта раскачивающиеся ниточки слюны, и когда кажется, что вот сейчас те неминуемо разорвутся, успевают втянуть их обратно. Или не успевают. Это состязание — у кого ниточка длиннее, тот и победил, — некоторым образом досаждает стоящим внизу. Подвергаясь риску быть опрокинутыми, повсюду циркулируют подносы с угощениями: свинина в сидре, говядина в редисовом соусе. Разносят их потные служанки, с трудом лавируя среди людских заторов и сгустков. И — нарезанный ломтиками язык! М-м-м-м-м! Фьяметта жаждет этого языка, она делает знаки, машет и в конце концов, не удостоившись внимания, кричит: «Эй, ты! Там, с языком!» — из-за чего рядом стоящие болезненно морщатся, Асканио ехидно ухмыляется, и совершенно безразличны к этому дон Херонимо, Вич и кардинал Ceppa, которые перегнулись через перила и будто бы обмениваются замечаниями по поводу слюнных состязаний: «Этот вроде неплох»; «Ему бы побольше мокроты»; «Опа! Перестарался», — но вот служанка удаляется, внимание посторонних отвлекается от этого места, и испанцы в относительном уединении возобновляют свой подлинный разговор.

— …так что Диего слегка пощекотал ему ухо.

— И что?

— А ничего. Он не знает, да это и неважно. Сегодня вечером я снова встречаюсь с нашим приятелем. Вентуро — он ведь так, для отвода глаз. Что слышно от его святейшества?

— По-моему, он вполне доволен. Гиберти разыскал меня сегодня в надежде получить гарантию того, что ему больше не придется столкнуться с «вашей вспыльчивостью и поистине чудовищным нравом», и я охотно предоставил ему такую гарантию. — Ceppa хихикнул. — Тогда он сообщил мне, что его святейшество с обычной своей живостью излагает этот эпизод всем желающим. Роль слона особенно возрастает…

— Чудовищно?

— Чудовищно. Да, совершенно чудовищно, вот, посмотрите-ка.

Ceppa опять указывает на поварят, один из которых выпустил настоящий слюнный сталактит, а теперь, сузив от напряжения глаза, втягивает его обратно. Уловив намек, Вич оборачивается, чтобы увидеть стоящего сзади и справа от него незнакомца. Он кивает ему, тот отвечает таким же кивком и ретируется.

— Знаете его?

— Нет. Скорее всего, соглядатай Фарии. Вот, взгляните. Как только мы его заметили, почел за благо отсюда убраться. Ладно, хватит об этом. Расскажите мне о нашем короле.

— По последним моим данным, двор находится в Толедо, но сам король к этому делу относится безучастно. Переговоры между министрами Маноло и нашими все еще продолжаются. Я получаю оттуда инструкции, а король Фернандо — сведения от своих шпионов. А здесь, в Риме, мы всего лишь актеры, не более того… Господи, вы только посмотрите!

На этот раз приходит очередь Серры оглянуться, испытывая смутную тревогу, но, не обнаружив на месте предполагаемого соглядатая никого, кроме Фьяметты, целиком поглощенной поглощаемыми ею мясными ломтиками, он устремляет взгляд через неф, на поварят, один из которых выпускает поистине колоссальную подвеску: блестящая колонна тянется книзу, по бокам сбегают крохотные ртутные бисеринки, утолщая ее и удлиняя, все больше, больше, дальше и дальше, пока не начинает казаться, что она вот-вот коснется чьей-то ни о чем не подозревающей головы, но нет! Нет, этот клейкий языковой нарост возвращается, подрагивая в такт тому, как согласованно напрягаются, наматывая его, лицевые, челюстные, горловые и даже желудочные мышцы Маэстро Слюнопускания, пока последний фут мокроты не втягивается обратно в глотку, которая судорожно, с гулким звуком захлопывается.

— Упомяните обо мне в следующей своей депеше, — говорит Ceppa, подаваясь в сторону.

Поварята хлопают победителя по спине, из-за чего тот давится кашлем.

— Вы уходите?

— Побуду немного с нашим хозяином. Мой дядя когда-то сражался вместе с Колонной. В Парме, кажется. Или в Пьяченце. Во всяком случае, против французов.

Вич смотрит в колодец церкви: диакон, по-видимому, читает проповедь, меж тем как служки и субдиаконы защищают амвон, отталкивая и осыпая проклятиями напирающую толпу. Священник же, стоящий прямо под ним, словно и не замечает всех этих беспорядков — он возится с кадилами и дароносицами и при этом что-то неслышно декламирует. Что бы это могло быть?.. Символ веры?

До отца Томмазо, который и в самом деле напевает Credo in unum deum[24], доходит, что действо вскоре достигнет апогея и так называемая литургия оглашенных будет завершена. Это важная веха, есть повод приободриться. Хор поет: Confitebuntur celi mirabilia tua domine…[25] Фульвио вопрошает, не образуют ли они теперь процессию для сбора пожертвований, и получает отрицательный ответ. Отцу Томмазо также приходит в голову, что если изо рта причисленного к лику святых Фульвио еще раз вырвется хоть одно слово, не встречающееся в молитвеннике или псалтыри, то он, отец Томмазо, заткнет означенный рот своим кулаком… Et veritatem tuam in ecclesia sanctorum…[26] — поет хор. Отец Томмазо раскаивается в вышеизложенной мысли. Аллилуйя, аллилуйя-а-а-а-а-а-а! Недостойно, когда подобные мысли приходят тебе в голову в присутствии тела Христова, лежащего перед тобой на алтаре и пока еще неодушевленного. Затейливые трели, выводимые дискантом, устремляются к своду, приглашая на празднество ангелов. Те прибыли, невидимые, и прилепились к потолку, словно летучие мыши: сейчас их насчитывается чуть больше двадцати семи тысяч. Христос пока отсутствует.

Но иногда он появляется — даже здесь, даже теперь. Иногда он мерцает в гостии или в той тишине, что иногда воцаряется благодаря гостии, прежде чем собравшиеся, полные замаранной веры, разразятся воплями, чтобы снова вкусить чистоты. Ибо Христос подобен холодному-прехолодному воздуху, покалывающему кожу и обжигающему легкие. Сегодня Он может здесь оказаться, думает Томмазо, расчищая в сознании пространство для этой мысли, — Христос, который был посеян в Деве и омыт в Страстях, пожат врагами, обмолочен при Бичевании, провеян в грязных словах, перемолот на мельнице идолопоклонников, превращен в чистую муку и кровь и три дня готовился в гробнице — из которой этот хлеб и явился. Вот этот хлеб: гостия, тело Христово. Он снова окуривает ладаном и его, и алтарь. Умывает руки. Молится.

Его диакон и субдиакон молятся вместе с ним, ибо теперь они не просто Бруно, старый его товарищ, воссоединившийся с ним после некоторого перерыва, и Фульвио, набожный юнец, которому он когда-нибудь обязательно даст по зубам. Они — его духовные лица и служители, а он — их духовенство и служение, мельница для хлеба и пресс для вина. Они молятся, а мальчики в хоре продолжают петь. Он обращается к Фульвио и Бруно: Dominus vobiscum, Sursum corda и Gratias agamus domino deo nostro[27]. Те отвечают ему: Et cum spirito tuo, Habemus ad dominum и Dignum et iustum est[28]. Где-то в глубине церкви звонит колокол, возвещающий о возношении Святых Даров, и гомон за ширмой начинает утихать. Хор умолкает. Он вспоминает об их отце Папе, о всех ныне живущих, об умерших святых. Он простирает над пшеничным диском свои мясистые, покрытые черными волосами руки. Он произносит соответствующие слова.

Стоящие по бокам от него Бруно и Флавио поворачиваются лицом друг к другу, и профиль отца Томмазо — сломанный нос, щетинистый подбородок — разделяет их: Флавио, с восторженно-отсутствующим лицом взирающего на таинство пресуществления, и Бруно, мечущего суровые взгляды на прихожан за ажурной ширмой: их грубые, обветренные и загорелые лица тупо задраны кверху, все они наконец-то умолкли и ждут. Прибывает все больше и больше ангелов. Под полом неслышно пробегают крысы. Высоко вверху раскатывается первый удар колокола, затем второй, который достигает резонирующего пространства церкви, звук дрожит, молотя каждый атом воздуха, и отец Томмазо, что-то бормоча, тянется к телу Христову, что-то бормоча, берет его в руки, что-то бормоча, поднимает его до уровня груди, приостанавливается, воздевает его выше, и Бруно видит Его, отраженного в лицах верующих, в их сморщенных ртах и сопливых носах, еще выше, и у всех расширяются глаза и судорожно дергаются адамовы яблоки в ожидании Христа…

И — вот оно.

HOC EST ENIM MEUM CORPUS[29].

«Иисус! Иисус!»; «Омой меня, Христос!»; «Сюда! Скорее сюда!».

В мгновение ока тишина церкви сминается какофонией — молитвенный рев, священный рык, гвалт просьб, заклинаний, молений. Явление Христа не постепенно — оно внезапно. Четки, раскачиваясь, сцепляются с деревянными крестами. Амулеты одних верующим ударяют по лицам других. Мало того, верующие принимаются подпрыгивать — верный знак того, что тело Христово является отличным профилактическим средством от слепоты, импотенции и смерти, вплоть до завтрашнего заката, — а всех болящих и страждущих поднимают на руках до уровня плеч, чтобы и они могли в полной мере воспринять благотворное воздействие гостии: одноногую женщину, сильно искалеченного бойцового петуха, собаку (впрочем, та, будучи вполне здоровой, вырывается и удирает), кашляющих младенцев, чью-то бабушку. Даже свинья присоединяется к общему восторженному действу, визжа где-то высоко над головами, а в это время с галереи на молящихся внизу из маслобоек изливается пенящееся молоко. Оттуда же летят кочаны капусты. В листья одного из них, принесенного пажом, долго мочится Асканио, затем с силой швыряет кочан, и тот, высоко взмыв над головами молящихся и пролетев мимо колонны, в конце концов насаживается на штырь для свечи, торчащий из дальней стены. Мальчишки подкидывают цыплят, вторые пытаются лететь, падают и сворачивают себе шею. В возбужденную предвкушением толпу свинолюбов опускают свинью, и те немедленно разрывают ее в клочья — молитвенно, — окропляя себя ярко-красной свиной кровью. Собака запутывается в свиных внутренностях. Не обходится и без рвоты: множественные похлопывания, тычки и встряски, достающиеся поваренку-победителю, отнюдь не идут ему на пользу, а когда в конце концов его ухватывают за лодыжки и принимаются раскачивать вниз головой, то скользкое содержимое его желудка восстает против такого положения дел и выплескивается наружу…

В самый разгар этих обрядов появляется демон Титивуллус с пером и пергаментом, чтобы, сидя на стропилах, сделать кое-какие записи, каковые в дальнейшем будут сведены, сопоставлены и подытожены, а еще позже — представлены душе болтливого грешника или грешницы либо у Жемчужных Врат, либо у Преддверия Ада, как кому посчастливится. Навострив уши, он очиняет перо: так-так, хватает и сплетен, и воплей, вот для этого используй-ка жирные прописные, так, более или менее дружественные перепалки, какая-то свара у входа — не по его ведомству, — заходятся в крике младенцы, отметить, лает собака, неважно. У собак нет души. Так, а крещены ли уже эти младенцы?.. Ангелы (чуть больше двадцати семи тысяч) хлопают крыльями и надувают губы. С галереи снова и снова сыплются овощи. Так, пошла в дело болонская копченая колбаса. А эта драка, что у входа, в ней новые участники? Так и есть. И что, становится ожесточеннее? Нет. Это монахи. Странно.

Колонна, прищурившись, вглядывается во мрак под собой, который не в состоянии полностью рассеять даже накупленные на две сотни серебряных джулио восковые свечи. Там от дальнего левого угла расползается какое-то серое пятно, причем те, кто находится на переднем его крае, донельзя агрессивны и кого ни попадя колотят по головам — против этого Колонна не возражает, ведь день Филиппа и Иакова как раз и знаменит всякого рода бесчинствами, — но на тех, кто находится внутри этого агрессивного санитарного кордона, словно бы нисходит какое-то странное спокойствие. Кажется, там не дерутся. Они, собственно, преклоняют колена. Они, собственно, молятся. И они преклоняют колена и молятся потому, что когда кто-то из них пытается подняться или перестает молиться, один из облаченных в серое монахов бьет его по голове. Хотя этим занимаются не только монахи. У них есть помощники, отнюдь не монашеского вида, и серое пятно молящихся распространяется все дальше по нефу. До сих пор Колонна был спокоен. Присутствие Диего и Вителли несколько его приободрило, и даже эта ведьмочка, жена Вителли, оказалась довольно забавной, несмотря на все слухи, к тому же она не подпустила к Колонне Серру, который немало ему докучает. Его рана ныла не сильнее, чем обычно. Но это, это…

— Монахи! — рявкает Колонна.

Толпящиеся поодаль лизоблюды ворчанием выражают свое неодобрение, словно и сами придерживаются того же мнения. Дон Диего отрывается от размышлений по поводу собаки, запутавшейся в свиных кишках, и смотрит вперед. Да, монахи. Его взгляд, скользящий через неф, вбирает в себя и других. Вон те двое: огромный детина и парень поменьше. По всему его телу пробегает дрожь. Как холодно было в том болоте, на подступах к Прато. Он кричит, но вместо крика вырывается какое-то карканье. Он чувствует прикованное к себе досужее внимание окружающих, на фоне которого его собственный внезапный голод предстает волчьим, лютым, отталкивающим. Ему наплевать. Он тычет перед собой пальцем, неподвижно глядя вперед и все еще не веря собственным глазам. Точно, они. Приказ раздается резко и непроизвольно, тем самым тоном, которым они лишили его возможности командовать.

— Взять их!

— Взять их? — Колонна отчасти раздосадован, отчасти обрадован этим незначительным самоуправством. — Да, почему бы и нет?

Он поворачивается к своим людям, взмокшим, проклинающим надетые на них кирасы и шлемы:

— Доставить их сюда!

— Арест? — осведомляется кардинал Ceppa, полный возвышенных фантазий.

— Да, притащите их сюда, — говорит синьора с огненными волосами, обращаясь к маленькому собранию возле Колонны. Она, кажется, раскраснелась, но, возможно, так действует цвет ее волос. — Притащите сюда и оттяпайте им причиндалы.

Вителли, приподняв бровь, глядит на жену. Кто-то смущенно кашляет. Солдаты уже скрылись из виду — спускаются.

Вот они появляются снова, уже в гуще крестящихся и убивающих домашнюю птицу прихожан: общение с Христом через посредников и прочие виды деятельности, уместные на литургии, отодвигаются на задний план перед маленьким отрядом, пробивающимся по кратчайшему пути через свиные внутренности, капустные листья, принадлежности скотобойни и молочной фермы, через весь этот вопящий карнавал веры. Они ударяют прихожан по голеням, бесцеремонно отпихивают в сторону хромых и колченогих, хотя большинство благоразумно отступает, чтобы дать им пройти. Так и продвигается группа захвата, по диагонали пересекая церковь Сантиссими-Апостоли в день Филиппа и Иакова, в год Господа нашего тысяча пятьсот четырнадцатый. И наконец добирается до монахов.

Неистовая свалка.

Свет из жирандолей, пробивающийся сквозь струи дыма, падает на пузырящуюся штукатурку и соединяет воедино расплывчатые фигуры, никак не облегчая и без того трудной задачи демона Титивуллуса. Все эти монахи очень похожи друг на друга, то же самое относится и к солдатам, чья роль на этой мессе в любом случае весьма двусмысленна. Можно считать их прихожанами или нет? Раньше их здесь не было. Теперь они, безусловно, здесь присутствуют, с трудом волоча одного монаха и двоих (мирских) помощников и сообщников обратно через церковь, ведя беспорядочные арьергардные бои с остальными монахами, которые, похоже, против этого возражают. Ну так? Он вздыхает, снова берется за свое невидимое перо и начинает записывать:

«Уф! Ах ты мелкий ублюдок!»; «Хватай его за ногу!»; «Ась?»; «Вот этого, хватай его!»; «А-а-а-а-а!»; «Да не за яйца, за ногу!»; «Это совершенно без надобности»; «Заткни пасть!»; «Я ничего не имею против того, чтобы проследовать с вами»; «Еще одно слово, и я…»; «Пускай идет»; «Чего?»; «А-а-агр!»; «Пускай его идет сам, чтобы мы управились с этим здоровенным!»; «У-уф!»; «Дерьмо!».

Поначалу кажется, что запруженная народом галерея всем скопом движется к окружению Колонны, из которого навстречу им выталкивают Фьяметту, словно притупленный нос корабля, но затем означенный нос раскалывается пополам, обращаясь в подобие ненасытной пасти, когда около десятка солдат угрюмо повисают на каком-то неправдоподобно здоровенном детине — он невероятно шумлив и неистово дергается. Следом продвигается группа поменьше, а затем — сравнительно спокойно — в сопровождении сержанта Колонны идет какой-то монах. Полы его грязной рясы окаймлены розовой смесью молока и свиной крови.

— Всыпать им! — приказывает Колонна, и оставшиеся солдаты, которые с таким трудом пробрались сквозь толпу, принимаются руками и ногами колошматить того, что поменьше, а тот отвечает воодушевляющими выкриками и проклятиями.

Здоровяк же только рычит — в сущности, его достигают лишь несколько ударов: поскольку удерживать его приходится по крайней мере восьмерым солдатам, то открытой остается совсем небольшая площадь тела. Что до монаха, тот стоит прямо и молча, глядя на все происходящее с полным презрением. Солдат, подошедший к нему с задранным кулаком, при виде такого полного непротивления обнаруживает, что ничего не в состоянии сделать. Рука его готова к удару, но чувствует он себя совершенно по-дурацки… Монах, не обращая на него никакого внимания, смотрит на алое одеяние кардинала Серры.

— Да врежь ты ему! — орет Колонна, разъяренный такой нерешительностью.

Но монах начинает говорить:

— Misere mei Deus secundum miserecordiam tuam, iuxto multitudinem miserationum dele iniquitates meas. — И после паузы добавляет: — Legit?[30]

Последнее адресовано кардиналу Ceppe, который до тех пор избегал смотреть ему в глаза, очень опасаясь, что вот это и случится.

— Legit — неохотно подтверждает Ceppa, после чего поворачивается к Колонне. — Он грамотен, мой господин. Церковнослужитель. Вы не можете его тронуть.

Вид у Колонны весьма раздраженный.

— Тогда ступай и разделайся с остальными! — орет он солдату, который с готовностью отправляется исполнять приказание.

— Стоять! — велит ему монах.

Солдат, снова обескураженный, останавливается. Несколько других, оглянувшись, следуют его примеру.

— Не смейте трогать ни меня, помазанника Божьего, ни моих пророков! — говорит монах.

— Что он несет?! — взрывается Колонна.

— Никакие они не пророки! — кричит кардинал Ceppa. — А ты, монах, не Давид!

— Я — отец Йорг из Узедома, — резко отзывается монах, — и я требую…

— Оч-чень интересно! Бейте их!

Избиение возобновляется.

— И я требую для этих моих слуг такой же privilegium clerici[31], как и для себя самого, — продолжает монах.

— Требуй, сколько тебе угодно, — отвечает кардинал Ceppa, на отрывая глаз от извивающейся перед ним свалки. — А мы тем временем продолжим их колотить. Валяйте! Да посильнее, лентяи! Пусть вас пот прошибет!

— Правильно, Ceppa, — сварливо бормочет Колонна.

— Я настаиваю на своем требовании!

— Со мной это бесполезно. Давайте-давайте и не забывайте бить их ногами!

— Узедом относится к епархии Штеттина, а поскольку Штеттин, во-первых, пользуется особыми привилегиями, а во-вторых, в настоящее время является sede vacante[32], я настаиваю на omisso medio[33].

— Нечего цитировать мне канон, жалкий ты монашек! — Ceppa раздражается все сильнее. — Как ты смеешь противопоставлять свои познания познаниям кардинала! Кроме того, — он старается успокоиться, — требования omisso medio были отменены на Базельском совете еще три десятка лет назад.

Один из солдат пытается просунуть ногу под мышкой у какого-то из своих товарищей, чтобы ударить Сальвестро по лицу.

— В таком случае я вынужден буду настаивать на significavit[34], а поскольку Штеттин, как я уже говорил, является sede vacante, то подам его лично и как архиепископ, и как митрополит.

Это заставляет Серру призадуматься. Неожиданно лицо его проясняется.

— Говоришь, significavit?

— Да, причем подам его дважды, — растолковывает Йорг.

Ceppa снова мрачнеет.

— Я здесь судья! — кричит Колонна, разъяренный этим самонадеянным обменом софизмами.

— Юстиниан говорит, что если дело касается духовных лиц и церкви, то гражданские судьи не должны в него вмешиваться. Поправка сто двадцать третья, если память мне не изменяет, — холодно возражает Йорг.

Несколько солдат опять прерывают избиение, прислушиваясь к этой перепалке. Тот, чья нога застряла под мышкой другого, подпрыгивает на свободной ноге, другие запутались в странных переплетениях, образовавшихся в свалке на полу. На этот раз в дело вступает — в буквальном смысле — рыжеволосая синьора, нанося удар ногой в кожаном сапоге в ничем не прикрытый бок того, кто поменьше, — хрясь! — и сопровождая это собственным возбужденным вздохом. Солдаты воспринимают это как призыв и снова принимаются за дело.

— Оборот просто превосходный, — возобновляет пререкания кардинал. — А что, дело действительно касается церкви? Потому что мне кажется…

— Обычные дебоширы! — вопит Колонна. — Что в этом духовного или церковного? Это же просто дебоширство!

Кардинал Ceppa вздыхает.

— Дебоширство… — начинает он.

— …в церкви, — заканчивает за него Йорг. — Дело, безусловно, церковное.

Ceppa обескуражен, Колонна лишь слегка смущен.

— Но, — неожиданно воспрянув духом, говорит Ceppa, — действительно ли они клирики? Мне еще надо бы услышать от кого-нибудь тот стих, что ты сам так ловко прочел. Кто они такие, монах?

Вокруг теперь раздается дикий рев.

Наступает черед Йорга приумолкнуть. Кто они такие, на самом-то деле?

— Они явились к нам как бродяги и головорезы, — начинает он; по лицу Серры расползается ухмылка. — И все же они стали нашим спасением, пускай и невольно, поскольку нашей церкви угрожали… некие опасности. Наше положение на Узедоме было весьма ненадежным. Так что нам необходимо обратиться с прошением к его святейшеству. А поскольку мы ничего не знали ни о Риме, ни о том, как до него добраться, эти люди помогали нам в наших странствиях — в странствиях, которые завершились только сегодня.

— Так они проводники! — торжествующе вскрикивает Ceppa. — Проводники, а не клирики! Проводники — они люди мирские, ни к каким приходам не относящиеся…

— Проводники, да. А еще, при случае, защитники…

— Это тоже дело мирское!

— …и фуражиры, и повара, и часовые…

— Все — мирское! Мирское! Мирское!

— …обычно, когда мы останавливались на ночлег, они усаживались неподалеку от нашего бивака, и тогда их роль была, по сути, распорядительной, касаясь в основном входа и выхода… — (Ухмылка Серры внезапно исчезает. Он хмурится, начиная догадываться, что именно за этим последует.) — Таким образом, в данном их качестве, я должен назвать их…

— Нет! — тщетно пытается перебить его Ceppa.

— …привратниками. Которые, как я полагаю, обыкновенно считаются клириками.

Смятение, охватившего Серру, говорит о том, что достигнуто нечто важное.

— Все равно бейте их! — кричит Колонна.

И это его «все равно» помогает определить, что именно произошло. Обращение Серры к решениям Ваннского собора, с целью санкционировать призыв Колонны, сталкивается, что достаточно предсказуемо, с апелляцией Йорга к двадцать восьмому апостольскому канону.

— Даже Господь не судит за одно и то же дважды, — добавляет он, ссылаясь на пророка Наума, и, чтобы прибавить своим словам больше веса, продолжает цитировать «At si clerici» Александра III.

— Это было полностью отменено Иннокентием Третьим, — возражает Ceppa, у которого все еще кружится голова из-за неудачи с «привратниками». — В декреталии «Novimus», полагаю. И, по-моему, Пий Первый постановил, что непокорные клирики могут быть преданы мирским судам. Да, я уверен, curiae tradantur[35], так звучит эта фраза…

— Suo episcopo inobedens. В том и только в том случае, если они ослушаются своего епископа. Так звучит эта фраза, — парирует Йорг. — И даже тогда только cum consensu episcopi sui, то есть только с согласия своего епископа — это в соответствии с Фабианом, — а значит, при условии sede vacante, как мы установили, означенного епископа, за его отсутствием, представляю я, только я и могу дать свое согласие. А я его не даю.

— Конечно не даешь, — спокойно отвечает Ceppa. — А зачем тебе вообще его давать? Ведь, поскольку ты незнаком с декретом Иннокентия Третьего, как могло бы быть одобрено подобное деяние? С другой стороны, если бы ты был с ним знаком…

— К делу, иерей! — гаркает Колонна, теряя терпение.

— А дело в том, что мой монашествующий приятель действительно имеет право отправлять в таких случаях правосудие — и он обязан это сделать. Причем немедленно, смею добавить. И тогда эти подонки будут в ваших руках. Saecula potestati tradantur, что я истолковываю как «они должны быть переданы мирскому суду». Ха! — Ceppa покачивается то к Колонне, то к Йоргу, и челюсть у него ходит ходуном. — Считайте, что они ваши, мой господин.

Колонна, смягчаясь, кивает. Кивает и Вителли. Жена его ухмыляется. Йорг тоже ухмыляется, хотя и осторожно.

— Saecula potestati tradantur? Так вы сказали? Иннокентий Третий? Дайте-ка подумать… Мы ведь установили, что они не умеют читать, не так ли?

— Не начинай все сначала, монах.

— Конечно, конечно. Теперь насчет этого декрета Иннокентия. Кажется, я помню его из «Tertia Compilatio»[36]. Это ведь седьмой канон собрания? Десятый раздел этого канона?

Ceppa теряет дар речи.

— Я так и думал. Кардинал, этот декрет, несомненно, позволяет передавать клириков мирскому суду, но только за подделку папских писем. А поскольку они не умеют читать, представляется маловероятным, чтобы они умели писать, а уж тем более — подделывать слова его святейшества…

— Бессмысленное пустословие! — кричит Колонна. — Я сделаю с ними все, что пожелаю! — Он поднимает свою палку и ударяет двоих ближайших из своих людей. — За дело! — Он продолжает размахивать палкой. — За дело!

Поощряемые таким образом солдаты сбрасывают с себя усталость и принимаются за «дело». Вскоре галерея вновь оглашается проклятиями, стонами и тягостными вздохами. Вителли наблюдает за всем этим совершенно бесстрастно. Рядом с ним корчится его жена, ахая при ударах, наносимых солдатами, и подстрекая их к большему усердию. Поодаль от нее стоит дон Диего — он не произносит ни слова, а лицо его ничего не выражает.

— Отпустите их! — Эти слова, совершенно неожиданные, раздаются из уст кардинала.

— Здесь я хозяин, — осаживает его Колонна.

— Монах доказал свою правоту. Вам следует отпустить их.

Ceppa как-то преобразился — теперь в нем больше от облачения, нежели от человека. Взгляд у него остекленел, и ведет он себя так, словно им кто-то или что-то управляет извне.

— Они принадлежат церкви. Нанесете удар им — стало быть, нанесете удар по всему христианству! — Голос у него тоже стал другим — бесплотным, исполненным новой властности; Колонна смотрит на него, сначала изумленный, а потом пораженный таким предательством. — Не я здесь распоряжаюсь, господин Колонна, — неумолимо продолжает Ceppa, — но сама церковь, каждый камень, каждый святой, каждый Папа. Вы ни единым пальцем не смеете касаться ни ее слуг, ни ее помазанников. Ни единым пальцем, слышите! Ни единым!

Колонна, раскачиваясь в своем кресле, бормочет себе под нос:

— Будь проклята эта церковь, и вы будьте прокляты, каждый из вас!

— Отец! — восклицает Виттория, пробравшаяся сквозь давку на галерее, через безмолвную ныне толпу зрителей, и теперь стоящая перед ним с видом обвинителя, разъяренная, красная от гнева. — Отец, как ты мог!

Жена Вителли холодно ее разглядывает, а люди Колонны смотрят на своего хозяина.

На галерее не раздается ни звука. Во всей церкви сделалось тише, народу все меньше, люди по одному, по двое тянутся к выходу. Запричастная молитва всегда довольно утомительна. Несколько человек сидят возле стены. Плиты пола загажены всякими обрывками и осколками, капустными листьями, куриными перьями, молоком и кровью. Собака исчезла, равно как и свиные внутренности: съедены. За ширмой алтаря отец Томмазо бормочет: «Per Christum Dominum Nostrum»[37], a Фульвио и Бруно в последний раз выговаривают: «Аминь». Монахи, взирающие снизу на безмолвную сцену, тоже не произносят ни слова. Двоим избитым помогают подняться на ноги. Тот, что крупнее, нетерпеливо сбрасывает с себя мнимых помощников. Второй тяжело опирается на предложенную руку, хватается за ребра, театрально гримасничает. Лицо у него распухло от ударов. Один глаз не открывается. Другим он видит старика в странной конической шляпе, сидящего в изысканно изукрашенном кресле, красные одеяния кардинала, серую рясу отца Йорга, рыжеволосую женщину, ее пожилого спутника. Лица позади них размываются в полумраке. А потом появляется лицо, выглядящее несколько темнее всех остальных, лицо человека, который после первоначальной своей вспышки оставался совершенно неподвижным на протяжении всей экзекуции, терпеливо ожидая этого мгновения, будучи уверенным, что оно непременно наступит. Глаза человека уставлены прямо на него, не позволяя ему отвернуться. Этот человек ему знаком.

— Добро пожаловать в Рим, Сальвестро, — говорит дон Диего.

— Перевернись-ка.

Из церкви они возвращались молча, пересекая пьяцца Навона, залитую лунным светом и безлюдную, если не считать пьяниц. Окна на близлежащих улочках по большей части были закрыты ставнями, виделись лишь немногие тусклые огни, да во дворе каменщика она заметила нескольких ангелов, уложенных друг на друга. Больше ничего. Ничего такого, что позволило бы Фьяметте завести разговор, легкий и остроумный, который, возможно, поднял бы ей настроение. Эти арагонцы такие бесчувственные, подумала она тогда и то же самое думает сейчас, когда, подчиняясь ему, перекатывается на живот и, подавляя легкую тошноту, поднимается на четвереньки. Он ухватывает ее за лодыжки. Что, немного раздвинуть ноги? Она подчиняется. Перед ее лицом появляется большой палец. Она его сосет.

— Еще.

Фьяметта наудачу изгибает спину — чего еще? — представляя себе, как должны выглядеть ее обращенные кверху ягодицы, желтоватые в свете свечей, будто слоновая кость. Его рука одобрительно треплет ее по загривку. Большой палец исчезает, и тут же она чувствует его снова. Там у нее все готово, все так и пылает. Ему это нравится, нравится выжидать. Посол Вич. Она сжимает его палец, давая понять о своем нетерпении легкой дрожью и постаныванием. Она протягивает руку назад, пытаясь его ухватить, — что, разумеется, невозможно. Это ему тоже нравится. На мессе он был с нею холоден, был занят чем-то совсем другим. Теперь он весь внимание. Его рука поглаживает ее по губам — вверх, медленно-медленно, и вниз. Она подается назад, но он отодвигается. Пока еще нет.

— Сегодня днем…

А, эта игра. Сегодня днем… Что ему предложить? Сегодня днем они стояли там в одних сорочках, и лицо у маленькой черномазой все еще подергивалось, когда он ворвался в комнату… Ему хочется узнать об этом побольше. О ванне? Да, расскажи ему о ванне, о паре, пахнущем лепестками роз, о теле девчонки, о поте, сбегающем по нему. Конечно, ему хочется побольше услышать и о девчонке, о ее оцепенелом молчании, о ее черноте, но спросить об этом впрямую он не смеет… Так что она развертывает все это перед ним, сопровождая свои «И тогда…» и «Так что я…» сдержанными вздохами. Наполовину выдуманное воспоминание и саму ее возбуждает — голос у нее слабеет, а слова застревают в горле, когда девчонка делает ей вот так, а сама она делает ей вот этак…

Внезапно он в нее входит. У нее перехватывает дыхание, и она умолкает посреди фразы. Он замирает, почти каменеет, прежде чем начать двигаться назад — медленно и упруго, будто натягивают тетиву или цыпленка снимают с вертела, — и она размягчается, куда-то уплывая. Она уходит от него и снова зовет его к себе или же представляет себе что-нибудь — все перемешано и бессмысленно, являясь частью ее ухода: белье, что колышется под легким ветерком, пара лошадей, призывно ржущих на привязи, доносящийся откуда-то смех, крошечная ложечка, позвякивающая в серебряном кубке, перезвон колоколов, лицо Христа, запах красных и желтых роз, кресло Колонны, покачивающееся по мере продвижения по галерее, смеющиеся над ней люди, шлепок по заду, угольно-черный глаз девчонки, приникший к щели в полу мансарды и наблюдающий, как она изгибается ради его удовольствия и, стеная, качается из стороны в сторону. Он трудится усердно: его тело постоянно шлепается о ее собственное. Потом она чувствует, как он дергается и дрожит. Дело сделано, он кончил.

Невесть откуда приходящий сквозняк через неравномерные промежутки времени играет со свечой, стоящей возле их кровати, и тогда пламя кренится и снова выпрямляется, пока весь воск не оплавляется, лужицей собираясь в блюдце. Слишком поздно, думает она, поворачиваясь к своему любовнику. Тот дремлет, то соскальзывая в сон, то выплывая из него. Она забавляется тем, что накручивает себе на мизинец то одну, то другую скользкую прядь лобковых волос. Он замирает, а его семя тем временем тонкими струйками стекает у нее между бедер — не очень-то приятное ощущение. Он вдруг открывает глаза, отвечая на ее взгляд. Она замечает, что его орган все еще наполовину тверд.

— А кто такая эта рыжеволосая? — спрашивает он, разрушая сонливую тишину.

— Жена Вителли?

Вместо ответа он просто продолжает на нее смотреть. Раньше он так не вел разговор.

— Она была под опекой то ли его брата, то ли кузена. Вителли женился на ней, когда она достигла совершеннолетия.

— Там о ней ходили всякие пересуды…

— Люди неосторожны. Как и она сама. Вителли во всем ей потакает.

Снова воцаряется вопросительное молчание.

— Предпочитает своей постели какой-нибудь мешок: ей чем ниже, тем и лучше. Кое-кто называет ее шлюхой, а некоторые утверждают, что на самом деле тон всему этому задает сам рогоносец.

— Вителли?

— Может быть, он от ее амуров получает столько же удовольствия, сколько и она сама. Она молода, он стар… Хотя я не уверена, что эти дела стоит называть амурами, — ловко ввертывает она, угадывая его настроение.

— Почему же нет?

Теперь он весь обратился в слух — сна ни в одном глазу. Она смотрит вниз. Член у него затвердел, сделавшись жестким, как кол.

— А ты знаешь, какое у нее прозвище? В некоторых кругах, и здесь и в Болонье, где служит Вителли, синьора Вителли известна как Всадница. А порой ее называют и Кровавой Всадницей…

— Что-то я не улавливаю смысла.

Она ласкает его, ухватив за комель и медленно водя рукой то вверх, то вниз. Я не улавливаю…

— Ей доставляет удовольствие носить шпоры.

Это застает ее врасплох: после единственного предупреждения, заключающегося в высоком сдавленном вопле, их обоих забрызгивает внезапная струя. Вич корчится и стонет. «Ну-ну», — успокоительно бормочет она, скользя кончиком мягкого своего языка вниз по его груди и животу, смутно припоминая когда-то слышанную ею шутку об испанских наездниках, — мол, раз забравшись в седло, они проводят в нем дни напролет. Маленькие расплавленные бисеринки, кисловато-сладкие. Она слизывает их, оставляя широкую влажную полосу, холодно-горячую стрелу, указывающую на его пах. Легонько на нее дуя, она чувствует, что бедра его раздвигаются. Ее волосы касаются головки члена, пожалуй, такого же твердого, как прежде.

— Шпоры, мой посол, лишь одна из версий…

Она изворачивается, чтобы обхватить его член ртом.

— Одна из версий? Это как понимать? — доносится до нее его хриплый голос.

Но когда она пытается приподняться, чтобы ответить, его рука снова толкает ее вниз. Она чуть не задыхается, а потом снова принимается за работу, искусно и терпеливо. Где-то за окном церковный колокол звонит к поздней мессе. По булыжникам цокает лошадь. Голова ее покоится у него на животе, и они нашли ритм, лениво двигаясь друг навстречу другу. Потом стук копыт прекращается. Мгновением позже прекращает свои движения и посол. Она вопросительно приподнимает голову, и на этот раз он не толкает ее обратно. Нет, он садится, и оба прислушиваются. Лошадь всхрапывает. Снаружи спешивается всадник. Посол вдруг выскальзывает из-под нее, и она понемногу догадывается, в чем дело. В ее голосе проскальзывают жалобные нотки, которые никак не убрать.

— Опять он? Посреди ночи?

Он кивает и принимается влезать в свои лосины. Член у него по-прежнему напряжен, но он о нем позабыл.

— Вели ему подождать, — настаивает она.

— Это невозможно.

— Тогда скажи мне…

— Не могу, — обрывает он ее. — Не сейчас. — Он уже у дверей. — Спи. Я разбужу тебя, когда мы со всем разберемся.

Она слышит, как мягко шлепают по лестнице его обтянутые чулками ступни, как отодвигаются задвижки, как скрежещет в замочной скважине ключ. Потом из прихожей до нее доносится приглушенное бормотание — обмен приветствиями.

Теперь они проследуют в буфетную: вот все, что ей известно. С той поры, как год пошел на убыль, состоялись пять или шесть таких же ночных встреч. Она сама сказала как-то: «Мой дом полностью в твоем распоряжении». В последнее время Вич стал внимательнее, заботливее, справлялся о ее долгах и при случае даже оплачивал их. Теперь он сопровождал ее в общественных местах, где прежде предпочитал появляться один, время от времени позволял себе провести в ее постели всю ночь напролет, тогда как раньше, поимев ее, имел обыкновение театрально вскакивать, притворяясь, что его ждет неотложное дело в посольстве. Даже любовью с ней он стал заниматься более изысканно. Тем не менее в каком-то смысле — это чувствовалось — он от нее отдалился.

Поначалу она принималась зевать и делалась подчеркнуто равнодушной, когда он свободно разглагольствовал о своих занятиях. Это лишь поощряло его к тому, чтобы еще больше облегчать душу, рассказывая об испытываемой им неприязни к своему увертливому секретарю, Антонио, о тревоге, которую внушал ему Диего, злобного вида вояка, приставленный к нему в прошлом году, о нечестности слуг, о мелких унижениях, доставляемых кардиналами, другими церковниками, папскими бюрократами и даже их повелителем, самим Папой. Изможденный, взволнованный, неосмотрительный, он изливал все свои горести в приступах раздражения или во внезапных вспышках бессмысленной ярости. Но отдаленным от нее он тогда не был. Это было для нее внове, точнее, стало заметно недавно, несколько месяцев назад, и то лишь по изящным оборотам фраз, которыми он ее с тех пор удостаивал. Он понимал, что она все понимает.

Так что сейчас, когда она сдергивает с постели простыню, чтобы обмотаться ею, и на цыпочках направляется к двери, совсем не любопытство заставляет ее спускаться по лестнице, потому что вряд ли что-то могло интересовать ее меньше, нежели то, что именно они обсуждают. И вовсе не какая-нибудь обида ведет ее мимо поленницы, уложенной в передней, и редко используемых кастрюль, подвешенных высоко на стене, которые так отдраены песком, что тусклое лунное сияние, проникающее через зарешеченную фрамугу над дверью, отражается в них и как бы удваивается. Ни разу на протяжении всех месяцев, приведших к нынешней ночи, она не ощущала в его сдержанности пренебрежения к ней. Она вспоминала неотесанных мелких аристократишек из окрестностей, обыкновенно наводнявших город в пасхальную неделю, краснолицых простаков с большими сердцами, которых она в целости и сохранности сопровождала по римским невидимым лабиринтам, через неописуемые таинственные места. Синьор Дерьмоглот, граф Кошель-Нараспашку. Желторотики, легкая добыча для шлюх Рипетты, для их сутенеров, для карманников Навоны, для маклаков, толкущихся в соборе Святого Петра. Она же опекала их, оберегала, безопасно доставляла из церкви в какой-нибудь трактир, в постель. Трудясь с каждым изо всех сил, насыщая их душу, желудок и член, в конце концов она отправляла их восвояси как завоевателей Рима, нежно маша рукой на прощание. Они, ее любовнички, были совершенно невинными недотепами. Вич же хотел знать больше, чем его любовница… вот глупец. Он сделался слишком искушен, говорит она себе. Или думает, что сделался.

Босыми ногами она ступает по прохладным плитам пола. Они в любовниках вот уже почти год, но она все еще не оправилась от мелких жестокостей Киджи, от кончины Аккольти. По крайней мере, его вдова по-прежнему сдает ей дом. Вич тоже словно не имел пристанища и мотался по всему Риму, как мелкий завоеватель, словно дубинкой, размахивая своим норовом. Его высмеивали, никто не воспринимал его всерьез. Новый посланник Фернандо был неистовым клоуном. Она слышала о нем задолго до того, как они познакомились. Она обучила его манерам, римским манерам, тем, что поначалу сидели на нем, словно плохо подогнанные доспехи, но которые впоследствии он научился носить не хуже самого изысканного аристократа. И шуточки насчет его необузданного нрава прекратились, совершенно иссякли, и это, конечно, только ее заслуга. Она знает его лучше, чем любой из его окружения, даже лучше, чем он сам себя знает. У него нет от нее тайн. Не должно быть. Так что она прижмется ухом к двери, приникнет взглядом к замочной скважине. Она прочтет его, словно книгу. И тайн не останется… Затем она вздрагивает и едва не вскрикивает, мгновенно позабыв о недавних своих мыслях: в конце коридора на коленях стоит у двери Эусебия.

Странно очерченная полосками света, пробивающимися сквозь плохо подогнанные друг к другу доски двери, девчонка, кажется, предпочла бы исчезнуть с лица земли, чем обернуться на приближающуюся к ней хозяйку. Она на мгновение поднимает голову и тут же снова приникает к двери. По-видимому, ее ничуть не смущает то, что ее застукали за таким занятием. Поначалу ошеломленная, затем исполненная подозрений, а после решившаяся соучаствовать в этом подслушивании, Фьяметта, даже шепотом не осмеливаясь выразить свое недовольство, опускается на колени рядом со служанкой. Так и стоят они бок о бок, подглядывая через щели.

— …да уж, очень забавно, живот со смеха надорвать можно, — кислым тоном говорит Вич, перемешивая угли в очаге.

Другой хихикает. Фьяметта не к месту задумывается, по-прежнему ли у ее любовника стоит. Если тот, другой, это заметит, не пройдется ли он шутливо на этот счет? Настолько ли они близкие приятели? Женщины видят, что посетитель Вича сидит за столом, за который вскоре усаживается и сам Вич.

— Прежде чем мы со всем этим разберемся, будет еще немало подобных фарсов. О самом последнем Вентуро вам рассказывал?

Акцент у посетителя отличается от акцента Вича и сразу выдает в нем иностранца. Лицо его не то чтобы незнакомо Фьяметте, однако она не может вспомнить, где его видела. Скорее всего, за обедом в чьем-то доме.

— Я предпочел бы услышать обо всем от вас, и мне непонятно, почему я этого не услышал.

— А что, в вашей корреспонденции об этом не упомянуто?

Голос собеседника делается резче.

— Она еще не поступила.

— А, понятно. — Голос становится мягче. — Впрочем, и нам стало об этом известно только сегодня. Когда прибудет ваша, сюрпризов в ней будет немного. Второго зверя уже добыли, точнее, случайно на него наткнулись…

— Уже добыли? Почему же никто мне об этом не сказал? Вентуро упоминал лишь о замысле. О намерении. Теперь же, кажется, об этом звере знают повсюду, кроме Бельведера. В Айямонте о нем известно?

— Успокойтесь. Откуда же еще мог я об этом узнать? Если хотите, прочтите послание сами.

Он роется в кармане плаща, извлекает оттуда маленький пакет и протягивает его Вичу. Тот неторопливо берет его в руки, разворачивает одну за другой страницы и разглаживает их на столе перед собой.

— «Афонсу д'Албукерки, губернатор Индий, передает сим свои приветствия», — читает он вслух. Большую часть первой страницы он проглядывает молча, затем снова начинает читать: — «…и во исполнение пожелания вашего высочества, чтобы эти моря стали безопасны для наших судов, я направил посольство на север от Гоа. Моим посланником выступил Диого Фернандеш из Бежи, ему помогали Жайме Тейшейра, Франсишко Паиш и другие, включая Дуарте Важа, переводчика. С ними я отправил несколько изделий из серебра и значительное количество парчи и бархата — с тем, чтобы все это было передано Музаффару, который является королем страны Камбей, иначе именуемой Гуджаратом, где я намереваюсь построить форт возле Диу. Сначала они прибыли в Сурат, затем в Чампанель, где им сообщили, что король пребывает в Мандовале». Да, кажется, это что-то вроде охоты. Но какое отношение все это имеет к Зверю?

— Я же говорил, что посольство к этому касательства не имело. Зверь оказался чистым везением.

Вич принимается читать быстрее, бормоча себе под нос комментарии.

— …с Музаффаром дело обернулось неудачей… строительство форта в Диу откладывается… обмен дарами… А, вот оно. «Король заверил моих посланников в дружеском расположении, гарантировал им безопасное передвижение и подарил золотые тарелки, роскошное резное кресло, инкрустированное перламутром, множество других прекрасных вещей, а также чудовищного зверя». Это тот самый?

Посетитель кивает.

— «Ростом он с человека, ходит на четырех довольно коротких ногах, голова продолговатая и вытянутая, как у свиньи, глаза посажены очень близко. У него мышиные уши, крысиный хвост и рог посреди носа. В стране Камбей он известен под названием ганда. У него дурной нрав, и, как говорят, он ненавидит слонов. Питается травой, соломой и вареным рисом». Могу себе представить, как разочарован был губернатор Индий!

— В конце концов Албукерки получит свой форт, но на сегодняшний день, да, он располагает только сладкими речами, обеденным сервизом и…

— И зверем, — подсказывает Вич.

— Находящимся в Гоа, то есть за два океана и одно море, как у нас говорят. Пройдет кое-какое время, прежде чем он увидит залы Бельведера. Полагаю, в своем послании вы обнаружите некие советы.

— Да, когда оно прибудет, — угрюмо отзывается Вич. — Я не доверяю этой ненадежной почте. Мы с вами и без того находимся вдали от дома…

— Да что вы такое говорите! — шутливо роняет другой. — Мы с вами находимся в центре вселенной, в Риме!

Оба смеются.

— Как вы займетесь подготовкой всего этого? Нужен корабль, команда, какой-нибудь достойный с виду болван, чтобы разыгрывать из себя Колумба… Мне велено помогать вам в этом деле. А наш Папа, при всей своей дурашливости, далеко не дурак. Один только намек на соучастие… — Он пожимает плечами. — По меньшей мере мы окажемся в затруднении. И это будет иметь далеко идущие последствия. Переговоры в Айямонте сейчас и без того на грани срыва. Кое-кто предпочел бы, чтобы они перешли эту грань и сорвались окончательно.

— Ceppa упоминал об этом сегодня вечером. Я разговаривал с ним, когда был у Колонны. Просто обронил это название, как ничего не значащее. Не знаю, откуда он об этом проведал, но нам следует предполагать, что он и впредь будет продолжать свои расспросы.

— А что именно он знает?

— В сущности, ничего, иначе не стал бы так топорно меня расспрашивать. Я отвечал этак вскользь, небрежно, а потом возникла заварушка с какими-то монахами, и это его отвлекло. Знаю, он хотел бы задавать мне вопросы и дальше. Если Ceppa узнает об Айямонте, об этом узнают и все остальные. Мы не можем рассчитывать на осмотрительность — правда выйдет наружу. А когда экспедиция отправится в путь, все будет шито-крыто. Нам надо поскорее достигнуть этой точки.

— Обогнать правду… Ох уж эти проблемы да трудности, — бормочет посетитель.

— Все они разрешимы, — с улыбкой провозглашает Вич. — Я, со своей стороны, намерен внедрить в команду своего человека.

— Внедрить? — Голос у посетителя звучит так, словно он ошарашен, в него прокрадывается нотка тревоги. — Кого именно?

— Вы очень хорошо его знаете. Он умен, находчив, прекрасно владеет искусством перевоплощения, а самое главное, — тут Вич ухмыляется, — он — сама осмотрительность. Мой секретарь. Антонио Серон.

Услышав это имя, посетитель поначалу словно бы утрачивает дар речи. Лицо его выражает недоверие, которое затем сменяется пониманием, он улыбается от уха до уха, а когда заговаривает, то с восхищением в голосе.

— Дон Херонимо, да вы просто рождены для подобного рода дел!

Девушка по ту сторону двери совершенно неподвижна и не издает ни звука. Ее госпожа, однако же, уже через минуту-другую начинает тяжело дышать и неуклюже ерзать. Ей нехорошо.

Когда во время Пасхи искупанная Фьяметта переходит через ручей Марана по пешеходному мостику возле церкви Греческой школы, предпочитая его испарения той вони, что царит на шумливых набережных между Тибром и Авентином, и прокладывает себе путь меж руинами замка Савелли, направляясь на мессу в церковь Санта-Сабина, она несет с собой маленькую подушечку. Очень уж там хороши фрески со святыми в круглых нишах, а на других фресках невероятно подробно выписаны святые города. Разноцветный мрамор у верхних окон обычно заставляет полюбоваться собою минуту-другую, да и мозаики над дверью и на гробнице Заморы тоже отнимают какое-то время, но важнее всего, конечно же, пол. Пол этот нельзя назвать ни красивым, ни тщательно обработанным, и по воздействию, производимому на ее колени, он ничем не отличался от того, на котором она находится сейчас. Если есть подушечка, Фьяметта способна направить свои мысли на страдания Спасителя, на его боль — или даже пытаться следить за чтением апостольских посланий. А вот без подушечки… Дело в том, что пол церкви Санта-Сабина выложен такими же грубыми, безжалостными плитами, что и ее коридор. Едва ли не через мгновение после того, как Фьяметта заняла позицию на этом жестоком полу, колени у нее начали болеть.

Сначала она стоит на обоих коленях, водрузив ягодицы на пятки и вытягивая шею, чтобы заглядывать в щель. Менее чем через минуту ноги ее сводит судорога. Она слегка меняет позу, переносит вес с одного колена на другое, сперва размеренно, затем все чаще, пока оба ее колена не приходят на этих ненавистных плитах в равно плачевное состояние. В конце концов она просто припадает к полу, так что весь ее вес сосредоточивается на четырех точках, своды стоп растягиваются, а колени выворачиваются при попытке прижаться лицом к двери… Безнадежно. Она слишком жирна, чтобы быть шпионкой. Сдавшись, она усаживается на задницу, подпирая себя руками, — так ничего не увидеть, но можно хотя бы слышать.

А вот девчонка совсем не шевелится, у нее не дергается ни единая мышца. За дверью своим чередом продолжается мужской разговор. Какой-то зверь, находящийся невесть где. Какие-то переговоры, тоже невесть где проходящие. Собеседники явно не доверяют друг другу по-настоящему. Фьяметта вытягивает ноги, лениво улавливая подтекст разговора. Ей все безразлично, она шевелит пальцами ног, пытаясь их размять. А вот девчонка по-прежнему неподвижна. Но потом вдруг происходит какой-то сдвиг, неожиданная перемена, и Фьяметта чуть было не предпринимает попытку вскарабкаться на ноги, уверенная, что мужчины что-то услышали, увидели, почувствовали…

Эусебия по-прежнему не издает ни звука и почти невидима. Посол описывает зверя, или читает какое-то письмо, или еще что-то. Но девчонка совершенно зачарована, ее вниманием пронизан весь воздух, а острие его протыкает дверь. Это вызвано тем, о чем они там говорили. Ее возбуждение физически ощутимо, и как только мужчины его не замечают?

— …питается травой, соломой и вареным рисом. Могу себе представить, как разочарован был губернатор Индий! — произносит Вич.

А ведь она знает, думает Фьяметта, пожирая глазами девчонку, знает, о чем таком они сейчас толкуют. Зверь, губернатор, Индии… Что именно из всего этого так ее наэлектризовало? Мужчины все говорят, свеча горит слабее, или свет ее становится краснее, и теперь щели в двери подобны догорающим углям. Эусебия снова становится неразличимой — силуэт отсутствия. «Что же такое ты знаешь?» — думает Фьяметта. Девчонка, словно в ответ, поднимается на ноги. Голоса за дверью на какое-то время замолкают. А, вот теперь они прощаются.

Фьяметте с огромным трудом удается встать. Вдвоем они торопливо идут обратно по коридору, молча поднимаются по лестнице. Перед дверью в главную залу она поворачивается к своей служанке, щиплет ее за руку и шипит ей в ухо:

— Чтоб это было в последний раз, поняла? В последний! — Она тычет пальцем в направлении прихожей. — Чем это, по-твоему, ты занимаешься?

Фьяметта ждет, чтобы девка понурила голову, выказывая обычное раболепие, и осталась безмолвной. Вместо этого Эусебия смотрит ей прямо в глаза, а когда заговаривает, то совершенно не следит за своим голосом.

— Я думала о той стране, откуда я родом, — говорит она своей госпоже. — Вспоминала огромную реку, которая ее разделяет, и леса, что растут вдоль ее берегов. Вспоминала о тамошней деревне, в которую меня забрал брат моего отца, и видела мальчика, удившего рыбу из озерца неподалеку.

Для женщины, схватившей ее за руку, эти слова ничего не означают. Фьяметту заставляет умолкнуть один лишь звук ее голоса, в котором нет ни сожаления, ни грусти, ни извинительных ноток. Ничего из ожидаемого. Сами того не ведая, двое мужчин заронили в душу ее служанки какую-то искру. Она смотрит в лицо девушки, пытаясь разглядеть, что за ним скрывается, но варварские метки, исполосовавшие щеки Эусебии, подобны маске, а ее пассивность совершенно непроницаема. Снизу доносится звук отодвигаемых стульев. Эусебия поворачивается, и Фьяметта наблюдает за тем, как девушка продолжает подниматься по лестнице. Сама она все стоит на месте и вновь начинает двигаться в сторону спальни лишь тогда, когда слышит, как открывается дверь буфетной, как две пары ног шагают по коридору. Простыня прилипла к ее телу, влажная от пота. Слышно, как отодвигается задвижка, как открывается и закрывается дверь. Со двора доносится громкий стук копыт, он внезапно обрывается, когда лошадь сворачивает за угол, на улицу. Затем — осторожные шаги поднимающегося по лестнице Вича. Он такой заботливый, думает она, притворяясь спящей. Добрый — когда открывается дверь. Теплый — когда он ныряет в постель. Затем — ряд сдержанных, обманных поцелуев в ямочку между шеей и затылком. Фьяметта издает смутное «м-м-м-м-м», словно бы видит его во сне.

— Ин-ди-я-а, — бормочет он с долей насмешки и перегибается, чтобы поцеловать ее грудь. Она перекатывается на спину, распростирается, готовая к его ласкам, призывая их, исполненная желания. — Где король, — он захватывает ее сосок большим и указательным пальцами, — живет в вулкане…

Другая ее грудь лениво шлепается на бок, присоединяясь к первой и частично погребая ее под собой.

— Ara! Аф-ри-ка-а!

Он усердно сосет второй сосок, затем принимается вылизывать основание груди.

— Он ушел? — спрашивает она, зевая и подаваясь к нему.

Вич не отвечает. Его язык смещается все ниже, вкручивается ей в пупок, он слегка ее покусывает, движется дальше. Она в удивлении приподнимает голову, чтобы глянуть вниз, — раньше он никогда такого не делал. Вич осторожно раздвигает ей нижние губы, запускает внутрь язык — на разведку. Он импровизирует, так не похожий на того, каким был всего несколько месяцев назад. Она роняет голову на подушку. Его вес смещается к изножью постели. Полная предвкушений, она глубоко вздыхает, и ее рука, что ерошит ему волосы, сжимается. Она чувствует дыхание Вича на всем своем женском естестве, его голова зависает в распадке между ее бедер.

— Ри-им, — чуть слышно произносит он, когда она толкает его голову вниз.

Нынешняя ночь в Ри-име выдалась влажной. Вода смешивается с воздухом (или наоборот); и внутри домов, и вовне они вступают в неразборчивые связи в ложбинах и колдобинах, из которых складываются очертания города. В напоенных влагой складках Велабрума и в мокрых изгибах Субурры густые испарения и водяная взвесь порождают брызги, локальные ливни, недолговечные, но крутые дождевые шквалы. В город громоздко вплывают густые, насыщенные пылью туманы. Ри-им роняет слезы, исходит потом, выделяет секреции и распускает слюни. Губы то сжимаются, то раскрываются, языки то высовываются, то прячутся. Caput Mundi[38] превращается в голову гидры и сходит с ума от жажды, эти взаимообмены между ртами обозначают краткосрочные союзы, пересечения, сделки в коммерции, которую город ведет с самим собой, новую и текучую топографию. Его существа ищут друг друга в пропитанных влагою спальнях и на пропахших плесенью чердаках, в дверных проемах и у стен неосвещенных переулков; они трутся друг о друга, находят друг друга на ощупь… Рты наполняются слюной, глотки давятся желудочным соком, они ополаскиваются этими жидкостями, проглатывают их, задыхаются и похрюкивают… Вич на piano nobile[39], запутавшийся в измазанных его семенем и пропитанных пóтом обеих простынях, стал голодной рыбой, которая насыщается отмокшей в воде гнилью своей любовницы. Укрывшись под причалом в Трастевере, некий корсиканский бандит долбит и долбит распухшие миндалины своей милашки. Где-то еще капитан баржи облизывает пухлые щечки своей «римской сердцеедки» (так он ее называет) точно так же, как он делал это с венецианской, генуэзской и неаполитанской «сердцеедками». Жена престарелого банкира покусывает гладкую верхнюю губу своего пажа, какая-то шлюха задирает тем временем юбку. Посреди побрякивающих уздечек и мундштуков седельщик прижимает свой смеющийся рот к смеющемуся рту дочери своего компаньона. Чахоточный сапожник заходится кашлем в разгар поцелуя и отхаркивает изрядную порцию серой мокроты в горло своей горячо любимой супруги. Это частность: они любят друг друга и сидят без денег. И совершенно неважно, что шлюхе ничего не заплатят, равно как и пажу; что три собаки на рыбном рынке, ублажающие самих себя фелляцией, вдохновляют помощника пекаря, который позже попытается сделать то же самое в Понте и обнаружит, что не может дотянуться. «Ну же, гнись», — командует он сам себе… А на расстоянии какого-нибудь броска камня, на верхнем этаже Альберго дель Орсо, у выходящего на восток окна неподвижно стоит бывший чиновник курии: с бронзовым телом, он, мускулистый и обнаженный, словно античный бог, вглядывается в плавающую перед глазами тьму, в то время как трое малолетних фаворитов вылизывают его снизу доверху, дожидаясь восхода солнца и семяизвержения. До рассвета еще часы и часы.

А как насчет милых сухих поцелуйчиков? Такие любящий дедушка запечатлевает на гладком белом лобике внучки, или плачущая мать — на щеках уезжающего сына, или Виттория Колонна — на своем распятии из твердого сухого дерева, где вырезан миниатюрный Христос, причем шипы тернового венца исполнены так отменно, что она иной раз в кровь расцарапывает себе губы, как же эта кровь солона и кисла, м-м-м-м-м, а ее отец тем временем откусывает головы крысам (это неправда, и это единственное ее прегрешение за день) и завывает в пыльной галерее, где его слуги в конце концов оставили его, и он там один, за исключением мальчишек-барабанщиков из Равенны, чья дробь пульсирует у него в черепе, и он топает как безумец по разбитым половицам… Следует ли продолжать? Кардинал Ceppa забрался в трущобы и возлежит на плоском, как блин, тюфяке вместе с немытой портовой девкой, которая или покрывает поцелуями его «рану», или сосет его «копье», или мажет ему лицо своими кислыми соками, или занимается чем-нибудь столь же банальным, в то время как внизу (эти события никак не связаны между собой) Асканио и его «подружка» вливают в глотки друг другу вино: из чашки, из кувшина, изо рта, из… А ближе к верховью реки, в малярийной сырости Борго, в кромешной сырости задней комнаты «Посоха паломника», лежа вместе на соломенном матрасе, купленном днем на площади Святого Петра, целуются Вольф и Вульф.

До этого, по пути из церкви, Вульф плакал, но теперь как-то повеселел и украдкой мастурбирует под рясой, надеясь, что Вольф не заметит. С одной стороны от него лежит Бернардо, чьи массивные очертания закрывают собой гораздо более худощавую фигуру Сальвестро, который время от времени легонько постанывает. С другой стороны лежит отец Йорг. В ночной тишине слабое позвякивание овечьих колокольчиков кажется очень громким, дзинь-дзинь-дзинь… это стадо перегоняют на пастбища Пинчо, дзинь-дзинь-дзинь, по переулкам Борго, через мост Святого Ангела, и тупые, неспособные ориентироваться овцы натыкаются одна на другую, беспорядочно продвигаясь вдоль виа Лата, причем перезвон их колокольчиков то громче, то слабее, — такой знакомый звук для неутомимых римских любовников, для всех, кто привык целоваться-миловаться ночь напролет, для жен, чьи мужья исходят во сне храпом или скрежещут зубами, для самых ранних из жаворонков и для самых стойких из сов, для всех, кто страдает бессонницей. Звук знакомый — узнаваемый, но не удостаиваемый внимания — и для дона Диего, который целует эфес своей сабли. Лежа на койке и глядя в бессонную тьму, он видит очертания врагов: огромную галерею клеветников, слащавых лжецов, двуличных чиновников, гладколицых симпатяг, норовящих вонзить тебе в спину кинжал… Дзинь-дзинь-дзинь… Вот и ушли.

«Если я для них чудовище, — думает он, воздевая саблю над первой из склоненных голов, — то почему бы мне всех их не поубивать?»

Лезвие подрагивает, и Диего воображает, как оно раздробило бы череп. Или раскромсало мягкую плоть лица. Да, но чьего? Разыгрывайся эта сцена наяву, кто стал бы первым? Кончик лезвия поглаживает двойной подбородок Рамона де Кардоны, и, медленно и послушно (чтобы Диего мог по-настоящему этим насладиться — ритуал был отшлифован благодаря множественным повторам), толстолицый вице-король Неаполя обращает взгляд на своего обидчика. Момент узнавания. Ужас. Превосходно, думает дон Диего.

«Простите меня, дон Диего!»

«Полковник Диего».

«Полковник Диего, простите меня за ту трусость под Равенной, когда я…»

Но дон Диего, оказавшись лицом к лицу с бывшим своим командиром, не в силах сдерживаться при звуке его голоса, даже воображаемом. Он делает выпад, и кончик сабли погружается в горло вице-короля, мгновенно обрывая его признание. Вдоль фаски сабли сбегает кровь. Вице-король издает булькающий звук и задыхается. Диего, лежа на своей койке, вздыхает. Терпение, говорит он себе. Попробуй снова. Он глядит в кишащую видениями тьму, и опять Рамон де Кардона подается вперед, обращая к нему свое жирное лицо.

«Простите меня, полковник Диего. Я трус. Я бросил своих людей под Равенной. Я предал вас под Прато, а потом…»

Диего знаком велит ему молчать и отрубает правую кисть. Вице-король взвывает, а затем находит в себе силы продолжить:

«Вместе с кардиналом Джованни Медичи, нашим нынешним Папой, я сплел заговор, чтобы возложить позор Прато на вас, хотя на самом деле повинны мы. Вас запятнала наша грязь, — тут Кардона обгаживается: дону Диего он теперь представляется голым, — моя и кардинала».

«Как? — настаивает Диего. — Как вы это сделали?»

Но Кардона только запинается и рыдает. Настоящий Кардона мог бы ответить, думает дон Диего, воображая его в разных ситуациях. Он начинает уставать от присутствия Кардоны на этих ночных представлениях и нетерпеливо требует к себе следующего свидетеля. Другое толстяк торопится занять место трупа. «Простите меня, полковник Диего, — начинает кардинал Джованни ди Медичи, глаза у которого выкачены от ужаса. — Я — подонок, я — предатель, я — лжец, я…»

«Как? Как вы это сделали?» — рявкает Диего. Медичи что-то невнятно бормочет. Ответа нет, одни омерзительные рыдания. Диего вонзает саблю ему в живот, затем резко отмахивает ею в сторону. «Скажи хотя бы зачем?» — орет он. Прелат в изумлении смотрит, как внутренности вываливаются у него из живота. Он пытается собрать их и впихнуть обратно. Диего перерезает ему горло. Какая скука. Кто там следующий?

Перед его мысленным взором предстает водоворот разодетых в пух и прах придворных льстецов. Они, болтая, проносятся мимо, и Диего вглядывается в их лица. Все они взаимозаменяемы, каждый — точное подобие другого. «Вот почему я его упустил», — думает Диего. Но тот, кого он ищет, вскоре появляется в поле его зрения, там, на самом краю этого блеющего стада, и вон там, в самом его центре, а затем в его хвосте, плавно передвигаясь среди остальных. «Эй ты! — приказывает он. — Подойди».

К нему выдвигается самоуверенный тип лет этак под сорок. Одет он как придворный, во французские шелка, рукава с прорезями, шляпа украшена страусовым пером. На боку, однако, тяжелая стальная шпага, а не бесполезная хрупкая рапира из тех, что предпочитают при дворе, да и в слегка самодовольной походке смутно угадывается что-то военное. Лицо его ничего не выдает, решительно ничего, и дон Диего помнит его именно таким, потому что когда тот впервые возник у него перед глазами, то он только это и увидел: лицо, просунувшееся внутрь палатки.

Это было вечером, когда они собрались в шатре Кардоны: он сам, вице-король и пять-шесть других командиров. Спор шел о поставках продовольствия — так же, как вечером накануне, так же, как и позавчерашним вечером. Они были на марше к Прато.

В армии, покинувшей Болонью двумя неделями раньше, насчитывалось почти десять тысяч бойцов. За неделю они израсходовали почти все припасы, а сундуки с болонскими дукатами находились теперь у поставщиков, которые раньше следовали за обозом, распродавая свое червивое мясо и прогорклый бекон, — теперь их след давно простыл. Лагерь разбили у верховий Савены. Накануне ночью небольшая деревушка была разграблена подчистую, прямо в присутствии сержантов, которые то ли были бессильны удержать своих людей, то ли даже поощряли их к этому. На следующий день произошло первое нападение на обоз, и, прежде чем разбить лагерь, пришлось повесить троих зачинщиков. Вплоть до Барберино ничего более не предвиделось, и даже там им, возможно, предстояло сражаться, прежде чем наполнить свои желудки. И все эти вопросы не были еще решены.

Неожиданно возле палатки послышался перестук копыт, донеслись крики. Все вскочили на ноги, хотя сигнала тревоги не прозвучало. Оказалось, это прибыл Медичи примерно с дюжиной всадников. В палатку вошел он один, и разговор возобновился. Медичи по большей части молчал, пока не заговорили о Прато, где правил старый кондотьер по имени Альдо Тедальди, который, по словам Кардоны, мог либо оказать им сопротивление, либо нет.

«Тедальди? Тедальди заставит нас ввязываться в осаду? — отрывисто заговорил Медичи. — Да мы с Альдо разве что не выросли вместе. Нет-нет-нет…»

Никто не стал ему возражать. Медичи, казалось, был вполне безмятежен и готов предоставить им самим разобраться с ситуацией. Он выпил кубок-другой вина, внимательно всех выслушивал. Некоторое время спустя между отворотов палатки просунулось чье-то лицо. Медичи обернулся, кивнул незнакомцу и пожелал всем доброй ночи. Вскоре после этого ушел и Диего. До его собственной палатки было недалеко, и он прошествовал туда в сопровождении дона Луиса и дона Алонсо, двоих самых доверенных своих воинов. Снаружи, повсюду вокруг, темнота полнилась движением. Все оборачивались при их приближении, а потом неотрывно смотрели им вслед. В ночи люди не были бомбардирами и копейщиками, аркебузирами и арбалетчиками, капитанами и сержантами, ротами и батальонами, испанцами и немцами, avventureros и lanze spezzate[40]. А были они повалившимися на бок животными, голодными сгустками темноты. Ночью лагерь принадлежал им.

«Это был ты, это ты тогда просунул голову в палатку», — говорит теперь Диего.

«Да, это так».

Он видел его затем ежедневно, но ни разу по-настоящему не взял на заметку. Казалось, этот человек свободно и безо всякого страха передвигается между различными «вольными отрядами», составленными из настоящего сброда, разнузданных головорезов и бродяг, примкнувших к регулярной армии в Болонье. Войско продвигалось через долину Мугелло, подгоняемое, словно скот, сержантами и капитанами. Когда впереди виднелся дым, обозначавший деревеньку, шаг ускорялся. Лошадей, тащивших телеги и пушки, стегали кнутами, те неохотно переходили на рысь, и в конце концов вся армия нападала на горстку жалких лачуг. Селяне покидали их задолго до этого, забирая с собою все, что могли унести, и гоня перед собою свою живность. Они поднимались в холмы, пережидая нашествие. Иногда их можно было увидеть на возвышающихся над долиной утесах. Крохотные, как мухи, они следили за тем, как далеко внизу тащится по долине бесформенная, разорванная на клочья туша армии. Людей косили разного рода лихорадки и дизентерия. Каждое утро приходилось оставлять очередную группу наиболее больных, которые тщетно вопили, умоляя своих товарищей не бросать их. Иной раз крестьяне спускались, чтобы перерезать им глотки, даже не дождавшись, пока скроется из виду хвост армии.

Диего организовывал фуражные команды и передовые дозоры, высылал вперед разведчиков. Сам же Медичи, казалось, был совершенно спокоен, наблюдая, как войска, которые должны были прогнать подесту и вернуть его самого во Флоренцию, превращаются в изголодавшуюся толпу. Ночи оглашались пронзительными воплями и криками, когда подозреваемые в воровстве забивались до смерти своими же товарищами. Патрулируя с тяжеловооруженными всадниками колонну телег и пушек, Диего замечал в лицах людей совершенную пустоту. Их глаза норовили уставиться куда-нибудь вдаль, на обнаженные скальные породы, и не различали тех, кто находился на расстоянии вытянутой руки. Нападения на обоз выливались в отчаянные стычки, грабители почти не замечали своих собственных ранений. Вперед их влекла одна только Флоренция; La Crasa Puta, как они ее называли. Вот ее-то они распотрошат и насытятся ею, что твои волки. Прато был не более чем названием.

Армия ползла все дальше по долине Мугелло, и простые солдаты все более отдалялись от спинного хребта телег и пушек, заполняя собой расширяющуюся долину. Они двигались, точно скот, бредя вперед без цели и смысла. Диего, скакавший высоко по правому склону, глядел на орду, растянувшуюся внизу. Он видел разбитую армию. А внутри ее — армию убийц. Сержант, состоявший при Медичи, перемещался туда и сюда, оставаясь целым и невредимым.

«Прежде чем мы подошли к Прато, кардинал Медичи встречался с посланником из Флоренции, так?» — спрашивает он теперь у фатоватого сержанта. Он думает о том, что неплохо было бы снова протащить Медичи за уши и пощекотать у него между ног острием кинжала, но сойдет и сержант. «Я бы тебя раскусил, если бы мы оказать наедине», — добавляет он, прежде чем тот успевает ответить.

«Не сомневаюсь. Да, они встречались, но это все, что я могу сказать».

Во тьме своей спальни Диего воображает, что сержант стоит перед ним, уставившись в землю и неловко переминаясь с ноги на ногу, приведенный в замешательство его допросом. Но чтобы тот просил его выслушать? Изворачивался? Умолял сохранить ему жизнь? Этого вообразить он не в состоянии. «Я знаю, что не ты стоял во главе всего этого дела, — говорит ему Диего. — Но ты помогал его проворачивать. Не будь тебя или кого-нибудь наподобие, я не угодил бы в ловушку…»

Он замолкает, а тот начинает над ним смеяться.

«Угодил в ловушку? Ты что, не понимаешь, что ты сам все и устраивал? Без тебя ничего бы не получилось. Без тебя, капитан Диего».

«Полковник», — ворчливо поправляет его Диего. Это правда, правда, думает он, но только как же так вышло? Он пронзает сержанта своей саблей, которая исчезает в груди у того без всякого видимого эффекта и, вынутая обратно, не имеет на себе следов крови.

Но если пошарить, ключи бы нашлись: ведь это Медичи, поскакавший вперед, на переговоры с Тедальди и «защитниками» Прато, вернулся со сказочкой, что его остановили в миле или двух от города. «Причин для беспокойства, однако же, нет, — сказал он беспечно. — Они пойдут на переговоры — когда подоспеет время». Армия стояла тогда в трех дневных переходах от Прато. Кардона ответил почтительным кивком. Они общались с намеренной поспешностью.

С отрепетированной поспешностью, думает Диего в ночной тишине посольства. Разодетый в шелка сержант исчез точно так же, как исчез в действительности где-то на марше. Кажется, он не появлялся вплоть до самого Прато, где снова стал обнаруживаться повсюду, слоняясь среди самых разнузданных вояк, одновременно бесцельно и целенаправленно, с неопределенными полномочиями… Они называли его Руфо. Сержант Руфо; настоящее ли это имя? Диего не знал, чем именно этот сержант занимался, равно как и Медичи, — не знал в точности. Равно как и Кардона. Прато сдался, однако же был разграблен. И Тедальди умер. И вся его семья была убита.

Не мною, думает Диего. А в то время все казалось совсем не так. Его опала была тщательно подготовлена. Армия стояла лагерем на пышных лугах возле города, а сам город покоился на мягкой почве у реки, которая, хотя и заливала пойменную землю немного выше по течению от городских стен, никогда не грозила наводнением, и все было объято мягким теплом последних августовских дней. Они чесали шерсть — жители Прато, — благодаря чему город и разросся. Мягкость, теплота… Он пытается дотянуться до чего-то, скрывавшегося в разъединенности армии и города и обусловившего неописуемый ужас того, чему предстояло произойти на следующий день. Он, должно быть, был давно уже помечен, но совершенно не подозревал о своей судьбе — так же, как и горожане.

А сейчас, в темноте, в неосязаемой ее субстанции, заключенный в ней, он снова тянется к своей сабле. Нынешний вечер все изменил. Кардона, Медичи, «сержант Руфо»… А теперь? «Теперь — четвертого игрока». «Поднять его…» Сабля взмывает над белой шеей, над восковой плотью. Вытащите его из-под этих дрессированных горилл Колонны, поставьте его на ноги, этого Сальвестро. Он-то думал, что тот пропал, сбежал. Ан нет — вот он, тут как тут. «В мирное время люди вроде нас всегда делаются глупцами…» Нет, не всегда. А ну, поднимите-ка его да посмотрите ему прямо в глаз, в тот, что не заплыл от побоев настолько, что вообще не открывается. Обратите внимание: перед вами еще более жалкая пешка, чем Диего. Глядите, как убегает он по улицам Прато, увлекая за собой этого своего ручного великана. За ними гнались всадники; Диего и сам был в их числе — какая глупость! Позволить ему укрыться в болоте и убежать. Остальное Диего понятно: эта золотая пешка — ответ на вопрос «как?», если не на вопрос «зачем?». На самом ли деле нож был в руках Сальвестро? Кто в действительности устроил ту резню? Не имеет значения. Его окутывает безбрежное спокойствие.

Бродяга все еще стоит перед ним в опасливом ожидании. «Я возлагаю на тебя огромные надежды, — говорит он бедолаге. — Парень ты вроде бы находчивый, из тех, кто везде выживает. Найдешь меня снова, как только мне понадобишься». Диего — воин великодушный, сабля покоится у него в руках. «Сейчас можешь идти восвояси… Ты вернешься ко мне, — кричит он вослед человечку, который успел уже отбежать на порядочное расстояние, — от меня не укрыться…» Шаги на лестнице — его превосходительство соизволил вернуться. Как долго ему теперь оставаться мастифом его милости? Секретарь честолюбив, он поможет. Вот, теперь почти спит. Почти отдыхает… Вернись! Что, это он кричит? Возможно, потому что шаги застывают теперь уже над ним, в апартаментах Вича. Тишина: звук, порождаемый вслушиванием. Что-то вроде смешка — его собственного. Ты только посмотри на возвращенного бедолагу! Несся, бежал, улепетывал — ты только посмотри на него… костлявый, взъерошенный, немытый, некормленый. Смотри, как он бежит, с заплывшим глазом, в засаленном тряпье! Смотри, как удивляется, когда его поднимают на ноги и он впервые замечает Диего!

«Добро пожаловать в Ри-им, Сальвестро…»

Мой спаситель, думает Диего, смеясь про себя. Мой избавитель, головорез. Он добьется, чтобы правду выкрикивали на всех улицах, он оправдается, он обратится к королю. Он восстанет из праха.

Опять темнота, хотя и другого рода — более плотная, — непроницаемая для зрения чернота угольной шахты или корабля, погруженного в воду на пятьдесят морских саженей; задняя комната трактира — что-то вроде чернильной ямы, и сейчас ее тревожит только слабый шепот.

— Не он.

— Он.

— Не он.

Когда ближе к вечеру отец Йорг, Сальвестро, Бернардо, Ханс-Юрген и остальные монахи расспрашивали о том, как добраться до «Посоха паломника», им сказали, что от площади надо повернуть налево в «мерзкую крысиную нору сбоку от Альберго дель Соль», потом — снова налево, в «открытую сточную трубу, именуемую виа дель Элефанте», и «пройти через три самых гнусных переулка, ведущих на восток, пока не почувствуете, что вам вот-вот крышка», и наконец оказаться перед тем, что «выглядит как Содом после исхода Лота — вы опознаете это место по его мрачному виду». Вскоре выяснилось, что это описание было чересчур лестным.

За исключением нескольких труднодоступных чердачных комнат, окон в трактире нет. Днем главный вход оставляют открытым — это помогает, однако громадный дом, стоящий напротив, на целый этаж выше, сам дверной проем защищен портиком, а фасад здания обращу на север. Морось, ливни и сырость находят гостеприимное пристанище в растрескавшейся черепице и разошедшихся швах: раскрошившийся материал убогого приземистого здания на виа деи Синибальди проницаем для почти всех атмосферных явлений… Но освещение? Коридоры и продуваемые сквозняками лестницы почернели от свечной копоти, потолки сделались липкими из-за смолистого дыма масляных ламп, носимых постояльцами, которые переходят из комнаты в комнату, волоча за собой огромные тени — изломанные привидения, преследующие своих хозяев, неслышно, словно убийцы, скользя по стенам, испещренным прожилками сажи. Борго — самый сырой район в городе, виа деи Синибальди — самая сырая улица в этом районе, «Посох паломника» — самое отвратительное здание на этой улице, а самая задняя комната — темнее всех остальных помещений. Известные поэты проводили здесь ночи в поисках подлинной «стигийской тьмы». Солнечный свет ковыляет сюда только для того, чтобы умереть.

«Окна замуровали, — объяснил хозяин, показывая на кирпичные заплаты. — А то некоторые ублюдки норовили уползти, не заплатив. Меня зовут Лаппи. Сзади у меня тут большая комната, все разместитесь без труда. А еще там хороший замок. Соломой запаслись? — Спальня обойдется им в двадцать три джулио в неделю, плата вперед. — Там, сзади, немного мрачновато, но вы ведь немцы. Для вас это дело привычное». Лаппи был приземистым, длинноруким, с жесткими волосами. Лицо его напоминало воловью кожу, с силой втиснутую в мешок. Оно мимолетно разгладилось, когда отец Йорг откинул крышку сундука, протянул ему тяжелый серебряный кубок и спросил, на сколько недель это потянет. «Где вы раздобыли такое богатство?!» — пролопотал он при виде серебряной и золотой утвари.

«Значит, вот что там было!» — воскликнул Бернардо, который тащил сундук на протяжении большей части их странствий.

Задрав высоко над головой единственную свечу, Лаппи проводил их во чрево здания. Перед ними зияло нечто вроде пещеры. Фолькера, Хеннинга и еще кого-то отец Йорг отправил за самыми дешевыми соломенными тюфяками, а потом велел снова позвать Лаппи.

«Мне хотелось бы знать, где мы можем воздать благодарение», — сказал он трактирщику.

Первоначальное изумление Лаппи уже уступило место подозрительности. «Но вы ведь уже сделали это, разве нет? — быстро ответил он, поедая глазами самых новых постояльцев. Потом вспомнил о сундуке. — А впрочем, это разумно. Благодарение — чудесное дело, совершенно чудесное. Сам уже долгие годы делаю пожертвования, направо и налево. Не могу утверждать, что у меня для этого имеется какое-то особое место, хотя… — Он выдавил из себя еще несколько корявых импровизаций. — Почему бы вам не воздать благодарение прямо здесь? Сейчас, правда, немного темно, но у меня в запасе есть несколько свечей. Могу выделить вам парочку, по дешевке. Или у вас есть свечи?»

«Мы хотим отслужить мессу», — сказал отец Йорг, и при этих словах в лице Лаппи засветилось наконец понимание — и, по мнению Сальвестро, что-то еще. Он разглядывал Лаппи, как разглядывал всех трактирщиков на протяжении всего их путешествия — от Штеттина и, вниз по долинам Одера и Нейсе, до Гёрлица, Дрездена, через Хемниц и Цвиккау к Плауэну, затем к Нюрнбергу и Регенсбургу, где Альпы сначала возвышались над ними, затем оказались под ними, а еще позже — позади них, и последовали Пьяченца, Карраро, Витербо… И вот наконец они в Риме. И повсюду — трактирщики.

«Мессу! — воскликнул Лаппи. — Что ж, тогда вам повезло! Сегодня как раз служат мессу в честь Филиппа и Иакова. Сам, бывало, ходил на нее… — Он принялся рассказывать, как пройти. — Прежде всего надо покинуть эти мрачные трущобы и перебраться через реку…»

Сальвестро смотрел, как Лаппи указывает то туда, то сюда. Трактирщики, давно пришел он к выводу, делятся на две категории. Одни — туповатые, по большей части они хранят молчание и склонны к нечастым, но впечатляющим приступам гнева, когда они на людях избивают своих жен и оскорбляют кого ни попадя. Обычно они здоровенные и краснолицые. Другие всегда готовы оказать услугу, подскочить с каким-нибудь предложением или растолковать, как куда добраться. Они внимательны к постояльцам за столом и с радостью вытаскивают из постелей всех своих работников, чтобы те предоставили комнату припозднившимся усталым путникам. Такие обжуливают своих гостей, крадут их пожитки и устраивают неожиданные засады на дороге через час-другой после расставания с постояльцами. Лаппи, подумал Сальвестро, из вторых.

«…перебрались, значит, через реку. Потом идете на север мимо башни Сангуинья, она высоченная и квадратная, но только не спутайте ее с какой-нибудь другой, похожей, потому как нужна вам именно Сангуинья. Держитесь по левую сторону от Читорио, а потом сворачивайте на восток и ступайте мимо Митре, знака там нет, но вы распознаете его по запаху гниющей капусты — в жизни не мог понять, откуда он там берется, — принимаете вправо, переходите виа Лата у Святой Марии, потом снова направо, оказываетесь на пьяцца Колонна, а уж там церковь Сантиссими-Апостоли — прямо перед вами. Предупреждаю: лучше приходить пораньше. Обычно там давка».

«Благодарю вас», — промолвил отец Йорг.

«Там уж месса так месса. — Видно было, что Лаппи готов пуститься в сладостные воспоминания. — Не то что большинство нынешних. Вы уже куда-нибудь ходили?»

Отец Йорг отрицательно помотал головой.

«Ну, ничего. Как говорится, церковь есть блудница, — с прищуром сказал хозяин трактира. — Вот и наслаждайтесь ею».

— Это он.

— Нет, не он.

Сальвестро не прекращает шептаться с Бернардо. Это темнота склоняет их к перешептываниям.

Монахи, покинувшие трактир, когда уже вечерело, будучи исполнены самых радужных предвкушений, вернулись подавленными, потрясенными, сбитыми с толку. Вульф плакал навзрыд. «Мы отправились туда, чтобы вознести благодарение, — выговаривал ему отец Йорг. — Мы его вознесли. Так что изволь замолчать». Ему бы следовало сказать нечто большее, что-то такое, что позволило бы им воспрянуть духом, подумал Сальвестро. Среди mêlée[41], устроенной в церкви, Йорг погрузился в себя, слепо глядя перед собой и молясь. Сальвестро смотрел на него, ожидая хоть какого-нибудь знака, повеления, но ничего так и не последовало. Бесстрашно выступил не кто иной, как Герхард, силой принуждая безобразничавших прихожан опускаться на колени. Теперь лицо его выражало безмолвное презрение, а Сальвестро был занят совсем другим — пульсирующей болью от ушибов. Каждый ушел в свои мысли, и, готовясь ко сну в сокрушенном молчании, они избегали смотреть в глаза друг другу, как если бы не справились с неким совместным испытанием, а посему оказались отделенными друг от друга, чтобы каждый переживал свой провал в одиночку. Тишина была насыщена недоумениями и потрясениями, у каждого своими. К Риму они оказались не готовы.

Когда наконец они покинули церковь, то шествие возглавил Герхард, как будто Йорг исчерпал свои силы и проиграл в споре с кардиналом, а не победил, как оно было на самом деле. Бернардо замешкался у дальней стены и присоединился последним к толпе монахов, перестроившейся снаружи. «Глянь, что у меня есть, — довольно пробормотал он, украдкой приподнимая полу куртки и показывая огромный кочан капусты. — Насадился на канделябр, да так там и висел…» Сальвестро разглядывал кочан, недоумевая, почему тот такой мокрый, когда разразился взрыв смеха, нервного и пронзительного. Йорг вышагивал в нескольких ярдах от них и споткнулся о колдобину. Кто-то рассмеялся, вот и все.

Когда погасили свечи, комнату наполнили звуки дыхания бодрствующих монахов. Сальвестро, когда он улегся, не давали покоя его ребра. Одна сторона его лица казалась натянутой и непомерно огромной — так она распухла. Но удары и пинки ничего не означали в сравнении с тем, что за ними последовало. Он, снова и снова думал Сальвестро, но не смея переступить через узнавание как таковое, сшибавшее его с ног всякий раз, как он к нему приближался. Постепенно дыхание братьев вокруг него изменилось. Вдохи стали глубже, выдохи — дольше, и раздались первые похрапывания. Шуршание по другую сторону от Бернардо завершилось приглушенным взвизгом. Кто-то, бессвязно разговаривавший во сне в дальнем конце комнаты, утихомирился, — то ли сам, то ли с помощью соседа. Нервное напряжение ослабевало, тела расслаблялись, веревка разматывалась, ведро погружалось в колодец забвения. Сальвестро молча бодрствовал, ожидая, когда уснет последний из них, прежде чем, превозмогая боль, дотянуться до Бернардо и растолкать его.

— Это был он, — шепчет Сальвестро.

Великан ерзает, приводя себя в чувство.

— Кто — он?

— Полковник. В церкви.

Рот у него тоже распух, и шептать очень больно.

Следует недолгое молчание: Бернардо обдумывает услышанное.

— Не он, — говорит он.

— Он.

— Не он.

— Он.

— Не он.

После этого кто-то — возможно, приор — шевелится, и оба они умолкают. Сальвестро выжидает, считая бесконечные минуты, а потом снова протягивает руку, чтобы растолкать Бернардо. На сей раз это оказывается еще больнее — плоть, окружающая его ребра, словно окаменела. Но Бернардо уснул и немного погодя начинает храпеть, а Сальвестро из прошлого опыта известно, что храпящего Бернардо разбудить нелегко. По крайней мере, без неистовой встряски здесь никак не обойтись. Сам же он далек от сна, и никого нет с ним рядом, кроме седовласого монстра, вздымающегося из глубин памяти. Ковыляя обратно к Борго, он все оглядывался через плечо, проверяя, не следует ли кто за ними. Когда его сотоварищ спросил, кого это он выискивает, Сальвестро сказал, что никого. И вот теперь оказывается, что Бернардо его не узнал.

И неудивительно — Бернардо невежествен. Сальвестро и сам невежествен, но его невежественность совсем другого рода. Полковника Диего не раз видел всякий, кто выжил тем летом на марше от Болоньи к Прато. В отличие от многих командиров, ехал он налегке, без сопровождения. Его палатка, постельные принадлежности и доспехи перевозились в обозе, а все остальное было при нем. Он скакал взад-вперед на быстром и выносливом чалом коне, всегда просто одетый, всегда при шлеме, а седельные его мешки топорщились от разного снаряжения. Среди мягких очертаний долины Мугелло он служил своего рода подвижным ориентиром, и его появления и исчезновения отмечались всеми — почти невольно. Даже сицилийцы, будучи спрошены, где в этот день находился такой-то из их соотечественников, могли, не оглядываясь, ответить, что тот был ближе к голове колонны, «примерно в броске камня от полковника» или «примерно там, где сегодня полковник проскакал на другую сторону колонны, сразу за пушкой». Он держался на пологих склонах долины, то с одной стороны, то с другой. Иной раз он исчезал, не показываясь бóльшую часть дня, и тогда люди начинали спрашивать друг у друга, не видел ли кто полковника, или сердито восклицать: «Куда, черт возьми, подевался этот клятый полковник?» — словно тот опаздывал на свадьбу. Зловоние и пороки лагеря никак его не касались. В дни, предшествовавшие их приходу в Барберино, самые худшие из всех дней, когда Сальвестро, Бернардо и Гроот спали сидя, спина к спине, чтобы уберечься от головорезов, когда даже сицилийцы ненадолго прекратили резать друг друга — инстинкт самосохранения породил среди них подобие солидарности, — полковник появлялся в неизменном и неизменяемом виде, словно вычеканенный на медали.

Однако его лицо, глаза, нос, рот, волосы, равно как и обтягивающая скелет плоть, — все это будто усохло, стало еще неприметнее. Слово «полковник» вызывало в памяти вполне узнаваемый образ, но хотя вид всадника, уверенно двигавшегося среди них, был всем привычен, человек этот оставался как бы за скобками. Для солдат, бредущих через Мугелло, он ничего не означал. Ехал он обычно где-нибудь посередине колонны. Его броня словно держала солдат на некоторой дистанции, а иначе они и не знали бы о его существовании. «Я лишь раз видел, как он все это с себя снял», — думает Сальвестро.

Но гомон, окружавший то мгновение, казался отдаленным шумом, воплями возбуждения и ужаса, которые издавали совсем иные люди. Ночное бегство и ошеломляюще голое лицо полковника, когда он погнался за ними, предстают перед ним в дышащей тьме, как сон о побеге без побега, о сокрушительном ударе преследователя, раз за разом чуть-чуть не достигающем цели. А если гонится не полковник, то островитяне, если не они, то селяне, преследовавшие Отряд вольных христиан по объятым сумраком полям, или собаки, щерившие зубы при виде его… Лес был своего рода беспамятством, желанным способом забыть обо всех, кто дышал ему в спину. Ему постоянно представляется некий человек — он сам, бегущий из последних сил. А позади — преследователи, чьи грубые пальцы царапают ему хребет, и он мчится вперед и вперед, а те бегут и мчатся вслед за ним. Он бежит в никуда. Вот, само собой, и полковник опять появился. «Добро пожаловать в Рим…» Есть холодные воды, где он в безопасности, воды, почти лишенные приливов, — но они очень, очень далеко. Он не доберется до них, прежде чем чьи-нибудь пальцы не сомкнутся у него на шее.

И существует еще одна возможность, кроме его поимки, единственный выбор: остановиться. Представь себе, как заяц поворачивается к собакам и устремляется на них, безрассудно и решительно. Или как ты сам выныриваешь из воды или бросаешься на толпу. Представь себе их изумление! Представь себе, как резко ты останавливаешься, как поворачиваешься, как бьется обуянное ужасом сердце. Повернись сейчас, в это мгновение, в эту ночь, отмеченную повторным явлением полковника, и это будет тем же беспорядочным поиском пищи, который привел их к Прато. Повернись к ним.

Но это ничего не принесет. Храп Бернардо все продолжался, изредка прерываясь бульканьем и сдавленным сглатыванием. На марше с ними был один тип — аркебузир по имени Яджетто, который всегда носил при себе холщовый мешок, перекинутый через плечо. Каждую ночь он исчезал, а когда на следующее утро появлялся, то мешок его вновь был полон, содержимое так и выпирало через тонкую ткань. Когда становилось жарко, от мешка воняло. Никто с ним об этом не заговаривал, никто не пытался ему воспрепятствовать. Его избегали, он был в стороне от всех. То, что кто-то может, что могли бы люди вообще, и они сами, если бы… При таких обстоятельствах отпускаются поводья. Когда смотришь на то, на что смотреть нельзя, у тебя безвольно открывается рот. Это возможно, но лишь потому, что этого никогда не случится: такая возможность лишь мыслима, но мысль об этом отвратительна. Бесполезно думать об этом. Они втроем, он, Бернардо и Гроот, стояли с пиками наготове, и вся их рота подтянулась тоже, все войско раскинулось на равнине перед стенами города и замерло в ожидании, изнуряемое липкой жарой. Бóльшую часть утра бухала и выпускала клубы дыма пушка, установленная в стороне от их левого фланга, и время от времени попадала в воротную башню. Тогда они приободрялись, но канонада была беспорядочной — так, для вида. Им никто ничего не говорил.

Сержанты, сбившись в кучку, стояли перед своими людьми. Сальвестро думал о часах, проведенных под стенами Равенны, но то, что было у них впереди, мало чем напоминало Равенну. На стенах перед ними не виднелось защитников, и хотя брешь благодаря редким попаданиям ядер постепенно увеличивалась, позади нее так никто и не обнаружился. Одну из рот, солдаты которой, в память об отчаянной стычке, случившейся несколько лет назад в ущелье к северу от Казерты, называли себя «тифатани», выдвинули впереди остальных. Из-за жары и долгого ожидания их одолевало беспокойство, а может, и нервозность; это было все то же ожидание облегчения, которое выкашивало их в седловине, расщеплявшей гору Тифата, то же ожидание, когда они съеживались, опасаясь, что вот-вот их отыщет арбалетная стрела и последуют укус и содрогание, когда плоть сморщится, собравшись складками вокруг древка. А потом, несколькими мгновениями позже, возникнет боль и раздадутся вопли тех, кто не в силах ее переносить. У каждого из тех, кто выжил, на правой щеке имелся длинный шрам — на память. И среди них всех свирепствовал голод, пожиравший их изнутри и переносимый теперь только благодаря обещанию его удовлетворить. Тогдашнее ожидание было подобно вдоху, после которого задерживаешь дыхание, пока воздух в легких не раздуется настолько, что они взорвутся…

Вот так они там и стояли, грязные и оборванные, и на их покрытых струпьями лицах двигались только глаза, языки же так и норовили ощупать расшатавшиеся зубы. Но вот шеренги дрогнули, качнувшись вперед, и сержанты завопили, веля всем вернуться на место. Теперь сержанты расхаживали вдоль шеренг, следя, чтобы никто даже кончика башмака не выставил вперед, и обмениваясь отрывистыми вопросами, если проходили друг мимо друга. А вот приказов так не было. И это не могло продолжаться долго. Битва, которую армия вела сама с собой едва ли не от самой Болоньи, была в эти часы проиграна, и оставалось лишь немного подождать. Вот где-то сзади завязалась потасовка, раздались крики. Случилось это чуть позже полудня. Крики, долетев до тифатани, подействовали на них, словно град стрел. Тифатани, скомкав свои ряды, понеслись к пролому в стене. За ними последовали другие, а затем и все вообще. Вот так все это началось.

Утес тел расщеплялся и крошился, опрокидывался и дробился на черепки, комки и крупицы, пока то, что некогда было твердым и целым, не достигло изголодавшихся вод в виде бесформенного хаоса обломков, что всасывались в грязь. Брешь поглотила всех. Откуда-то появился и полковник — некоторое время он балансировал на разрушенной каменной кладке. Тела все напирали, все вламывались в узкий пролом, сталкиваясь друг с другом, словно песчинки в песочных часах, чтобы протиснуться сквозь горловину. Справа от бреши распахнулись ворота, и от кома стали отслаиваться цепочки людей, пытавшихся к ним пробраться. Тяжеловооруженные всадники взяли в руки поводья и поскакали через давку, пришпоривая своих лошадей, чтобы оттеснить пехотинцев. Со стен не было выпущено ни простой, ни арбалетной стрелы, не раздалось с них и ни единого выстрела. Люди вливались и вливались внутрь города. Зима сковывает ледники на утесах и горных склонах; те взирают на недоступное для них озеро. Потом приходит весна, а с нею и освобождение, и тогда озеру остается только ждать, когда распростертые в прострации глыбы и напластования обрушатся и возникнут опять в виде бурлящих потоков, резво несущихся вниз по оврагам, чтобы вонзиться в спокойные озерные воды, заставить их вспениться… Но, лежа во тьме, Сальвестро вновь и вновь вспоминает о непроницаемом спокойствии Йорга, когда на него замахнулся солдат, о том, как солдат был этим озадачен и в конечном счете побежден. Может быть, жители Прато думали, что они смогут спастись подобным образом?

Через несколько мгновений их троица оказалась среди незнакомцев, бежавших мимо воротной башни, где несколько солдат с помощью поперечины противостояли невольному давлению снаружи; мимо других, державших на остриях сабель нескольких местных; потом выбежали на мощеную площадь, сужавшуюся, обращаясь в улицу; затем последовали улицы с приземистыми домами из дерева и кирпича, в которых арочные окна нижних этажей были наглухо заколочены досками; стали перебегать по деревянным мостикам, пересекавшим затхлые каналы, на которых их ноги секунду-другую грохотали, словно копыта; на часто расходившихся в стороны улицах от них отделялись по нескольку человек, пока наконец они не оказались втроем на улочке шириной с телегу, где остановились перевести дух: Сальвестро и Бернардо оперлись на свои пики, а Гроот пыхтел, согнувшись пополам. Если не считать их собственного тяжелого дыхания и далеких криков солдат, в городе царила полная тишина. Город был пуст. Некоторое время они озирались, стоя на узкой улочке.

«Давайте-ка пойдем назад», — предложил Гроот.

Они повернулись и стали осторожно возвращаться по своим следам. Вторя навязчивому молчанию города, их собственные голоса понизились едва ли не до шепота, а потом и вовсе умолкли — в пустынных переулках слышались лишь звуки медленных шагов. Свернув за угол, они перешли через ветхий пешеходный мостик. Сальвестро все время глядел на окна верхних этажей и слегка спотыкался: земля была изрыта колеями. Он не видел ни единого лица. Потом его предплечья коснулась ладонь Гроота, и Сальвестро посмотрел вперед.

Узкую улочку целиком запруживала группа солдат — человек двадцать или больше. Солдаты стояли к ним спиной, сбившись в тесное кольцо и глядя на что-то в центре его. Один или двое безучастно оглянулись при их приближении, подталкивая локтями соседей, которые тоже окинули новоприбывших невыразительными взглядами и вновь переключили свое внимание на зрелище. Все были безмолвны, как эти улицы, как весь этот город. Когда они подошли, Гроот коротко кивнул в знак приветствия и получил в ответ такой же кивок. Собравшиеся неохотно расступились, пропуская Сальвестро, потом снова уставились вниз. На земле была распростерта женщина, которун насиловали.

Двое человек, опустившись на колени, удерживали ее за ноги. Они сосредоточенно хмурились, и по их лицам пробегали быстрые гримасы, когда судорожное подергивание женщины подсказывало им, что необходимо снова усилить хватку: тогда они откидывались назад, чтобы раздвинуть ей ноги еще шире. Третий сидел на корточках, зажав коленями ее закинутую назад голову. На руках у него были плотные кожаные перчатки, и женщина не издавала ни звука, потому что одной рукой он зажимал ей и нос, и рот. Странно обрамленные перчаткой и тканью мужских рейтуз, глаза ее дико вращались в орбитах. Что касается ее рук, то, видимо, они были связаны за спиной. На женщине лежал солдат с коротко остриженными черными курчавыми волосами и неуклюже изгибался, шаря рукой у себя в паху.

«Верно, парень. Оприходуй ее как следует, не трать зря времени», — сказал тот, что удерживал голову. Женщина снова задергалась, и он сильнее надавил на ее лицо.

«Смотри, чтоб она дышала, Чиппи», — сказал один из тех, что держали ее за ноги.

«Я свое дело знаю», — отозвался тот.

Когда же солдат выпростал из-под себя руку и его бедра быстро задергались, Чиппи одобрительно проговорил: «Давай, парень, давай!» Тот, к кому относилось это поощрение, повернул голову в сторону. прочь от лица женщины, и Сальвестро увидел, что он очень молод — почти мальчишка. Когда он кончил, Чиппи опять поднял взгляд, вобрал в него вновь прибывших, а затем обвел им кольцо безразличных лиц. «Кто следующий?»

Женщину поимели еще двое. Все начиналось с кивка, адресованного тому, кого звали Чиппи. После чего солдаты осторожно обходили женщину, опускались на колени, плевали себе на ладони и проникали в нее. Казалось, больше всего она мучилась в интервалах между ними: торс ее тщетно извивался, а дыхание делалось очень частым. Последний из всех оказался грубее своих предшественников. «Вот так! Вот так!» — подгонял его Чиппи, и ягодицы мужчины вздымались и обрушивались в такт этим словам.

Голос Чиппи и быстрые удары тела о тело были единственными звуками, раздававшимися на улице. Трое тех, что по очереди совокуплялись с женщиной, делали это совершенно безмолвно. Молчали и зрители. Наконец последний солдат осторожно поднялся с распростертого на земле тела. Чиппи оглядел его. Сальвестро чувствовал, что его лицо странно отяжелело — как мешок с гравием. А белые ноги женщины почему-то выглядели как дубинки, тяжелые и жесткие. Те, что их удерживали, были слишком изможденными, слишком безжизненными, чтобы их отпустить. Так это выглядело. Он был слишком слаб. Молчание казалось рукой, давным-давно зажавшей ему рот.

«Так, ну а где же он? Где наш белокурый юнец, э?» — говорил между тем Чиппи. Несколько человек ухмыльнулись. Последний из солдат пучком травы вытирал кровь со своего члена. Земля между ног женщины была влажной. Женщина успела обмочиться. Чиппи снова придавил ее голову. Когда он повернулся, Сальвестро увидел на правой его щеке шрам — отличительный знак тифатани.

«А вот и он!» — с фальшивой радостью воскликнул Чиппи, когда в круг втолкнули светловолосого паренька. Бледный как смерть, он уставился в землю у себя под ногами.

«Чиппи, ты там поосторожнее», — предостерегающим тоном произнес тот же из его помощников, что и раньше. Подергивания женщины становились все слабее.

«Ты, Пьетро, не указывай, что мне делать», — огрызнулся в ответ Чиппи, однако слегка отодвинул руку, и тело женщины резко выгнулось, она стала с усилием втягивать в себя воздух. Белокурый паренек уже стоял на коленях у нее между ног, опустив голову и шаря у себя в паху. Сальвестро заметил, что пятки у женщины были исцарапаны в кровь. Это показалось ему очень странным: земля на улице была утоптанной, твердой, но совершенно не зернистой. Как можно было так сильно изодрать о нее пятки? Потом он увидел, что паренек, отчаявшись от бесполезных трудов, расслабленно уронил руки и стал плакать, по-прежнему склонив голову.

«Ну ты, блондинчик бесхвостый, — с отвращением прорычал Чиппи, — вставай давай и пшел вон. Да сопли вытри». Паренек поднялся и, все еще плача, протолкался прочь из круга зрителей. «Кто-нибудь еще?» Чиппи переводил взгляд с лица на лицо. Женщина почти замерла, ноги ее в хватке Пьетро и его напарника расслабились. «Может быть, наши гости, э?» Он обращался к Бернардо, и тот с глупой ухмылкой, выдающей смущение, слегка подался назад. «Ну что, здоровяк? На пару палок она еще сгодится. А ежели кол у тебя такой же, как ты сам, то это ее слегка встряхнет». Бернардо помотал головой. «Нет?» Он повернулся к Грооту. «Ну а ты как?» Теперь на них смотрели все солдаты, и в их ухмылках сквозила толика презрения.

«Я для этого староват», — ровным голосом отозвался Гроот. Чиппи долго его рассматривал, затем взгляд его скользнул по Сальвестро и опустился на женщину. Все молчали.

«Значит, больше никто? — спросил он, не поднимая головы. — Э?» Никто не ответил. «Ладно, значит, пользы от тебя теперь немного, так или нет?» — обратился он к женщине, потом поднял взгляд, и глаза его отыскали Сальвестро. «Нет от нее никакой пользы, так ведь?» — напористо спросил он. Сальвестро молчал. «Я сказал, никакой пользы, э?» — повторил он, на этот раз агрессивнее. Последовала долгая пауза. Потом Сальвестро помотал головой. Чиппи помрачнел и отвернулся. «Ну, парни, держитесь», — предупредил он тех, кто держал ее за ноги, после чего всем своим весом навалился на ее лицо.

Поначалу никакой реакции не последовало. Женщина лежала, как раньше, вялая и беспомощная, даже глаза у нее слегка двигались. Сальвестро осознал, что ведет про себя счет: раз, два, три… Чиппи снова на него посмотрел. Одиннадцать, двенадцать. Агония началась совершенно внезапно: плечи стали извиваться, голова, придавленная Чиппи, задергалась. «А в ней еще что-то теплится», — пробормотал Чиппи, отворачиваясь и усиливая давление. «Держитесь, ребятки», подбодрил он двоих остальных, потому что женщина начала молотить ногами, точнее, пыталась это сделать, и оба они вспотели. «Ты когда-нибудь мертвую драл? — с улыбкой спросил Чиппи у Пьетро через некоторое время. Пьетро, лоб у которого от усилия избороздился морщинами, отрицательно помотал головой, не поднимая взгляда. — Совсем, знаешь ли, недурственно». Он навалился еще сильнее. Постепенно движения его жертвы стали делаться спазматическими — не то чтобы менее сильными, но менее регулярными. Она то корчилась, то какой-то миг лежала неподвижно, то сотрясалась, то снова какой-то миг лежала неподвижно. Чиппи вполголоса наставлял остальных: «Теперь держите изо всех сил, они под конец брыкаются, теперь уже недолго, поднапрягитесь…» Женщина едва шевелилась.

«Как насчет меня?»

Я сказал это тогда, думает Сальвестро в темноте комнаты.

Голос его, ворвавшийся в круг их мрачной сосредоточенности, прозвучал странно: глухой, он в то же время был и пронзителен. Выражение лица Чиппи поощрило его к продолжению. Какие-то слова метались туда и обратно. Им это не нравилось. Он передал свою пику Бернардо, а потом опустился на колени там, где опускались другие. На него обрушилось многосоставное молчание, и он теперь состоял из воды, а не из плоти. Платье женщины соскользнуло вниз, он задрал его кверху. Женщина истекала кровью, и там, где кровь запеклась, лобковые волосы слиплись. Внутренние поверхности ее бедер побурели. У него было такое чувство, словно он слышит ее вопли — что, конечно, было невозможным, — и это ущемляло его и ранило, потому что сам он оставался нем, оставался частью всеобщего молчания. «Я поимею ее, — сказал Сальвестро, — если вы оставите ее в покое». У Чиппи при этом злобно сузились глаза. «Всегда слышал, что тифатани — парни щедрые», — добавил Сальвестро, выдерживая его взгляд. Потом шлепнул ладонью по бедру женщины. «Ну что, за дело?»

От нее пахло мочой и прокисшим потом. Этого он и ожидал, но, когда улегся на нее во весь свой рост, ощутил, как холодно и липко все ее тело. Он быстро вошел в женщину и сразу отвернулся от ее лица — так же, как курчавый паренек, — чувствуя, что иначе у него все опадет. Женщина была бесформенна. Он ничего не чувствовал, качаясь и дергаясь внутри ее. Крепко зажмурив глаза, он представлял себе, что они поменялись местами или что он сам наблюдает за совершаемым актом, видит, как раскинуты ее ноги, как напрягается спина, видит кольцо крови, а затем слышит ее вопль, отмечает белизну, мертвенность ее плоти… И темноту, которая то ли была водой в бочке, то ли просто возникала оттого, что он зажмурился. Или же темноту комнаты, здесь и сейчас… Или ту, что была там, давным-давно. И снова — женщину.

Гроот рассказал ему позже, что Пьетро с намеком изогнул мизинец и подмигнул, а Чиппи подал им знак отпустить женщину, надеясь, что та начнет биться под ним и извиваться, а может быть, и сбросит его с себя. Но она только моталась из стороны в сторону, как пьяная, и Сальвестро выплеснулся, так и не открыв глаз и не осознав, что все кончено. Его ворчание было настолько тихим, что одному из ответственных за ноги пришлось оттопырить ладонью ухо, поднеся его к самым губам Сальвестро, чтобы потом насмешливо сообщить остальным: «А этот-то по мамочке скучает!» «Мама, мама, мама, мама…» — поддел он Сальвестро. Несколько человек засмеялись, а потом солдаты убрались прочь.

Бернардо стянул его с бесчувственного тела, а то и вовсе поднял на ноги. Он помнил, как стоял, прислоненный к стене, а Бернардо орал на него: «Зачем ты это сделал?» Солнце к этому времени опустилось ниже, и тень от дома падала посреди улицы, рассекая тело женщины напополам. «Кровь у нее остановилась», — заметил Гроот, после чего потянул вниз ее платье, прикрывая ноги. Они, должно быть, волочили ее сюда, подумал Сальвестро, вот почему пятки так исцарапаны. «Да она толком и не дышит», — сказал Гроот.

С трудом переставляя ноги, он подобрался к женщине. Теперь, когда лицо ее не прикрывала рука Чиппи, видно было, что она молода и довольно-таки невзрачна. Из-под чепчика, все еще завязанного под подбородком, выбились несколько прядей каштановых волос. Глаза то закатывались, то опускались, то снова закатывались, с каждым разом медленнее. Сальвестро недоумевал, куда подевалась ее обувь и как вообще могла она потеряться.

«Надо бы ее согреть, — сказал Гроот. — Этот холод ее прикончит». Сняв с себя накидки, они закутали в них женщину, потом встали вокруг, глядя на нее и не зная, что бы еще такое предпринять. Она делала быстрые, неглубокие вдохи, которые все убыстрялись, делаясь все менее глубокими, пока не перешли в дрожь. Сальвестро опустился на колени и приподнял с земли голову женщины. Мышцы ее лица были расслаблены, а глаза ничего не видели. Они втроем ждали, что за всем этим последует, испытывая неловкость из-за того, что собрались над ней все вместе. Друг на друга они не смотрели. Гроот все одергивал платье, хотя оно давно уже доставало до щиколоток. Дрожь медленно обратилась в тремор, а затем и вообще в ничто. И тогда, еще раз, воцарилась полная тишина. Женщина умерла.

Была та тишина такой же, как эта? — спрашивает у себя окутанный ночью Сальвестро, сна у которого ни в одном глазу.

Нет.

Они подобрали свои пики и потащились обратно. По городу группами бродили солдаты, выбивая ногами двери и вытаскивая людей на улицу. «Зачем ты это сделал?» — снова и снова спрашивал Бернардо, бормоча эти слова себе под нос, глядя широко открытыми глазами на все то, что творилось вокруг, и не ожидая ответа. Он повторял это снова и снова, пока не взорвался разгневанный Гроот: «Он пытался ее спасти. А теперь заткнись!» Это ничего не изменило. Сальвестро молчал.

Перед церковью Святого Стефана готовились к сожжению человека. «Этот мавр, по прозванию Нана, разграбил храм Святого Петра и изнасиловал женщину, хотя жителям города обещана полная неприкосновенность…» Пока зачитывались обвинения, мавр глупо ухмылялся. Рядом расхаживали стайки солдат, по большей части пьяных. На другой стороне площади располагался городской магистрат, который, по словам Гроота, охраняли люди полковника. Был почти уже вечер.

Той ночью они спали прямо на площади и очень проголодались. Сальвестро проснулся рано и поднял двоих остальных. Они пошли по виа деи Чиматори в квартал, известный под названием Гвальдимаре. Все такие же покрытые пеной каналы. Такие же улочки. Вчерашняя тишина. Над окружающими зданиями высоко вздымались две крепости. У одной расположились люди Медичи, у другой — люди Кардоны. Когда троица проходила мимо, те и другие начали просыпаться. Они углубились в Гвальдимаре, каменные здания сменились кирпичными, вдоль фасадов которых поднимались открытые лестницы, — все было как накануне. На узеньких каналах стояли забавные маленькие мельницы. Тесные проходы между соседними домами были заполнены зловонными отбросами. Сальвестро снова глядел на окна верхних этажей, и опять там никто не показывался. «Почему они не вышли? — бормотал он. — Почему сидели тихо? — Двое его товарищей переглянулись. — Почему пальцем не шевельнули, чтобы ей помочь».

К тому времени уже потеплело. Гроот и Бернардо следовали за Сальвестро, который, казалось, что-то разыскивал, заглядывая по пути во все углы и даже вертя пикой.

«По-моему, если я чего-нибудь не съем, то помру», — в скором времени заявил Бернардо.

«Что ж, тогда надо поесть!» — живо отозвался Сальвестро и взбежал по ближайшей лестнице к двери в верхнем этаже. Он вежливо постучал. «Никого нет дома? — спросил он сам у себя. — Ну что ж…» С этими словами он принялся колотить по двери своей пикой. Вся улица огласилась грохотом, меж тем как двое других взирали на эту сцену с открытыми ртами. «Ну же, ну же! Открывайся!» — надсаживался Сальвестро. Дверь неожиданно распахнулась, и он влетел внутрь. Послышались какие-то вопли, несколько тяжелых ударов, а затем мужской голос, то ли умоляющий, то ли оправдывающийся.

Бернардо и Гроот медленно поднялись по той же лестнице и заглянули внутрь.

«А, вот и вы! — приветствовал их Сальвестро. — Сейчас позавтракаем».

Он восседал на стуле посреди комнаты с низким потолком, в дальнем углу которой две женщины, старая и пожилая, пытались спрятаться друг за друга, а мужчина, вот-вот готовый расплакаться, стоял на коленях и причитал: «Все, что угодно, все, что угодно. У нас ничего нет. Возьмите хоть это…» — и все в таком духе. Мебель по большей части пребывала в очаге, который, однако, не был растоплен.

«Это вашу дочь я вчера изнасиловал?» — спросил Сальвестро у хозяина.

Тот в недоумении стал мотать головой.

«Вы уверены? — настаивал Сальвестро. — Она была очень на вас похожа — такая же уродина, я имею в виду. Для меня все эти улицы на одно лицо».

Мужчина только мотал и мотал головой.

«То была другая улица», — негромко сказал Гроот.

«Все, что у нас есть, в вашем распоряжении», — сказала одна из женщин.

«А может, это была ваша мать?» — продолжал Сальвестро.

«Он хочет сказать… О Иисус, прибери меня к себе!» — вскричала старуха.

«Каково это? — спросил Сальвестро, вставая со стула, хватая мужчину за шиворот и подтаскивая его к окну. — Каково это, а? Смотреть, как она там умирает? Как я ее приканчиваю, а? Каково это?!»

Он стал отвешивать ему затрещины, но тот только выкрикивал, что у него нет дочери, из-за чего Сальвестро еще сильнее разъярился.

«Почему вы не дрались?! — кричал он. — Почему никто из вас не дрался?!»

Теперь он молотил хозяина кулаками, а обе женщины рыдали в голос и не смели пошевелиться. Гроот оттащил товарища, повалил на пол и удерживал там, пока тот не успокоился. «Все, тихо», — мягким голосом сказал Сальвестро.

«А мне-то есть хочется, — заметил Бернардо. — По-моему, сейчас помру».

Они съели все, что отыскалось в доме. Больше Сальвестро в тот день не проронил ни слова.

Он спал урывками: сколько-то минут — на ступеньках церкви Сан-Джованни, где его разбудил яркий солнечный свет, потом в углу высокого амбара, где вокруг него катали бочки с такими звуками, как будто звонили деревянные колокола, — некое серебристое громыхание. Кто-то, откидывая люк, сказал: «Там ничего нет. Смотри», — и на него из темноты уставились чьи-то лица, а потом, когда люк захлопнулся, оттуда донеслись визги. На некоторых площадях стояли жаровни, возле стен были сложены инструменты. Самое худшее происходило вдали от глаз, в красильнях, выходивших на реку. Жителей Прато сгоняли туда маленькими группами. Некоторых тошнило по дороге. Этот запах так и остался у Сальвестро в ноздрях — а еще вонь от горелых волос и сожженной кожи. Как-то раз Бернардо гонялся за какими-то ребятишками, и Гроот схватил Сальвестро за руку. «Присмотри за ним. Не дай ему… Ты понимаешь, о чем я». Сальвестро тупо покивал, ничего не понимая. Гроот куда-то ушел.

День проходил за днем. Сальвестро не мог бодрствовать. Однажды, пока он клевал носом, кто-то забрал у него пику, а Бернардо, очень обеспокоенный, все повторял ту дребедень, что втемяшили им сержанты: «Хороший пикинёр не расстается со своей пикой!» Мало того, он и муштровал сам себя там же, на улице: «Раз, опустить пику; два, шаг вперед; три, коли… Раз, два, три. Раз, два, три». Сальвестро отвернулся от приятеля и попытался уснуть снова. Гроот и Бернардо водили его за собой, находили ему еду — а может быть, он находил ее сам. Остальные солдаты поглядывали на него с любопытством. Он не обращал на них внимания. Некоторое время они провели с сицилийцами, но Сальвестро их как-то нервировал, когда разражался беспричинным смехом, часами барабанил по столешнице, принимался говорить на своем лесном языке — или же на том, что принимал за язык. Откуда ни возьмись появился Бернардо с крохотным тельцем в руках, восклицая: «Я ничего не сделал! Ничего!» — и Гроот начал на него кричать, после чего снова куда-то исчез, чтобы избавиться от тельца. «Я же говорил тебе! — шипел Гроот в ухо Сальвестро, но тот ничего не понимал. — Помнишь мальчишку в Марне? А Процторф помнишь? Говорил я тебе — присматривай за ним!» А потом наступил день, когда Гроот, вернувшись, растолкал его ото сна, чтобы сказать: «Давай, давай, пойдем со мной. Я нашел для нас выход. Пойдем, надо кое с кем поговорить…»

Он провел его через задний вход в церковь Сан-Стефано. Пройдя в маленькую дверь, они пересекли внутренний двор и длинную анфиладу пустынных комнат. На них вскинул взгляд сидевший за столом аккуратно одетый сержант. «Вы люди полковника? У меня для вас есть задание…»

Здесь, в Риме, этот звук кажется незнакомым. Воспоминания Сальвестро либо лишены звуков, либо поглощены тишиной. Голоса, громыхавшие в Прато, не исчезли где-то вдали, но сильно приглушены, и шум, занявший их место, намертво заточен, словно сумасшедший, молотящий по призракам, которые растворяются под бешеными ударами его кулаков. Сальвестро раскачивается над безмолвными улицами, неудачливый ангел, царапающий землю, где стоит на коленях Чиппи, все сильнее зажимая женщине рот. Его тело, более ему не принадлежащее, в гнилом безмолвии спаривается с ее телом. Жители Прато, прячущиеся за своими дверьми, задыхаются от криков ярости, наблюдатели проглатывают собственные языки, рука, вдавленная в лицо женщины, заставляет ее глотать собственные вопли…

Все слезы приходят слишком поздно. Это лишенное соли море уносило его прочь, когда он наблюдал за худым белым призраком, боровшимся со своими мучителями. А теперь держите ее покрепче… У нее причудливо закатились глаза — или это вообразилось ему позже? Лодка уносила его от берега, но не слишком быстро, нет, недостаточно быстро. Ее согнутое тело дергалось, как марионетка, — видел ли он это? Вода надежно укрыла ее пронзительные вопли в складках своей тишины. Приглушенная барабанная дробь, выбиваемая его сердцем, выталкивала женщину наружу по мере того, как на него все сильнее наваливалась тяжесть Ахтервассера. Слышала ли она то же самое? Как они ухватили ее с обеих сторон, как сунули головой вперед? Как утопили ее той ночью в бочке с дождевой водой?

Тишина поверх потускневшей тишины; удушливое безмолвие Прато поверх безмятежного безмолвия этой ночи. Он всхлипывает, и Бернардо оттаскивает его от умирающей женщины. Он, избитый, лежит среди мягко дышащих людей, и сна ни в одном глазу. Какое-то шуршание, кто-то время от времени кашлянет. Что-нибудь еще?

Он начинается тихо-тихо, медленно обретая определенность: хлюпко хныкающий или ухающе-фырчащий звук. Все монахи крепко спят. Бернардо продолжает храпеть. Не спит только Сальвестро, один во всей комнате, один на постоялом дворе, один в Борго, один в Ри-име. Никто не слышит, никому нет до этого дела. Мелкая влажная икота и полузадушенные рыдания нерешительно прорываются наружу и тут же тонут в дегтярном безмолвии ночи. Слишком поздно. Так оно всегда и бывает. Сальвестро плачет по своей матери.

Подъем, завтрак, горшок, месса.

«Otium, negotium»[42],— напевает Папа, быстро переходя из часовни в смежную с ней залу, растягивая «о» на манер антифона, о-о-о-о, останавливаясь, чтобы выглянуть в окно лоджии, выходящее во внутренний двор, глубоко затененный: там уже бурлит шумливая толчея сегодняшних просителей. Решив показаться перед ними воочию, Папа сворачивает в галерею.

— Ваше святейшество, епископ Специи ждет уже целых три дня, — мурлычет ему на ухо Гиберти. — После этого состоится аудиенция…

Зал Константина оглашен болтовней, тут же смолкающей, когда входит он. С высоких помостов на него глазеют художники и их подмастерья; в зале стоит густой дух маслянистых и металлических испарений. Болтовня возобновляется, как только Папа переходит в Элиодоро. Через окна справа от себя он видит Бельведерские сады, простирающиеся до холмов и поначалу затененные дворцом, а затем вспыхивающие во всем великолепии под утренним солнцем. Ватикан паразитирует на свете Борго. Гиберти то ли кашляет, то ли чихает, снова на что-то намекая. К своей груди он привычно прижимает гроссбух. Лев видит епископа, одиноко стоящего посреди Станца делла Сеньятура. Otium, negotium…

Это дельфин, думает он несколькими минутами спустя. Только посмотрите на его губы. Да и дышит-то как! Размеренно заглатывает и изрыгает из себя целые тонны воздуха. Дельфиноподобный епископ Специи неизменно смотрит на некую точку футах в трех перед своим носом, медленно поворачивая голову из стороны в сторону на четверть оборота, меж тем как Лев перед ним прохаживается. Монолог начался сразу же, как он вошел.

И продолжается теперь, усыпаемый плохо отрепетированными светскими отступлениями, каждое из которых предваряется одной из двух фраз: либо «если сумею взять на себя такую смелость», либо «как бы мне изъяснить это вашему святейшеству?». Эти обороты и так вызывают у Льва отвращение, а если повторяются трижды — тем более. Он слушает все менее внимательно, вспоминая о Специи: болотистое, неинтересное место возле моря. Мягко набухающий туман риторики окутывает мглою безоблачное утро Папы. В него вплывают некие громоздкие бесформенные существа: предметы жалоб епископа. Будь внимательнее, подстегивает он себя. Задай какой-нибудь вопрос. Озаботься печалями Специи. Можно спросить, серьезна ли угроза со стороны турецких корсаров, и сбить этим с толку толстогубого епископа. Или хороша ли там охота.

— …что же до ее происхождения, то здесь все выказывают полнейшую неосведомленность, а сама она говорит только одно: что была спасена и доставлена в Специю тем, кто явился и ушел ночью, кто однажды вернется, чтобы забрать ее с собой, — вы можете себе представить, как звучит это в изложении простолюдинов, — что теперь она его ждет и каждый, кто пожелает ждать вместе с ней, может к ней присоединиться…

У епископа наличествуют небольшие проблемы со слюной, которую он время от времени шумно всасывает, — возможно, чтобы придать своим словам больший вес.

Повторяясь и повторяясь, начинают вырисовываться определенные факты, тщательно отсеиваемые Папой. По-видимому, два года назад в Специи появилась некая восьмилетняя девочка. Кажется, с той поры вокруг нее собирается некая паства. Кажется, денежные пожертвования изымаются из казны епархии и передаются упомянутой пастве. Епископство Специи не из богатых. Кажется, епископ Специи находится здесь, в Риме. Факты не очень согласуются друг с другом. Папа тасует и перетасовывает их. Время от времени он одаряет епископа безмятежной улыбкой, приглашая того продолжать свой монолог. Полезно, когда тебя считают глупцом.

Гиберти, бесшумно стоящий у дальней стены зала, осторожно выдвигается вперед, глядя в сторону и сопровождая это странным, недавно усвоенным жестом, похожим на утирание носа. Из Станца дель Инчендио, смежной с этим залом, доносится гомон какого-то разговора, вздымаясь до высокого потолка и опадая.

— Видите ли, ее влияние распространяется, — говорит епископ. — Среди ее последователей есть женщины, о которых, как бы сказать вашему святейшеству, в Специи сложилось дурное мнение. И не только в среде простонародья. Епархия полагается на своих благотворителей, а кое-кто из них подпал под ее влияние, в том числе и моя собственная сестра, Виолетта. Она увлеклась этой Амалией, девочкой, я имею в виду. И, ваше святейшество меня поймет, мне трудно выступить против этой секты открыто — моя сестра, понимаете ли… Она владеет в Специи большими земельными угодьями и, кроме того, еще двумя поместьями… Она порой очень упряма, моя сестра.

Лев сочувственно кивает. У него тоже есть сестры.

— С тех пор, как сестра моя отдалилась от церкви, мы едва сводим концы с концами, осмелюсь сказать…

Едва сводим концы с концами? Этого слабого и недалекого человечка назначил Юлий. Возможно, благодаря его сестре. Всегда найдется какая-нибудь причина, с Юлием обычно так и бывало. Так было с генуэзцами на севере, с мраморными каменоломнями Каррары — и даже с Францией. Юлий отрыгнуть не мог, чтобы не вспомнить о Франции. Он же, прежде чем делать назначение, должен все рассчитать и взвесить. Возможно, не сегодня, не нынешним утром, но Специи необходимо уделить внимание. Там, судя по отчету епископа, церкви на грани закрытия, а гостия плесневеет в дарохранительнице. Там голодают священники, недоедают епископы. Прелат подбирается к существу дела, но Лев уже до него добрался и уже устал от того, что понимает этого епископа, понимает, зачем он здесь, о чем попросит через минуту, а также от того, что ему довелось услышать эту конкретную жалобу, в то время как тысячи других никогда не достигнут его слуха.

— И по всем этим причинам, а также и по другим, о которых я не упомянул из уважения к своей сестре, я прошу ваше святейшество проверить девицу Амалию на предмет ереси здесь, в Риме, ибо я полагаю, что она так же вредоносна для церкви в Специи, как вредоносен был Савонарола для церкви во Флоренции, в том самом городе, где вы родились.

Последнюю фразу епископ выговаривает одним духом и замолкает. Следует продолжительная пауза. Гиберти подбирается к дальней двери.

— Вот вы говорите: «проверить на предмет ереси здесь, в Риме». Что вы имеете в виду? Что ее надо проверить здесь, в Риме, или что свои еретические деяния она совершила здесь, в Риме, или и то и другое сразу? — спрашивает Папа.

Вопрос этот медленно направляется к епископу, выпуская по пути усики и опутывая его. Голова священнослужителя слегка накреняется. На лице сохраняется почтительность, и Лев понимает, что гнев его пока остается незамеченным. Но ему и не хотелось бы, чтобы это произошло сразу. Это ж надо, упомянуть о Савонароле в разговоре с ним! Бросаться этим именем здесь, перед ним, перед одним из Медичи! До чего же он неуклюж, этот епископ. И еще — в том самом городе, где вы родились. Что за наглость! Но это не должно повлиять на его суждения, необходимо оставаться спокойным.

— Полагаю, вы имели в виду, что ее надо испытать здесь, в Риме? — переспрашивает он.

Епископ благодарно кивает.

— Давайте пройдемся, — предлагает Папа, беря епископа под руку и подводя его к той двери, которую Гиберти уже открывает.

Зал за ней запружен народом в сутанах и рясах. В нем внезапно воцаряется тишина.

Стоя бок о бок, они какое-то время медлят. Внимательному собранию улыбка, блуждающая по лицу Льва, внушает безосновательное утешение. Одним из малых его талантов является умение извлекать некую пользу из того, что явно бесполезно. Епископ, стоящий с ним рядом, исполняет ныне некую функцию, хотя и не ведает об этом. Теперь они продвигаются к Станца дель Инчендио, и Папа кивает, поворачиваясь из стороны в сторону и тем самым ниспосылая благословение на головы тех, чьи тела расступаются, давая ему дорогу. Епископ Специи улыбается во весь рот. Вокруг них образуется небольшой круг.

— Думаю, будет лучше всего, — приятным голосом говорит Папа, — если я лишу вас епископского сана.

Улыбка епископа угасает.

Малозначительные князьки, их слуги, священники, прихлебатели! высокопоставленные члены его фамилии, чиновники курии, бюрократы и представители римских коммун — все они выказывают вежливое внимание. Вокруг его алой накидки-моццетты, излучающей надежду, понемногу образуется скопление людей. Они здесь для того, чтобы быть замеченными.

Чтобы оказаться свидетелями, думает Лев, а затем поправляется: нет, сплетниками. Он говорит:

— Ваша сестра, у которой находятся средства на реформирование монастыря Святой Магдалины в Специи, но не на штопанье карманов своего брата, взяла под свое попечительство малолетнюю сироту. Брат же в ответ на это пренебрегает своими обязанностями, позволяет церквям обращаться в развалины, растрачивает скудные доходы своей епархии и дурно управляет ее землями, после чего, обнаружив, что чашка наполовину пуста, а не наполовину полна, он является в Рим и просит Папу, чтобы девочку-сироту сожгли на Кампо-ди-Фьори. Теперь скажите, что я обо всем этом должен думать?

К нынешнему вечеру появится огромное множество наказанных епископов, отправленных на спине мула обратно в Специю; ввергнутых в нищету; поверженных на пол и бичуемых словесами, пока у них чудесным образом не окажутся окровавленными спины; закованных в цепи и доставленных для допроса в замок Святого Ангела. Всех их будут сопровождать тучи сирот-малюток и вереницы старших сестер. Во всех тавернах Рима будут подниматься кружки за здравие Папы. Шуткам не будет конца. Он оглядывается, словно пребывает в беспомощности, словно эти разоблачения не доставляют ему никакого удовольствия. Ему отвечают озабоченными взглядами. Епископ снова заглатывает воздух, но ничего не произносит, и это с его стороны мудро.

— Я просто не знаю, что и думать, — удрученно говорит Папа.

Минутой позже, когда он вышагивает обратно через Сеньятуру, Гиберти торопливо подходит к нему. Лев ненадолго останавливается в зале Элиодоро.

— Каковы доходы епископа Специи? — вопрошает он.

— Небольшие. Около четырех сотен дукатов. Но в его руках также и Понтано, а это приносит еще три сотни.

— Передай ему мое пожелание, чтобы эти три сотни пошли на богадельню его сестры.

— Постоянно или единовременно?

— Единовременно! Я не собираюсь обращать церковные доходы на содержание целого дома отставных потаскух. И намекни легату, чтобы проследил за исполнением. Его сестра и эта босоногая девчонка с небес могут помимо «незнакомца из моря» дожидаться и незнакомца из Рима. Почему бы и нет? — Гиберти делает пометку в своем гроссбухе. — Ну а теперь? С кем еще я должен увидеться?

— С обычными просителями. По крайней мере с четырьмя или пятью из них…

И Гиберти принимается зачитывать из гроссбуха:

— «Мартин из Бизенцио, Якопо из Трастевере, Джованна из Китаторио, Иоханнес Тибуртинус, Джанкарло из Понтормо, Джанкарло из Вольтерры…»

Перечисление имен успокаивает Льва, и он смотрит в створчатое окно на раскинувшиеся внизу сады. Занавес тени, подтянувшись к дворцу, обратился теперь не более чем в полоску. Издалека с западной стороны доносится едва различимый хруст. Ганнон опять крушит деревья. Невидимый отсюда сад представляется гораздо более диким. Он думает о вчерашних шутках, о театральной ярости Вича, о мраморном спокойствии Фарии. Они его не одурачили, ни один из них. Он отворачивается.

— «…Маттаус из Рооса, Филиберт Савойский, три женщины — не поименованы, Роберт Марк, джентльмен, Паоло из Витербо, брат Йорг из Узедома, Альдо из Пизы, Антонио из Парионе, Губерт из Парионе, Сальваторе из Парионе — они, по-моему, просят вместе, Филипп Савойский, приор Минервино…»

— Только не он, — резко вставляет Лев. — Я лишил его сана и отказал в праве на апелляцию. Он знает почему. Продолжай.

— «Отец Пьетро из Гравины, Космас из Мельфи, Бартоломео из Сан-Бартоломео, что в Гальдо, Родольфо из Фьефенкасла, Максимилиан из Чура, синюра Ядранка из Себенико, Якоб из Рагузы, Адольф из Фрайбурга…» А, приветствую вас, кардинал Биббьена!

Через зал Константина к ним быстрым шагом — хотя и задом наперед — направляется некто медведеподобный, в зеленой шляпе и красной накидке.

— День добрый, Джан Маттео Гиберти! — говорит он, запрокинув взгляд на зеленые и желтые пятна, испещряющие потолок.

Входя, он делает полупируэт, улыбаясь Льву, который заключает его в объятия.

— Ваше святейшество. — Теперь он отступает на шаг назад, чтобы отвесить замысловатый поклон. — Optimus et Magnus…[43]

Следуют еще два поклона, еще более изощренных. Лев улыбается.

— Довицио внизу, я видел его, когда…

— Довицио! Тогда почему же он не здесь?! — восклицает Лев.

Начинают собираться облака.

— У него нет приглашения, — отвечает Биббьена.

— Но у тебя ведь тоже нет!

— Увольте своих охранников! — кричит Биббьена. — А потом повысьте их в звании! Мы с Довицио поговорили, подтрунивая над вами за вашей спиной. Это куда занимательней, чем говорить с вами лично.

— Почему? Я что, стал таким скучным?

Сегодня Биббьена ему просто необходим.

— Смертельно! Но вы Папа и можете позволить себе быть скучным, сколько вам угодно. Когда я сюда вошел, то увидел Лено. Он до крайности возбужден. У него для вас новости, связанные с мессой у Колонны. — При упоминании о Лено все благодушие Льва улетучивается. — Ну-ну, взбодритесь, — увещевает его Биббьена. — Могло быть и хуже. Его хозяин, к примеру.

— Ну, ну! — протестует Лев. — Кардинал Армеллини — мой верный и обязательный слуга.

— Согласен, а еще лицемерный вымогатель…

— Ты не вправе так выражаться! — смеется Лев.

— Опять вынужден согласиться. Когда я в последний раз описал его подобным образом, толпа подлинных лицемерных вымогателей подвергла мой дворец осаде, требуя, чтобы я головой ответил за клевету. Допустим, толпы из четырех человек и собаки достаточно, чтобы осадить дворец Биббьены в его нынешнем виде, но все-таки… У меня при мысли об этом до сих пор руки трясутся. Посмотрите. — (Лев берет протянутую ему руку.) — Пойдемте.

— А просители? — вмешивается Гиберти.

Otium, negotium…

— Очень волнуются, доложу я вам, — говорит Биббьена. — Хотят видеть Папу.

— Сделай мне одолжение, Джан Маттео, — обращается Лев к секретарю. — Прими четверых-пятерых. Выслушай их и… Поступи так, как сочтешь нужным. От моего имени. — Секретарь бесстрастно кивает. — А когда увидишь моего брата, передай ему мое благословение.

Он поворачивается и, держа Биббьену под руку, идет обратно через зал Константина.

— Сейчас по коридорам вашего дворца гуляет невероятная сплетня, — говорит Биббьена, — но я к ней никакого отношения не имею. Услышал ее, как только вошел. Скажите, это правда, что нынешним утром вы заставили епископа Специи съесть жабу?..

Гиберти слушает, как взмывает и опадает серебристый смех Папы, пока эта парочка не ускользает прочь и звук не замещается другим — бормотанием или шепотом, ропщущим шорохом. Он никогда не прекращается, этот звук, порождаемый приглушенными голосами за закрытыми дверьми, волнениями и переживаниями в других помещениях и в других местах. Гиберти закрывает свой гроссбух.

До Лено, находящегося этажом ниже, этот звук тоже доносится, но Лено не обращает на него внимания. И это весьма разумно, ибо звук ни о чем ему не сообщает, его нельзя продать, он вообще ничего не стоит. Туаз грубо резанного мрамора идет за двадцать три джулио. Это факт. На него работают двести пять человек — это тоже факт. Сто тридцать два из них — в открыто принадлежащих ему мастерских за виа делле Боттеге-Оскуре. Сто четыре из них — евреи. Факт, факт. Он ожидает Папу в прихожей Царского зала. Факт? Что, если его святейшество не появится?.. Абстракция. Бесполезная.

Далее: в одном скудо — сотня джулио, а в генуэзской лире — двадцать сольдо, в английском фунте — пятнадцать. Флорин и венецианский цехин твердо идут один к одному. Четыре сольдо — за кавалотто, шесть кватрино — за сольдо, один — за два генуэзских денария, четыре — за байокко, десять — за джулио, или паолино, или карлино, хотя сегодня они встречаются нечасто. Никто в здравом рассудке не принимает далеры, и то же самое касается стиверов, батценов и копстаков. Все это очень занимательно. За сто четырнадцать миланских сольдо можно получить одну серебряную крону, которая равняется трем генуэзским лирам плюс целой куче римских сольдо — от двенадцати до двадцати. Четыре багатини составляют кватрино. Факт, факт, факт.

Загадка: если за один венецианский дукат дают чуть меньше двух с половиной туринских ливра, а туаз грубо резанного мрамора продается за пять ливров с четвертью, то сколько туазов потребуется продать, чтобы заполнить венецианскими дукатами самый большой его кошель (вместимость — один фольетто, обычный вес — одна либбра)? Ответ: не хватит всех каменоломен христианского мира! Ха-ха-ха! Республиканские дукаты — всего лишь счетная единица, цифра в гроссбухе, рукопожатие и сделка, совершенные на следующий год в Безансоне. Да быстрее же, думает он, ерзая на скамье.

Время от времени домочадцы Льва просовывают головы в дверь, разглядывают его и скрываются снова. Ему кивает знакомый чиновник курии. Несколько молодых людей играют в конце коридора в чехарду, затем убегают. Здесь, в прихожей, довольно жарко. Он потеет. Ведь не забудет же о нем Биббьена? Или решит забыть? Это случится не впервые: хорошо посмеяться за счет синьора Джулиано Лено, оставленного в ожидании на целый день. Если оценить каждый взрыв хохота в джулио, то сколько это будет за год? В прошлом году кто-то не поленился подсчитать, сколько раз по кому прошлись пасквилянты, а результаты вывел мелом на груди Пасквино. Среди самых проклинаемых жителей Рима Джулиано Лено значился вторым.

Его слуха достигают приглушенные крики, несущиеся по коридору из внутреннего двора Сан-Дамазо, которые усиливаются, становясь отчасти стонами. Этот шум — странная смесь из одобрительных возгласов и вздохов разочарования. Он начинает стихать. Это просители, думает Лено. Просители — значит, Папа, значит, ждать ему придется еще больше, к тому же — две лиры против юстино — он все сильнее убеждается в том, что шутник Биббьена решил увеличить его, Лено, «хохотальный» счет еще на джулио-другой. А то и на сольдо, на целый скудо… А потом, словно бы в подтверждение этих опасений, до него доносятся раскаты смеха. И тут же, словно чтобы поскорее их развеять, в дальнем конце коридора появляется Папа, по бокам сопровождаемый Биббьеной и Довицио.

Все трое останавливаются. Еще больше смеха, взаимные объятия. Шляпа с зелеными полями, принадлежащая Биббьене, так и подпрыгивает. Лено встает, чтобы его заметили, и собирается с мыслями: так, Вич и Ceppa, это хорошо, хотя его человек ничего в их разговоре не разобрал. Да, и монахи тоже: это позабавит его святейшество, и, пока тот будет еще вздрагивать от смеха, надо успеть спросить его о счете. В папской казне опять задержали ему плату, так что бригады каменотесов пришлось сократить до минимума. Довицио берет крупного человека под руку, но тот, прежде чем дать себя увести, замечает стоящего поодаль Лено и поднимает руку. Лено поспешно машет ему в ответ. Папа овладевает собой, быстро направляется к Лено и, на миг остановившись, чтобы взять его под руку, увлекает за собой.

— Какие новости, Лено? — спрашивает он отрывисто, проталкивая его вперед и отпуская, чтобы тот мог сойти по узкой винтовой лестнице, деревянные ступени которой на полпути сменяются каменными, в конце концов приводя в широкий коридор с высоким потолком, где эхом отражаются звуки сверху.

Зарешеченные отдушины, проходящие под потолком с одной стороны коридора, пропускают яркие снопы солнечного света. С другой стороны в кирпичной кладке имеются полукруглые прорези, занавешенные мешковиной, из которых вырывается лязг горшков и кастрюль и доносятся кухонные запахи. Облаченные в фартуки поварята то и дело выскакивают из дверей, но тут же призываются обратно. Разносчики ставят подносы себе на голову и осторожно вышагивают по коридору, стараясь не столкнуться с другими, несущими дрова, бочки с рыбой и огромные дымящиеся супницы. Мимо провозят тачку, полную телячьих голов. Еще одна тачка до краев нагружена угрями. Здесь, внизу, жарче, отмечает про себя Лено, докладывая Папе о том, что ему самому доложили вскоре после полуночи, и украдкой вытирая под мышками липкий пот.

— Вич и Ceppa? — переспрашивает Папа один раз.

Но вообще он спокоен и довольствуется созерцанием круговерти из готовщиков соусов и младших поваров, заляпанных кровью подручных мясника и чистильщиков котлов, — все они петляют, едва не сталкиваясь друг с другом, и перепрыгивают через желоб, проходящий по середине коридора и до краев заполненный прогорклой водой. Время от времени клубы пара, вздымаясь, приподнимают засаленную мешковину. Тогда можно видеть огонь в печах и огромных краснолицых мужиков, орудующих мясницкими ножами.

— Дальше, — говорит Папа.

Лено рассказывает ему о скандале во время мессы. Его святейшество с рассеянным добродушием повторяет избранные отрывки:

— Монахи? Немецкие монахи?.. Цитировал Грациана? Бедняга Ceppa…

Упоминание о синьоре Вителли заставляет Льва изогнуть брови, лицо его вытягивается, и он делает какое-то замечание на латыни насчет всадников, скачущих задом наперед, кажется, парфянах; Лено не вполне его улавливает.

— Ладно, Колонна был сумасшедшим даже и до Равенны, — говорит Папа несколькими минутами позже. — А теперь, вероятно, спятил еще сильнее.

— Да-да, — радостно соглашается Лено.

Но затем вспоминает о донесении своего человека, под конец настолько невнятном — действительно ли тот пронаблюдал за всем прошлым вечером, как обещал? — что его трудно разобрать. Кухонный гвалт перекрывают глухие звуки падения, за которыми следуют стоны и проклятия.

— По правде сказать, нет, — поправляется Лено. — Оказалось, двое из людей, что были с монахами, тоже сражались при Равенне. Он их с радостью освободил.

— Монахов?

— Нет, их людей. Капитан Вича поручился за них.

Папа безо всякого выражения глядит на мешковину, прикрывающую ближайший дверной проем. Рев позади нее крепнет. Лено между тем продолжает, и понтифик поворачивается к нему.

— Упоминалось и ваше имя. Они заявили, что сражались и за вас тоже…

Еще более яростный рев. Кризис на кухне? Лено умолкает.

— Дальше, — требует Папа.

Появляется угорь. Он просовывает голову из-под мешковины и поводит ею из стороны в сторону, вынюхивая воду. Этот угорь отвлекает Лено, и забавный рассказ, припасенный им, становится скомканным, расплывчатым. Он не может вспомнить имени капитана. Угорь делает бросок в сторону желоба, соскальзывает в него и начинает плыть по течению. Появляются еще двое угрей, за ними — еще трое. А бывший их капитан, он рад был их увидеть? Или недоволен? Либо то, либо то, и капитан как-то так к нему обратился… Все вдруг неуклюже запутывается, и Папа выглядит разочарованным.

— Они были людьми Диего, — отрывисто говорит Лев. — Действовали по его приказаниям.

Именно это имя — Диего, — всплывшее после мучительного копания в голове, по-видимому, захватило сейчас его и уносит куда-то вдаль. Лено ничего не может с этим поделать. Оборванцы-поварята, вооруженные метлами и кочергами с короткими ручками, выпрыгивают в коридор, чтобы остановить наплыв угрей — тех уже несколько дюжин. Почему его святейшество не сгибается пополам от смеха, глядя на это? Он холодно наблюдает, как угри обвиваются вокруг чьих-то лодыжек, как соскальзывают они в желоб, как их вылавливают за хвосты, швыряют в горшки и ведра. Ужимки и уловки рыб не вызывают у Льва и тени улыбки. Один из них пытается удрать по лестнице. Частный груз, уносимый частным течением мысли. Лев барахтается у него в фарватере.

— Если вашему святейшеству угодно будет подробнее узнать об этих двоих или о монахах…

Это выводит его из задумчивости.

— Даже и не помышляй об этом, дорогой Джулиано. Я просто упомянул о креатуре Вича, вот и все. — Мировая скорбь избороздила его лицо морщинами. — Прато до сих пор причиняет мне боль, даже и теперь…

Меланхолия на краткий миг придает его внешности благородства.

Лено сочувственно кивает, разыгрывая понимание: Прато — это производство шерсти, не так ли, окраска и прядение, каждую осень там проводится ярмарка, которую перенесли во Флоренцию (неудачно) во время оккупации, случившейся два года назад — или, может быть, три? У него нет времени обдумать все эти разнообразные возможности. Страдания угрей преобразуются в раздражение: укусы куда ни попадя и всеобщее барахтанье приходят на смену недавним помыслам о побеге. Заляпанные слизью поварята храбро хватают рыб за хвосты окровавленными пальцами, и Папа наконец замечает яростный разгул кухонного хаоса, одолевающий их теперь со всех сторон.

— Ох уж эти угри! — восклицает он. — Что, Джулиано, поможем мальчишкам? Или встанем на сторону угрей?

Джулиано только посмеивается, не зная, как ответить и стоит ли вообще отвечать. Папа поворачивается к лестнице.

Они говорят о неумолимых испарениях, которые вскоре окутают весь Рим благодаря карающему его солнцу, об ухудшении проблемы с крысами, о долгожданном летнем отдыхе Льва (до которого оставалось еще несколько месяцев) и о конюшне, возводимой для Ла-Мальяаны, — дурацком мавзолее для лошадей и тех, кто за ними ухаживает. Но надо наконец упомянуть о деньгах на строительство собора Святого Петра — сейчас там идут земляные работы. Это выглядело неуместным, когда Папа так остроумно рассказывал о вчерашних тупых говорунах и об их встрече с его слоном; опрометчивым, пока Папа так тепло отзывался об устроенных им декоративных зубцах поверх башни Ангуиллара; несвоевременным среди слабых жалоб насчет необходимости заново укрепить лоджию Бельведера. Наконец, когда Лено был отпущен восвояси, это сделалось невозможным, и счет так и остался неоплаченным.

Тысяча триста золотых скудо. Но зато со дня интронизации Папы Лено был удостоен семи приватных аудиенций: в ризнице часовни Николая V; в каморке рядом с комнатой для прислуги, где хранились подносы; в полуразрушенной беседке в садах к западу от дворца; очень короткой — у черного хода дворца Льва в Понте, после чего Лено было сказано прийти на следующий день, так что считаем за две; перед дверью клозета, пока его святейшество опорожнял кишечник, — они разговаривали через дверь. Ну и конечно, сегодня, в коридоре рядом с кухнями. Все это — самые драгоценные мгновения в его жизни. Лев, помахивая рукой, удаляется. Лено поворачивается в сторону выхода.

Неудачливые просители бредут через сводчатые ворота из внутреннего двора Сан-Дамазо — этакое унылое стадо. Их разочарование захлестывает Лено, пока он стоит, ожидая, что ему подадут коня. Он, однако же, чувствует себя неуязвимым, сподобленным помазания среди тех, кто этого не сподобился. Тысяча триста скудо — не так уж много. Вскочив на коня, он рассекает толпу, направляясь мимо ступеней, ведущих к старой базилике, по улице, проходящей вдоль ее южной стороны. Тень от обелиска падает на развалины церкви Санта-Петронилла, все еще виднеющиеся возле карликовой колоколенки Санта-Мария делла Феббре. Вдоль стены выстроены в ряд несколько телег, рядом с ними праздно сидят рабочие. Конь спотыкается на изрытой колдобинами земле. Лено останавливается и запрокидывает голову.

Вырастая из исполосованной траншеями, изрытой ямами земли, над ним высятся огромные руины. Четыре грубые каменные башни подавляют окрестные дома, часовни и трактиры, обращая их в россыпь хибарок и лачуг, черепков и осколков, разбросанных этими глыбами во время их извержения из земной коры. Их бесформенная тяжесть вздымается к небу, где, обретая высоту, они становятся колокольнями расы титанов, громадными и невозможными, а потом…

А потом — ничего. Две башни соединены ненадежным сводом. Ниже, среди завалов неиспользованного камня и дерева, пробираются фигурки размером с муравьев, обследуя обветшалую кладку. На другой стороне площадки пересмеиваются несколько нищенствующих монахов; два привередливых мула остановились перед неглубокой лужей; в ближайшую башню швыряет камни стайка сорванцов. Лено смотрит через плечо. В миле или двух к востоку ширятся, поднимаясь к небу, башни белого дыма, словно бы насмехаясь над бегемотьей неуклюжестью этих четырех. Печи для обжига извести работают на полную мощь. Повернувшись обратно, он видит, что по изрытой земле в его сторону шагает один из его рабочих и с ним — монах, глядящий вперед из-под ладони. Лено снова начинает читать свои счастливые молитвы по четкам: сотня джулио за скудо, двадцать сольдо за генуэзскую лиру, пятнадцать лир за английский фунт. Ткань и камень, думает он, разворачивая коня. Рим меняет наряды по пятнадцать раз на дню, но тело под ними покрыто буграми и струпьями. Старая свиноматка смотрит на свой помет и видит старческие лица. Базилика Петра едва начата и уже разрушается. Четыре сольдо — за кавалотто, шесть кватрино — за сольдо, одно — за два генуэзских денария, четыре — за байокко…

— Лено — это вы?

Вздрогнув, он глядит вниз. К нему обращено суровое лицо, во взгляде — полное спокойствие.

— Я спрашиваю: Лено — это вы? — снова звучит вопрос. — Потому что если это вы, то у меня для вас есть предложение.

Предложение? Этот громила удерживает за повод его коня. Что за наглость! Но — предложение… Предложения налогами не облагаются. В прошлом они сослужили ему хорошую службу. Грубиян ждет. Он вглядывается пристальнее и видит, что лохмотья на незнакомце есть не что иное, как ряса. Предложение от монаха?

— Какое? — спрашивает он.

Перед ним колыхалось его собственное лицо, костлявым углам которого холодный свет зари придавал еще бóльшую жесткость. Он просунул ладони сквозь щеки и зачерпнул морозной воды, которую плеснул себе на лоб, почувствовав, как она стекает по глазам и по рту, а затем достигает горла; там он ее и смахнул. В ведре плавали соломинки. Вода теперь сделалась черной и сварливо шлепалась о края.

Прежде чем отправиться в путь, он призвал их совершить безмолвную молитву, однако крики и топот других обитателей «Посоха паломника» мешали их обрядам, и взыскуемый им покой так и норовил ускользнуть. Их комната примыкала к коридору, выходившему в крохотный внутренний дворик, где небо было маленьким квадратом света где-то очень высоко над головой, квадратом, обрамленным глухими стенами постоялого двора. По утрам постояльцы собирались там возле колодца, чтобы наполнить свои ведра, а потом протопать по коридору к своим комнатам. Их шаги казались необычайно громкими, едва ли не оглушительными. Йорг открыл глаза и в свете свечей увидел других монахов: те стояли на коленях рядом со своими тюфяками, сложив руки под подбородком. Молитесь со мной, подумал он. Не против меня.

Но, обращаясь к ним, он чувствовал себя вполне свободно. Все ужасы и тяготы путешествия остались позади. Они в это мгновение тоже сбрасывали с плеч огромное бремя. Осаждаемые невежеством, они с боем проложили себе путь к цитадели своего главнокомандующего и теперь были в безопасности. Их спасение зиждилось на его щедрости. Так он им говорил. Монахи в рясах походили на серые камни, на памятники самим себе. Он чувствовал, что их внимание сосредоточивается, обращаясь на него.

Когда несколько часов назад он проснулся и зажег первую свечу, то увидел, что великан лежит на своем матрасе и что-то грызет. Кочерыжку? Сальвестро спал, но метался и вертелся, словно был во власти кошмара. От побоев его лицо оказалось покрыто бесформенной массой синих и багровых пятен. За чьи это грехи? — гадал отец Йорг. Эти двое вышли до того, как проснулись остальные монахи, хотя Вольф — или, может быть, это был Вильф — ворочался, обеспокоенно спрашивая, куда это они отправляются. Йорг заверил послушника, что они вернутся, но было ли это правдой?

Когда монахи закончили свои уединенные молитвы, навязчивый вопрос снова встал перед ним. Во время путешествия эти двое останавливались на ночлег в стороне от братьев, да и шли по большей части впереди остальных. Никаких трений между ними и Герхардом, которых он так опасался, не возникало. Теперь их долг был исполнен. К чему бы им оставаться?

Потом он услышал, как понукает остальных Ханс-Юрген, и маленькие водовороты разных действий и просто суеты растормошили его, отвлекая от этих мыслей. Сердце Йорга запело. Сколь многие дни миновали, прежде чем настал вот этот, дни, подобные зыбучим пескам и непроходимым оврагам, подобные отливам прибоя и вьюгам, дни, с которыми необходимо было сражаться, сквозь которые требовалось пробиться, оставляя позади себя их осколки. Закрывая глаза, он мог вспомнить самый первый такой день: монахов раскидало по полу церкви, которая и сама ходила ходуном, а плиты пола разрывались, словно куличики из песка. Сегодня был день, в который должны были сложиться все предыдущие, чтобы он собрал их и построил мост или дорогу к этому городу, который называется Римом. И к хозяину Рима, ибо сегодня они обратятся с прошением к его святейшеству.

— Нет, — сказал первый из bancherotti[44]. — С этим помочь не могу. — Он был хрупкого сложения, с тщательно ухоженной рыжей бородкой, кончик которой раскачивался туда-сюда, когда он отрицательно мотал головой. — Хотя вещица весьма недурна.

Другой взвесил «вещицу» в руке, подержал на солнце, чтобы лучше ее рассмотреть, одобрительно отозвался о качестве серебра, но потом сказал:

— Вообще-то я такими вещами не занимаюсь.

Он кивком дал им понять, что надо бы пройти дальше по пьяцце.

Утреннее паломничество выглядело серьезным предприятием: поток людей, лошадей, ослов, повозок, устремляющийся через мост Святого Ангела, уже заполнил Борго-Веккьо и виа Алессандрина, вливаясь в пьяццу, где течение делалось мутным и противоречивым: у тележек, с которых торговали едой, водой, соломой, дурным вином, копиями плата Вероники и гипсовыми головами Святого Иоанна, образовывались небольшие водовороты. Там эта река разделялась, и один из ее рукавов тянулся вдоль лотков bancherotti, стоявших вдоль той стороны пьяццы, что ближе к виа дель Элефанте. Паломники, которых туда заносило, со стуком швыряли на длинные столы мешки с монетами, требуя сообщить им сегодняшнюю стоимость серебряных четырехпенсовиков, или стиверов, или гульденов, или любекских шиллингов, после чего принимались вопить, что это грабеж, спорить, сыпать проклятиями, уверять, что всего лишь две минуты назад им предлагали вдвое большую цену, на что любой из bancherotti, будучи на рассвете призван колоколами церкви Санто-Спирито на ежедневную встречу в трактире «Рог изобилия» с другими заспанными менялами и договорившись с ними о дневном курсе обмена для более чем двадцати валют, а несколькими часами позже чувствуя, что любого соглашения, достигнутого ни свет ни заря, необходимо придерживаться хотя бы для того, чтобы оправдать столь ранний подъем, посоветует паломнику согласиться с предложенной ценой либо убираться восвояси, и тогда припертый к стене паломник станет ворчать, стонать, умолять, но в конце концов смирится и пойдет прочь с топорщащимся мешком римских сольдо и золотых скудо. Обычное дело здесь, на пьяцце.

Но дело, с которым явились сюда Бернардо и Сальвестро, было необычным — или же не вполне обычным. Перебираясь от стола к столу и собирая на себе подозрительные взгляды — живописные багрово-синие кровоподтеки с одной стороны лица Сальвестро сильно бросались в глаза — и замечания вроде «Занятно…», или «Чудная филигрань…», или «Никогда ничего подобного не видывал…», они следовали вдоль целого ряда тех, кто взвешивал предлагаемые им тяжелые ножны, ногтями отколупывал сальную патину или выставлял их на солнечный свет, но все это сопровождалось неизменными «Боюсь, что…», или «К сожалению…», или, чаще всего, «Нет».

— Есть три вещи, к которым я и кончиком шеста не прикоснусь, — прямо заявил им последний. — Во-первых, к шведским далерам, во-вторых, к лому…

Бернардо уже начал было поворачиваться.

— Ладно, где мы сможем это продать? — вспылил Сальвестро.

— Такую вот штуковину? На вашем месте я расколотил бы ее молотком на куски и продал бы в Рипетте, а до той поры держал бы подальше от чужих глаз.

Сальвестро обдумал услышанное.

— Мы их не крали, — сказал он.

— К тому же у нас нет молотка, — добавил Бернардо.

Какое-то время меняла невозмутимо их оглядывал.

— Так вы говорите, они ваши по праву? — (Оба кивнули.) — Ладно, коли так, попробуйте обратиться к Лукулло.

Он указал на огромную толпу, собравшуюся чуть дальше по виа дель Элефанте вокруг нескольких прилавков, за которыми сновали трое или четверо молодых людей: они взвешивали предлагаемые им вещи и с необычайной быстротой отсчитывали за них монеты.

— А к чему третьему вы бы не прикоснулись? — спросил Сальвестро, меж тем как к прилавку приближались двое других паломников, неся большой увесистый мешок.

— Ни к чему французскому, — сказал меняла, поворачиваясь к новым клиентам.

Вскоре вслед им по улице понеслись яростные вопли вместе с заверениями, что всего несколько минут назад цена была предложена вдвое большая.

В противоположность остальным клиентам на пьяцце, те, что толпились возле столика Лукулло, выглядели спокойными и добродушными, даже веселыми, не спорили, не торговались, и мешочками здесь обменивались каждые несколько секунд, а не минут; когда же кто-нибудь пробовал разыграть возмущение, то его тут же утихомиривали нахмурившиеся соседи, словно это было верхом неприличия. Над здешними прилавками витали флюиды сердечности и доброжелательности. Паломники дожидались очереди, сравнивая свои блошиные укусы и приспуская чулки, чтобы показать друг другу колени, ободранные во время карабканья по Святой лестнице Латеранского дворца. Сальвестро размахивал ножнами, пока к нему не обернулся один из молодых людей, только что обслуживший клиента, — тот остался вполне довольным.

— Нам нужен Лукулло, — объявляет Сальвестро. — Это вы?

Молодой человек мотает головой.

— Нет, я — Лучилло, его сын. Как и все мы. — Он указывает на других. — Его сыновья, я имею в виду. Вещица необычная. — Он берет ножны в руки. — Боюсь, мы не сможем предложить вам цену на лом, пока не вернется отец. А это будет только ближе к вечеру. Вы можете подождать?

— Это все, что у нас есть, — признался Сальвестро. — Что же нам делать все это время?

— И что нам есть? — добавил Бернардо.

— Ладно, можете поискать его в «Сломанной шпоре». Если не найдете, ступайте в «Хитрого голландца». Или, может, в «Золотой Дождь».

Он секунду подумал, потом обратился к своим братьям:

— Где еще он может быть?

— Сегодня вторник. Скорее всего, он у Родольфо, — крикнул в ответ один из них.

— Ах да, конечно. Он, господа, должен быть там. Это таверна «Сломанное колесо», в Рипе, чуть дальше церкви Санта-Катерина. Могу я еще чем-нибудь быть вам полезен?

Сальвестро оглянулся на улыбающиеся лица тех, кто напирал на прилавок по обеим сторонам от него.

— У вас здесь, должно быть, очень хорошие расценки, — заметил он.

— По правде сказать, намного ниже, чем у других, — сказал Лучилло. — Но это лишь потому, что мы имеем дело с некоторыми малораспространенными монетами, которые невозможно обменять где-либо еще в Риме. А невысокие расценки на них снижают среднюю величину.

— Например, расценки на шведские далеры?

— Отличный пример, — серьезно отозвался Лучилло. — Мы обмениваем медные далеры, но только в качестве лома. Текущая цена составляет четыре тысячи двести пятьдесят восемь далеров, или чуть больше ведра, за один сольдо. Мы настоятельно советуем своим клиентам тратить свои далеры там, где их принимают как платежное средство, например в самых северных областях Шведского королевства.

— А как насчет всего французского? — продолжал расспрашивать Сальвестро.

При этих словах клиенты с обеих от него сторон затрясли головами, но Лучилло, убрав с лица мимолетную оторопь, восстановил равновесие.

— Фирма «Лукулло и сыновья» проводит активную политику, которая пересматривается с учетом достоверных сведений о событиях и подразумевает осторожность в отношении конкретных сделок, предлагаемых нам нашими индивидуальными ливровыми клиентами. В некоторых случаях мы осуществляли сделки с французскими ливрами, в других — имели дело непосредственно с клиентами, которые, по нашему мнению, в то время были французами, но чтобы и то и другое разом — никогда.

— А сейчас?

— В настоящее время наша политика состоит в том, чтобы не прикасаться ни к чему французскому даже концом очень длинного шеста.

Теперь, когда все другие русла были забиты, паломники устремлялись вверх по виа дель Элефанте. Лица, отмеченные печатью нетерпеливости и волнения, то показывались, то исчезали из виду: люди подпрыгивали, пытаясь хоть как-то рассмотреть, что их ждет впереди. Один или двое приостановились, оглядывая Бернардо, а затем и Сальвестро, прежде чем течение увлекло их дальше. В нескольким трактирах открыли ставни и натянули тенты из выцветшей мешковины для защиты от солнца. Первые из выпивох расселись за лучшие столики, чтобы с кружкой в руке понаблюдать за толчеей и давкой. Возвышаясь более чем на голову над самыми высокими паломниками, Бернардо оглянулся на улицу, затем посмотрел на пьяццу.

— Вижу наших монахов, — сообщил он, прикрывая от солнца глаза. — По-моему, это они.

— Пойдем, пойдем, — сказал Сальвестро. — Надо отыскать этого Лукулло.

К арке ворот, ведущих во двор Сан-Дамазо, тянулась огромная толпа: в передней ее части люди были плотно прижаты друг к другу, а дальше, там, где она разбухала, растекаясь по всему северо-западному углу пьяццы, стояли свободнее, но выглядели куда беспокойнее и сварливее. Ханс-Юрген чувствовал, как в ребра ему врезаются острые локти, обонял запах прокисшего пота, которым разило от соседей. Каждые несколько секунд он приподнимался на цыпочки, прикидывая, продвинулись ли они хоть немного вперед. Прежде чем пропустить просителей во двор, каждого из них опрашивал, вписывая имена в гроссбух, некий священник, по бокам которого стояли двое солдат с пиками, облаченных в яркую форму — кричаще-розовое с зеленым.

— После полудня никого пускать не будут, — встревоженным голосом сказал кто-то неподалеку.

Тут же последовали сходные замечания. Напряжение людей, подстегиваясь такими репликами, превращалось в тихую панику, которая убывала, затем поднималась опять, вызывая у просителей вспышки раздражительности. Им, притиснутым друг к другу, было жарко. Они стояли там уже два часа.

Вдоль одной из сторон пьяццы простирался длинный ряд прилавков, чуть ли не достигая заднего края толпы. Стоявшие за ними менялы безразлично поглядывали на просителей — равно как и паломники, заключавшие там сделки. Ханс-Юрген стал озираться вокруг, пытаясь в очередной раз пересчитать братьев. Внутренние сдвиги и ерзанье толпы заставили их растянуться в длинную извилистую цепочку, но не похоже было, чтобы они хоть чуть-чуть приблизились к воротам с момента прибытия сюда. Вдруг раздался пронзительный вопль; голос был ему знаком. Оказалось, кто-то наступил на ногу брату Маттиасу.

Прошло еще сколько-то ленивых секунд, неповоротливых минут. Он пытался уйти в себя, направить все внимание вовнутрь, но его отвлекал и притягивал заветный проем ворот. Никто из братьев так к нему и не приблизился. Люди просачивались во двор мучительно медленной и слабой струйкой. Оглянувшись, он увидел лица, отмеченные печатью того же приглушенного беспокойства, которое испытывал и сам. Позади него стояли Вульф, Вольф и Вильф. Вольф как раз спрашивал у него, как следует обращаться к Папе, когда разразились крики.

Это случилось впереди, возле входа. Рассерженные лица обращались в ту сторону, где порывисто колыхалась серая ряса, похожая на его собственную и, вероятно, зацепившаяся за чью-то накидку. Потом накидка исчезла — вернее, сгинул с глаз ее владелец, — и Ханс-Юрген увидел, что та серая ряса принадлежала Герхарду, который яростно расталкивал других просителей, пробиваясь вперед. Казалось, вся толпа возмущенно вскричала, когда стоявший впереди Ханно протянул Хансу-Юргену руку и потянул за собой. Он едва успел ухватить Вольфа за капюшон рясы, прежде чем все монахи начали цепочкой продвигаться вперед, бесцеремонно протискиваясь сквозь толпу к воротам, где Герхард наорал сначала на двоих стражников, а потом и на священника, который, кивая, отошел в сторону. Ханс-Юрген, пробираясь вперед, продолжал удерживать Вольфа, Флориан, кажется, ухватил двоих остальных и следовал за ним по пятам. Но толпа поняла теперь, что именно происходит. Какая-то старуха обрушилась на него с бранью. Кто-то яростно пихнул его промеж лопаток, и он едва устоял на ногах. Когда они тоже прошли под сводом ворот, отец Йорг старательно выговаривал свое имя, чтобы священник лучше мог его разобрать: «Йо-орг с У-у-узе-дома…» — двое стражников отталкивали тупыми концами своих пик остальных просителей, а Герхард с самодовольным видом пояснял Георгу: «Ладно, кому-то надо было это сделать, иначе мы простояли бы здесь весь день…» Кто-то плюнул на Вильфа, и тот плакал. «Мы расскажем об этом Папе, когда его увидим», — мстительно пообещал Вольф.

Людей во дворе было едва ли меньше, чем снаружи, но здесь они выглядели спокойнее: прохаживались небольшими группами, поглядывали на лоджию или отдыхали в тени колоннады. Некоторые спали. Через широкий и высокий проезд в южной стене квадратного двора доносилось ржание, тянуло запахом конского пота, и время от времени конюхи в ливреях, похожих на форму стражников, выводили оттуда чью-нибудь лошадь, уже оседланную. Так все происходило внутри; гомон же, стоявший на пьяцце, стал немного резче по тону, когда братья пробрались сквозь ворота. Священник с гроссбухом исчез, а стражники мотали головами, загораживая вход пиками.

Когда они вошли, бóльшая часть двора была в тени, но время шло, солнце взбиралось все выше, и тень начала убывать. Входом во дворец служила тяжелая двустворчатая дверь, покрытая фантастической резьбой. Она оставалась закрытой. Ханс-Юрген подавлял острое желание расхаживать по двору. В желудке у себя он ощущал пустоту и легкую дрожь. Йорг стоял немного поодаль от остальных, на самом солнцепеке. Другие просители наблюдали за ним с любопытством. Лицо у него было спокойным и собранным, а взгляд, казалось, устремлялся в никуда. Ханс-Юрген вспоминал о тех случаях, когда видел у него такое выражение. Это было в ночь обрушения церкви. И в ночь смерти настоятеля. И на следующий день. Как мог он сомневаться в этом человеке? Разве его собственная вера настолько слаба? Вот ведь теперь тот булавочный укол света, который усмотрел их приор, превратился в целое пылающее солнце. Вскоре их проведут в прохладу дворца, и там их будет ожидать он — сам Папа.

— Из духовенства, а?

Этот голос заставил его вздрогнуть. Обернувшись, он обнаружил, что к нему обращается морщинистый старик, сощурившийся от солнца. Ханс-Юрген кивнул ему.

— Как вы только пробрались? — продолжал тот. — Монахов обычно сюда не пускают. Во всяком случае, не часто.

— Мы проделали сюда весь путь от Узедома, чтобы обратиться с прошением к его святейшеству, — с доброжелательной улыбкой ответил Ханс-Юрген. — Уверен, что он нас, по крайней мере, примет.

— Вот как? — воскликнул старик, рассмеявшись. — Но ведь это совсем другая история. Я удивляюсь тому, как вы оказались здесь.

— Мы здесь для того, чтобы подать свое прошение, — сказал Ханс-Юрген, уже гораздо суше.

— А! Одно-единственное прошение. Вот как вы здесь оказались. Зачем возиться с тридцатью просителями, если можно обойтись одним и его двадцатью девятью товарищами? Да, так оно и есть. Ушлые парни, эти клирики. Меня зовут Батиста, если вам угодно это знать — или даже если не угодно.

В это мгновение раздался внезапный крик, и почти все из людей, прислонившихся к стенам и колоннам, улегшихся на землю или стоявших небольшими группами, как один принялись взывать к пустой лоджии наверху. Около дюжины человек бросились к воротам дворца.

Батиста небрежно огляделся вокруг.

— Ложная тревога, — бросил он. — Немного погодя привыкнете.

Шум утих так же быстро, как и начался. Батиста уковылял прочь. Три женщины окружили под колоннадой мужчину в странных пурпурных одеяниях и осыпали его насмешками: «Как, тот самый приор из Минервино? Знаменитый? Ладно, ваше минервинство, позвольте поцеловать вашу задницу, раз уж вы не желаете поцеловать мою…» Тот яростно на них замахивался, но без всякого толку. Ханс-Юрген снова посмотрел на приора. Тот стоял в одиночестве, совершенно неподвижно. Большинство монахов сидели на плитах, прислонясь спиною к стене и обмахиваясь чем-нибудь. Вульф, Вольф и Вильф играли во что-то вроде чехарды. Двое метали в стену мелкие монеты, и тот, кто мог растопыренной ладонью дотянуться от своей монеты до монеты противника, оставался в выигрыше. Нетерпение не выходило пока из берегов. Минуты упрямо капали и капали, растекаясь по двору лужей, и счета им не было.

Он медленно прошелся вдоль одной из сторон двора и обратно, до стены дворца, повернулся, снова направился к пьяцце. Герхард, Ханно и Георг молча сидели рядом, и всякий раз, проходя мимо них, он чувствовал на себе их внимание, отзывавшееся чем-то вроде покалывания в воздухе. После поражения, которое Герхард потерпел в здании капитула, поведение его изменилось. На протяжении всего путешествия, перенося все его тяготы, постоянную сырость и холод, ужасающую пустоту гор, он держался с непоколебимой простотой и на все вопросы, кроме самых очевидных, отвечал: «Я умею лишь строить», или: «Мне известно, как обращаться с камнем и деревом, и больше ничего», или просто разводил руками, словно покрывавшие их шрамы и мозоли были стигматами, освобождавшими его от расспросов. Как понимал Ханс-Юрген, это было только временным отступлением. Герхард не отрекся от прежних своих воззрений и не выказывал никаких признаков раскаяния. Он сомневался, он интриговал — и оказался не прав, ибо теперь они находились в самом Риме; стоит лишь немного забежать мыслями вперед, и можно представить себе зал аудиенции с троном посреди него, а на троне — человека, не имеющего себе равных во всем христианском мире. Папа, говорит сам себе Ханс-Юрген, так и этак осмысливая огромность этого понятия, грезя наяву и не особо задумываясь, когда увидит Папу воочию.

Потом он припомнит последовательность звуков более точно — шуршание и скрип, быстрые шаги и хлопанье дверей, а потом — невообразимый гомон, при котором он оглянулся и увидел, что двери открыты и в них стоит человек в черном одеянии, окруженный все теми же швейцарскими стражниками, все с тем же гроссбухом в руках, рот у него открывается и закрывается, но из-за криков ни единого слова не слышно, что-то вылетает из двери, не один, а целых пять, нет, шесть раз, и все просители напирают друг на друга и толкаются, чтобы оказаться ближе. Потом крики стали озлобленными и наконец сменились стонами разочарования, раздались возгласы: «Нет! Нет!» — но двери уже закрывались, и во внезапной тишине раздался их глухой грохот, когда они захлопнулись. Продлилась эта тишина всего одно мгновение, а затем сгрудившаяся у дверей масса распалась на отдельных людей, ворчащих и причитающих. Один человек плакал навзрыд.

Они побрели к сводчатым воротам, обратно на пьяццу, и Хансу-Юргену пришлось проталкиваться через них, чтобы добраться до приора. Монахи сгрудились вокруг Йорга, переводя взгляды с него на закрытые двери, затем на проходящих мимо просителей — и опять на него. Но их приор молчал, пребывая в том же недоумении, что и они. Ханс-Юрген почувствовал, что его предплечья коснулась чья-то ладонь, — это был Батиста.

— Что, не повезло? Надо бы вам действовать ловчее.

— Но… его святейшество?.. — начал было Ханс-Юрген.

— Это был его секретарь, — фыркнул Батиста. — Его высокомогущество редко когда спускается сюда самолично. — Он показал позвякивающий мешочек. — Двадцать сольдо, однако. Совсем неплохо.

Ханс-Юрген повернулся и стал дальше протискиваться через поток людей, которые теперь с унылым видом то пересекали, то уступали ему дорогу. Йорг поворачивал голову из стороны в сторону, будто искал чего-то в глухой стене. Он ухватил Ханса-Юргена за руку.

— Что случилось? — спросил он. — Я слышал какие-то крики.

— Аудиенции сегодня не будет, — прямо сказал Ханс-Юрген.

— Не будет аудиенции? — эхом отозвался Вольф.

Они бросили свою игру и подобрались ближе.

— Когда же в таком случае мы увидим Папу? — спросил Вильф.

— Завтра? — попытал удачи Вульф.

Такие же вопросы разными почерками были написаны на лицах у других: почерком недоумения — у Иоахима-Хайнца, почерком изумления — у Хайнца-Иоахима, почерком разочарования — у Гундольфа и Флориана. Различные сочетания этих чувств читались и на лицах остальных, выстроившихся за ними. Позади всех стояли Герхард, Ханно и Георг, чьи лица не выражали ничего, кроме скептицизма, и Ханс- Юрген ощутил беззвучное гудение, что эхом долетело из оставшегося вдали монастыря: в нем была неопределенность, неуверенность. Чувствовалось, что среди монахов растет недовольство. Это не должно случиться еще раз, подумал он. Он не может снова их потерять. Но затем зазвучал голос приора.

— Что ж, — сказал отец Йорг, глядя в окружившие его лица, — если его святейшество не может нас принять, он, я думаю, не будет против того, чтобы мы совершили службу в его часовне. — Тон у него был беззаботным, даже шутливым.

Монахи переглядывались. Часовня Папы? Что это такое?

— Сегодня он испытывает нас, — продолжал Йорг. — Завтра он нас вознаградит. Мы отслужим мессу своему благодетелю — и отслужим ее в величайшей церкви всего христианского мира.

Он повернулся и зашагал по направлению к воротам. Несколько мгновений никто не шелохнулся, и Ханс-Юрген затаил дыхание.

— В церкви Святого Петра! — призывно крикнул Йорг, обернувшись.

Имя Петра всколыхнуло их — а может быть, та уверенность, что слышалась в его призыве. Первым был Флориан, за ним последовал Фолькер. Они двинулись вперед, затем ускорили шаг, чтобы догнать приора, и за ними пошли все остальные. Увлекая за собою последних, Ханс-Юрген медленно перевел дух, тихо-тихо, чтобы никто из них не заметил.

Им попадались вывески, разрисованные синими, черными и рыжими котами, митрами с крестами и без крестов, улыбающимися солнцами, безголовыми матросами, барабанами, компасами, опускными решетками, рыбами нескольких сортов, но таверна «Сломанное колесо» пока не обнаруживалась. Они трижды обошли церковь Санта Катерина, прошли полпути вниз по виаделле Боттеге-Оскуре, вернулись, дважды пересекли туда и сюда реку и успели увидеть башню Мелингуло под семью из восьми возможных углов, прежде чем Бернардо заметил узкий проход, идущий между огромной конюшней и полуразрушенным зернохранилищем. В дальнем конце этого прохода из стены высовывался шест, с которого когда-то могла свисать вывеска — возможно, та самая, которую они искали. Они двинулись вперед.

Под шестом был низкий и узкий дверной проем. Согнувшись пополам, они заглянули внутрь и увидели провалившийся пол, несколько стульев и грубых столов. Вдоль одной из стен тянулся прилавок, за которым стоял человек, разглядывая их поверх края стакана, который, казалось, навсегда застыл у его губ.

— Не это ли таверна «Сломанное колесо»? — спросил Сальвестро.

При его словах человек за прилавком опрокинул содержимое стакана себе в глотку, задохнулся, закашлялся, отрыгнул и кивнул. Из глубины здания доносился гомон людей, разговаривавших на повышенных тонах. К ним приблизилась лежавшая у двери собака. Стоявший за прилавком упорно их игнорировал. Сальвестро взглянул на голый шест.

— Где же в таком случае колесо? — осведомился он.

— Сломалось, — последовал ответ. Человек за прилавком сосредоточенно наливал себе очередную порцию. — Ищете кого-то?

— Да, Лукулло. — Тот окинул их острым взглядом, горлышко бутылки отклонилось, и из него пролилось немного жидкости на прилавок. — Нас направил сюда его сын, Лучилло.

Собака, перестав их обнюхивать, отошла в сторону.

— В задней комнате. — Вторая порция последовала за первой, и человек пустым стаканом показал на дальнюю стену, у которой мрак сгущался. — Ступайте по коридору и не открывайте дверей, которые уже не открыты.

По мере того как они пробирались по темному коридору, гам становился все громче и отчетливее — громкая перепалка время от времени смешивалась с выкриками и возгласами, — и наконец, спустившись по трем ступенькам, они оказались в четырехугольном помещении размером почти с зал. Окон не было. На каждом столе пылали большие свечи, отбрасывая яркий желтый свет на лица тех, что оторвались от своих разговоров и кружек и теперь молча рассматривали новоприбывших. Из каменного пола вырастали две колонны, упираясь в потолок. Все помещение было уставлено столами и стульями, а вдоль каждой из стен располагались приподнятые над полом деревянные кабинки, по семь или восемь с каждой стороны. Откуда-то доносились кухонные запахи.

Сальвестро прочистил горло.

— Мы ищем Лукулло.

Тишина. Они уже готовы были повернуть обратно, когда раздался голос:

— Здесь я. Сюда идите.

Остальные завсегдатаи «Сломанного колеса» все как один отвернулись от них, возвратившись к своим разговорам. Сальвестро и Бернардо прошли между столов к кабинке, из которой шел голос. Оттуда высунулась чья-то голова, а затем и огромная рука, жестом велевшая войти и сесть.

Это был крупный человек, богато одетый, широкогрудый и седоволосый. Глаза его под мощным, выступающим вперед лбом спокойно взирали на то, как Сальвестро и Бернардо усаживаются на противоположную скамью. Перед ним лежало несколько пирогов, горячих, пахнущих мясом. Бернардо неотрывно на них уставился.

— Вы меня знаете? — спросил Лукулло, готовый вонзить ложку в ближайший из пирогов.

Сальвестро помотал головой, но при этом им стало овладевать странное чувство — будто на самом деле он знал Лукулло, знал долгие годы, всегда тянулся к нему, грустил, когда они расставались, радовался, когда они встречались снова: от Лукулло исходило нечто вроде обволакивающего благополучия. Пока Сальвестро объяснял, зачем они пришли, оно распространялось теплыми, неодолимыми волнами.

— Можно посмотреть? — спросил Лукулло.

Сальвестро протянул ему через стол ножны. Бернардо продолжал изучать пироги.

— Немного меди примешано, это как обычно, — начал Лукулло. — А эта вот проволока, вплавленная в узор вокруг верхушки, она почти чистая. Занятная вещица, необычная.

Он взвесил ножны на двух пальцах.

— Чуть больше фунта, — Лукулло на мгновение задумался. — Могу дать сто восемьдесят пять сольдо.

Сальвестро уже потянулся было через стол, чтобы скрепить сделку рукопожатием, но Лукулло предостерегающе поднял ладонь.

— Погодите. Как основатель фирмы «Лукулло и сыновья», я обязан вам кое-что сообщить. Прежде всего, серебро в этих ножнах потянет, вероятно, на триста с лишним сольдо, и, значит, заключая сделку со мной, вы теряете больше целого скудо. Если вы отнесете их в Дзекку, то вам около трехсот и предложат, за вычетом комиссионных, которые для мелких предметов составляют десятую часть от суммы сделки. Вам, конечно, пришлось бы представить какой-нибудь документ об их происхождении, а потом десять дней ожидать выплаты денег.

— Десять дней! — воскликнул Сальвестро. — Еда нам нужна сейчас, а не через десять дней.

— Ах так. — Лоб у Лукулло избороздился морщинами. — Этого я и опасался. У вашего друга, я просто не могу этого не отметить, вид человека, жаждущего основательно подкрепиться, а потому, боюсь, я вынужден буду настаивать на первоначальном предложении. Прежде чем мы произведем обмен, вам необходимо поесть. Думаю, это будет более чем уместно.

— Более чем уместно, — радостно согласился Бернардо. Пироги, все четыре, уже начинали остывать.

— Уместно?! — вспыхнул Сальвестро. — Какого это… Я имею в виду, мы не можем поесть, потому что нам нечем платить. И что же, нам нечем платить, потому что мы не можем поесть?..

Он чувствовал, что такой оборот дела должен был бы разъярить его куда сильнее, но исходившая от Лукулло странная доброжелательность подорвала его воинственный настрой. Сопротивление Сальвестро прекратилось, когда Лукулло подтолкнул к ним все четыре пирога и Бернардо взял первый из них и целиком сунул его себе в рот. Сальвестро потянулся за ложкой.

Синяки у него на лице так и запульсировали, когда он стал поглощать куски мяса и пропеченного теста, одновременно пытаясь выслушивать Лукулло, который объяснял, что пироги — это просто подарок и никакого соглашения между ними не подразумевают, что если бы он приобрел у них ножны, пока они были голодны, то можно было бы сказать, что сделка совершена под косвенным давлением, а если бы он одолжил им денег на еду, то мог бы потом потребовать их немедленного возвращения и установить любую цену, которая пришла бы ему на ум, а поэтому, чтобы защитить репутацию «Лукулло и сыновей», он должен был либо отказаться от сделки, либо угостить их… и, кстати, что они скажут про пироги?

— Отличные пироги, — ответил Бернардо, уже разделавшийся с двумя своими.

— Теперь давайте шовершим нашу шделку, — сказал Сальвестро, все еще жевавший.

Лукулло опять предостерегающе поднял ладонь.

— Еще кое-что. Вопрос довольно щекотливый, но столь же необходимый, как, в своем роде, и пироги. Расположение духа каждого из вас, здесь и сейчас. Не будете ли вы так любезны описать его мне?

Сальвестро перевел это для Бернардо, и оба заверили Лукулло, что расположение духа у них исключительно хорошее.

— У вас спокойно на душе?

Они кивнули.

— Вы благосклонны к другим людям?

Оба кивнули.

— В частности, ко мне?

На этот раз Сальвестро помедлил, внезапно и ненадолго насторожившись. Проглотив последний кусок пирога, он медленно кивнул. На лице Лукулло появилось выражение покорности судьбе.

— Так я и думал, — сказал он. — Это совершенно обманчивое впечатление, и я вынужден просить вас не обращать на него никакое внимания. Все дело во мне. С самого своего детства я всем нравлюсь, все со мной соглашаются, находят меня приятным, все рядом со мне стараются быть приятными. Всю жизнь я только и слышу «да». Можете себе такое представить?

— Нет, — сказал Сальвестро, хотя на самом деле чувствовал, что такое вполне можно себе представить. Почему бы и не соглашаться с таким человеком, как Лукулло?

— За нами много раз гонялись собаки, — сказал Бернардо.

— Сыновья мои страдают тем же недугом, хотя далеко не так, как их отец. Вы сами заметили, как ведутся наши дела на пьяцце. А смысл моих слов вот какой: вы не должны учитывать все это, принимая решение о сделке. Сейчас, перекусив, вы могли бы просто уйти и попытать счастья в каком-нибудь ломбарде. Никаких обязательств у вас передо мной нет. Так что отбросьте все ваши чувства и решайте.

— Уже решено, — сказал Сальвестро и потянулся через стол, чтобы пожать Лукулло руку.

Тот принялся отсчитывать монеты из объемистого мешка, лежавшего рядом с ним на скамье, и выкладывать их столбиками по десять штук.

— За нами много раз гонялись собаки, — снова сказал Бернардо.

— А за мной никогда не гонялась ни одна собака, — ответил Лукулло.

— Значит, вам повезло, — заключил Бернардо.

Лукулло поначалу ничего не сказал, но через минуту-другую пробормотал:

— Это проклятие.

Сальвестро и Бернардо переглянулись. Сальвестро хотелось радостно кивнуть, однако оба они в то же время чувствовали, что проклятием это быть ну никак не могло.

— Почему? — спросил Сальвестро.

— Вообразите себе, на что будет похожа жизнь, если все с вами всегда согласны, — сказал тогда Лукулло. — Я имею в виду, все и всегда. Вот вы рядом с женщиной, вашей первой любовью, к примеру, и вы ей говорите: «Не прогуляться ли нам вместе по саду?» Она, конечно, соглашается, и вы идете в сад. Вы говорите, что любите ее, и спрашиваете, любит ли она вас. Она вас, конечно, любит, а чуть позже, когда вы просите о поцелуе, она вам уступает. И само собой, уступает вам и дальше, если вы это предлагаете, и говорит «да», когда вы просите ее руки, и снова «да», когда вы умоляете простить ваши измены, бесчисленные и порой чудовищные, — с чего бы ее сестре быть менее уступчивой, чем она? — а когда вы от нее утомляетесь, она безропотно убирается во вдовий приют, монастырь или публичный дом… Или возьмем таверну. Вы сидите там со своими давними собутыльниками. Еще по выпивке? Конечно! И еще? Почему же нет! Вы решаете, что вам уже хватит. Они тоже думают, что больше не стоит. Но может быть, по стаканчику рома? Отличная идея! А потом по галлону морской воды? Замечательно. А напоследок по пинте свиной крови? Конечно же! И так со всем, что вы предложите. Понимаете? Представляете, на что это похоже?

Сальвестро сочувственно кивал.

— Возможно, вы понимаете, — продолжил Лукулло более спокойно. — И возможно, моя жена действительно меня любит, а мои друзья действительно живут только для того, чтобы со мною пить. Но возможно, что все вы просто соглашаетесь со мной, с Лукулло, самым приятным человеком в Риме, с которым невозможно не согласиться. Откуда я могу знать? — Лукулло ненадолго умолк. — Так или иначе, — заговорил он снова, встряхнувшись, — все это очень мрачно, хотя, как заметил ваш друг, есть и проблески солнечного света. — (На лице у Бернардо изобразилось непонимание.) — Собаки, — напомнил ему Лукулло.

Бернардо пожал плечами. Последовала непродолжительная пауза.

— А ваша манера вести дела… — рискнул предположить Сальвестро. — Здесь это, должно быть, очень помогает.

— Деньги? Что такое деньги, как не всеобщее согласие? Серебро — хороший металл, с этим согласен каждый. Но если бы никто с этим не соглашался, разве был бы он столь же хорошим? Возможно, сегодня серебро более привлекательно в Венеции, или в портах Ганзы, или в Константинополе. Сколько дукатов дают за динар? Сколько динаров в рейхсталере? Скудо, цехины, гульдены, гроши… Их мелкие ссоры вызывают такой шум, что мир не в силах его переносить, а мы, bancherotti, наживаем свои состояния на улаживании этих ссор. С тех пор как Адам прикрылся фиговым листком, наши печали и радости связаны с деньгами. Если не соглашаться насчет денег, тогда насчет чего можно вообще согласиться? Деньги — самая бесспорная вещь в мире.

Как лучник, уверенный в себе, переводит взгляд на колчан и не следит за неумолимым полетом стрелы к цели, так и Лукулло, завершив свой маленький монолог, отвернулся в сторону. Сальвестро, конечно же, согласно закивал, поняв все сказанное лишь в самых общих чертах, но убежденный, что так оно и есть. Лукулло тяжело вздохнул. Бернардо молчал.

«Сломанное колесо» заполнялось народом. Нескольких человек, вошедших тем же путем, что и Сальвестро с Бернардо, точно так же встретили настороженным молчанием. Однако гораздо чаще распахивалась дверь в противоположной стене. За ней виднелись ступени, по которым поднимались или спускались мужчины со своими спутницами: молодые, с маслянистой кожей, эти женщины были наряжены в атласные или муслиновые платья кричащих расцветок. Появились двое юношей с подносами, уставленными едой и напитками, — они прошли в занавешенный дверной проем рядом с задней дверью. Потом заговорил Бернардо.

— Нет, это не так, — сказал он.

Лукулло обернулся на него с изумлением. Лицо его, не привыкшее выражать подобные чувства, приняло какой-то странный вид. Тогда, словно бы из сочувствия, задвигалось лицо Бернардо. Сначала лоб его пошел горизонтальными складками, затем — вертикальными, нижняя челюсть стала выпячиваться, а глаза, сузившись, уставились в точку, разве что на дюйм отстоявшую от кончика его носа. На лице Сальвестро отобразилось такое же удивление, что и на лице Лукулло. Оба они наблюдали за тем, как челюсть Бернардо приступила к работе — щеки при этом искривились, и за ними перекатывались желваки, словно двое здоровяков боролись за единоличное обладание его ротовой полостью. Адамово яблоко ходило то вверх, то вниз — сначала неспешно, затем все быстрее. Бернардо легонько жевал свой язык. Ошеломленный Сальвестро стал понемногу привыкать, осознавая, что происходит. «Да ведь он думает», — пришла мысль. Потом Бернардо снова заговорил.

— Деньги, — сказал он. — Они не бесспорны. Они совсем не бесспорны, потому что… — Последовала пауза, лицо его напряглось в последнем усилии — отчасти глотательном, отчасти спазматическом, лоб разгладился, челюсть втянулась, а оба здоровяка, кувыркаясь, полетели вниз по пищеводу. — Потому что их всегда не хватает.

Часом позже — нет, двумя, тремя часами — Сальвестро, сидя на краю кровати и снова натягивая рубашку, размышлял о реакции Лукулло. Когда женщина у него за спиной перевернулась на бок, он почувствовал легкое колыхание кровати. Снизу доносился приглушенный шум хлопающих дверей и повышенных голосов. На его взгляд, реакция эта была опрометчивой. Опрометчивой и даже необдуманной.

Лукулло, выслушав возражение, выпрямился на своей скамье, как жердь, и несколько секунд не произносил ни слова, лишь недоверчиво глядя на Бернардо через стол. Но потом он медленно поднялся на ноги, и Сальвестро, даже до того, как Лукулло открыл рот, ощутил исходящие от него волны, что накатывались на комнату и на мгновение затопили ее всю: волны добродушия, веселья, огромного и всепоглощающего счастья. Когда же Лукулло заговорил, требуя выпивки и еще еды, дабы отпраздновать сделку, то Сальвестро показалось, что свет в их углу сделался ярче, сияя на лицах обернувшихся к ним людей, тоже требовавших еды и выпивки, чтобы принять участие в торжественном событии.

— В бочке, вы говорите?

Восхищенное лицо Лукулло притягивало остальных завсегдатаев трактира, словно маяк, — они, охваченные возбуждением, удивленно трясли головами и вторили его восклицаниям, пока Сальвестро и Бернардо потчевали его рассказом о своем путешествии в Винету. Обшарпанные и оборванные, особенно по контрасту с Лукулло, завсегдатаи «Сломанного колеса» пялились на них из соседних кабинок, теснились на табуретах, приставленных к концу их стола, толпились сзади и все как один кивали вместе с Лукулло.

— И там вы раздобыли эти ножны, как я понимаю.

Лукулло, казалось, затаил дыхание, страстно желая услышать больше, и все остальные клиенты, в подражание ему, затаили дыхание, и Сальвестро услышал свой собственный голос — да, мол, так оно и было, — в то же время недоумевая, как можно подобрать что-либо со дна моря, сидя в закрытой бочке. Тогда Бернардо заявил:

— Да нет, в общем-то. Понимаете, он же был в бочке…

При подобных поправках Лукулло неизменно вскидывал в восторге руки и восклицал: «Этот говорит то, что думает!» или: «Да так все и было, конечно!». Он предложил тост «за искателей приключений», и все в «Сломанном колесе» единым духом выпили за их здоровье. Прибывала еда, горшки с горячим супом, чтобы размягчить сухомятку, плоский хлеб — лучшее, что мог предложить этот трактир. Непрерывной чередой заказывались кувшины пива и кубки крепкого вина, но, даже кивая и улыбаясь вместе со всеми, Сальвестро чувствовал некое другое настроение, скрытое за всеобщим весельем. Беседа текла непринужденно, но лишь тогда, когда говорил Лукулло; если же он замолкал, то его «придворными» овладевала смутная паника, которую они заглушали выпивкой. Лица вокруг него сияли и блистали возбуждением Лукулло, да и его собственным, как заметил Сальвестро в какой-то момент, спрашивая себя, чувствуют ли другие это «нечто», скрытое за их искусственным возбуждением? Да, в комнате царили веселье и добродушие, но под ними простирались неизмеримые глубины чего-то совершенно иного. Под ними простиралась зияющая пустота, и порождал ее тоже Лукулло.

(Его размышления перебил женский вопль из-за стены. За ним раздался еще один, потом — несколько глухих стонов. По другую сторону перегородки послышались ритмичные удары. Кровать, подумал он. Эти звуки заставили девицу подняться, и она обхватила ухо ладонью, прислушиваясь.

— Это Анджелика. Твой друг, должно быть… — Она не договорила.)

— Что, в «Посохе паломника»?! — возмутился Лукулло. — Вы хотите сказать, что остановились в «Палке», самой дрянной ночлежке во всем городе? Оставайтесь у меня!

Сальвестро уже готов был согласиться, подталкиваемый слушателями, — те настаивали на том, что отказываться глупо, что это прекрасное предложение, что надо сказать да, да, да…

— Нет, — сказал Бернардо, и Сальвестро почувствовал тогда, что гложущее его глубоко внутри беспокойство временно унялось. — Мы не можем. Нам надо остаться с монахами.

Секунду-другую казалось, что Лукулло станет протестовать, но он только всплеснул руками и воскликнул:

— Что ж, нет — значит, нет! Уж этот-то знает, чего хочет, а?

Да, да, да… Последовали уважительные замечания касательно свойств ума Бернардо, потом разговор расширился, коснувшись того времени, когда Лукулло оказался в сумасшедшем доме, потом снова вернулся к их с Бернардо путешествию с Узедома, расположенного так далеко на севере. Подошло время, когда Лукулло должен был увидеться со своими сыновьями на пьяцце. Он добился от Бернардо и Сальвестро обещания, что они непременно вернутся и выпьют с ним снова, и ушел, махая на прощание рукой. Общее собрание распалось так же внезапно, как и образовалось. Все разошлись по своим местам, протирая глаза и поглядывая на рассказчиков в смутном недоумении, словно только что пробудились ото сна. Бернардо и Сальвестро остались наедине с последним из участников пиршества, человеком примерно их возраста, ученым, который, похоже, оказался на мели и никак не мог выбраться из города.

— Убирайтесь отсюда, просто убирайтесь отсюда ко всем чертям, — твердил он, совершенно пьяный, и тут же начинал извиняться за свою грубость. — Я имею в виду Рим, а не это заведение.

В конце концов они его оставили, но перед этим Сальвестро разрушил колоннаду из сольдо, выстроенную Лукулло, и положил все монеты на треугольник из ткани, который оторвал от своей рубашки. Затем тщательно завязал узел. Когда они пробирались между столов к двери напротив той, в которую вошли, остальные небрежно кивали. У подножия лестницы одна из женщин, которую Сальвестро видел раньше, преградила им дорогу.

— Анджелика! — крикнула она в лестничный колодец.

— В чем дело? — спросил Сальвестро.

— Лукулло оставил вам подарок, — ответила она, затем снова крикнула.

Появившаяся Анджелика посмотрела на них обоих поверх балюстрады.

— Ну и кто же из вас знаменитый Бернардо? — спросила она.

Когда Бернардо сказал: «Это я», ему было велено подняться наверх.

Теперь кровать за стеной утихомирилась. Сальвестро натянул башмаки. Женщина молчала, быстро одеваясь на другой стороне кровати, потом поднялась и напудрилась чем-то, пахнущим розами. Двинувшись к двери, она провела рукой по плечу Сальвестро.

— Что ж вы такой вялый, господин искатель приключений? — спросила она. — Ладно, со всяким бывает.

Ожидая появления Бернардо, Сальвестро услышал тяжелые шаги, поднимавшиеся по лестнице. Вскоре в дверь просунул голову лысеющий человек.

— Вы Бернардо или другой? — спросил он.

— Другой, — ответил Сальвестро.

— Ладно, пойдет. — Он стал разматывать длинный кусок ткани, внутри которого что-то было. — Лукулло оставил вам вот это. — В руке у него оказались ножны. — Отличный был рассказ про бочку. Здесь, в «Сломанном колесе», всегда рады хорошему рассказу. Там, в передней комнате, вы повстречались с Симоне. Он здесь для того, чтобы отпугивать паломников. В следующий раз входите с другой стороны, со двора. Я — Родольфо, в отличие Лукулло, самый неприятный человек в Риме. — И он рассмеялся, видя, что Сальвестро по-прежнему озадачен. — Хозяин этого заведения. Так или иначе, это ваше. — Он протянул ему ножны. — Где вы их раздобыли?

Он вспомнил, как с трудом пробуждался тем утром: во сне его зубы вонзались в стволы деревьев и застревали в них. Он глотал завитки и обрывки коры, а его резцы прогрызали неглубокие желобки в находившейся под корой древесной плоти. Рот его, казалось, все еще был полон кислого сока, когда он открыл глаза. Бернардо уже проснулся и грыз капустную кочерыжку. Сальвестро бесшумно подался к нему, прижимая палец к губам. Они встали на ноги и лишь тогда заметили приора, так же, как и они, бодрствовавшего среди спящих тел.

— Это вам за ваши труды, — чуть слышно проговорил приор, вынимая руку из сундука.

Он вручил Сальвестро серебряные ножны. В этом жесте ощущалась некая скрытность, точно другие монахи могли воспротивиться такой расточительности со стороны приора. Бывали и другие подобные случаи, когда Сальвестро подавлял желание вовлечь в разговор того или иного из монахов или же, подслушав, о чем они говорят, высказать свою точку зрения. Как-то раз в горах над Больцано они до самой ночи не встретили ни единой души и вынуждены были как могли устраиваться на ночлег среди сосновых стволов. Почти полная темнота под древесным пологом и тишина, не нарушаемая ни малейшим дуновением ветерка, удручали послушников. Дрожа от холода, Сальвестро слышал, как Йорг говорил им: «Но тишины не бывает. Бог дышит повсюду. Разве вы не слышите?» Когда же они помотали головами, он продолжил: «Нет? Вы уверены?» Он сам задышал громче, потом поочередно приложил ухо к груди каждого из них, говоря: «Думаю, я его слышу». И они наконец поняли. «Это дыхание Бога, слышите? Всего лишь одолженное нам на время. Прислушайтесь…»

И Сальвестро, прислушиваясь к самому себе, подумал об улице в Прато, на которой они оставили ту женщину и где тишина была подспудным стуком, от которого он спасался внутри самого себя. Прежде чем он успел сдержаться, он сказал что-то насчет того, что наихудшая тишина — та, которая громче всего на свете, сказал что-то очень глупое, но Йорг повернулся к нему в удивлении и произнес: «Ну вот, видите? Сальвестро это понимает…» — и он продолжил бы, но в этот момент приблизились двое монахов постарше и приор отвернулся от него, будто своими ободряющими словами перешел некую негласную границу в их отношениях. Бывало и другое — неосмотрительные похлопывания по спине, когда впереди показывался постоялый двор, немногословные поощрения, обмен беглыми фразами по пути, — и всякий раз Йорг отступал, останавливался, словно такого рода похвала была для приора слишком большим отступлением от его обычной сдержанности или слишком явным признанием особой роли Сальвестро. Ножны были вручены сходным образом, потому что стоило забормотать слова благодарности, как Йорг нетерпеливо отвернулся, и Сальвестро, как и прежде, почувствовал себя немного сбитым с толку и каким-то неуместным. Сальвестро и Бернардо не были ни с монахами, ни с их приором — они были чем-то вроде клина, вбитого между Йоргом и его братией. Сальвестро сунул ножны за пояс.

— Мне дал их приор, — сказал он Родольфо.

— Дар от священника! Боже, нам следовало бы водрузить их на постамент, — едко отозвался хозяин таверны.

В это мгновение из-за двери напротив высунулась огромная рука, и оттуда на цыпочках вышел Бернардо, держа свою одежду под мышкой. Он бросил ее на пол и стал быстро одеваться, поглядывая то на Сальвестро, то на Родольфо, которые с любопытством за ним наблюдали. Натягивая башмаки, великан подпрыгивал, перемещаясь в сторону лестницы.

— Нам пора, — сказал Сальвестро.

Сначала они ничего не понимали. Приор стоял перед ними, отведя назад согнутую в локте руку, словно Моисей, указующий на Землю обетованную. Они послушно посмотрели в ту сторону, затем переглянулись. Перед ними простиралось поле без единой травинки, наполовину высохшее море грязи, пустыня.

— Церковь Святого Петра! — провозгласил отец Йорг.

Монахи продолжали молчать — эта головоломка лишила их дара речи. Посмотрели снова, но что больше могли они там увидеть? Четыре огромных каменных обрубка, стоящие на земле, изрытой траншеями и усеянной лужами со стоячей водой, ряд самосвальных тележек, люди, снующие среди кучек леса, камня и гравия. Руины.

Молчание становилось все тяжелее. Йорг смотрел то вперед, то назад, смущенный и вдруг утративший уверенность. Потом кто-то сказал:

— Похоже, что его святейшество заботится о своих церквях немногим лучше, чем мы.

Сначала один из монахов издал нечто, напоминающее чих, за этим последовало сопение, а затем икота, но икота от смеха. К нему присоединился кто-то еще, потом еще один, потом сдавленный смех вырвался наружу, и тогда братья стали хохотать без удержу: одни сгибались пополам, другие хлопали себя по бокам, глядя на своего приора, который поворачивался то вперед, то назад, словно не веря, что грязные развалины у него за спиной не могут внушить монахам благоговейного страха и заставить замолчать. Они хохотали, хихикали, хмыкали и реготали, и стоявший позади Ханс-Юрген обнаружил, что не в силах сопротивляться наплыву веселья, и от души засмеялся вместе со всеми над нелепостью ситуации. Йорг, уронив руки, беспомощно стоял перед ними. Ханс-Юрген видел, что тот озадачен и совсем ничего не понимает, и из-за этого — или из-за того, что стояло за этим, — смех покинул его так же внезапно, как пришел. Ну конечно! — думал он. Из-за чего еще их приору допустить такой грубый промах? Факт был налицо: Йорг оступался и спотыкался, простодушно взирал в пространство, и при виде полного замешательства, написанного на лице приора, явилось понимание, а за ним — мгновенное отрезвление. Да он же ничего не видит, подумал Ханс-Юрген.

Дверь за лестницей вела к ступенькам, а те — в кладовую, заполненную причудливыми каменными блоками и непонятными механизмами: здесь имелись деревянные рамы, колеса с деревянными зубцами, канаты и гигантская воронка. Мимо залежей каменной пыли и сточенных зубил они пробрались к двери, выходившей в пустынный двор. На другой стороне его была арка, за которой виднелась улица: люди на ней тащили мешки, толкали крытые тачки, вели упрямых мулов, навьюченных клетями и корзинами. Один тянул сани, нагруженные комьями земли; подойдя ближе, они увидели, что это не комья, а какие-то овощи. Брюква, что ли? Старуха в лохмотьях спросила, не желают ли они купить по цветочку для своих милых. Они не желали.

— Надо возвращаться в «Палку», — сказал Бернардо, — Уже почти стемнело.

Сальвестро посмотрел на небо, на западе тронутое розовым, а в других местах ярко-голубое.

— Еще несколько часов до того, как стемнеет, — ответил он резко. — Что с тобой такое?

— Мы опоздаем, — продолжал Бернардо. Казалось, он чем-то взволнован. — Мне это не по нраву.

— Что? Что тебе не по нраву? — Сальвестро начинал раздражаться.

Бернардо неловко изогнулся и ткнул большим пальцем назад, в сторону двора.

— Все это. Мне оно и раньше не нравилось. И теперь тоже.

Он слегка покраснел. До Сальвестро дошло, что он говорил о женщинах.

— Ну а Анджелике, кажется, очень даже понравилось, — сказал он, — если судить по тому, что я слышал.

— Да, ей-то это понравилось, — подтвердил Бернардо с некоторым напором. — Как и той, другой. А мне вот нет.

Он смущенно поежился и замолчал.

— Какой еще «той, другой»? С каких это пор ты…

— Той, у которой много сестер, ну, когда мы еще были с Гроотом и остальными. — Он дотронулся до своей головы. — Рыжей.

Сальвестро вздохнул.

— Это был я, а не ты. И никаких сестер у нее не было.

— Ты был первым, — возразил Бернардо. — А потом был я. А после она привела всех своих сестер, и они тоже все это проделали. У нее было четыре сестры. Я считал… Что? Что здесь смешного? Как хочешь, но мне это не понравилось.

Отсмеявшись, Сальвестро сказал:

— Давай пойдем вон туда. Не беспокойся, скоро вернемся в «Палку». У нас же мешок серебра, весь Рим у наших ног. Тебе ведь понравился Лукулло, правда?

— Нечего обращаться со мной как с болваном, — огрызнулся Бернардо. — Я тебе не лошадь.

Они уже шли по улице, и Сальвестро, ускорив шаг, слегка от него оторвался, храня молчание.

Они прокладывали себе дорогу среди шедших навстречу им носильщиков и мелких торговцев. Небольшие мастерские и лавки были выстроены в ряд: облупленные сводчатые здания. С другой стороны теснились деревянные сараи, на крыше у каждого был прилажен шест, с которого свешивались рваная одежда и прочее тряпье. Легкий южный ветерок колыхал эти знамена, неся пыль, поднятую с сухих склонов Капитолийского холма, видневшегося за постройками, а также запахи конского пота и коровьего навоза, тухлой рыбы с рынка около Пантеона и чего-то еще, чего-то едкого. Сальвестро осторожно принюхался.

— Известь, — сообщил он.

Возле церкви Сан-Никколо они свернули за угол, и перед ними открылся другой вид. На смену сараям пришли небольшие кирпичные хижины без окон — две-три были чуть крупнее остальных, — с печными трубами, из которых к небу поднимался матовый белый дым. Улица здесь разбивалась на множество крохотных тропок, переплетавшихся между собой. Заглянув в открытую дверь первой из хижин;, они увидели в темноте красный глаз огня, мигавший, когда закопченный рабочий подбрасывал в него поленья. От кирпичей исходили волны жара, а запах извести здесь был еще сильнее. Сальвестро резко остановился.

— Что такое? — напустился на него Бернардо. — Что опять стряслось?

По прошествии первой недели из красилен и подвалов, в которых пытали жителей Прато, в большом количестве стали поступать трупы наиболее строптивых или безденежных. Когда колодцы, в которые швыряли трупы, заполнились, а стаи крыс пожирали мертвецов, оставленных на улице, отряду пикинеров велено было рыть ямы. В глубину они были больше человеческого роста, всего ям насчитывалось шесть или семь. Для тел. Сальвестро набрел на одну из них, когда слонялся по городу; над ней стояли трое с лопатами, окликнувшие его и предложившие приложиться к фляжке с огненной жидкостью. Четвертый был в яме, и его лопата методично поднималась и опускалась на черепа тех, что лежали на самом верху. Сальвестро посмотрел на головы и переплетенные конечности: рука, нога, еще одна рука. В одном месте он различил промежность, мужскую промежность, в другом — копну рыжих волос. Взгляд его блуждал по конечностям и фрагментам тел. Потом что-то задвигалось на краю его поля зрения — что-то скрученное. Он внимательно пригляделся и в следующий раз увидел это четко. Между головой и рукой просовывались чьи-то пальцы, совершая слабые хватательные движения. Один из троих стал вонзать лопату в кучу светло-серого порошка и разбрасывать его на трупы. Воздух из-за него сделался едким. Через некоторое время кто-то из них прислонил к уху ладонь. Из ямы донеслось чуть слышное то ли шуршание, то ли царапанье, потом еще раз, а потом, кажется, еще раз. «Известь начинает кусаться», — заметил тот, кто бросал ее.

— Да пойдем же! — в очередной раз повторил Бернардо.

Сальвестро потряс головой, чтобы прогнать воспоминания. Отхаркнув, он выплюнул густую белую мокроту. Позади печей для обжига извести с одной стороны земля шла под уклон, а с другой — похожее на амбар здание простирало безоконные крылья, очерчивавшие двор, в котором высились штабеля мешков. Ко входу, расположенному где-то сзади, рабочие подвозили тачки, наполненные рыхлой серой массой. Из-за дверей в передней части амбара доносился глухой стук. Пока Сальвестро и Бернардо к нему прислушивались, раздался пронзительный свист, и стук тут же стал нерегулярным, а потом и вовсе прекратился. Через несколько секунд двери распахнулись.

Поначалу казалось, что внутри мастерской царит не столько темнота, сколько светонепроницаемость. Из зияющего дверного проема выпятилось облако бело-серой пыли, распухло, превратилось в наклонную стену тумана, вздыбившуюся через двор в их направлении. Сальвестро увидел, что внутри движутся какие-то фигуры, белые как привидения, и из облака начали появляться люди. Они неуверенно шагали вперед, задыхаясь от кашля и плотно зажмурив глаза от жгучего порошка, — целые дюжины белых призраков, спотыкаясь, выбирались из извести.

— Кто это? — спросил Бернардо.

Люди, бредя мимо, казалось, не замечали их. Сальвестро глянул в одно или два пепельных лица, но рабочие на него не посмотрели.

— Никто, — сказал он.

— Что? Да нет, вон там.

Бернардо ткнул пальцем. Рядом со странными белыми деревьями, на расстоянии примерно в полсотни ярдов, виден был всадник, сидевший к ним спиной. Он, видимо, говорил с кем-то и время от времени указывал рукой на что-то, расположенное ниже по склону. На пешем его собеседнике была ряса.

— Похоже, это Герхард, — сказал Бернардо.

Облаченный в рясу услужливо повернулся к всаднику.

— Да, — сказал Сальвестро. — Так и есть.

Пока они смотрели, всадник стал спускаться по склону. Монах последовал за ним.

Сальвестро и Бернардо пошли вперед, пока не оказались возле тех самых деревьев, не белых, как выяснилось, а покрытых известковой пылью. Они стояли на склоне огромной земляной чаши. Внутри ее, как показалось Сальвестро, некогда был выстроен целый город, ныне разрушенный настолько, что не поднимался выше фута над землей. Повсюду были разбросаны фундаменты, небольшие каменные столбы, разбитые колонны и опрокинутые арки, и между ними, подобно саранче, кишела армия работников, ворочавших глыбы, махавших молотами и возивших тачки. Видно было, как далеко внизу Герхард и всадник пробираются среди них. Чаша эхом отзывалась на крики рабочих и оглашалась звоном металла, бьющегося о камень.

— Чем он там занимается? — спросил Бернардо.

Сальвестро пожал плечами. Чем, в самом деле? Все, что он знал или хотел знать о Герхарде, заключалось в тех отчаянных минутах, пережитых на берегу далекого острова. Осыпаемый ударами и пинками островитян, он успел заметить покрытую капюшоном голову монаха, а потом и глаза Герхарда, едва видимые из кольца охватившей Сальвестро боли, бесстрастно на него взиравшие, пока лицо его не исказила паника и он не бросился убегать, а мгновением позже на островитян обрушился Бернардо, подобно огромному, беспощадному зверю. Бернардо той ночью Герхарда не видел, и Сальвестро не рассказывал ему, какую роль сыграл монах. Теперь, не получив ответа на свой вопрос, Бернардо утратил интерес к сцене внизу.

— Надо возвращаться, — сказал он.

Герхард опустился на колени. Он то всматривался в землю, то, жестикулируя, обращался к всаднику, то снова опускал голову. Взгляд Сальвестро блуждал по обширному котловану. Люди, толкавшие тачки, змеящимися цепочками пробирались среди развалин к западной стороне чаши и опрокидывали свою поклажу на кучи, подобно муравьиным холмам высившиеся у подножия склона. В земле были прорыты ступени, но ступени исполинские, в восемь-десять футов высотой. Согнутые вдвое рабочие тащили на спинах мешки, карабкаясь от одной платформы к другой по стремянкам, поставленным так близко друг к другу, что они казались линями корабельного такелажа или огромной сетью, в которой слепо барахтались грузчики, ползая вверх и вниз, вверх и вниз… Ниже находились штабеля мешков, и мешки наполнялись, мешки взваливались на спины, а на самом дне огромного кратера муравьиная армия взмахивала молотами, раскачивалась, суетилась, и разрушительная работа не прекращалась ни на секунду. Сальвестро представилось, как поднимается лопата, как жестко ударяется она при падении, как невозмутимо ухмыляется труп. Только бы залить эту выгребную яму водой, подумал он. От умерших остается плоть, от утонувших не остается даже и ее. Не это ли ожидало его там, в черных глубинах? Что знали мародеры о тех строителях, чьи арки и стены они разрушали, чтобы напитать ими свои печи, чью плоть они превращали в мельчайшие обломки костей? Известь начинает кусаться… Черепа щерятся ухмылкой, он это знает, ведь даже известь не разъедает черепов.

— Нам надо идти, — снова напомнил Бернардо. — Надо вернуться в «Палку».

— Сейчас, — кивнул Сальвестро.

— И как давно это продолжается? — прошипел он, но Йорг лишь поджал губы и отвернулся.

Ханс-Юрген оглядел монахов, уже вернувшихся в комнату. Скоро ему снова придется выйти.

— Как давно? — настойчиво повторил он.

— Неважно, — сказал Йорг. — Я вижу достаточно хорошо, чтобы молиться.

Однако не настолько хорошо, чтобы отличить церковь от строительной площадки, подумал Ханс-Юрген. Когда приор озирался, бессмысленно моргая на солнце и топая ногами в недоуменной ярости, над ним несся ураган неудержимого смеха. Потом он резко зашагал куда-то прочь. Ханс-Юрген обнаружил его сидящим возле водного желоба среди погонщиков скота и уличных торговцев, ожидавших, пока подойдет их очередь уплатить пошлину чиновникам у ворот Пертуза. Он протянул Йоргу руку и повел его назад, но, когда они добрались до места его унижения, монахи успели разбрестись. Некоторые бродили среди каменных столбов «церкви», несколько больше братьев обнаружилось на пьяцце. Хеннинг, Фолькер и кое-кто еще отправились прямо на постоялый двор. Флориан, появившийся там вскоре после них, сообщил, что Вольф, Вульф и Вильф побежали в сторону больницы Санто-Спирито. Йорг выглядел все более усталым и подавленным. Ханс-Юрген отвел приора к его тюфяку и вместе с Флорианом вышел на поиски остальных. По мере того как дело близилось к вечеру, они подтягивались к постоялому двору сами, поодиночке и парами. Теперь не хватало только троих послушников, Иоахима-Хайнца, Хайнца-Иоахима, Маттиаса, Георга и Герхарда. Молчание тех, кто уже вернулся, невыносимо давило. Они провожали Ханса-Юргена взглядами, когда он поднялся, чтобы продолжить поиски.

Я вижу достаточно хорошо, чтобы молиться… Но достаточно ли одних только молитв здесь, в Ри-име? Монахи уже смотрели на него, ища знака, указания, чтó им следует делать, но сказать ему было нечего. Братья выглядели встревоженными и озадаченными. Хеннинг спросил, скоро ли ожидается возвращение на Узедом.

Когда Ханс-Юрген подходил к мосту Святого Ангела, солнце уже садилось за одним из низких холмов на западе города. Казалось, шумливый поток паломников и торговцев увлекает его за собой. Он отдался ему, перестал сопротивляться чужеземной тарабарщине, запаху пота и дешевого вина. Сегодня вечером приору придется обратиться к ним с речью, снова предстать пастырем. Братья пойдут за ним, если их повести. Пойдут за ним. Ханс-Юрген держался за эту мысль, пока толпа толклась на крохотной площади перед запруженным народом мостом. Вытягивая шею, чтобы глянуть вперед, он видел только море колыхавшихся шляп. Толпа едва ползла через площадь, а когда втискивалась на мост, ее движение замедлялось еще сильнее. Он успел сделать лишь несколько запинающихся шагов, когда рядом с ним кто-то окликнул его по имени.

Ханс-Юрген оглянулся: сбоку, облокотившись о парапет, стоял Сальвестро. На лице его, покрытом синяками, нарисовалось легкое смущение.

— Мы не знали, что вы с ними, — сказал Сальвестро, как бы оправдываясь.

Ханс-Юрген, в свою очередь, поглядел на него смущенно. С ними?

— С кем? — спросил он.

Сальвестро указал на берег реки, где толпились паломники, яростно препираясь с лодочниками о плате за проезд вниз по реке. Потом, приподнимая края своих накидок и семеня вниз по узким доскам, брошенным поверх речной грязи, они перебирались на ближайшую из сбитых в тесную кучу лодок. Лодки неистово раскачивались, ударяясь одна о другую, когда утыкались в берег, чтобы принять на борт пассажиров. Лодочники ругались и пихались, орудовали веслами, как шестами, чтобы отчалить от берега, после чего суденышки исчезают под мостом.

Ханс-Юрген наблюдал за этим, ничего не понимая, и готов был потребовать дальнейших объяснений, когда из-под моста донеслись разгневанные крики и появились Вольф, Вульф и Вильф: они сломя голову неслись вдоль берега, не обращая внимания на грязь и ловко прокладывая себе дорогу среди оторопевших паломников, качавшихся и вскидывавших руки, чтобы сохранить равновесие. Крики под мостом стали громче, и секундой позже в поле зрения Ханса-Юргена ворвался Бернардо.

Двоим наблюдателям показалось, что в толпу ничего не подозревающих людей врезался взбесившийся и замызганный грязью буйвол, опрокидывая доски, по которым семенили паломники, и прорезая полную хаоса просеку в преследовании спасавшейся бегством троицы. Все четверо успели скрыться за изгибом набережной, когда сбитые с ног начали выбираться из слякоти, озираться вокруг в озлобленном потрясении и счищать со своих одежд пятна грязи, из-за чего те только размазывались.

— Это уже во второй раз, — сказал Сальвестро. — Через минуту появятся снова.

И они появились.

— Стойте! — крикнул Ханс-Юрген, и трое послушников заскользили, останавливаясь и задирая кверху обезумевшие глаза; крики и смех замерли у них на губах, и внезапно они сделались островком неподвижности среди пошатывавшихся паломников. — Идите сюда!

Из-за угла вновь появился Бернардо. Гигант не обращал никакого внимания на различные препятствия в форме паломников, которые чудесным образом рассеивались при его приближении или оказывались лицом в грязи. При виде послушников он резко остановился, на мгновение ошарашенный таким завершением гонки.

— Наверх! — крикнул Сальвестро, а затем повернулся к Хансу-Юргену. — Мы увидели их там, внизу, и решили, что они заблудились, — пояснил он. — Так что Бернардо вызвался их, э-э, забрать. Мы думали…

— Успокойтесь, — ответил Ханс-Юрген. — Вы все сделали правильно. Я и сам их искал.

Он сурово взирал на троих монахов, что взбирались по лестнице, ведущей от реки, и наконец остановились в ожидании у начала моста. Вильф обернулся на недавнего преследователя, который тащился по ступенькам вслед за ними. Все трое снова захихикали.

— Тихо! — крикнул Ханс-Юрген и снова обернулся к Сальвестро. — Благодарю вас.

Он помедлил, словно желая сказать что-то большее. Чувствовал он себя неловко, как-то скованно. Это ведь нанятый помощник, проводник, к тому же неверующий, напомнил себе Ханс-Юрген. Он избегал этих двоих с той поры, как они нашли его на берегу, — будто тогдашняя беспомощность Ханса-Юргена была чем-то постыдным. За все путешествие они обменялись лишь несколькими словами.

Все, во главе с Бернардо, пошли обратно, пробиваясь через толпу. Сальвестро и Ханс-Юрген шагали сзади, а трое юнцов в середине переговаривались на пониженных тонах.

— Вы видели Папу? — улучив минуту, спросил Сальвестро.

— Нет, — коротко ответил Ханс-Юрген.

Когда они свернули с виа Алессандрина, уже сгущались сумерки. Улицы сужались и темнели, пока Хансу-Юргену не стало казаться, что наступила ночь; правда, когда он остановился у входа в «Посох» и посмотрел вверх, небо все еще светилось. Иоахим-Хайнц и Хайнц-Иоахим вернулись, пока их не было. Они решили разделиться и обследовать реку, идя по разным берегам, а потом сойтись на мосту у острова Тиберина. Иоахим-Хайнц наблюдал заключительную часть сцены преследования троих послушников, потеряв из виду их и Бернардо под мостом Святого Ангела. Чуть позже приковылял Маттиас, которого поддерживал Георг. Оказалось, его лягнула лошадь. Недоставало только Герхарда.

Отец Йорг лежал на своем тюфяке, губы у него шевелились в неразборчивой молитве. Остальные монахи разбрелись по двое, по трое, тихонько переговариваясь, — Ханс-Юрген не слышал о чем. Трое послушников перешептывались, ерзая и толкаясь. Казалось, только их проводники чувствовали себя непринужденно: Сальвестро дремал, а Бернардо отковыривал от своей одежды грязь, по мере того как она подсыхала. Ханс-Юрген подумал было, не присоединиться ли к приору в его молитвах, но никак не мог настроиться. Слепой или почти слепой… Он вновь и вновь изумлялся собственной недалекости. Сколько других сегодня поняли, где слабое место Йорга? Неважно: довольно скоро об этом узнают все. Такое утаить невозможно. Поскорей бы закончился этот день, подумал Ханс-Юрген.

Вероятно, он погрузился в сон, но непродолжительный и беспокойный. Внезапное волнение заставило его зашевелиться и беспокойно оглянуться. Что такое? Братья поднимались на ноги. А где Йорг?

— Братья, сегодня мы подверглись испытанию. Наши прежние тяготы сменились другими…

Интересно какими, спросил сам себя Ханс-Юрген. Он с трудом поднимался на ноги, а Йорг все говорил о пережитых злоключениях, трактуя их как испытания, пройдя через которые братья будут вознаграждены. Сначала в его словах чувствовалась напористость, и монахи ловили их с жадностью. Они хотят верить, подумал Ханс-Юрген — или попытался подумать. Однако вскоре приор начал плавать, путаться и повторяться, и Ханс-Юрген почувствовал, что слушатели так же лишаются руля и ветрил. И тогда, посреди речи, хлопнула дверь.

Йорг прервался и повернулся к источнику шума. В дверном проеме стоял Герхард. Последовала неловкая пауза.

— Ты опоздал, брат, — сказал наконец Йорг.

Герхард с макушки до пят был покрыт слоем белой пыли и выглядел даже еще более странно из-за того, что Йорг никак это не отметил. Он небрежно извинился, и Йорг вернулся к прежней теме, став развивать аналогию между их злоключениями и невзгодами, выпавшими на долю Папы, но монахи больше не слушали. Они поглядывали на Герхарда, который стоял среди них и отвлекал внимание на себя, в то же время изображая ревностное внимание к словам приора. Когда Йорг закончил, все взгляды были устремлены на Герхарда, который направился к своему тюфяку у дальней стены. Ханно и Георг последовали за ним.

Той ночью монахи успокаивались медленно — они тщательно звбивали комки в своих тюфяках, по одному, по двое выходили ополоснуть лица водой. Новые ритуалы, подумал Ханс-Юрген. Его тревога неуклонно росла.

Отец Йорг достал свое перо и с болезненной медлительностью начал писать, глаза его от пергамента отделялись лишь несколькими дюймами.

Дьявол обманом возводил в пустыне города для Христа, чтобы испытать Его и Его веру. Точно так же предстал перед монахами Узедома этот город, называемый Римом. Некоторые видят город церквей и паломников. Остальные видят только трудности и задачи, которые они предпочли бы переложить на других. Некоторые выстоят, остальные нет. Монахи Узедома подвергнутся здесь тому же испытанию, что и Христос, и зерна будут отделены от плевел. Они уже очищаются от шелухи…

Йорг остановился, не вполне уверенный, что делать дальше. Он хотел кое с чем разобраться, однако не знал как. Приор прислушался к звукам, наполнявшим помещение, — к чуть слышному бормотанию, шелесту соломы, разрозненному кашлю и чиханию… Затем возобновился скрип заостренного кончика его пера.

Монахов Узедома привел в Рим их приор, но некоторые шли против собственной воли…

Он снова остановился. Звуки были те же самые, но вот тишина — иной. Герхард, Ханно и Георг все еще сидели тесной кучкой в дальнем конце комнаты, и собеседники Герхарда время от времени кивали. Йорг вновь склонился над пергаментом и стал писать быстрее, чем раньше, отбросив прежнюю сдержанность.

В Риме их приор обнаружил, что его враги не переменились. Брат Герхард строил против него козни на острове, а теперь противодействовал ему в Риме. Он высмеивал своего приора, и монахи Узедома, пренебрегая его положением, тоже смеялись над ним. Первым делом брат Герхард вздумал исчезнуть на бóльшую часть дня, заставив остальных гадать, чем же он занимается на самом деле. Таким образом, внимание монахов Узедома было недолжным образом отвлечено от приора. Затем брат Герхард собрал вокруг себя недовольных, чтобы по капле вливать в их грудь ту же самую желчь, которая отравила его, а именно зависть, ибо он некогда полагал, что сам сможет стать приором, однако наш Господь распорядился иначе…

Йорг продолжал в том же духе, а дойдя до конца страницы, остановился и стал перечитывать написанное.

Ханс-Юрген лежал на своем тюфяке, краем глаза наблюдая за Герхардом и прислушиваясь к скрипу пера. Постепенно мелкие шумы улеглись: исчезло царапанье пера по пергаменту, так как Йорг закончил свой отчет, шуршание прекратилось, тишину нарушали всего лишь несколько чуть слышных голосов. Приор все сидел, согнувшись, над пергаментом и наконец протянул руку, чтобы потушить свечу. По комнате распространился запах свечного дыма. Ханс-Юрген услышал, как приор сдвинулся с места, и догадался, что тот снова достал перо. Опять послышалось царапанье, но звук был грубее, чем прежде, причем много раз повторялось одно и то же движение. Это он вычеркивает все написанное, с запозданием догадался Ханс-Юрген… Он заснул или был на грани засыпания, когда на ухо ему кто-то шепнул:

— Это известковая пыль. Мы видели его в карьере.

Он сбросил с себя оцепенение не сразу же, а когда поднял голову, рядом никого не было. Известковая пыль. Карьер… Что-нибудь еще? Или нет? Голос принадлежал Сальвестро.

— Гиберти!

— Да, ваше святейшество?

— Где сержант Руфо?

Слуга со щипцами для снятия нагара и со свечой в руке осторожно заглядывает через выдвижную дверь в дальней комнате, замечает их и останавливается, расставив ноги на ширину всего порога. Лев нетерпеливым жестом велит ему заниматься своим делом. Вскоре из темнеющей комнаты к ним тянутся струи свечного дыма. В кишках угрожающе урчит и булькает; завтрашнее испражнение сулит оказаться очень болезненным. Возможно, думает он, сведения Лено окажутся недостоверными. А возможно, думает он, что и нет. Один Руфо узнает наверняка, потому что один Руфо сталкивался с ними лицом к лицу. Они прислушиваются к шагам в смежной комнате. Руфо и, может быть, полковник. Наконец дальняя дверь закрывается.

— Полагаю, он на службе у Венецианской республики, ваше святейшество, — говорит Гиберти.

Не глупо ли с его стороны собирать в Риме участников того, что творилось в Прато? Не будет ли с его стороны еще большей глупостью ничего не предпринимать, в то время как они маневрируют вокруг него? Если людей не направлять, они ошибаются. Если направлять по ложному пути, они грешат. За сим следуют несчастья, и начинают зиять ненасытные категории: глубокое «непредвиденное», засасывающее «неожиданное», столь же лишенные измерений, как и затемненная смежная зала, где шамкал своими губчатыми губами епископ Специи. Будущее всегда превосходит ожидания… Мудро ли это?

Да, решает он, взвешивая и прикидывая, лучше ошибиться по эту сторону осторожности. Лучше перерезать им глотки.

— Пошли за ним, — говорит он.

— …?

— …!

Это занимает неделю. Предварительно пережеванный коренными зубами клириков и наполовину растворенный в слюне говорливых папских чиновников, этот сочный кусочек сплетни передается изо рта в рот по направлению к Тибру, перебирается через мост, затем выкашливается прямо в город: тошнотворная слизь информации, которую следует обнюхать, как осторожные собаки обнюхивают кислотную пену блевотины друг друга. Чем таким озабочен ныне Его Затей-Потей-Святейшество?

— Епископ Специи?

— Это было несколько месяцев назад…

— Да нет, на прошлой неделе.

Но дело не в епископе Специи, и не в растущей крысиной проблеме, и не в угрях. Раздетые женщины и едва ли не публичное совокупление? Мужеложство? Французы? Нет, нет, нет, нет… Достоверные источники из кухонь Папского престола сообщают о некоем разговоре…

— Ску- и, смею добавить, — чно.

— Нет, погодите, послушайте…

Затем следуют «гм…», «угу» и «ну так и что?».

Итак, на этой ярмарке слухов торгуют не вполне римским сырьем: не свальным грехом, не скандалами и не сифилисом. Не скоропостижными лишениями благосклонности, не оправданными воздаяниями по заслугам и даже не упоминаниями о всегдашней притче во языцех — кардинале Армеллини. Чувствительная коллективная кора головного мозга всего города томится в своей травертиновой мозговой котловине. Сплетня между тем подвергается мутации, выбрасывает цепкие конечности, постепенно становясь чем-то таким, что Рим в состоянии опознать… Появляется Слухо-Зверь, щеголяющий шкурой из генуэзского бархата с узором в виде гранатовых плодов, с семью ногами, одной головой и тремя хвостами (что на два больше, чем у среднего англичанина). Иберия-на-Тибре не в ладах сама с собой, она распускает о Звере еще пущие небылицы, наделяя его все большим числом омаровых щупалец. Посольское недовольство вряд ли можно считать захватывающей вещью, но оно, по крайней мере, предлагает точку опоры в этой истории, туманной и несколько оторванной от действительности.

— Ну а чего же еще можно ждать от портингальцев?

— И от испанцев.

— Хм… А это правда, что они чистят зубы мочой?

Слухо-Зверь галопом скачет то там, то сям, изменяясь и распадаясь на части, теряя на рыбном рынке два вымени, отращивая жабры в Понте, а в соседнем Парионе он исторгает пузырь трепещущей слизи и дальше движется с трудом, несмотря на добавление пятнадцати крепких щупалец. Под конец он грустно ползет вниз по виа делле Боттеге-Оскуре: оскальзывающийся арабеск, рывок на юг, к спасительной реке… Слишком поздно. Судьба уготовила ему удушение внутри панциря из его собственных, затвердевших на солнце выделений. Зверь мертв, но Слух о нем продолжает жить. Его шершавый, словно гравий, язык слюнявит уши толстопузым монахам, дамам полусвета, капризным подуотшельникам…

— Они друг друга стоят, высокомерные ублюдки.

— Надменные, я бы сказал.

— Правильно, надменные ублюдки…

А еще заносчивые, и самонадеянные, и… Что ж, первую и самую легкую опору Слух находит в многочисленных римских предрассудках по отношению к чужестранцам: все цыгане — еретики, все поляки — воры, флорентинцы — приставучие содомиты, венецианцы — чванливые брюзги, а неаполитанцы годны только для простых сельских работ. Венгры? Они задирают локти, когда выпивают, и носят странные бесформенные шляпы. Англичане — это алчные, сквернословящие, ограниченные, зловонные хвостатые жабы, а немцы жрут, словно свиньи, и ведут скучнейшие разговоры. У французов две замечательные черты: вторая — это их пение, звуки которого напоминает рев козы, задумавшей родить кафедральный собор. А первая — это то, что два года назад они убрались обратно за Альпы. В коридорах пришедших в упадок дворцов громыхают костями несколько беззубых реликтов понтификата Борджа, ревностные блюстители limpieza di sangre[45], сворачивавшейся у них в венах, настойчиво продвигающие Черную Легенду о том, что виной всему англичане, и в своем угасании неспособные усмотреть, как гонка за причудливыми животными в Индиях сочетается с репутацией беспощадных воинов, добытой испанцами ценой крови. Гораздо более оживленные споры ведутся в конюшнях и в дешевых борделях, среди конюхов, шлюх и солдат из армии Кардоны в Неаполе, временно направленных в Рим: они самодовольно расхаживают туда и сюда, подпирают кулаком щетинистый подбородок в тавернах Рипы, где разыгрывают обходительную безучастность и делают ставки на исход дела.

— Играть в азартные игры! Еще один отвратительный иберийский порок.

— Играть на что?

Не очень ясно на что. Дальнейшие видоизменения Слуха связаны с пристрастием горожан к экзотике. Добрый старый Ганнон играет какую-то роль в странном трехстороннем соглашении, заключенном в садах Бельведера (об этой встрече теперь говорят как о «натянутой» или даже «бурной»), а слоновья популярность подпитывает расцветающее пышным цветом любопытство римлян. Что это за зверь, которого надо раздобыть? Чем невероятнее, тем лучше: серьезные шансы у Камелопарда, и у страшного Чешуйчатого Вепря, а также у разнообразных драконов. Распространение могучего, грубого, корявого Слуха сродни запуску воздушных змеев: так же увлекательно и так же символично.

— У него, — Колонна приумолкает, делает выдох, затем вдох, задумывается, с усилием распрямляется, начинает снимать рубашку, — самая непробиваемая на свете шкура. Броня, а не шкура.

Виттория цокает языком и причмокивает губами, когда ее отец, наблюдаемый ста двадцатью семью парами глаз, повторяет эту bon mot[46]. С ног его слетают башмаки. Вскоре он оказывается совершенно голым, если не считать шляпы. Виттория молча его уводит. Почему ему всегда надо проделывать это во время мессы? Разве он не любит Бога? Кончик стрелы погружается в его череп немного глубже.

— Копыта, — говорит карлик своей жене-карлице в прокаленной зноем чердачной комнате где-то в Ватикане. (Слухи подпитываются от болтовни и тучнеют.)

— Копыта, — повторяет она.

Это становится у них чем-то вроде пароля. Труппа из Магдебурга, состоящая из их родственников, собирается навестить их поздней осенью и попытать удачи с Папой, который, говорят, благоволит к карликам.

— Копыта, — говорит он снова.

— Копыта, — говорит она.

— Хвост как у крысы, — бормочет кардинал Ceppa в своих апартаментах за четверть мили оттуда. — Может, это и есть крыса.

Он не в настроении, потому что Вич не оказал ему доверия и отклонил подряд три приглашения на обед в одном только прошлом месяце.

— …а спит он, прислонившись к дереву, потому что из-за отсутствия коленных суставов он, единожды опрокинувшись, самостоятельно встать не может. Пила и запас терпения — вот и все, что требуется. И зверь ваш. Есть и альтернатива: зверя можно выманить и приручить с помощью девственниц. Он очень неравнодушен к девственницам, этот зверь…

Слушатели кивают.

В запертом подвале фермы на холме Пинчо, изолированной, тщательной выбранной, пропахшей тронутой плесенью штукатуркой и коровьим навозом, Кровавая Всадница откидывает с голых плеч копну рыжих волос и плотно обхватывает бедрами голову молодого парня. Угрожающее прикосновение одного из заостренных ногтей к покачивающемуся члену — и его язык вынужденно тянется кверху, в ее недра. Она ерзает, устраиваясь в седле потверже.

— Что (уф!) мне хотелось бы знать (м-м-м)…

Вителли с мягким удивлением глядит на жену, когда парень начинает сопротивляться. Та ухватывает строптивца за яйца.

— …это какой величины (ох-хо) этот его рог (а-а-а), что расположен (а-а-а!) на конце его носа? Й-е-е-у-у-у-а-а-а-А-А-А-А-А-А-А!

— …но самое важное из всего…

Они подаются вперед, выказывая вежливое волнение.

— …обстоятельство наиболее, по сути, значительное…

Они наклоняют головы, в своей восторженности и терпеливой зачарованности делаясь зеркальными отражениями друг друга.

— …вернейший ключ к пониманию природы этого зверя…

Их головы соприкасаются, настолько безраздельно их внимание.

— …состоит в том, что он совершенно не может терпеть слонов.

Благодарим вас.

Зверь раздувается, как пузырь, накачиваемый пьяным дыханием, и сокращается, как легкое. Печатники по всему городу распродали все тиражи «Естественной истории» Плиния и напечатали новые, которые тоже распродали. Вокруг испанцев и португальцев, чье соперничество в зависимости от обстоятельств становится то героическим, то яростным, то слегка потешным, образуются неформальные партии. Папе повсеместно рукоплещут, хотя остается неясным за что. Строители строят, швеи шьют, погонщики погоняют, пьяницы пьянствуют… Говорят все. Римские торговцы сплетнями обнаруживают, что им брошен вызов со стороны бесчисленных любителей, которые выказывают пугающую сноровку в области Доверительного Шепота, Безумного Заявления, а также Смутного и Бездоказательного Утверждения. Они ищут спасения в гиперболах и лжи.

— Почему? — спросил Сальвестро.

— Действительно, почему? — отозвался Пьерино. — Это секрет…

— Стало быть, Слон и Секрет — старинные враги, — предположил Бернардо; когда он заговаривал, наблюдатели, собиравшиеся вокруг их стола, прислушивались внимательнее. — Очень даже просто. Это как христиане и турки, кошки и собаки, французы и… э-э…

— Все остальные? — подсказал Лукулло.

— Да, — согласился Бернардо. — Секрет — это как Все Остальные.

— А Все Остальные — это как Секрет?

Все остальные кивнули.

Поначалу, когда разговоры об этом самом свежем испано-лузитанском раздоре вздымались и опадали, до основания потрясая косное внимание Рима, «Сломанное колесо» сохраняло высокомерное пренебрежение и еле осознаваемое безразличие, проистекавшие как из подлинной неосведомленности, так и из упорного нежелания завсегдатаев знать, о чем судачат в городе. Освещение таверны наводит на мысль о борделе, о «пяти минутах до полуночи»: тускло-горчичный на фоне оттенков красного цвета разновидности «пламя-наблюдаемое-сквозь-бокал-с-дешевым-вином». Кому нужна дипломатия при столь возвышенной безучастности? Такая линия выдерживалась три недели, но только что получивший имя Секрет разделался с ней за три минуты, пробившись рогом сквозь стену и заставив выпивох «Сломанного колеса» неразборчиво трепаться о его немыслимой анатомии. Наречие таверны тут же обогатилось словом «непарнопалый», а Сальвестро и Бернардо обнаружили, что они назначены местными экспертами по причудливым животным. Звание искателей приключений прилепилось к ним крепко-накрепко.

— Но мне вот что хочется узнать, — продолжил Пьерино. — Если наш Папа так страстно любит своего слона, зачем ему надобен самый лютый его враг, этот… Секрет?

— Папам надобно все, чего они не могут получить, — прозвучал чей-то голос из задних рядов тех, кто собрался возле стола; все поглядели на говорившего: его черты странным образом были собраны в центре лица, отчего голова выглядела обманчиво распухшей. — Обычно это доходы герцогства Модены. Я был переписчиком Папского престола при Юлии. Он хотел построить самую огромную церковь во всем христианском мире за три с половиной сольдо…

— Это похоже на правду, — сказал Сальвестро и хотел было развить эту мысль, но его перебил еще чей-то голос.

— Лучше бы спросить, почему испанцы или портингальцы так рвутся раздобыть для него этого зверя. — Это произнес рослый мужчина с высоким блестящим лбом; соседи воззрились на него со сдержанным возмущением; что это за долговязый выскочка рвется давать непрошеные советы выдающимся искателям приключений? — И еще — где они собираются его раздобыть?

Несколько наиболее воинственных слушателей стали ворчать: «Заткнись», «Думай, что говорить, ты, орясина», — но Сальвестро поднял руку, чтобы их успокоить.

— Оба вопроса более чем уместны. Мне и самому еще только предстоит увидеть такого зверя, когда ими станут торговать на Навоне. — В самом деле, где? И — зачем? — Он немного поразмыслил над этими вопросами. — Бернардо?

Бернардо все это время мудро кивал. Теперь он поднял взгляд и вздрогнул, обнаружив, что глаза всех присутствовавших устремлены на него. Через стол на него ожидающе взирали Лукулло и Пьерино.

— Все верно, — сказал он. — В общем, не здесь. Стало быть, где-нибудь еще. Когда я думаю, где можно найти такого зверя, то не имею в виду какое-то определенное место. Я бы начал с того, что отправился бы куда-нибудь, где еще не был, чтобы посмотреть, не там ли он. Если бы его там не оказалось, то отправился бы куда-нибудь еще, как, э-э…

Он запнулся.

— Боже всемогущий, да этот человек — просто чудо! — воскликнул тогда Лукулло, и вся толпа, почувствовавшая, возможно, первые шевеления скептицизма при ответе Бернардо, мгновенно развернулась кругом. Дальнейшим словам Лукулло внимали с теплым согласием. — «Где», «зачем»? Чушь собачья! Бернардо сразу обращается к самой сути. «Как» — вот что важно, говорит он. Вот вам по-настоящему независимое мышление!

— Именно! — воскликнул Бернардо, решив присоединиться к единогласному хору. Среди лучащихся одобрением, кивающих слушателей он поискал того, кто задавал вопросы, но долговязый исчез.

Глядя на те же сияющие, дружелюбные, полные обожания физиономии, Сальвестро думает: «Надо было давным-давно прийти в Рим». Потом, наступая этой мысли на пятки, является следующая, как и вчера, и позавчера: «Надо было бежать отсюда в первый же день». Потому что здесь по-прежнему находится полковник. Где-то в том же самом городе, что так любовно прижал его к своей груди, поджидает полковник. Добро пожаловать в Рим… Они пробыли здесь двадцать пять дней. Это лицо появлялось перед ним, как только он просыпался во тьме кромешной, и не исчезало, пока он не поднимался, не перебирался через тела спящих монахов и не ополаскивал лицо водой из колодца во дворе. Двадцать пять таких мыслей и, соответственно, двадцать пять неудачных попыток прочно их уловить — когда он возвращался, чтобы поднять Бернардо, полковник начинал исчезать из его сознания. Тогда и только тогда могли начинаться их дни в Риме.

Поначалу они пристраивались к сменяющим друг друга отрядам паломников, маршруты которых петляли между римских церквей. Рано по утрам огромные толпы, распевая гимны, собирались на площади Святого Петра, откуда группами по тридцать-сорок человек отправлялись к первому из мест поклонения. По большей части они спешили к лодочникам у моста Святого Ангела или шли вдоль берега Санта-Сабины, где покидали бечевник, сворачивая к воротам Сан-Паоло, чтобы, миновав Цестиеву пирамиду, вступить на пыльную Дорогу к церкви Сан-Паоло-Фуори-ле-Мура. Другие, однако же, пренебрегали этой самой удаленной из римских церквей и начинали непосредственно с Латерана, добраться до которого можно было за двадцать минут: неспешный переход через мост и прогулка среди руин вместо часового форсированного марша по Остийской дороге. Сальвестро с Бернардо тоже предпочитали Латеран и в течение четырех дней посетили его столько же раз.

Вскарабкавшись по Святой лестнице и спустившись с нее, паломники семенили к приземистым башням ворот Азинара, чтобы оттуда отправиться к церкви Санта-Кроче-ин-Джерузалемме. Сальвестро и Бернардо тащились вместе со всеми, задерживаясь, чтобы разглядеть изображения рыб, вырезанные на внутренней стороне новенькой чаши для святой воды. Затем вместе с несколькими молельщиками они снова устремлялись в путь, поднимались на приземистый холм и через ворота Маджоре добирались до церкви Сан-Лоренцо, одиноко стоявшей на труднопроходимом выгоне и соединявшейся с городом лишь муравьиной колонной молельщиков, устало тащивших к ней свои посохи, кресты, а порой и друг друга, ибо у самых ворот стояла шумная таверна. Предстояло обойти вокруг монастыря, и затем наставал черед церкви Санта-Мария-Маджоре. Шаг паломников к этому времени замедлялся, и полчища оборванных торгашей, следовавших за ними и готовых продать все, от птичек в клетках до воды, наконец оживлялись, поскольку бредущие искали любого предлога, чтобы дать отдых ногам.

По выходе на Авентинскую дорогу город оставался слева, а справа жилища и надворные постройки вскоре сильно редели, и за ними не было ничего, кроме полей, немногочисленных садов и причудливых развалин. Вдоль этой дороги паломники растягивались, и самые медлительные или изнуренные, выдумывая ту или иную отговорку, забирали все левее и снова исчезали в городе. Длинный пологий склон вел к церкви, до которой пилигримы обычно добирались, громко крича и театрально махая посохом, так, словно взошли на Альпы, а не на приземистый бугор Эсквилина. Этим восхождением пользовались как предлогом для того, чтобы передавать по кругу мехи с вином, хлопать друг друга по спинам или возносить причудливые молитвы за то, что им удалось выжить. Однако гимнов теперь не распевали, и Сальвестро был рад хотя бы этому. На вершине холма стояла церковь Санта-Мария-Маджоре.

Это могла быть церковь Сан-Джованни-ин-Латерано, или Санта-Кроче, или даже одна из маленьких часовенок, которые роятся рядом с большими церквями, словно старый собор взорвался и вокруг церкви, которая его заменит, оказались разбросанными его изувеченные капеллы; это могло быть одним из невзрачных деревянных сооружений, возле которых останавливались монахи, чтобы воздать хвалу за благополучие своего путешествия. Бернардо всегда входил внутрь. Сальвестро взирал на массивные стены, вперялся во тьму, царившую внутри, время от времени до него доносились обрывки мелодий или завывания хора… Когда они оказались у церкви Сантиссими-Апостоли, то его внесло внутрь напором толпы, и он оказался скорее на разнузданном карнавале, нежели в церкви. На протяжении же всех их последних вылазок он ждал снаружи, и любопытство его все возрастало, пока они не взошли на Эсквилин и он не сказал Бернардо, что в эту церковь они могли бы заглянуть и вместе, если тот не против. Тот, конечно, против не был.

Огромная колокольня словно сбрасывала с небес камни, колотившие по тарану, направленному в неф. Когда звонили колокола, звук громом раскатывался по пустотелому стволу колокольни и взрывался внутри церкви. Паломники затыкали уши и что-то кричали друг другу, но Сальвестро молча стоял рядом с Бернардо, не глядя ни на огромные колоннады, шедшие вдоль каждой из сторон нефа, ни на мозаики, украшавшие стены, ни на разноцветные мраморные плиты пола. Когда все остальные устремились в часовню, где стоял вертеп, Сальвестро обнаружил, что рядом с ним нет никого, кроме Бернардо, и что взгляд его устремлен во мрак под крышей. Подводный свет просачивался сквозь узоры резных мраморных окон и пробивался в обширные пустоты, простиравшиеся высоко у него над головой. Потом, когда свет достигал потолка, он, казалось, становился живым, напитываясь новой силой от того, обо что ударялся там, потому как потолок был сделан из золота.

Сальвестро медленно перемещался, поворачиваясь на каблуках и следя за кружащимся над ним полотнищем света. Из изгибов и выпуклостей своды образовывали калейдоскопическую мозаику, в которой присутствовали и бриллианты, и похожие на ятаганы вкрапления. Пылающее солнце, раздобревшее в послеполуденном зное, разбивалось на осколки, натыкаясь на твердый мрамор. Пробивавшиеся внутрь его лучи настолько слабо ударялись о яркие панели, словно бы сам воздух оказывал им сопротивление. Сальвестро виделись металлические чешуйки тяжелой брони, и, захваченный этим видением, потерявшись в нем, он чувствовал себя подвешенным в нефе, не смотрящим вверх, но прицепленным за подошвы и готовым вот-вот упасть головой вперед к тускло отблескивающему дну, находившемуся под ним. Все вокруг казалось вязким, и скрыться было совершенно некуда. Огромный золотой зверь вздыбился над своими владениями. Он снова оказался запертым в бочке, снова падал в Винету…

Когда они выбрались наружу, монах, стоявший у дверей, поведал им, что потолок в этой церкви покрыт самым первым золотом, доставленным из Нового Света, но Сальвестро не было до этого никакого дела, и с тех пор он по возможности избегал римских церквей, предпочитая бродить вдоль суматошных причалов, где лодочники принимали на борт пассажиров и их кладь, покрикивая друг на друга и борясь с причудливыми течениями и водоворотами Тибра. Им довелось видеть, как пошел ко дну мул, как под мостом Честио опрокинулась лодка, до краев загруженная бутылками, которые затонули в мгновение ока. Несколько человек остановились понаблюдать, как кувыркаются темные силуэты, устремляясь к белому песку речного русла, а затем скрываются с глаз, словно вода там текла над слоем жирной сметаны. Один из наблюдателей сказал своему сотоварищу, что так же быстро исчезают груды камня с накренившихся барж, — он сам видел. Песок, выстилавший русло Тибра, вполне мог поглотить весь Рим.

Запасы сольдо, хранившиеся у Сальвестро, постоянно перекочевывали к трактирщикам, чьи таверны выходили на набережную, а те в обмен давали толстые ломти осетрового филе, жилистую курятину, крепкие вина из Кампаньи с привкусом черной смородины, тарелки пареной брюквы и моркови. В итоге внутренности Сальвестро и Бернардо разжижались, а кровь в голове вскипала, как в котелке. Их охватывала лихорадочная дрожь, а кишечные колики заставляли жалко опускаться на корточки. Как-то раз Сальвестро с грехом пополам прикинул, что если они будут и дальше есть, как короли, то вскоре сделаются безденежными, как крестьяне, и после этого друзья перешли на рыхлые хлебцы, вымоченные в жиденьком овощном бульоне, пресные кашки из муки крупного помола или растертые бобы и турецкий горох, а также пиво, после которого мочились, как лошади. Солнце, казалось, день ото дня взбиралось все выше. Томительные послеполуденные часы представлялись необозримыми пустынями зноя.

Улицы пустели, когда паломники, священники и коренные горожане скрывались в палаццо, хижинах, лачугах, биваках, наспех сооруженных из жердей и мешковины. Сальвестро и Бернардо искали себе прибежища в римских развалинах. К югу и востоку скученные городские кварталы разрежались и разжижались: зернохранилища, конюшни и окруженные высокими оградами дома расплывались по независимым течениям и взгромождались на огороженные участки земли. Нити улиц постепенно расплетались, уступая место странным руинам: огромным каменным глыбам, массивным прогнувшимся стенам, покосившимся колоннам и аркам. Дальше и сами руины начинали собираться в оголенные блокгаузы, небольшие амфитеатры, лишенные крыш храмы. Плющ и колючий кустарник выдалбливали в известковом растворе точки опоры для ног. Там и сям карабкались козы, и обалдевшие от выпивки Сальвестро и Бернардо, бродя в поисках тени, медленно осознавали, что наиболее массивные из этих развалин, устоявших перед медлительным насилием времени, служат пристанищем не только для них.

Сальвестро почувствовал, что за ними следят, задолго до того, как следившие позволили себя увидеть. Бернардо же грузно тащился рядом, не замечая слабых шорохов и почти беззвучных шагов, которые все время покалывали ему уши либо сзади, либо сверху. Ему вспомнилось то время, что он сам провел в лесу, на протяжении долгих часов по-своему выслеживая чужаков и наблюдая за тем, как нарастает их беспокойство, когда до них доходил факт его незримого присутствия, — их реакция доставляла ему своеобразное удовольствие, свидетельствуя о том, что он таки существует, что он не ничто. Теперь роли поменялись. То была их пятая или шестая вылазка в этот кажущийся пустынным мир, и слепящий зной клонящегося к вечеру дня повалил их наземь, после чего Бернардо быстро уснул в тени изогнутой колоннады, а сам он чувствовал себя отупевшим и вялым. Их соглядатай возник внезапно и просто, не приблизился, не появился, не выпрыгнул из какого-нибудь потайного места.

На нем были одни лишь лохмотья, обмотанные вокруг чресл, тело так и лоснилось от грязи, а свалявшиеся в колтуны жесткие волосы доходили до плеч. Лицо ничего не выражало, и он не издал ни звука. Потом, когда Сальвестро стал с трудом подниматься, соглядатай подался назад, повернулся и был таков. Сальвестро протер глаза и, дотянувшись до плеча Бернардо, стал его расталкивать. Жесткий свет так и пылал, отражаясь от пыли, выбеливая камни и землю. По обе стороны от них простирались ряды многоярусных арок, тени внутри которых были чернее дегтя. Сальвестро смотрел на арки, а потом наружу, и его ослепляло солнце; если же он делал наоборот, то его слепила тьма, таившаяся между колоннами и под сводами. Цикады то стрекотали, то умолкали, то начинали стрекотать снова. Он щурился и вслушивался, но ничего не услышал, а потом оборванец вернулся.

Появился он так же внезапно, на этот раз в компании троих своих приятелей. Еще двое спустились слева, потом обнаружилась небольшая кучка справа. Вскоре их стало человек двадцать или больше — небрежно и безмолвно стоявших перед ними мужчин и женщин, одетых в пеструю мешанину лохмотьев и плохо сидящих платьев. Некоторые из них уселись на корточки, положив перед собой тяжелые дубинки и с непроницаемым выражением лиц уставившись на чужаков. У нескольких человек вместо кистей рук были грубо обмотанные культи. Другие щеголяли желтоватыми расчесанными язвами, вокруг которых вились мухи. Никто не произносил ни слова. Бернардо медленно поднялся на ноги. Сальвестро огляделся вокруг и подумал о бегстве. Потом толпа зашевелилась и раздвинулась. Вперед вышла женщина.

Она была одета в кожаную куртку и изорванную юбку, обрезанную чуть ниже колен. С ушей у нее свисали тяжелые серебряные серьги, а из-под измочаленной шапочки выбивались несколько прядей густых черных волос. Лицо у женщины было темно-коричневым от загара, у глаз явственно различались «гусиные лапки». Пальцы правой руки украшали кольца из какого-то недрагоценного металла, которые звякали и глухо бренчали, когда она поигрывала рукояткой короткого ножа. Женщина воздвиглась между толпой и Сальвестро с Бернардо, пристально оглядывая обоих. Кто-то позади нее открыл было рот. Ее голова почти незаметно дернулась в сторону, а плечи слегка напряглись. Восклицание тут же оборвалось, она же между тем так и не сводила с них глаз. Сальвестро попытался ответить на ее взгляд и обнаружил, что не в состоянии это сделать. Молчание ее было подобно ключу, проворачивавшемуся у него во внутренностях, оно заставляло его вспомнить другие подобные молчания.

— Вам здесь не место, — сказала она, а потом, не обращая никакого внимания на Бернардо, словно бы его вовсе не существовало, шагнула к Сальвестро и протянула руку. — Давай сюда все, что у тебя есть. Немедленно.

Когда он заколебался, ее приспешники заворчали и подались вперед. Стоявший рядом с ним Бернардо сдвинулся с места. Сальвестро снова подумал о бегстве. Глупо, сказал он себе, вспоминая о необозримых руинах у себя за спиной, о колоннадах, тенях, потайных местах… Глупо. Он сунул руку за пазуху, достал лежавший там сверток, безуспешно попытался развязать узлы, а затем положил его в протянутую ладонь. Женщина сжала и разжала руку, глядя на него с откровенной неприязнью.

— Не густо, да и все равно без толку.

Другая ее рука мелькнула в смазанном движении, маленький нож блеснул так же яростно, как если бы этот мешочек был его лицом. На землю посыпались монеты.

— Вы могли бы купить себе еды, — слабым голосом проговорил Сальвестро.

Женщина притворно огляделась вокруг.

— Странно! Что-то я не вижу здесь никаких рынков. Интересно, куда это они запропастились…

Несколько человек позади нее рассмеялись. Она указала на разбросанные у ее ног монеты.

— Собери их.

— Рынок есть вон там. — Голос его прозвучал шатко и неубедительно для него самого, хотя он говорил правду. — Вы могли бы…

— Что, в городе? И нас там тепло встретят, да? — Тон ее по-прежнему был насмешливым, но в нем теперь явственно проступала угроза. — Давай, становись на колени и собирай их.

Она не ударит меня ножом в шею, сказал себе Сальвестро. Все, чего она хочет, — доказать, что она здесь хозяйка. Он опустился на колени и начал собирать монеты. Бернардо суетливо топтался позади него. Женщина стояла как вкопанная, даже когда он поднимал последнее сольдо, валявшееся между ее босых ног. Он осторожно поднялся. Снова последовало молчание.

— Тогда мы могли бы купить для вас еды, — предложил он.

Секунду она смотрела на него так, словно не верила собственным ушам, затем разразилась грубым смехом. Бернардо неловко улыбнулся.

— Свернуть им шеи, — раздался чей-то голос.

— Заткнись, — резко отозвалась женщина.

Сальвестро впервые заметил, что она едва ли старше его самого. Она снова вытянула вперед руку, но на этот раз для того, чтобы мягко охватить его щеку. Пальцы ее обвились вокруг его уха. Он увидел, как усиленно задвигалось ее горло, как напряглась шея, и попытался вырваться, но было поздно. Женщина плюнула прямо ему в лицо. Стоявшие позади нее оборванцы расхохотались.

— Вам здесь не место, — прошипела она. — Если вы еще раз здесь появитесь…

Она провела пальцами вдоль его горла.

Впредь они укрывались от послеполуденного солнца в заброшенных надворных постройках и в полуразрушенных хижинах, которые отыскивали на окраинах города. Шумные людные улицы внезапно обрывались, уступая место пастбищам. Суматошные площади вдруг сменялись открытыми полями, виноградниками или огородами. К церквям примыкали фермы, а посреди апельсиновых рощ вырастали разрушенные дома, словно покинутые передовые части, к которым основные силы так никогда и не подтянутся. Римские стены, прерываемые внушительными воротами, то поднимались, то опускались, следуя рельефу округи, но сам город до них так и не добирался, будто солнце настолько иссушило его плоть, что он обратился в ядрышко, постукивающее в пустой скорлупе. Сальвестро и Бернардо бродили по земле, не относившейся ни к городу, ни к сельской местности, — совсем как они сами.

Тем не менее солнечные часы отбрасывали тени, которые удлинялись, проползая по своим стелам, а колокольни и обелиски им подражали. К исходу дня римский воздух походил на шар, надутый зноем до критической точки и ожидающий прикосновения сумеречных игл. Так и проходили дни. По вечерам они возвращались в центр города, который к тому времени пробуждался ради ночных развлечений, как то: сорить деньгами, хлестать разъедающее желудок вино и мочиться с верхних этажей. Уже ранним вечером из Рипы начинали выбираться небольшие карнавальные группы, продвигавшиеся вдоль восточного берега Тибра вплоть до Скрофы, — они образовывали приречный полукруг, полный веселья и забав, где находилось место и для пухлых акробатов, и для разгульных собачьих боев, и для азартных игр при свете факелов. Самые набожные паломники поджимали губы — складывая их в «ослиное гузно», по местному выражению, — когда через наэлектризованную сиестой толчею направлялись к своим пристанищам в Борго, где их ожидал вечер утешительной скуки. Сальвестро и Бернардо присоединялись к ним по необходимости. От их ста восьмидесяти пяти сольдо осталось двадцать три.

Перейдя через мост, толпа начинала редеть, и Сальвестро обдумывал, каким путем добираться от замка Святого Ангела до «Палки». Иногда они смело шагали посреди виа Алессандрина, перед церковью Сан-Джакомо на площади Скосакавалли, мимо дворца кардинала Д'Арагоны, добираясь до виа деи Синибальди по одной из поперечных улиц Борго. Чаще они шли по задворкам, прижимавшимся к задней стене больницы Санто-Спирито, словно обломки кораблекрушения, давным-давно выброшенные к утесу, пробирались среди выстроенных на скорую руку лачуг, огибая костры, на которых готовили себе еду поселившиеся там самозванцы. Еще один маршрут пролегал почти вдоль всей речной излучины, прежде чем дорога для перегона скота, огибавшая подножие Яникульского холма, уводила их обратно. Если они сворачивали в арочный проход за дворцом делла Ровере, то подходили к виа деи Синибальди с юга. Если же они продолжали идти по направлению к воротам Пертуза, это позволяло им выйти на ту же улицу с запада.

Когда они приближались ночью к месту назначения, Сальвестро неизменно замолкал. Бернардо непринужденно болтал, но потом и у него застывали слова на губах. Они останавливались и пережидали минуту-другую, наблюдая за редкими прохожими, шедшими в ту или в другую сторону. Сальвестро всматривался в черные тени, размеры и очертания которых со временем стали ему так же знакомы, как и дневной облик улицы, следя за движениями, изменениями, мельчайшими и наименее заметными перемещениями. Напротив «Палки» располагалась частично обрушенная стена. Немного дальше — нечто, когда-то бывшее изысканным питьевым фонтаном. Имелись там и дверные проемы, и ниши, и углы… Он ждал, и Бернардо ждал вместе с ним. Только когда улица становилась пустынна и тиха, когда не слышно было ни легчайшего вздоха, ни шага, ни звука металла, трущегося о ножны, ничего из того, что могло бы выдать присутствие тех, кого он опасался, они решались пройти вперед, оказавшись на виду, чтобы искать убежища на постоялом дворе. Потому что, как невольно повторял про себя Сальвестро, полковник никуда не делся. И объявится он, если того пожелает, именно здесь. Каждый вечер, когда они обретали безопасность в темном нутре постоялого двора, Сальвестро оборачивался, ничего не видел и переводил наконец дух, слыша, как вторит ему Бернардо. Когда он указывал на это своему сотоварищу, тот все равно отрицал существование человека, внушавшего им такие опасения.

По ночам казалось, что «Палка» делается в полтора раза больше, прирастая лестницами и новыми нависающими этажами, не видными при дневном свете. Внутри поджидал в засаде Лаппи, осыпавший непристойностями каждого, кого замечал, и разрешавший вход только после тщательного распознавания личности, сопровождая это ворчливым: «Ну, предположим!» Иногда он крался по коридорам или прятался за каким-нибудь углом, чтобы выкрикивать угрозы в уши проходящих мимо старух. Монахи в задней комнате грузно восседали на своих матрасах, точно от рассвета, когда Сальвестро с Бернардо поднимались и выходили, осторожно переступая через тела спящих, и вплоть до вечерней темноты братья всего лишь сменяли лежачее положение на сидячее. Сальвестро неопределенно размышлял об «особых религиозных обрядах», «аудиенциях с епископами» или о Папе. Монахи с ними не разговаривали. Герхард и его клика перешептывались в своем углу. Отец Йорг выводил корявые строчки, и те разбредались по пергаменту, следуя изгибу горбатой крышки сундука, который приор использовал вместо письменного стола. Брат Ханс-Юрген молча за ним наблюдал.

Когда они ковыляли по коридору, Бернардо снова начинал болтать о луковицах, которые они съели вместо ужина, или вспоминать о позавчерашних сочных фенхелях, а Сальвестро что-нибудь небрежно ворчал в ответ. У двери их разговор замирал. Монахи провожали их глазами, когда они пробирались через комнату к своим матрасам. Если Сальвестро мельком взглядывал на Ханса-Юргена, тот смотрел в сторону. Сальвестро вспоминал о второй ночи здесь, когда он прокрался через комнату, чтобы шепотом предостеречь этого монаха, а опустившись в темноте на колени и обнаружив, что не вполне понимает, о чем хочет предостеречь, пробормотал что-то о Герхарде и об извести. С тех пор его опасения усилились, однако же определеннее не стали. «Какое мне до этого дело?» — сердито думал он. Йорг был почти слеп, Сальвестро заметил это раньше остальных. Теперь, казалось они выпали из поля зрения приора, как выпадают через люк. Ночи, проведенные в келье Йорга, когда они сидели друг против друга за заваленным бумагами столом, принадлежали жизни кого-то другого, не его. Его мучила обида — будто у него что-то украли, а доказать он не в силах. Он думал о несчастных, укрывавшихся в развалинах со всеми своими обмотками и культями. Утирая с лица плевок той женщины, он подавил в себе желание спросить у нее: если «там» им не место, то где же оно в таком случае?

Не там, думал он, но также и не здесь. В комнате воняло. Солома в тюфяках не менялась со дня их прибытия, и рясы у многих монахов заскорузли от грязи, хотя Герхард и те, кто собирался вокруг него, выглядели чище остальных. Сальвестро не знал, чем они заполняют свои дни. Вечерние молитвы теперь отправлял Герхард, и были они краткими, преимущественно и последовательно касаясь их «обязательства», их «испытания», их «ошибки» и, наконец, «ошибки, которую их вынудили сделать». Йорг ничего не говорил, отчужденно сидя на своем тюфяке. Ханс-Юрген вращался между Флорианом, Иоахимом-Хайнцем, Хайнцем-Иоахимом и некоторыми другими, число которых с течением дней медленно убывало.

Вульф, Вольф и Вильф приходили и уходили, когда им вздумается. Подолы их ряс обтрепались и были заляпаны речной грязью, потому что большую часть времени они проводили среди попрошаек и задир под мостом Святого Ангела. Сальвестро и Бернардо дважды видели их там, проходя поверху, потому что троица в унисон выкрикивала: «Бернардо! Бернардо!» — привлекая к себе любопытствующие взоры паломников, ожидавших погрузки в шаланды, небольшие гребные лодки и челноки. Они задирали кверху руки и держали их так в безмолвном одобрении, лишь отчасти насмешливом. Когда Сальвестро окликал их, призывая подняться и вернуться вместе с ними в «Палку», они не обращали на него внимания. Когда их окликал Бернардо, они убегали. В спальне же послушники вели себя так, словно днем ничего не случилось, игнорируя Бернардо и Сальвестро вместе с остальными монахами. Час или два перед тем, как гасился свет, были временем перехваченных взглядов и напряженного молчания.

Только Йорг, казалось, пребывал в забытье. Каждую ночь монахи, спавшие ближе всего к нему, отодвигали свои матрасы, покуда он, слепец, не оказался в центре острова, намытого для него самого, Ханса-Юргена, Сальвестро и Бернардо. В другом конце комнаты разрасталась территория Герхарда. Приор по-прежнему ничего не говорил и не выдвигал никаких возражений. Он просыпался, молился, снова засыпал, а кроме того, строчил пером. Сальвестро улегся на свой матрас и уставился во тьму. В спину ему впились ножны, спрятанные в соломе тюфяка. Он лениво подумал, не сказать ли Бернардо, что именно Герхард подбил островитян на самосуд. Сладостно было представлять себе, как шея этого интригана переломится, словно восковая свеча, когда Бернардо приподнимет его одной рукой и покачает. Почему приор не изгнал мятежника? Такой вопрос можно было задать только в темноте. Стоило увидеть отца Йорга, как сразу становилось понятно, что на подобное он не способен.

В один из вечеров, выйдя в самый западный переулок, ведший от виа Алессандрина, они выжидали, остановившись в укромном уголке и наблюдая за тем, как тьму, царившую на виа деи Синибальди, потревожили несколько человек с тюками соломы, затем — мужчина, шедший под руку со смеющейся женщиной, затем — еще кто-то, кого тащили за собой две тявкающие собаки. Именно собаки привели Сальвестро в замешательство — не далее как утром они вели того же человека вниз по виа дель Элефанте и яростно разлаялись на Бернардо, подвигнув того на обычную речь об омерзительности собак. «Ничего не имею против, только если они маленькие или спят…» — начал Бернардо, и Сальвестро вполуха слушал продолжение привычного запутанного монолога, в котором перечислялись различные породы и относительная их омерзительность и который в конечном итоге сводился, как это бывало всегда, к тому, что «чем больше собака, тем она хуже». Те, что исчезали теперь за поворотом виа деи Синибальди, были средних размеров. Он ждал, пока лай не сменится тишиной, а потом заметил эту самую тень.

Неподалеку от входа в «Посох», среди мешанины смутных форм — стена в этом месте была проломлена, — к темным пятнам обрушающейся кладки добавилось еще одно, со странными очертаниями. Сальвестро прижал палец к губам, потом шепотом проинструктировал Бернардо. Тот отполз обратно в переулок. Сальвестро ждал. Ему уже представлялся завтрашний рассвет, когда перед ним, как всегда, появится призрак, преследовавший его по пробуждении, произнесет все те же слова (Добро пожаловать в Рим…) и будет навсегда изгнан мыслью о том, что они собирались сейчас сделать: Прошлой ночью мы тебя навеки стерли… Рассудив, что времени прошло достаточно, он смело вышел на середину улицы и неторопливо зашагал к «Палке». Рот наполнился густой солоноватой слюной. Он думал о Бернардо, который сейчас должен был беззвучно мчаться вперед, в лучшем своем виде — в виде бесшумного призрака, огромного во тьме, с тяжелыми и проворными ручищами. Что, если Бернардо не станет действовать по его указаниям, а просто бросится напролом к своей цели? Сальвестро приближался. Тень не шелохнулась, хотя теперь он точно знал, что это человек, то ли пригнувшийся, то ли сидящий. Человек может принимать множество очертаний, подумал он — или же продолжал обдумывать эту мысль, пока подходил, и у него почти не было времени — доля секунды, чтобы открыть рот и закричать, — когда словно бесшумная пушка выстрелила двумя телами в улицу и Бернардо занес руку над черепом, который во мгновение ока должен был расколоться, как спелый плод, — нет, нет, нет. «Нет!» — выкрикнул он, потому что это был не тот, кого он боялся. Человек, тяжело дыша, лежал на спине, слабо помахивая руками и ногами. Это был вовсе не полковник.

— Совсем как тогда, на берегу, — сказал Бернардо.

Секунду они смотрели на него, сбитое с толку, затем Сальвестро нагнулся, чтобы подать ему руку, и человек с трудом стал подниматься. Это был Ханс-Юрген.

— Когда мы его там нашли, — продолжил Бернардо, обращаясь теперь к Сальвестро. Он коротко и нервно рассмеялся.

Монах медленно приходил в себя, стоя на темной улице и глубоко дыша теплым ночным воздухом. Затем с шумом прочистил горло.

— Хотел поговорить с тобой, Сальвестро, — сказал он.

Они молча пошли рядом, а Бернардо следовал за ними шагах в десяти. Свернули в переулок, шедший на север и пересекавший виа Алессандрина неподалеку от пьяццы. Вскоре молчание стало гнетущим, и Сальвестро, уверенный, что эта странным образом устроенная встреча была связана с его тихим предостережением, прикидывал, каким бы образом затронуть вопрос о Герхарде. Миновав пешеходов, шедших по виа Адриани, они выбрались на виа дель Элефанте. Здесь Ханс-Юрген остановился и указал на дальний конец улицы, в сторону пьяццы.

— Днем там стоят прилавки, — сказал он. — А за ними — менялы.

Сальвестро кивнул, недоумевая, какое отношение это может иметь к Герхарду. Красные глаза монаха обшаривали улицу. На большой площади, простиравшейся впереди, ярко светили собранные в пучки факелы. Ханс-Юрген выглядел озадаченным.

— У вас есть монеты, — сказал он. Это могло быть и вопросом; Сальвестро ждал продолжения. — Я пытался обменять здесь наше серебро, но они отказываются.

— Лом, — сказал Сальвестро. Bancherotti занимаются только монетами.

— И у вас они есть, — кивнул сам себе Ханс-Юрген, словно бы он ему об этом сказал. Монаху, казалось, было неловко — он не знал, как продолжить. — Как бы мы сумели, хотел бы я знать, обменять здесь серебро, если эти bancherotti не желают… Не понимаю, Сальвестро, как это тебе удалось. Если бы ты мог…

В гуще прохожих перед ними заупрямилась и остановилась лошадь, скребя копытами по булыжнику. Всадник спешился и попытался потянуть ее за узду. В конце концов он обвязал ей голову шарфом, и лошадь, таким образом ослепленная, позволила ввести себя на пьяццу, где вскоре затерялась среди лениво роящихся толп. Сальвестро хотел было сказать, что мог бы обменять утром серебро монахов на римские сольдо.

— Знаешь, как мы проводим дни? — спросил Ханс-Юрген, все еще глядевший вослед лошади, хотя той уже и духу не было; на дальней стороне площади высился дворец, черный на фоне черного неба. — Вон, видишь? — Он указал на неразбериху башен и крыш. — Сидим там во дворе. — Он издал звук, который показался Сальвестро сдавленным иканием. Оно повторилось и снова было удушено. Затем Ханс-Юрген беспомощно рассмеялся — горьким, ненатуральным смехом; прохожие с любопытством поглядывали на то, как он задыхается и сопит. — Да, сидим во дворе. Вот чем мы занимаемся, я и мой приор. Сидим во дворе и ждем Папу!

— Не он. — Бернардо приблизился к ним и теперь обращался к Сальвестро так, словно бы Ханса-Юргена там не было. — Говорил же я тебе.

Пытаясь скрыть изумление, Сальвестро озадаченно обернулся к своему сотоварищу.

— Говорил мне? Что именно?

— Что это был не он, а ты мне никак не верил. Это был не полковник.

— Это был он, — сказал Сальвестро, снова поворачиваясь к монаху, чей смех превратился в душераздирающий кашель.

— Мы сходим сюда завтра, — сказал он Хансу-Юргену. Потом добавил: — Можете на нас положиться, — и это заставило монаха рассмеяться снова, резче, чем прежде.

На следующий день они отправились в «Сломанное колесо» с двумя массивными серебряными браслетами, усеянными молочно-зелеными камнями, и после уже знакомой процедуры Лукулло отсчитал им триста семь римских сольдо, после чего провозгласил, что счастлив их видеть, и, как и прежде, остальные завсегдатаи единодушно с ним согласились. Не желают ли они выпить? Желают. Стало быть желают и все присутствующие.

— Так вот, — сказал Лукулло. — Я как раз говорил об этом с Пьерино, но спрашивать об этом надо у вас. Что вы думаете о последнем дурачестве нашего Папы?

Сальвестро посмотрел на Бернардо.

— Испанцы уже выходят из себя, а?

— И портингальцы, — добавил Пьерино.

Бернардо, в свою очередь, посмотрел на Сальвестро.

— Ну так что же вы об этом думаете? — настаивал Лукулло.

— О чем? — спросил Сальвестро.

— Об этом деле со Зверем.

Последовала короткая пауза.

— С каким зверем? — спросил Бернардо.

Пьерино помахал небольшой книгой в кожаном переплете.

— Об одном из немногих, которые мне не приходилось отдавать в залог, — сказал он. — И все же. Здесь о нем все написано. Это Плиний. — Он принялся перелистывать страницы; Сальвестро с Бернардо пили и бормотали слова одобрения, когда считали это уместным. — Или же его можно выманить и приручить с помощью девственниц. Он очень неравнодушен к девственницам, этот зверь… — объяснял Пьерино несколькими минутами позже.

Они кивали. Позже какой-то сварливый невежа попытался оспорить их познания в этом вопросе, но его справедливо заставили умолкнуть. Еще позже Сальвестро и Бернардо вышли и сразу же стали в легком недоумении оглядываться вокруг, потому что вошли они в трактир при свете дня, а сейчас была ночь. Казалось, радостная атмосфера, царившая в «Сломанном колесе», затушевала разницу между двумя временами суток. Они задрали головы, словно бы ища разрешения этой смутной загадки, однако небо было темным и ничем им не помогло.

Когда они той ночью вручили брату Хансу-Юргену двести шестьдесят пять сольдо, тот принял деньги сдержанно и без колебаний. Ханно и Георг глазели на это в неприкрытом изумлении, пока Герхард не пробормотал им что-то и не привел их в чувство, однако отец Йорг не сказал ничего. Сальвестро смотрел, как Ханс-Юрген шепчет ему что-то на ухо, и ожидал услышать от Йорга хоть слово, но приор только кивал. Позже, когда огни были погашены и каждый из обитателей спальни стал не более чем звуком собственного дыхания, кислым запахом своего немытого тела и уединенным предвкушением сна, Сальвестро услышал, как Йорг шевельнулся на своем тюфяке и отчетливо проговорил: «Примите нашу благодарность, Сальвестро». Кто-то в дальнем конце комнаты рассмеялся.

Когда они сложили то, что Сальвестро называл «их комиссионными», с тем, что Бернардо считал «их деньгами», то получилось «пятьдесят семь сольдо» (по подсчетам Сальвестро) или же «целая куча монет» (по подсчетам Бернардо). В темноте спальни Сальвестро тихонько оторвал второй квадратный лоскут от своей драной рубашки и завязал в него монеты, одновременно решив, что надо бы купить новую одежду, потому что даже по далеко не строгим понятиям «Сломанного колеса» они уже походили на пугал. На следующее утро — как и каждое утро потом — они позавтракали хлебом из булочной, располагавшейся в переулке чуть южнее рыбного рынка, потому что хлеб в «Сломанном колесе», хотя и очень дешевый, был неизменно черствым, а иногда и червивым. Однако же пироги в таверне были несравненны, и они отправлялись туда на обед и на ужин, заседая вместе с Лукулло и Пьерино. Лукулло все так же пылко восхвалял независимое мышление Бернардо, а вместе с ним и все прочие посетители. Этот благоприятный расклад портили только два обстоятельства: «невежа» и «их деньги».

За две недели невежа появился дважды. Сальвестро рассказывал об их приготовлениях к путешествию в Винету: о бочке, о веревке, о трудностях с лодкой. Бернардо увлеченно переключился на тему гребли.

— Раз, два, — с силой налегал он на воображаемые весла, — раз, два, раз, два… На такой вот манер.

— Завораживает, — сказал Лукулло.

Тогда-то он и объявился, этот невежа с надменной улыбочкой на губах. Он, как и прежде, стоял возле задней двери, отпуская по ходу дела комментарии («Раз, два, раз, два? А куда девалось три?»), пока кто-то не велел ему заткнуться. Потом, когда Сальвестро отправился на поиски невежи, тот, казалось, куда-то испарился. Ни один из завсегдатаев не имел ни малейшего представления о том, кто это такой.

Во второй раз он вел себя еще развязнее. Позже Лукулло назвал его тон оскорбительным. Они вернулись к теме Секрета (Бернардо настаивал именно на таком обозначении Зверя).

— Я вот тут подумал… — начал Бернардо. — Все эти дела насчет девственниц да коленных суставов — не может быть, чтоб так оно и было. Если б здесь и вправду требовалась девственница… или пила… то поймать их было бы очень просто… — Он ненадолго умолк, чтобы прикинуть, куда завел его такой ход мыслей; ближайшие из слушателей вытянули шеи, чтобы ничего не пропустить, — они подражали Лукулло, перегнувшемуся через стол. — Ну, — продолжил наконец Бернардо, — у нас тогда этих зверюг было бы с избытком… — (Лукулло кивал.) — Целые их стада… — (Все остальные кивали тоже.) — Целые толпы…

Тогда-то и обнаружился невежа — как всегда, возле задней двери. Высунулась его голова с высоким лбом и редеющими волосами. Он фыркнул.

«Не только оскорбительный, но и насмешливый», — вот как впоследствии описывал его тон Пьерино.

Фырканье его не было ни громким, ни особо продолжительным. В нем мало что напоминало подлинно лошадиное фырканье. Тем не менее многие повернули к невеже головы, искривив губы и меча в него гневные взгляды. Это было мелочно-саркастическое хлопанье челюстей, взрывное «брр!», отвратительно-точно рассчитанное ротовое пуканье, в котором оскорбительность, насмешливость и явное недоверие сожительствовали в раздражающе самодовольном ménage à trois[47]. «Мне следует заткнуть ему рот этой бутылкой», — так чуть позже сказал Сальвестро, поспешно затыкая ею свой собственный. «Следует», — убежденно подтвердил Лукулло. «Следует», — согласилась вся таверна. Однако, повсюду оглядевшись, они обнаружили, что невежа опять исчез. Спустя несколько дней то же самое произошло и с их деньгами.

— Пироги, хлеб и пиво, — коротко пояснил Сальвестро своему сотоварищу.

Они вдвоем тревожно разглядывали замызганный обрывок ткани, на котором покоилось одинокое сольдо. В дни, предшествующие их неминуемому банкротству, они пытались есть хлеб, который подавали в «Сломанном колесе». Но трудно было довольствоваться этим хлебом, пока оставалась возможность отведать пирогов, славших соблазнительные запахи из кухни, заманчиво исходивших паром на столах, жадно поедаемых и подаваемых вторично под личиной громких и радостных отрыжек. Вот они и ели пироги. И оказались на мели.

— А ведь бывало, мы считали себя королями, если удавалось поесть хлеба, — посетовал Сальвестро. — Помнишь Фюль? — (В Фюле они питались сырым просом.) — Или Барр? — (В Барре им довелось съесть крота.) — А как насчет Марна?

Бернардо пришел в еще большее уныние. Отряд вольных христиан пять дней стоял в каменистой равнине, меж тем как жители Марна и соседних сел рыскали по окрестностям в их поисках, вооружившись вилами, мотыгами и серпами. Это в Марне убили того мальчишку — или хуже, чем убили.

— Зачем ты все это ворошишь? — проскулил Бернардо.

Сальвестро отвернулся.

— Я имею в виду, что после Марна мы вообще ничего не ели, — сказал он.

Бернардо тряс головой, не желая ничего слышать. Сальвестро безостановочно называл другие деревни и блюда, которые они ели только через «не могу»: зерновую лузгу в Хуммингеме, сырые овечьи ноги в Вофарте, а в каком-то необычайно жалком местечке, название которого вылетело из головы, — собаку.

— А как насчет селедки? — воззвал он напоследок.

Все это, однако же, ни к чему не привело. Они не могли заставить себя есть такой хлеб.

Первым их затруднительное положение заметил Пьерино. Под конец, на целые часы растягивая свои кружки пива, они не раз поднимали головы, чтобы обнаружить, с каким любопытством он на них поглядывает. Пьерино ставил им очередные кружки и покупал им еду, а когда отсчитывал монеты, то прикрывал кошелек рукой, чтобы скрыть, как мало в нем осталось. Даже Бернардо вскоре почувствовал, что это невыносимо. Лукулло тоже осторожно осведомился об их средствах, но Сальвестро легкомысленно от него отмахнулся, сказав, что вскоре все наладится, и подмигнув на конспиративный манер. Про себя же он на чем свет стоит поносил свою тупость. На следующий день он собирался обменять ножны, что было затруднительным с самого начала, поскольку это был подарок от Лукулло. Теперь же это вообще стало невозможным. В «Сломанном колесе» их каждый день приветствовали все так же сердечно, но обоим становилось все больше и больше не по себе, когда заказывались и поглощались кружки пива и тарелки с едой. Однажды вечером один из их сменявших друг друга партнеров по выпивке, лошадник из Навоны, носивший прозвище Россо по причине своих морковно-рыжих волос, откинулся на спинку стула и во всеуслышание спросил: раз все остальные ставили сегодня выпивку для всех присутствующих, как и накануне, то не собираются ли они в скором времени сделать то же самое? Его немедленно зашикали, но все же после этого отношение к чужестранцам стало другим. Лукулло и Пьерино проявляли прежнее дружелюбие, но если Сальвестро и Бернардо садились за другой стол, собравшаяся за ним компания таинственным образом рассеивалась и вскоре собиралась вновь, уже без них, в другом конце помещения. Другие завсегдатаи норовили сидеть, храня упорное молчание, перед пустыми кружками, пока Сальвестро не поднимался на ноги и не хлопал Бернардо по плечу, чтобы тот следовал за ним. Они начали влезать в долги, и Родольфо, хотя ничего и не говорил, с хитрецой наблюдал за ними, стоя у дверей в кухню. Сальвестро наблюдал за Бернардо. К его тревогам прибавилась боязнь того, что друг возьмет да и выплеснет свое дурное настроение: Бернардо смутно, но с каждым разом все сильнее был озадачен холодным приемом завсегдатаев. Он вспоминал прощальное замечание предводительницы разбойников, поселившихся в развалинах. Здесь нам тоже не место, думал он.

Но окончательно все для них прояснил не Родольфо, не кто-то из былых товарищей по выпивке, не Пьерино или Лукулло. Несколько дней Сальвестро с Бернардо держались подальше от «Колеса», пока уличная суета не загнала их, уставших от собственного общества, измученных скукой и бесцельностью, а паче всего голодных, обратно — в теплые закрома и приветливую духоту таверны.

Родольфо нигде не было видно. Они проскользнули мимо кухни и уселись за пустой стол. Несколько человек за соседним столом стали озираться, чтобы как бы невзначай окинуть их взглядом. Один кивнул. Сальвестро кивнул в ответ. Анджелика и еще одна девушка, которой он прежде не видел, сновали туда-сюда, принося с кухни большие подносы с едой и выпивкой. Сальвестро множество раз поднимал руку, чтобы привлечь внимание Анджелики, но та, казалось, его не замечала.

— Сегодня, Бернардо, только хлеб, — сказал Сальвестро.

Бернардо не ответил.

Наконец те, что сидели за соседним столом, заказали себе по очередной кружке, и Анджелика вынуждена была их заметить.

— Нам буханку хлеба, — сказал Сальвестро.

Анджелика смотрела на них без какого-либо выражения.

— Пива сегодня не надо, — веселым тоном продолжил Сальвестро. — Только простой зачерствелый хлеб.

— Вас хочет видеть Родольфо, — сказала Анджелика.

— Ну, допустим, — отозвался Сальвестро, чувствуя, что краснеет. — Прекрасно. Мы всегда рады повидать Родольфо. А пока перехватим немного хлеба.

— Он видел нас на прошлой неделе, — сказал Бернардо. — Зачем ему видеться с нами сейчас?

Анджелика опустила свой поднос на стол.

— Это ваши с ним дела, — ровным голосом сказала она.

— Ну так, — продолжал вспахивать свою борозду Сальвестро, чувствуя, что увязает в ней все глубже, — принеси нам хлеба.

Анджелика уставилась на него. Воцарилось долгое молчание.

— Тут всем поднадоело, что вы едите за чужой счет, — сказала она напрямик. — Да и вы сами — тоже.

Снова последовала пауза, еще более долгая. Сальвестро резко встал на ноги.

— Хорошо. Пойдем, Бернардо. Переговорим об этом с Родольфо.

Выражение лица Анджелики не изменилось. Она смотрела, как Сальвестро, сопровождаемый Бернардо, напряженной походкой идет через таверну.

— Скатертью дорога, — пробормотал за соседним столом тот, кто раньше кивал их рассказам.

— А как насчет Родольфо? — спросил Бернардо, когда они вышли во двор.

Сальвестро не ответил. Он глубоко и медленно вдыхал ночной воздух, стоя спиной к великану, а тот снова озадаченно спросил:

— Мы же собирались повидаться с Родольфо, разве нет?

Глубокий вдох, глубокий выдох. Это как гребля, думал он. В точности как гребля, которую так любит Бернардо.

— Не думаю, что мы еще раз увидимся с Родольфо, — ответил наконец Сальвестро.

Кто-то кашлянул.

Кто-то, но не Сальвестро и не Бернардо, полусидевший, полустоявший, прислонясь к подоконнику заложенного кирпичами окна и скрестив руки; кто-то, не замеченный до этого, с тем же, что и всегда, заносчивым выражением, наклеенным на лицо, одновременно раздражающим и понятливым, с ухмылкой, от которой мысли Сальвестро поспешно бросились назад к входу, где было много строительных инструментов — ржавых пил, тяжелых молотков и больших зазубренных зубил, — отлично приспособленных для того, чтобы всерьез и надолго повредить плоть и кости. Ведь это покашливание — насмешливо-вежливая прочистка горла ради привлечения внимания — исходило от долговязого человека с высоким лбом и редеющими волосами, с непокрытой головой, облаченного в тускло-коричневые, но изящного покроя одежды, который сейчас двигался вперед, обезоруживающе вытянув перед собой руку и говоря:

— Родольфо передал вам мое послание? Благодарю, господа, что вы согласились встретиться со мной в сложившихся обстоятельствах и прошу извинить мне мое прошлое поведение, хотя, как вы скоро поймете, этому была своя причина. У меня есть для вас предложение…

И говорил он таким дружелюбным и примирительным тоном, что Сальвестро застыл, не в силах решить, то ли тотчас расквасить ему нос, то ли пожать протянутую руку, то ли просто повернуться и оставить его стоять там, где он стоял: Невежу.

— Может быть, поговорим где-нибудь наедине? Может быть, — продолжил он вкрадчивым голосом, — я возьму на себя смелость предложить вам… поужинать?

Это, рассуждал Родольфо четырьмя днями позже, не было чем-то таким, о чем будут судачить на протяжении нескольких лет. Скорее это будет вызывать пересуды в течение нескольких месяцев. В конце концов, его клиенты были публикой разношерстной и себе на уме — это он в них поощрял, — а потому их нелегко было удивить: все они привыкли к резким переменам фортуны и в лучшую, и в худшую сторону, поскольку сами множество раз испытывали или причиняли таковые. Тем не менее, признавал Родольфо в частных разговорах, возвращение (если не сказать — преображение) двоих самых недавних и непостоянных завсегдатаев «Сломанного колеса» не просто вызывало удивление. Оно — а Родольфо совсем не был склонен к гиперболам да и вообще к разговорам, исключая самые необходимые, — буквально ошеломило всех.

Вечер был в разгаре, и таверна едва не расползалась по швам: на скамейках сидели по шестеро человек, на стульях — по двое, а за столом могло оказаться сколько угодно клиентов. Женщины носились с кувшинами и тарелками, с трудом пробираясь через кучки выпивох, норовивших сгрудиться поближе к кухне. Кухарки же в заляпанных передниках стали пузырями, полными раздражения. Они отказались от слов, ограничившись ворчанием. Блюда пузырились, затем кипели, перекипали и сгорали.

— О господи!

— Что такое?

— Ну и ну…

Сальвестро, сопровождаемый Бернардо, первым вступил в «Сломанное колесо» по парадной лестнице и стоял теперь на верхней из трех ступенек, ведших в главное помещение. Поверх ослепительно-белых хлопчатобумажных сорочек на них красовались подогнанные строго по размеру камзолы из тисненого бархата, ворс которого был прорезан замысловатыми узорами из переплетающихся роз и прочих растений. Спереди кафтаны были расшиты золотыми галунами, а обшлага — серебряными. Бархат насыщенного синего цвета переливался в зависимости от того, куда падал свет канделябров — на основу или на уток. Пояса, пуговки и броши сверкали бронзовыми и серебристыми отблесками. Береты обоих были украшены кокардами из серебра в форме ятаганов. На шее у Сальвестро имелась еще и цепочка.

— Какого?..

— Невероятно!

— Ты посмотри!

Первые бессвязные отклики выразились в последовательности брызг и фонтанчиков из кусочков пищи. Из разинутых в изумлении ртов завсегдатаев таверны полились быстротечные пивные дождики. Затем послышались обрывочные восклицания, и даже Родольфо, стоявший позади неразлучной пары, выглядел удивленным.

— Быть того не может.

— Может. И так оно и есть.

— Так и есть?

— Так и есть!

Забитые пирогами рты укрылись за салфетками. Глаза, смотревшие поверх них, выпучивались и расширялись, чтобы вобрать в себя щегольские костюмы чудесно преобразившихся приятелей.

— Друзья, — обратился Сальвестро к сгорающему от любопытства собранию. — Друзья-товарищи, завсегдатаи «Сломанного колеса»…

Здесь он остановился.

Ему хотелось сказать что-нибудь об оказанном им приеме, о том, где им место и где не место, об обиталищах, исторгавших их из себя, или о цепи невезений и случайностей, которые довели их до такой жизни. Однако же, покачиваясь на каблуках, пока вся таверна ждала продолжения, единственное, что он видел вовне, за рядами обращенных к нему лиц, снаружи кокона из спертого воздуха и света свечей, кокона, который и был таверной, его пристанищем… Там была чернота, наружная тьма, из которой он появился. Бесконечный лес. Бездонное море. Он стоял с приоткрытым ртом, не зная, как обо всем этом сказать.

Бернардо легонько подтолкнул его локтем, выводя из замешательства. Чем дольше он молчал, тем больше проступали на лицах посетителей любопытство и нетерпение. Запустив руку в кошелек, прикрепленный к его поясу, Сальвестро достал оттуда горсть монет и просто сказал:

— Уже несколько недель мы пили и ели за ваш счет. Сегодня мы с Бернардо приглашаем вас всех выпить и поесть за наш.

Он обернулся, ища глазами Родольфо, и высыпал монеты в его сложенные ковшом ладони. Мгновение в «Сломанном колесе» стояла тишина, затем раздался крик:

— Поприветствуем искателей приключений!

Поскольку крик этот издал Лукулло, «Сломанное колесо» разразилось рукоплесканиями.

— Вы прямо-таки сыплете сюрпризами, — сказал Родольфо, все еще возившийся с монетами. — Почти и не ожидал снова вас увидеть. Тот малый, что вас искал, встретился с вами?

Но Сальвестро оглядывал все помещение, высматривая Лукулло и Пьерино, сидевших где-то в глубине зала.

— Искал нас? — рассеянно переспросил он. — А, да.

Взгляд Родольфо проследовал по прямой от большого пальца Сальвестро, направленного поверх его плеча, и остановился у подножия лестницы, где стоял, прислонившись к стене и скрестив на груди руки, высокий лысеющий человек, которого он с трудом узнал.

— Но ведь?.. — озадаченно начал было Родольфо.

Однако Сальвестро и Бернардо, преодолевшие уже ползала, были заняты тем, что принимали рукопожатия, похлопывания по спине и разнообразные бесцеремонные приветствия. Пробравшись сквозь лес вскинутых пивных кружек, они уселись за стол к Лукулло и Пьерино и обернулись: улыбчивое доброжелательство по-прежнему устремлялось к ним изо всех уголков таверны. Из кухни потянулась длинная процессия служанок с кувшинами, наполненными пивом.

Лукулло и Пьерино некоторое время молчали, чтобы все как следует разглядеть и оценить перемены, произошедшие с приятелями.

— Все хорошо? — спросил Пьерино.

— Очень даже, — спокойно ответил Сальвестро. Потом он подался вперед и стал говорить — шепотом, но очень настойчиво: — Нам надо держать это в тайне. — (Двое остальных кивнули.) — Дело деликатное, но на этот раз мы счастливо отделались. — (Они еще раз кивнули.)

Затем, прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, у стола появился человек. Пьерино и Лукулло узнали в нем дурно воспитанного насмешника, которого видели несколько недель назад. Лукулло задрал бровь, когда тот подтащил к их столу стул. Сальвестро и Бернардо подвинулись, чтобы новоприбывший мог присесть.

— Разрешите представиться, — сказал тот ровным голосом. — Я — дон Антонио Серон.

Потом Бернардо, с самого начала нетерпеливо ерзавший на своем стуле, выпалил:

— Этот Секрет… мы его добудем. — Взволнованно оглядевшись, он чуть понизил голос: — Я и Сальвестро. Выловим одного из них вот для него, — он указал на Антонио, — чтобы он сделал подарок Папе.

Это было после полуночи, вспоминал позже Сальвестро. Над хаосом опрокинутых стульев витали остывающие затхлые запахи, оставленные разгоряченными, потными телами. Антонио оставался с ними всего несколько минут, а после этого к общему гомону добавились и их голоса. За искателей приключений! Зверь! Секрет! А теперь — мягкое шуршание метел, вода, льющаяся в ведро где-то в кухонных недрах, глухой стук — это кто-то приподнял голову, осмотрелся замутненным взглядом и снова уронил ее на стол. Таверна почти опустела. Они тяжело поднялись и на негнущихся ногах заковыляли к лестнице. Там их остановил Родольфо.

— Это был другой, — сказал он.

— Что? — Сальвестро сморщился и протер глаза.

— Малый, который искал вас здесь неделю назад. Это был не дон Антонио, или как там его.

— Кто же тогда? — спросил Сальвестро, чувствуя, как пиво застывает у него в венах. Ему хотелось помочиться, выбраться наружу.

— Он не назвался, просто сказал, что зайдет еще, — ответил Родольфо.

— Ладно, а как он выглядит? — настаивал Сальвестро. С него вдруг слетела вся сонливость.

Родольфо на мгновение задумался.

— Не очень-то я его разглядел, — признался он. — Судя по одежде, из господ. Но по тому, как он держался и как говорил, я бы сказал, что это человек военный.

Представь себе… Посол Серон.

Или — дон Антонио Серон, посланник Фернандо, католического короля Арагона и Кастилии. Дон Антонио то и дон Антонио сё. Его превосходительство… Раннее утро благословляет такие размышления своей стальной голубизной и пригашенным солнечным светом, неизбежностью восхода. Немногочисленные пташки щебечут в окрестностях палаццо (палаццо Серона?); осторожная тишина предшествует наступлению дня с его глазами-бусинами и языком без костей. Успокойся, говорит он себе, укрывшись в койке, но паническая дрожь послушливо поднимается над ним мелкими зубчатыми волнами, в которых прячутся рыбы-прилипалы. От мыслей о будущем он покрывается гусиной кожей.

Два корабля, два зверя, состязание… своего рода.

«…итак, я возлагаю эту обязанность на вас, мой секретарь, ибо вы пользуетесь моим доверием. Вряд ли есть необходимость подчеркивать ее важность или же обращать особое внимание на ее трудность. Наш Папа должен получить то, что ему требуется…» И так далее. Дон Херонимо, Идиот Вич. Это было несколько недель назад, и что с тех пор? Вежливые расспросы о предприятии да жалобы на свою любовницу, которая потеет, «как лошадь», и визжит о деньгах, «как резаная свинья»… Однако же он продолжает к ней ходить. Почему?

Тут появляется еще больше барашков, с пенистой бахромой, бурливых и извилистых, что твои угри или совесть. Никто еще не поднимался. Он один плывет в обшитой дубом гребной лодке, легонько подбрасываемой вздымающимися под днищем течениями. У Антонио Серона нет «друзей при дворе». Не будет ни апелляций, ни судебных разбирательств в подвалах, если ему вдруг вспорют кишки, чтобы добиться признания. Если прознают, кому он служит, он станет просто телом, нанизанным на острие ножа в каком-нибудь римском переулке, безо всякого предупреждения. А рукоятку будут сжимать пальцы Диего…

При этой мысли волны успокоились, сделавшись твердыми и похожими на крылья: Серон воспарял. Внизу, в зданиях без крыш, совещаются маленькие послы, им прислуживают маленькие секретари, а маленькие солдаты маршируют то туда, то сюда. Тайны — это желтые конверты и шепот, политика — пустые ножны. Отдается распоряжение расправиться с ним, с Сероном. Солдаты выхватывают сабли и бросаются выполнять приказы своих командиров, хотя тот, кто выбран жертвой, уже сбежал, по-видимому, заранее предупрежденный. Но кем?

Пусть осыпается порошок, пусть мелкий вулканический пепел покроет все слоем толщиной в три дюйма и пусть в нем элегантные туфли и башмаки игроков оставляют отчетливые, свежие отпечатки. Вот эти, без каблуков, с одними только носочками, принадлежат Вентуро, крадущемуся к задней двери палаццо. Отпечатки копыт — следы кортежа посланника, едущего от одной конюшни к другой, а вот эти следы военных сапог оставил кто-то из римской милиции. Вот неразборчивые, смазанные и оскальзывающиеся отметины, говорящие, возможно, о насилии, а затем — петляющий, самопересекающийся след, который ведет из палаццо, сворачивает к югу от Навоны, к северу от Кампо ди Фьори, по задним улочкам и переулкам тянется на запад, туда, где на город наталкивается Тибр. Опять немного на север — здесь след начинает двигаться по кругу, входит в задние двери и выходит через парадный вход скромного и широко известного борделя, возвращается к острову Тиберина, где комната на верхнем этаже гостиницы «Подъемная решетка» представляется просто очередной точкой маршрута, потому что относительную важность отпечатков ног в вулканической пыли не определишь, и можно предположить, что каблуки, барабанящие по плитам пола в этой тесной комнате с видом на тибрские пристани, значат не больше, чем оттиски, которые возвращаются после этого к парадному входу борделя, выходят из его задней двери, а затем — тут шаг стал не таким быстрым, возможно, из-за того, что стерты ноги, — идут обратно к палаццо. Этот маршрут принадлежит лично ему. Исхожен вот уже семь раз. Сегодня предстоит восьмой.

Это было в тот день, когда он нашел корабль — «Санта-Лючию», посудину, конфискованную в Остии за долги пьянчуги-капитана. Издалека доносились раскаты грома, и были опасения, что на город обрушится гроза, но в конце концов все закончилось ничем. Вич искоса поглядывал на его бумаги, вежливо интересуясь успехами своего секретаря. Корабль? Готово. А команда? Пока еще нет. Но команду, которая требовалась Серону, можно было найти в любой таверне Рипетты; ни моряки, ни сам посол его не тревожили. Они сидели друг напротив друга, меж тем как свет за окном ослабевал, а тишина нарушалась лишь слабым постукиванием колес повозок, проезжавших по мостовой возле церкви Сан-Симеоне.

— Я вот что хотел бы знать, дон Херонимо: вы заметили перемену в поведении нашего капитана Диего?

Следовало ли так явно проявлять свое любопытство? Не лучше ли было бы подождать, пока Вич сам не отметит эту перемену, или поломать голову над вопросом, почему этого не происходит? Но беспокоиться было уже слишком поздно, да и страх оказался безосновательным, потому что Вич с готовностью кивнул, разделяя озадаченность Серона. Угрюмость вояки в последние дни испарилась, уступив место снисходительной веселости, а в чем дело — он никому не говорил.

— К следующей Пасхе, — предположил Вич, — мы, возможно, даже увидим, как он улыбается.

Серон учтиво рассмеялся. Они велели подать вина и стали пить, идя вровень друг с другом. После четвертого или пятого кубка Серон начал вслух размышлять о Диего, о том, пригоден ли капитан для исполнения своих обязанностей в Риме. Разговаривая с послом как равный и бросая замечания по поводу невежества капитана, он чувствовал, что собственное его любопытство растет подобно аппетиту. Позор Диего витал над ними, словно дурное предзнаменование, и Вич сделался неразговорчивым, неловким. В конце концов воцарилось молчание. Серон осознал, что пьян, что ему грозит опасность, и не мог вспомнить, что именно успел наговорить. Охваченный внезапным беспокойством, он встал, чтобы зажечь свечи, и это, похоже, вывело Вича из полудремоты. Посол сказал:

— В основном, Антонио, вам уже все известно. Почему он здесь? Любезность, оказанная Кардоне. Что еще ему оставалось с ним делать после Прато? Те дела до сих пор покрыты густым мраком.

Еще больше вина. Еще больше кивков и легких толчков локтями. Еще больше разоблачений.

— Все зависит от того, действительно ли Тедальди сдал город, а если сдал, то кому именно… Хотя нет. Жена и дети Тедальди были убиты в подвале — возможно, их взяли в заложники, чтобы добиться от него молчания. Или, возможно, они знали так же много, как и он… Кто-то принял у Тедальди капитуляцию, а потом солгал. Прато был разграблен. Семью Тедальди убили. В этом и состояло преступление, а причиной его явилась ложь.

Здесь Вич остановился, точно дальше говорить не имел права. Серон смотрел, как посол поигрывает своим кубком, подносит его к пламени свечи. На улице совсем стемнело. Серон снова наполнил кубок посла.

Вич опять заговорил, но на этот раз беспечно, словно бы размышляя про себя:

— Но вот кто? Кто принял условия Альдо? Где-то между площадью Сан-Стефано и лагерем по ту сторону городских стен капитуляция превратилась в вызов. Переговоры с Альдо вел Диего, и это он передал Кардоне вызов…

Вич теперь почти себя не осознавал, в одиночку несомый потоком вина и путаных воспоминаний.

Серон подтолкнул к нему другой кусок головоломки:

— Но он считает, что он невиновен, что его оклеветали.

— С Тедальди говорил не он один. Я не знаю всех подробностей. Он заявлял Кардоне, что не был посвящен в условия соглашения, и никогда не оспаривал того факта, что Альдо сдал город. Тех, кто зарезал семью Альдо, так и не нашли, а без убийц обвинения были безосновательны, напрасны…

— Обвинения?

— Неизвестно, что там произошло, кто на самом деле говорил в тот день с Альдо и что именно он сказал… Один вошел, другой ждал снаружи. Кто знает?

Вич пожал плечами и глотнул еще вина. Серон увидел, как посол обмяк и слегка сполз на своем стуле.

— Но вот этот другой, — сказал он. — Ему-то все известно, кем бы он ни был.

— Кем бы он ни был? Не надо притворяться, дон Антонио. Мы оба знаем, что другим был кардинал Медичи, как тогда его называли. Наш возлюбленный Папа, как называют его сегодня. Да, уж ему-то все известно.

Серон перевел взгляд на свои колени. Вокруг свечи бесшумно кружили мошки. Теплый воздух из двора приносил в комнату запах конюшни. Вич встал со стула и заговорил тверже.

— Но что до его нынешней веселости, я и понятия не имею, в чем здесь дело. Может быть, его святейшество знает?

Нет, думает теперь секретарь, поднимаясь и начиная одеваться. Его святейшество не знает. Следует написать некую картину, начинающуюся в темноте подвала, где до горла членов семейства Тедальди добрались убийцы, левые руки которых подняты ладонями кверху в ожидании платы от того, кого еще предстоит поймать в раму. Рука его видна, потому что головорезам, в этом нет сомнения, заплатили. Видна часть рукава, залитая ярким солнечным светом… Диего рад бы вытащить его на всеобщее обозрение, но сделают это именно головорезы. Теперь Серону является лицо капитана, почти прижимающееся к его собственному. Он испуган, чувствует себя захваченным врасплох, когда Диего обращается к нему; губы военного неловко шевелятся, чтобы рассказать о некоей последовательности действий, благодаря которым он оправдается и снова снискает благосклонность. Почему он пришел сюда?

— Они — это то, чего он не сможет отрицать, понимаете, дон Антонио? Объединяйтесь со мной, будьте готовы, когда придет время. Он скорее откажется от своей тиары, чем позволит, чтобы правда о том деле стала известна…

Кажется, наемники его святейшества находятся в Риме.

Кажется, их снова собираются нанять.

Это была другая игра, начавшаяся задолго до его собственной. Дона Диего необходимо умиротворить, задобрить и в конце концов расстроить его планы. Случись дону Антонио быть разоблаченным, Вич обратился бы именно к этому вояке. А сейчас секретарь располагает тем, чем располагает. На какое-то время Диего у него в руках. Чего бы ни стоили ему его дела, они не будут стоить ему жизни. Диего пропитан преданностью до мозга костей. Предательства ему не перенести. А затем секретарь подумал о Кардоне, Медичи, даже о Виче, которые представились ему гигантами, занятыми бесконечными интригами и расчетами, медлительными и неумолимыми, как грозовые тучи. Если небо над ним разверзнется, если под напором дождя рухнет его убежище, эти двое выступят не просто рострами, украшающими нос «Санта-Лючии», они будут намного полезнее здесь, в Риме, а не на борту утлого суденышка. Без великана и его повелителя притязания Диего ничего не стоят. Если хлынет дождь, то бессилие Диего или же обещание, что тот останется бессильным (скрытая угроза — а может, мол, и не остаться?), остановит занесенные тяжелые руки: Папы, Вича… Он втиснул парочку головорезов в цветастые новые одежды, дал им денег, угощал их и пил вместе с ними в таверне. Откармливал, чтобы принести в жертву. Когда разражается буря, кто требует справедливости от небес?

Сейчас город теней снаружи ужимается, прячась в щели и выемки Города Солнца. Призрачные оттенки карнизов и навесов Рима, неосвещенных выступов его церквей уступают солнечной коррозии: темные диагонали на запятнанной штукатурке стен становятся более крутыми, приземистые силуэты медленно приходят в соответствие со своими прообразами. Ночной город, вторя дуге поднимающегося солнца, ползет к точке своего исчезновения, съеживаясь, представая в перспективе, в триангуляции, ведущей к прекращению существования. К полудню от него ничего не останется. А минутой позже цикл начнется сызнова. Дон Антонио покидает палаццо и направляется на запад: безлошадный господин с высоким лбом и редеющими волосами торопливо шагает мимо еще не размявшихся со сна ранних пташек, сам гладколицый, с опущенной головой, незаметный и никем не замечаемый.

Ходьба, равномерное топанье ногами по затвердевшей, слежавшейся грязи — это его успокаивает: перед такими тайными встречами ему и кусок в горло не лезет. Подождав, пока не проедет череда груженных бочками с рыбой, он оглядывается по сторонам, прежде чем перейти на другую сторону и нырнуть в переулок, идущий вдоль боковой стороны часовни Сан-Амброзио. Канатчики на виа ди Фунари едва приподнимают головы, когда он проходит мимо. Затем дон Антонио еще раз оглядывается вокруг у входа во двор, входит в дверь старой мастерской каменщика, давно заброшенной и всегда незапертой, спускается по ступенькам, оказывается перед кухней и поднимается по другой лестнице.

Впервые его привели сюда слухи о двоих языкастых рассказчиках, плетущих немыслимые небылицы, о двоих шутах-путешественниках. Он нашел их оборванными и безденежными. Пара дней у портных, час у брадобреев в Навоне, где оба сидели рядышком и грызли яблоки, пока их брили. Да, во рту у них было по яблоку, как у свиней перед посадкой в печь. С тех пор он являлся сюда лишь из желания убедиться, что они по-прежнему в Риме, выпить с ними, отмечая их удачу, а на третье утро после их павлиньего возвращения — чтобы и самому подвергнуться преображению, только в противоположную сторону. В таверне в этот час никого нет, кроме Родольфо, который настолько сроднился со своим заведением, что невозможно вообразить его где-нибудь еще.

— Дон Антонио, мы вас только ни свет ни заря и видим, — обратился к нему сверху голос трактирщика. — Все еще ищете корабль? Несколько дней назад проходил генуэзский…

Но корабль уже добыт или же все равно что добыт, а этим утром Антонио совсем не до шуток. Родольфо похлопывает его по плечу, и голос его несется вдогонку секретарю, пока тот поднимается по следующему лестничному пролету.

— …Анжелика и Изабелла о вас спрашивали, говорят, им недостает самых мелких чаевых в этом городе, — кричит он со смехом, исчезая на кухне.

Через несколько минут Антонио выходит через «парадный» вход, под шестом без вывески, и направляется вниз по переулку, к церкви Санта-Катерина. В стойла ведут цепочки лошадей, народу на улицах здесь больше. На нем теперь испачканный фартук и тяжелые башмаки, голова обвязана шарфом. Он выглядит портовым грузчиком или кем-то вроде этого. Его маскировка допускает множество истолкований.

Сжатый и распухший из-за сужения русел, поток воды по обе стороны острова Тиберина ускоряется, так что гребным лодкам и небольшим баркам, перевозящим мешки пшеницы и бочки вина с больших пристаней Рипа-Гранде, приходится сражаться с течением, пока русла не воссоединяются и поток не успокаивается. Серон пробирается вдоль самой воды среди заливающихся пóтом носильщиков с мешками на спине и уложенных в упаковочные клети бочек. Кто-то подводит к пристани вереницу коз, и лодочник машет на него рукой:

— Нет, только не козы. Коз я не возьму…

Люди с налитыми кровью глазами, глядящие поверх кружек, уделяют ему меньше внимания, чем открывающемуся виду (реке, лодкам, пасущимся на другом берегу коровам, куполу церкви Сан-Пьетро-ин-Монторио), а этому виду — опять-таки меньше, чем пиву в их кружках, постепенно убывающей живительной влаге. Тот, с кем Серон должен здесь встретиться, к этому времени уже наверняка его заметил и теперь следит за тем, как он идет мимо таверн, выстроившихся вдоль береговой линии, как входит в гостиницу «Подъемная решетка», стоящую едва ли не последней в этом ряду. Внутри туда-сюда мечется приземистый, беспокойный с виду парень, пытаясь продать — нет, отдать кому-нибудь даром — хлеб, но хлеб у него плоский и черствый, будто вырезан из кожи. Никто не берет хлеба. Теперь надо собраться, хотя опасность позади, а не впереди, если только… Отогнать эту мысль. Корабль найден, вот что ты ему скажешь. Сальвестро и Бернардо? Нет. О них помалкивай. Он будет спрашивать о булле, о подшивках документов, о вкладах и петициях, но сообщить об этом нечего. Лето немилосердно к деятельным умам чиновников Папского престола: многие из них уже покинули Рим в подражание своему Папе, который вскоре отправится на загородный отдых. Булла положена под сукно, где и пребудет, пока на виду не окажется и не вырастет либо один, либо другой корабль, на палубе которого будет живое, ревущее, топочущее чудовище… Решение его святейшества зависит от этого.

Но это будет не мой корабль, думает Серон. И не корабль Фернандо. И не мой зверь. Нож в переулке теперь очень далек. По обе стороны от лестницы отходят коридоры, один, другой и еще один, покороче. Будет два корабля. Один — из дерева и парусины, оглашаемый победными криками команды… А другой — корабль-призрак, корабль, который не вернется. Это будет корабль Вича, и хотя он потерпит крушение в тысяче лиг отсюда, чего не увидят ни посол, ни кто-либо еще, Вич тем не менее утонет вместе с ним. Шаги обрываются.

За дверью скрывается маленькая комната под самой крышей, из-за чего потолок ее скошен. Зимой тут очень холодно, но зато из комнатки открывается прекрасный вид на суматошливые пристани внизу. Человек, с которым он здесь встречается, будет стоять перед створным окном, опустив взгляд. Сам же он сейчас не тот, кто есть, но необходимое промежуточное звено между тем, кем он был, и тем, кем будет: послом Сероном. Я не предатель, говорит он сам себе, открывая дверь и просовывая голову под перемычкой.

— Вы опоздали, дон Антонио, — говорит Фария, отворачиваясь от окна, чтобы взглянуть ему в лицо, — Чем вы меня сегодня порадуете?

В сумерках слуги разжигают костры и выносят во двор мебель. Возимое имущество Папы водружается на телеги, в которые еще не впрягли лошадей; конюхи вручную перекатывают их по двору в сложном подобии игры в шашки, сдвигая пять или шесть уже загруженных повозок и высвобождая те, что пока еще пусты. Любимые стулья, наборы ножей и бокалов, сундуки с бельем, оловянной посудой и книгами его чиновников продвигаются внизу медленными процессиями, озаряемыми красными отблесками костров, и укладываются поверх мешков с овсом и мукой. Сушеные окорока завертывают в пропитанный маслом муслин. Масло тоже выносят наружу.

Завтра под позднеиюльским солнцем три дюжины ломовых лошадей и быков побредут нестройной колонной, исходя пóтом и покрываясь пеной. По бокам колонны поедут верховые. Жители Романьи прекратят работу и преклонят колени на обочине, ожидая его благословения. И он его, разумеется, даст. Если повезет, то к ночи они доберутся до охотничьего дома у Ла-Мальяны.

Неуклюжие узлы закрепляются при помощи истертых веревок и молитв: его имущество готовится к перемещению. Это уже заняло большую часть дня и, конечно, продолжится за полночь. Когда же он умрет, его апартаменты разграбят ровно за десять минут.

Появляются двое, ухватившиеся за ствол небольшой пушки с обеих его сторон. Когда они проходят перед красным пламенем костров, их силуэты наводят на мысль о крабах, сцепившихся в замедленной и беспорядочной схватке. Пушка будет служить для оповещения о тех или иных событиях. Например, если ему случится убить оленя. К человеку, безмолвно стоящему позади него, он испытывает смешанные чувства — тот нужен ему, но внушает отвращение. Сейчас человек безучастно наблюдает. Или тоже смутно взволнован? Кастрюли и дрова. О чем думают крабы, расчленяя друг друга? Пушка прислонена к стене и там оставлена.

— Вы понимаете, зачем я вас вызвал? — спрашивает Лев, по-прежнему глядя в окно.

— Они здесь.

Лев кивает.

— Где именно? Все можно уладить этой же ночью.

В самом деле — где? Их видели в Борго, один из bancherotti упоминал об «огромном недотепе» и его товарище. Обрывки подобной информации поступали и от осведомителей Лено с виа делле Боттеге-Оскуре. В самом ли деле это они? Диего, по словам Лено, точнее, одного из людей Лено, узнал их, но ничего другого не предпринял. Что ровным счетом ничего не доказывает, ведь Диего не может не знать, что за ним наблюдают. Он ревностно относится к своим обязанностям, постоянен в своих привычках… Он не раскрывается перед своими подчиненными… (Или ему не в чем раскрываться?) Две недели назад он взял женщину, которая приходит к нему по ночам… Если бы Диего знал, где их можно найти, он бы их избегал — как собака, уводящая в сторону своего охотника. Он говорит обо всем этом своему посетителю, затем поворачивается к нему.

Перед ним предстает широкое гладкое лицо. Улыбка, никогда не вырывающаяся на поверхность, таится в очертаниях рта Руфо.

— Я начну с таверн здесь и вокруг церкви Санта-Катерина, — говорит тот. — А затем нанесу визит некоему торговцу, с которым мы оба знакомы. Я уверен, что он будет счастлив возобновить наши старые связи.

— Да, да, — бормочет Лев.

Кожа у Руфо словно восковая, выражение его лица не меняется. Сшитое со вкусом пышное облачение смутно дисгармонирует с тем, что Льву о нем известно. В Ферраре, сообщил ему Гиберти, именно Руфо пытал герцога.

— Гиберти все для вас здесь устроил. Если у вас появятся новости, то до Ла-Мальяны рукой подать.

— Я знаю их в лицо, — говорит Руфо.

Хвастовство? Угроза?

— Да, и дон Диего — тоже, — парирует Лев.

Они смотрят друг на друга. Когда Руфо откланивается и отступает, он опять поворачивается к окну.

Потрескивание костров, топот ног, скрип поклажи и ворчание усталых людей смешиваются внизу и эхом доносятся со двора. Там стоят три женщины с факелами. Несколько телег все еще пусты. Покинуть Рим, где есть Руфо, он будет только рад. До него доносится негромкий трубный звук, и он задерживает взгляд на слугах во дворе, пока не понимает, что те не могут слышать этого звука. Из садов позади дворца — вот откуда исходит слабое гудение. Ганнону опять нехорошо.

Все дело в жаре, говорит ему смотритель. Может, здесь слишком жарко для слона? Или нет? В послеполуденный зной Ганнон валяется в выкопанном для него бассейне у восточной оконечности сада, — теперь здесь все провоняло слоновьими фекалиями. Его шкуру собираются умягчить ланолином. Лев думает об одиночестве зверя и тешится фантазией о том, что они вполне могли бы поменяться ролями. Изогнутые серые слоновьи хоботы указывают на него, семенящего то туда, то сюда, и мягко трубят на слоновьем языке: Гляньте-ка, Папа. Посмотрите на его смешную шляпу. А теперь обратите внимание: он служит мессу за упокой души тех, кто скоро умрет. Видите, какой он дурной человек, неудивительно, что собственные экскременты доставляют ему больше страданий, чем расплавленный свинец…

Руфо разделается с ними, и со всем этим делом будет покончено.

Теперь слуги во дворе снуют между разными входами и телегами, перенося большие решетчатые ящики. Он осознает, что все время ждал появления этих ящиков, точнее, их содержимого. Ящики укладывают штабелями перед двумя незагруженными телегами и там оставляют. Несколько минут люди слоняются без дела, затем по двое, по трое исчезают в окружающих строениях. Тявкающий хаос лап и языков, которого он полубессознательно ожидал, возникнет не сейчас, но, как это бывает всегда, утром. Он сбит с толку, вот в чем дело. И этим объясняются многие его мелкие ошибки. Собак будут грузить утром.

Он не был похож на человека, имеющего что продать.

— Речь не о шерсти, собственно. Это лишь обещание, что шерсть будет потом, — объяснил торговец.

Диего кивнул, прислушиваясь к слабым ноткам раздражения, которые периодически набухали в голосе его собеседника, замечались им и подавлялись, а затем набухали снова. Лошадь того, приземистая и ширококостная, была, судя по ее голове, с примесью низкорослой испанской породы. Он вспомнил смуглых людей, перегонявших небольшие стада горных пони из Сьерра-де-Сегура на ярмарки, проводившиеся возле Лорки и Мурсии. Спина у лошади купца была такой же покатой, как у тех пони. Лошадь терпеливо стояла снаружи, пока они разговаривали, укрывшись в тени конюшни. Обычно с этими людьми общался дон Антонио, выуживая у них обрывки сведений, которые те собирали, следуя из Венеции в Геную, а затем из Генуи в Рим через Флоренцию. В ответ он снабжал их рекомендациями и (почти бесполезными) паспортами для Неаполитанского королевства. Обычно они требовали встречи с послом. Этот же спросил об Антонио, назвав его имя, как будто зная, что путь к дону Херонимо неизбежно проходит через его секретаря.

— Его здесь нет, — ответил Диего.

Торговец шерстью вздохнул.

Дон Антонио был в Остии. Починка корабля и выплата долгов кредиторам капитана должны были задержать его там на большую часть недели. Сам же Вич уехал без эскорта всего за несколько минут до прибытия купца, не сказав, куда отправляется: значит, к любовнице. Солнце почти уже заходило. Стоявший перед ним человек был покрыт пылью и струйками пота, однако возможности подождать до следующего утра у него не было. На изысканно-старомодном испанском он говорил о состоянии дорог, пролегавших через Романью, о своих делах в Италии, связанных с продажей английской шерсти итальянским портным. Он был своего рода посредником.

— Меня зовут дон Альваро Уртадо из Айямонте, — сказал он во второй раз. — Возможно, нынче вечером вам удастся замолвить обо мне слово дону Херонимо.

Он продолжал говорить, через каждые несколько минут возвращаясь к своей просьбе и не воспринимая наблюдательное молчание дона Диего как отказ или согласие. Он был не настолько глуп, чтобы прибегать к угрозам или лести, а Диего — не настолько глуп, чтобы расспрашивать о сведениях, столь важных, что они так и норовили прорваться сквозь ширму неисчерпаемого терпения «торговца». Двор едва ощутимо остывал, и из открытой конюшни шел теплый воздух, насыщенный запахами сена и лошадей.

Наконец Диего сказал:

— Если я сумею сегодня вечером переговорить с доном Херонимо, то где вас разыскивать?

Торговец назвал постоялый двор и заверил, что будет к их услугам в любое время.

— Скажу привратникам, чтобы разбудили меня.

— Заодно заплатите им, — посоветовал Диего.

Торговец ухмыльнулся в знак согласия, затем попрощался. Диего смотрел, как он садится верхом на свою лошадь и медленно выезжает со двора, а сам уже обдумывал, в какой момент будет наименее несвоевременно вытащить посла из постели Фьяметты. Чем позже, тем лучше, решил он. Уж лучше нарушить сон, чем соитие. Он услышал, что лошадь его недавнего собеседника перешла на ленивую рысь. Никакой ты не торговец шерстью, подумал он.

Мысленно он последовал за лошадью и ее седоком по улице. Вскоре они минуют полузаброшенную таверну, на почти стертой вывеске которой сохранились следы красок — некогда там виднелся лев со скипетром в лапах. Пользуясь преимуществами занятой им позиции, человек, сидящий на диване у окна, аккуратно опишет, как выглядят лошадь и всадник, отметит время их появления и убытия. Иногда там сидел невысокий малый с резкими чертами лица, иногда — другой, потолще, краснолицый и страдавший одышкой. Порой их заменял еще кто-то, но на посту круглосуточно был часовой. По ночам он ходил вокруг палаццо, загадочным образом не привлекая внимания стражи.

Соглядатаи, тенью ходившие за ним по городу, бросались в глаза меньше. Иногда он не замечал их присутствия целыми днями. Это ничего не значило: они были неизбежны, и только таковыми он их и воспринимал. Он не знал, в чем состояла их задача: то ли помешать ему разыскать пресловутую парочку, то ли обнаружить ее, ведя за ним слежку. Возможно, ему надо было последовать за двумя друзьями в ночь мессы у Колонны. Проходя мимо замка Святого Ангела или глядя на Ватиканский дворец, он думал об укутанной в горностаевую мантию особе, семенившей по тамошним коридорам, чтобы услышать донесения своих агентов: Сопровождал дона Херонимо Вича к часовне Санта-Чечилия, но внутрь не входил… Вступил в спор с возчиком, загородившим дорогу через Рипетту. Возчик уступил… Исполнял свои обязанности в обычной манере, ел, как всегда, пил не чрезмерно, как и мочился, спал хорошо… А что сами головорезы? Никаких признаков…

Сны его сделались странно бескровными: фигуры в рясах, вертящие пухлыми пальцами, потеющие чиновники, собирающие всяческие тайны, мимолетные волнения и тревоги, и все — вне пределов слышимости. Во времени была какая-то невесомость. Дни передавали свое значение другим дням, а те, в свою очередь, делали то же самое. Будущее возводило свой замок, и с этим ничего нельзя было поделать. Если у него напрягались и расслаблялись нервы, сводило и отпускало желудок, то его влекло обратно, к тем минутам перед сражением, когда он погребал свой страх под определенностью ближайшего будущего: броска вперед, безбрежной громкости шума, разделения людей на победителей и побежденных… Это должно произойти. Здесь-то и кроются корни глубочайшего спокойствия. Его святейшество наблюдал за ним с другой стороны поля боя, уставленного церквями, конюшнями, домами, ночлежками и магазинами, поверх всего римского хаоса, ожидая, что он дрогнет, как его собственные люди сломались под обстрелом у Равенны и бросились через изрытую ядрами землю. После чего и были изрублены на куски, меж тем как Кардона в панике бежал, а слизняк Медичи покинул поле боя без единой царапины.

Но у меня есть эти головорезы, подумал он.

Или же они есть у дона Антонио. Надежно упакованные в накрахмаленное новое — белейшее! — белье, прямо под пухлым священническим носом. Отчет секретаря об их «вербовке» в экспедицию был доставлен ему в качестве осторожного подарка. С такой же осторожностью он его и принял.

— Они будут ваши, как только настанет время, — сказал тогда секретарь. — Они уверены, что будут направлять наши усилия по добыче зверя для Льва, будто у двоих неграмотных простаков есть хоть малейший шанс на успех в подобном предприятии…

Антонио рассмеялся. Диего рассмеялся вместе с ним. Он не доверял секретарю дона Херонимо.

Когда колокола церкви Сан-Симеоне пробили час до полуночи, Диего приказал слугам, чтобы его не беспокоили. Среди них, конечно, тоже был человек Льва. Заперев дверь в свою квартиру, он неслышно прошел через комнаты Вича, чтобы по лестнице, выходившей из приватного кабинета посла, спуститься на улицу. Время от времени там бывал виден верховой, лишь для блезиру патрулировавший переулки между Скрофой и церковью Сан-Аполлинарио. Луна не светила, и это было кстати. Вскоре Диего уже крался по одной из боковых улиц, отходивших к северу от Навоны. Затем крупным шагом он прошел по той же улице почти до самой реки, нырнул в гущу таверн и складов, стоявших на берегу, и по узким переулкам стал пробираться на запад, в Понте.

Оказалось, что он приближается к воротам дома Фьяметты с севера. Быстро шагая по улице, он гадал, придется ли поднимать с постели всех домочадцев, чтобы вывести наружу посла. Привратника он вспомнить не мог. Возможно, главные ворота открыты, и он сможет тихонько постучать в дверь. Сон у Вича чуткий. Они бы вернулись вместе, а может быть, отправились бы прямо к дону Альваро. Шпионы Льва — сплошь невежи низкого происхождения. Они не посмеют доложить о его исчезновении, не имея возможности сообщить, где именно он был. Диего обдумывал это, двигаясь быстро и бесшумно, но не вглядываясь во тьму. Угловатое скопление неподвижных теней у ворот он увидел, только почти вплотную приблизившись к ним.

Человек и лошадь.

Он едва не остановился, едва не сунул руку под камзол, чтобы достать нож. Но инстинкты действовали надежнее его самого, так что он не остановился и не потянулся за ножом. Тени слегка посторонились. Лошадь фыркнула. Он прошел мимо, словно не подозревая об их существовании. Человека он не видел. А вот лошадь узнал.

Ему потребовалось около получаса, чтобы добраться до заднего входа в дом Фьяметты. Ставни были закрыты, свет нигде не пробивался. Теперь в голове у него прояснилось. Может, Вичу все же не грозит опасность.

Земля позади дома шла под уклон, и стена была выше, но к выпуклой каменной кладке прижимался ступенчатый контрфорс. Он начал взбираться, нащупывая трещины в крошащемся растворе. Дважды у него оскальзывались ноги, причем во второй раз он не упал только благодаря тому, что сунул руку в щель и цеплялся, пока нога снова не обрела опору. Грубый камень до крови ободрал ему суставы пальцев. Соберись, велел он себе. Рим его размягчил.

На крыше каждая черепичина удерживалась при помощи маленьких свинцовых полосок. Оглянувшись на ночное небо, он убедился, что луны нет и его силуэт не высветится. Глядя поверх щипца, он видел двор и на нем — дровяной сарай, обшарпанную конюшню, колодец. Дальше следовала стена, загораживающая улицу, в стене имелись запертые на засов ворота. Диего различил очертания большой лошади, но масть ее отсюда определить было невозможно. На улице он узнал ее с первого взгляда. Эта лошадь принадлежала его собственному двойнику из портингальского посольства. Человек, которого он не видел, но знал, что он там, был доном Эрнандо, состоявшим при Фарии.

Он начал отгибать свинцовые полоски и поднимать черепичины. У Фьяметты служили стряпуха, человек для тяжелых работ, молодая судомойка и девчонка-мавританка. В доме ночевали только две последних. Он уложил вынутые черепичины на парапет крыши и заглянул в образовавшуюся дыру. Внизу все было сплошь залито тьмой. Он просунул туда ноги, повис на руках и спрыгнул.

Последствия сражения уносят больше жизней, нежели оно само. Во время боя люди подчиняются его ходу, на счастье ли или на горе, но когда он оказывается либо выигранным, либо проигранным, ряды ломаются, войска дробятся, люди разбредаются сквозь пушечные дым, словно привидения. При этом некоторые, теряя голову, бросаются бежать по открытой местности, выкрикивая имена погибших товарищей. Под битвой простирается пустота неизвестности, и люди без конца в нее падают… Диего упал на какой-нибудь фут, и его ноги коснулись пола. Бесшумно приземлившись, он присел на корточки, чувствуя, как подергиваются натянутые нервы.

Своим людям, и необстрелянным, и ветеранам, он говорил, что в таких случаях надо сидеть тихо, если передвигаться — то медленно, ползать вдоль окопов, прятаться и наблюдать. «Если вы не знаете, где находитесь, зачем вам двигаться? — кричал он, бывало, на них. — Куда? Вот это — сражение, — он задирал правую руку, — а вот — то, что после», — он хлопал себя по лбу. Временно ослепнув, он ждал, пока глаза не приспособятся к окружающей тьме. Кровать. Пустая. Стул. В углу, кажется, несколько сундуков, поставленных один на другой. Дверь.

Он понял, что сумел различить эти предметы благодаря слабому освещению. В одном из концов спальни половицы расщеплялись полосками желтоватого света. Он осторожно опустился, чтобы приблизить глаза к самой широкой щели. Комната внизу тоже была спальней. По каждую сторону кровати с пологом на четырех столбиках стояло по свече. Видны были две огромные мясистые ноги. Ноги Фьяметты. Никаких следов Вича. А кровать здесь была пуста, и это означало, что тот, кто на ней спит, где-то в доме. Сохранило ли постельное белье тепло его тела? Не забывай, что снаружи — Эрнандо, сказал он себе.

Поднявшись, он открыл дверь и носком ноги нащупал первую ступеньку. Он был настолько сосредоточен на беззвучности своих шагов, что услышал голоса, лишь когда достиг площадки piano nobile. Они доносились снизу и стали более отчетливыми, когда он одолел второй пролет. Мужские голоса, свободный разговор без всякой боязни быть подслушанными. Один из голосов принадлежал Вичу. Другой? Другой тоже был ему знаком, и, сойдя с последней деревянной ступеньки на каменный пол прихожей, Диего сможет сказать, кто это. Однако он застыл на месте. Тайна пустой кровати раскрылась перед ним в виде силуэта припавшей к двери девчонки, но испугала его не она. Присутствие Эрнандо у ворот стало вдруг понятным, самоочевидным.

— А как поступить с Вентуро? — долетел до него через дверь голос Вича.

— Предоставьте его нам, — ответил другой голос, который Диего теперь опознал. Голос принадлежал Фарии.

Однажды она увидела свое будущее в речной заводи. Вдоль берега стояла роща толстоствольных деревьев ироко, цеплявшихся за рыхлую глину корнями, которые высовывались из земли, словно шишковатые локти. Река, проложившая было себе путь среди них, дальше поворачивала обратно, и небольшой каскад воды, переливавшийся поверх ряда скал, падал в длинную спокойную протоку. Под высокими кронами деревьев было тенисто и прохладно. Ударяясь о поверхность реки, солнечный свет был резким и ярким, сплошное нескончаемое сияние. Здесь он пробивался через темную лоснящуюся листву в сотне футов у нее над головой и столбами упирался в подлесок. Босые ступни холодила земля, набивавшаяся между пальцами ног.

Какой-то парень удил рыбу. Он стоял почти неподвижно, только рука его двигалась по тщательно рассчитанной дуге, когда он водил длинным удилищем над гладкой водной поверхностью. Парень был на другой стороне заводи, немного ниже ее. Подняв голову, он заметил, что девушка за ним наблюдает, и улыбнулся. Зубы его вспыхнули ослепительной белизной. Через подлесок пробралась цапля, но подойти ближе не осмелилась. Она опустилась на землю, прижав ноги к груди так, что поверх колен видны были только ее глаза, и стала смотреть, как парень удит рыбу. Руки у него были прекрасной формы, движения же — спокойны и изящны. С тех пор как она стала женщиной, уже дважды наступала пора дождей, но никто из парней в ее родной деревне к ней не притрагивался.

Время от времени из каноэ, стоявшего на Реке, до нее долетали мужские голоса. Эти люди были из Атани, деревни, находившейся в полумиле или около того вверх по течению. Намоке, брат ее отца, сейчас разговаривал там со старейшинами о собранном в Атани ямсе. Ямс там был не больше авокадо, этакая сморщенная мелочь. Намоке считал, что земля на участках, отведенных под ямс, испортилась из-за ссор местных жителей, и прибыл туда, чтобы снять порчу и швырнуть ее в Реку. Она помогла ему закрепить головной убор, и Намоке завел разговор, который продолжался до сих пор. Она потихоньку оттуда ушла, потому что люди из Атани, казалось, только скулили, а Намоке, казалось, только кивал, очень медленно и очень важно. От Атани до Нри было два дня пути. Этого парня она никогда раньше не видела. Сейчас, зная, что она за ним наблюдает, он смущался. Его движения сделались напряженными.

Удилище дернулось. Парень подсек. Удилище согнулось и задрожало. Он медленно потянул руку назад, заводя ее себе за ухо; леска при этом выбиралась из спокойной заводи, роняя мелкие бусинки капель. Крупная коричневая рыба разорвала водную гладь. Парень не спеша подвел ее к себе, растопырив руки, ухватил ее, нашарил во рту у рыбы крючок и вытащил. Она увидела, что на крючке все еще оставалась крохотная серебристая рыбка-наживка, которая извивалась и поблескивала. Парень не стал пользоваться удилищем, чтобы забросить наживку снова, но осторожно опустил маленькую рыбешку в воду и проследил, как она плывет к середине заводи, таща за собой леску. В лесу пахло землей и папоротниками. Она крепко обхватила колени руками, так что ноги прижались к грудям. Парень тем же манером поймал еще двух рыбин, оба раза извлекая наживку живой и предоставляя ей опять вытягивать леску.

Это была я, думала она наедине с собой во тьме своей комнаты. Маленькая рыбка боролась с тяжестью лесы, бросаясь вперед и чувствуя, что ее тянет назад, изо всех сил устремляясь к темным водам, где дно было глубже и где ее поджидали большие рыбины. О чем она думала, когда вокруг нее смыкались челюсти? О чем думала, когда челюсти снова открывались и она обнаруживала, что жива? Большие рыбы собирались сейчас вокруг нее. Из спальни внизу донесся символический протест Фьяметты: хриплое «пусть он подождет»… Вич направился к двери. Она слышала голос другого, приветствия в прихожей, скрип кухонной двери. Натянув на себя ночную рубашку, она припала лицом к щели в половицах.

Фьяметта, исходя потом, разметалась на смятой постели. Скатившись с нее, она достала ночной горшок, присела на корточки и долго мочилась. Эусебия видела, как ее госпожа вылила остатки вина из кувшина в бокал и осушила его единым глотком. На простынях видна была кровь, но чья именно, она не знала. В звуках, сопровождавших их любовные игры, было не больше неистовства, чем обычно. Утром она застирает эти пятна. Виолетте придется встретиться с виноторговцем. Фьяметта пристрастилась к крепкому вину, которым тешилась в отсутствие Вича. Бокал-другой ближе к вечеру за последние недели превратился в бутылку и даже больше. Фьяметта жаловалась на странные боли и недомогания и под конец приказывала часами массировать ей плечи и ноги, пока не впадала в ступор. Тогда она спала, хоть и плохо, а когда наутро просыпалась, от нее разило вином, распухшее лицо было покрыто пятнами. Сейчас она снова повалилась на спину среди подушек и простыней, тихонько ворча в пьяном унынии, и вскоре захрапела. Эусебия неслышно поднялась с пола и прокралась вниз по лестнице.

— …чудесный, по-видимому.

Это был голос Вича. Она припала к замочной скважине.

— Если потакать его прихотям, он проведет там весь остаток лета. Кто бы мог подумать, что наш Папа — такой заядлый охотник? — отозвался другой.

— Он добывает только кроликов — охотится и то на французский манер. На день слег в постель после поездки, а ведь до Ла-Мальяны всего лишь день пути по хорошей дороге.

— Возможно, он болен.

После этих слов оба приумолкли.

— Болен или нет, а в Остии он будет. Ему надо увидеть отбытие корабля и показать всем, что он при этом присутствует, — непреклонным тоном заявил Вич.

Его гость пробормотал что-то в знак согласия. Перед обоими стояло по бокалу вина. Пригубив свой, он сказал:

— Из Айямонте я уже больше месяца не получал никаких вестей.

— Я тоже, — заметил Вич, поднимая бокал.

— Последняя моя депеша была от Фернана де Переша. Там говорилось только о затруднениях и задержках…

— Это их затруднения. Их задержки, — возразил Вич. — Мой любезный секретарь говорит, что наше судно будет готово к отплытию через три недели. У него есть команда, есть капитан и еще двое, которые премило помашут его святейшеству с палубы и смогут, по словам дона Антонио, правильно держать лоцию и даже что-нибудь в ней прочертить…

— А что насчет самого зверя?

— Насчет зверя? Им нужно только знать, что зверь нужен Папе, — тогда, как добрые христиане, они его добудут и доставят.

Стоя на коленях за дверью, Эусебия думала о больших рыбинах. ждущих в темной воде, о себе, плывущей прямо им в пасти. Как просто было бы встать, открыть дверь и нахально войти в пределы их изумления, которое непременно заставит их разинуть рты… Заглатывайте, и я потяну вас вместе с собой к берегу… Парень внезапно дернулся. Удилище опять согнулось. И согнулось еще сильнее, туго натянув лесу. Парень глянул на нее, ухмылкой скрывая свою озадаченность. Крючок зацепился за корягу. Он сгибал удилище под разными углами, пытаясь высвободить лесу. Она улыбнулась в ответ, но из-за того, что ее колени были подтянуты так близко ко рту, он не мог этого видеть. Сидеть на мягкой черной земле было одно удовольствие.

Да, думала она, большие рыбы заглатывают тебя, когда им заблагорассудится. А потом их вытаскивают на берег. Вич подражал язвительным интонациям своего секретаря, который думал, что оставил своего хозяина в дураках.

— Особая прелесть всего этого дела в том, что я наконец разберусь с доном Антонио Сероном, — говорил он.

Она почувствовала, как натянулась леска, задергался крючок, напряглась рука, подобно огромному коричневому мускулу самой реки, и вместе с добычей потянула ее обратно в Нри…

В конце концов парень сдался и вброд пошел через заводь, ведя рукой вдоль лесы, но глядя только на нее и приближаясь к ней через воду. Она не шелохнулась, думая лишь о том, что кожа у него будет влажной и прохладной. Отыскав крючок, он прищурился. Она смотрела, как стекает по его телу вода, когда он распрямился, и тоже поднялась, думая, что здесь-то он ее и поимеет, на мягкой земле, которую она отряхивала сейчас со своих ног. Испуга не было. Она видела, как занимались этим двое ее братьев. Но когда она подняла взгляд, все изменилось.

Парень уставился на ее лицо — не в глаза, ловившие его взгляд, не на рот, которым ей так хотелось к нему прижаться, но на щеки, на аккуратные шрамы, шедшие по ним сверху вниз. Она шагнула вперед, но он уже опустил голову. Мелко кланяясь, он пятился от нее через заводь. Он был испуган. Добравшись до дальней стороны, он поднял свое удилище, вытащил из воды садок с рыбой, повернулся и пустился бежать, мелькая между деревьями.

Где-то наверху скрипнул пол. Она приподняла голову. Это Фьяметта перевернулась на другой бок, подумала она. Они с Намоке пробыли в Атани еще три дня, но того парня она больше не видела. Но той ночью явилось его чи и под кроватью занималось любовью с ее собственным. Закрывая глаза, она чувствовала, что его рука прикасается к ее щеке.

— А как поступить с Вентуро? — долетел через дверь голос Вича.

— Предоставьте его нам, — ответил другой.

Корабль, зверь, эти неуклюжие люди со своими неуклюжими замыслами. Она была маленькой серебристой рыбкой и девчонкой, видевшей ту маленькую серебристую рыбку, которая была ее будущим.

Она закрыла глаза.

И ощутила на своей щеке чью-то руку.

Когда Фария с ним распрощался, Вич поднялся к Фьяметте и снова ее поимел. Та ничего не соображала и принялась сопротивляться, когда он начал ее расталкивать. Ухватив ее за лодыжки, свою любовницу, которая перекатывалась и колыхалась под ним, посол быстро вошел в нее. Фьяметта чуть ли не сочилась прокисшим вином, а когда на рассвете следующего утра Вич проснулся, воздух в комнате был несвежим из-за перегара. Его давно уже начали раздражать ее глупые советы, подаваемые заносчивым тоном. Он не нуждался в ее указаниях насчет того, как ему себя вести в качестве представителя Фернандо в Риме. Простыни были перемазаны ее румянами. Любовница вызывала у него отвращение.

Но одновременно и притягивала. Толстые складки плоти окутывали его. Вич зарылся лицом между грудей. Иногда, покрываясь потом и дергаясь у нее между бедер, он чувствовал себя так, словно тонул в ванне, наполненной размягченным жиром. В темноте ее руки представлялись мягкими валиками человеческого мяса с фарфоровыми ногтями на концах. Он содрогнулся и уткнулся ртом ей в шею, чтобы удержаться от крика в миг наиострейшего удовольствия. Фьяметта же сообщала о своем наслаждении протяжными вздохами, которые прерывались негромкими стонами и рычанием. На ресницах у нее застыли капельки выделений. Крошечный пузырек слюны надулся и лопнул в углу рта. Она протекает, думал Вич, одеваясь. Небо на востоке покрылось линялыми желтыми пятнами, предвещая очередной знойный день. Посол мягко прикрыл за собой дверь, чтобы не разбудить женщину.

Во дворе его палаццо стояла незнакомая лошадь. Диего давал указания одному из помощников конюха и поднял взгляд, когда лошадь посла вошла в ворота.

— Здесь торговец один объявился, — сказал он.

— Здесь? — Вич взглянул на перевязанную руку Диего. — А это что, происшествие в таверне?

— Происшествие со стеной, — ответил Диего. — Он прибыл вчера. Я сказал ему, что найти вас невозможно.

Второй помощник конюха поднялся и теперь подходил к ним, покашливая в рукав.

Вич спешился и передал ему поводья.

— Где он? Чего хочет? Дону Антонио следовало бы…

Он оставил фразу незаконченной.

Диего указал внутрь палаццо.

— Чего он хочет, я не знаю. Назвался доном Альваро Уртадо из… — Он умолк и призадумался. — Из города под названием Айя-что-то-такое.

— Айямонте? — спросил Вич у военного, но выражение лица того не изменилось.

— Вы слышали о таком, ваше превосходительство? Я думал, это неважно. Айямонте. — Диего покатал слоги у себя во рту; Вич наблюдал за ним с нетерпением. — По-моему, да, Айямонте, — согласился он. Посол был уже в дверях.

Вич обнаружил торговца в tinello — тот сидел на короткой скамейке, стоявшей перед камином. Когда посол подошел к Альваро, купец встал и кивнул.

— Вы меня узнаете? — спросил он.

— Я вас ждал, — ответил Вич.

Они прошли через все здание, в этот час еще прохладное и тихое, и поднялись в кабинет Вича. Вич тщательно закрыл дверь. Мгновение они смотрели друг на друга, затем лица обоих расплылись в широких улыбках, и они тепло обнялись.

— Как только я увидел твою лошадь, мне пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы не рассмеяться, — хихикая, сказал дон Херонимо. — Сразу же понял, что это ты.

— Лошадь лучшей породы на свете, — грубовато-насмешливым тоном отозвался дон Альваро. — И восходит она… — Он показал рукой.

— …и нисходит она, — присоединился к декламации Вич, и оба они рассмеялись. — Что, Тендилья еще жив?

Тендилья был главным конюшим графов Бургоса: именно он бросил эту фразу, объединившую их в приступе общего смеха более двадцати лет назад. Кроме того, Тендилья страстно восхвалял горных пони как единственных животных, выведенных в Испанском королевстве и для него подходящих. Они стали непринужденно болтать о своей службе в Бургосе, о холодных зимах, о палящем летнем зное, о своих эскападах.

— Мы тогда были мальчишками, просто мальчишками, — сказал Вич, утирая глаза при воспоминании о графине, женщине даже более крупной, чем Фьяметта: та порекомендовала своему мужу быть милосердным, когда их обоих застукали среди ее фрейлин.

— Надо держать голову на плечах, а не между ног. — Альваро сымитировал голос графини. — Она говорила как крестьянка, — сказал он.

— Чудесная женщина, — добавил Вич.

Дон Альваро кивнул в знак согласия.

— А где была твоя голова этой ночью? — спросил он с улыбкой.

— Восходила… — начал Вич.

— …и нисходила.

И снова дуэт. И опять жесты. И смех.

Они потребовали завтрак, и вскоре перед ними стоял поднос с хлебом, маслом и холодным мясом. Начав есть, оба приумолкли.

— Этот ваш служака, капитан Диего, — сказал дон Альваро, вытирая рот. — Он знает, что я не торговец шерстью. Или подозревает об этом.

— Ты пришел рассказать мне о Диего? Он будет держать язык за зубами, уж в этом на него можно положиться. Ну так что у тебя за новости? И как, дорогой мой Альваро, ты устроил свою поездку?

Тот в ответ широко распростер руки и беспомощно пожал плечами.

— Сушка рыбы и черчение линий на картах. Вот и все, что происходит в Айямонте; и еще чума, распространяющаяся с топких берегов. Соглашение почти заключено. По мнению портингальцев, король Жуан его одобрит. Наш король Фернандо все еще держит совет.

— Он непредсказуем. Такая политика вполне в его духе.

— Мы должны исходить из предположения о его благосклонности, если требуется, чтобы наши усилия согласовывались с усилиями портингальцев. Как идут приготовления?

Теперь пришел черед Вича пожать плечами.

— Этим занимается дон Антонио.

— Ему можно доверять? Я имею в виду, он опытен в искусстве обмана?

— Как никто другой, — ровным голосом сказал Вич.

— Разумеется. Я и не собирался кого-либо порочить… Портингальцы почти готовы. Уложатся в месяц, как мне сказали.

— Корабль и команда к тому времени будут готовы. Фария оказался надежным союзником. Правильно, что мы нашли общую цель с портингальцами, — по крайней мере, в этом деле.

— В Айямонте особой дружелюбности не было. Фария упоминал о Фернане де Переше?

Вич кивнул.

— Лицо — что твой мешок с гвоздями, а язык — что рашпиль. Увижу его снова — плюну в глаза. Дирижер их переговорщиков, — пояснил он, увидев, что у Вича задралась бровь. — Очень умный, неутомимый, дотошный. А напротив него — тупица из Бургоса!

Дон Альваро громко рассмеялся.

— У тебя нелады с этим делом, старина? — спокойно спросил Вич.

— Порядок. Что касается дона Альваро, то в уши Фернандо влита смесь яда и меда в пропорции один к одному… — Он замолк, а когда поднял взгляд, Вич увидел, что лицо его напряглось. — Ведь неприятностей не случится, правда? Никаких ошибок здесь, в Риме?

— Ошибок не будет, — заверил его Вич.

Альваро осмотрел комнату, задержав взгляд на пачках бумаг и морских карт, которыми были забиты полки возле стены.

— Это неблагодарная работа, — заметил он.

Вич промолчал.

— И такой, Херонимо, она и останется. Когда все закончится, настанет время подводить счета, ты меня понимаешь?

— Продолжай.

— Держись от этого дела подальше. Обычные люди увидят только кораблекрушение, наш провал и торжество портингальцев. Осенью Фернандо переводит свой двор в Севилью. У тебя там хватает врагов, и этим интриганам потребуется очередная жертва. — На этот раз он умолк, чтобы придать больше веса своим последующим словам. — Не позволяй сделать из себя козла отпущения. Не знаю, смогу ли я тогда тебя защитить. — Он понизил голос. — Стыдно в этом признаваться.

— О каком стыде ты толкуешь? — быстро ответил Вич. — Не тревожься об этом. Моя честь незапятнана, и так оно будет всегда. — Потом, заметив, что беспокойства на лице Альваро не убавилось, он продолжил: — Я признателен тебе за эти сведения, но такой оборот, дружище, можно было предвидеть. Знают об этом или не знают он и сплетники из Севильи, но козел отпущения уже выбран.

Затем они говорили о времени, проведенном вместе в Бургосе, о сельской местности возле Валенсии. Вич поносил итальянцев и их манеры, пока дон Альваро не расхохотался. Было уже около полудня, когда Вич подошел к окну, чтобы посмотреть, как Альваро садится в седло и медленно выезжает из ворот. Он стоял там и некоторое время после того, как всадник скрылся из виду, перебирая в памяти подробности встречи со своим старым другом. Озлобленность, да, но этого следовало ожидать. В уши Фернандо влили столько яда, что хватило бы на целый океан. Его взгляд бесцельно блуждал поверх беспорядочно разбросанных коньков крыш и печных труб. Солнце шпарило прямой наводкой, придавая глиняной желобчатой черепице бледно-оранжевый оттенок и ослепительно сверкая, отражаясь от стен. Что-то его донимало, но он не мог уловить, что именно. Что-то неясное… Стараясь изо всех сил, он покопался в их с Альваро сантиментах и понял: явное беспокойство его собеседника (словно он, Вич, не знал, как обезопасить себя с тыла), толки о козлах отпущения и сплетниках. Стыдно в этом признаваться… Почему стыдно?

Но что бы ему ни докучало, оно же от него и ускользало, и в конце концов дон Херонимо отмахнулся от этой мысли. В Бургосе Альваро был сообразителен, полезен — и слаб.

Таким он и останется, сказал себе Вич. Никакой тайны в этом нет. Просто ничего не изменилось.

Военный, судя по манере держаться… Кто еще это мог быть?

Солдаты бывают самые разные, сказал себе Сальвестро. А их манера держаться? Важная походка, заносчивость. Шляпа с пером на косматой голове. Эфес сабли — как можно выше, а гульфик панталон — как можно шире. Лучшими солдатами, это знал каждый, были валлоны, савояры, гасконцы, хорваты и корсиканцы. А еще далматинцы, но они просто ненормальные. Или взять аркебузиров: мрачные лица, покрытые оспинами и зеленовато-голубыми татуировками — пятнами от крупиц пороха. Они вертели в руках щетки банников и клочья набивки, а на марше к Прато один из них признался Сальвестро, что хранит запас восковых спичек у себя в заду, чтобы уберечь их от внезапных ливней. Швейцарские Reisläufer и Freihartse[48] занимались в их подразделении чем угодно, кроме того, чтобы драться, а бретонцев — их было несколько рот — можно было определить по черным крестам, намалеванным на лбу. Были солдаты толстые — эти едва ковыляли. И были худые, идущие легким шагом. Хороший копейщик всегда был в латах (самому Сальвестро обзавестись ими не удалось). Тяжеловооруженные всадники — из благородных — спали в кирасах и выезжали на поле боя в доспехах работы самого Миссальи, с ярко расцвеченными вымпелами, на лошадях размером с дом. Небольшие отряды оруженосцев и арбалетчиков поспевали за ними верхом на пони. Полевые командиры и Trossmeisters[49] были крупными, краснолицыми и крикливыми. Бомбардиры разговаривали на языке цифр, которого никто больше не понимал, а мастера обращения с arme blanche[50] разговаривали только с теми, кто мог проследить свою родословную до четырнадцатого колена… Сальвестро думал и о неподвижных фигурах, разбросанных по полям за Равенной, которые с наступлением сумерек походили на темные могильные насыпи. Была ли у мертвых манера держаться? Родольфо мало чем мог помочь с этим вопросом, который уязвил его неделю назад и до сих пор так и не отпускал.

— Говорю же, я его едва видел. Он стоял здесь, внизу, а я поднимался по лестнице. Сказал ему, что никогда ни с кем из вас не сталкивался, но если вдруг встречу, то передам его послание.

— А он, когда о нас спрашивал, называл наши имена? — не отставал Сальвестро.

Родольфо кивнул.

— Потом он вышел. Прекрасно разглядел его шляпу, если только это может чем-нибудь помочь.

Сальвестро, тряся головой, вернулся к Бернардо.

— Говорил же тебе, что это не он, — сказал здоровяк без особой убежденности в голосе.

После той ночи известие о «военном», осведомлявшемся о них, так и скакало за ним галопом, отбрасывая вперед тень, чтобы его поглотить. Они больше не осмеливались появляться в таверне, а теперь отправились туда только ради дона Антонио. В этот день он должен был вернуться из Остии с новостями о корабле и их товарищах по предстоящему плаванию. В свое время Сальвестро пришло в голову, что они могли бы сопровождать секретаря, но дон Антонио о такой возможности не упоминал, а у него, если оставить в стороне любопытство, не находилось повода самому спросить об этом. Вместо Остии им пришлось провести неделю в Риме, сидя как на иголках и смертельно скучая. Сальвестро прилагал все силы, чтобы найти какое-нибудь другое объяснение случившемуся, но в конце концов согласился с неоспоримым фактом: полковник каким-то образом их разыскал.

— Во всяком случае, — заметил Бернардо, — Родольфо сказал ему, что нас здесь не было.

За две ночи до этого Сальвестро пробудился со скользкой от пота кожей, а во тьме перед ним отпечатывался колышущийся образ полковника. Первая же мысль была отмечена тронутой гнильцой ясностью: Пора бежать… Он вертел ее на разные лады, но получалось одно: Выбирайся отсюда… В ушах звучало: Беги, беги, беги к морю…

Он сел на тюфяке и нащупал проделанную в нем дыру. Ножны были на месте. Если он будет осторожен, то они, обратившись в монеты, благополучно доставят его к северу от Альп. Один, без товарища, он ничем не отличается от любого другого оставшегося не у дел разбойника. Лежавший справа Бернардо мягко похрапывал. Слева слышалось жесткое дыхание Йорга. Сальвестро долго еще неподвижно сидел на своем матрасе.

— Он знал, что первым делом надо заглянуть сюда, — отозвался Сальвестро.

По ступенькам спустился огромный мешок и теперь, казалось, самостоятельно шагал в кухню. Его появление было отмечено приветственным стоном Родольфо. Короткие ноги появились и исчезли снова, когда мешок протискивался в дверь. Пока что никаких признаков Антонио. Сегодня, обещал он, будет назначен день отплытия. Время отбывать. Время отбывать. Время отбывать… Сальвестро неподвижно сидел на своем матрасе, глядя во тьму перед собой. Он представлял себе, как на следующее утро зажжется первая свеча и Бернардо, перевернувшись на другой бок, обнаружит, что товарищ исчез. Что тогда будет делать гигант? Сальвестро бесшумно потянулся за своей одеждой.

— Чего-нибудь поедим? — предложил Бернардо.

— Слишком рано, — отозвался Сальвестро.

В этот час они были единственными посетителями «Сломанного колеса». Из кухни донесся голос Родольфо:

— Нет. Это последнее слово.

С кем бы он там ни разговаривал, тот что-то пробормотал.

— Я сказал — нет. Есть нельзя. Я даже просто так не могу его раздавать.

— Может, возьмем хлеба? — гнул свое Бернардо, не слыша кухонных препирательств.

Лицо Сальвестро ничего не выражало. Он вспоминал, как ощупывал свои новые одежды, толстый бархат и хлопчатую бумазею, кружева и пуговицы. Монахи с неприкрытым изумлением разглядывали их, преображенных, но ни один не спросил, как это случилось. Только Йорг вообще не взглянул на них. Он теперь ничего не видел. Сальвестро случилось быть рядом, когда Ханс-Юрген то подносил к лицу приора свечу, то убирал ее, а тот говорил: «Нет, ничего. Совсем ничего. Это неважно…» Ему придется отказаться от своего пышного убранства, снова вырядиться бродягой. Он взвесил это, уже зная, что не уйдет, во всяком случае, не этой ночью. Мягкое похрапывание и хриплое дыхание приора убаюкали его и заставили лечь. Он заснул.

— Хлеба? Ну да, почему бы и нет?

Из кухни снова появился мешок — джутовая выпуклость, охваченная руками и подпираемая ногами. Покачиваясь, мешок двинулся к выходу. Сальвестро оттолкнул свой стул и направился на кухню. Мешок с трудом поднимался по ступенькам. К нему прилепился коренастый человек в белом одеянии пекаря, покрытом пятнами: спина коренастого напрягалась так, словно мешок пытался столкнуть его со ступенек. Сальвестро безразлично поглядел на неравную схватку, затем просунул голову в кухню. Родольфо тряс головой и бормотал что-то себе под нос. Он поднял взгляд на Сальвестро.

— Если хотите подкрепиться, то вам не повезло, — сказал он.

Сальвестро смотрел на него пустым взглядом. Сверху раздался звук захлопнувшейся двери.

— Ну так? — торопил Родольфо.

Еще один хлопок, более слабый — это закрылась наружная дверь.

Родольфо добродушно-насмешливо смотрел на Сальвестро. Тот по-прежнему не отвечал. Казалось, он забыл, зачем туда явился.

— В чем дело? — спросил Родольфо, теперь уже с любопытством. Сальвестро посмотрел на свои башмаки, затем повернулся, оглядел ступеньки и с отсутствующим видом обернулся к Родольфо. Родольфо увидел, как на его лице недоумение быстро сменяется замешательством, а замешательство — нежеланием верить. Трактирщик собирался спросить, что обеспокоило гостя, но тут Сальвестро резко повернулся и стал подниматься по ступенькам.

Во дворе возчик разгружал полную свежей соломы телегу с высокими бортами. Сальвестро вышел на улицу, посмотрел в одну сторону — две такие же телеги, что во дворе, море колышущихся беретов и шляп, — затем в другую — еще больше голов и шляп, лошади, двое мужчин, торгующих яблоками с ручной тележки, три женщины, грызущие эти яблоки. Мешок.

Сальвестро начал пробираться через толпу, сначала медленно, но потом, когда мешок скрылся из виду, — все энергичнее, чуть не переходя на бег и расталкивая локтями тех, кто оказывался на его пути. Приглушенные проклятия раздавались ему вслед, а прохожие либо уступали ему дорогу, либо оказывались отодвинутыми. В конце улицы он остановился. Из конюшни выводили цепочку лошадей. Глубокое синее небо служило рамой для колоколов открытой звонницы церкви Санта-Катерина. Сальвестро поглядел налево, затем направо: еще больше телег и народу, еще больше тачек и тюков. Мешка нигде не было видно.

Решив пойти налево, он быстро зашагал по более широкой мостовой, обходя кучи лошадиного навоза. Звон коровьих колокольчиков, человеческие голоса, скрип тележных колес. Примерно через каждые несколько ярдов между зданиями открывались узкие затененные проулки. Проходя мимо, Сальвестро заглядывал в них, щурясь от яркого солнца. Мешок обнаружился снова, такой же выпуклый, как и прежде, чудовищный зоб с придатком в виде человека, проворно подныривавшим под бельевые веревки. Сальвестро побежал за ним, одолев половину длины проулка, прежде чем человек и мешок достигли его конца, свернули направо и снова пропали из виду.

Маленький двор: ветхие балконы, еще больше развешанного белья, тишина и сильный запах, — Сальвестро узнал его сразу. Принюхиваясь, он ступил из проулка во двор. Вдоль двух сторон его шла низкая аркада: арки были забраны досками, но для попадания внутрь имелись маленькие двери. Сальвестро, по-прежнему принюхиваясь, перешел от одной двери к другой, и запах усилился: пахло влажной одеждой и вареным просом. Он толкнул дверь и оказался в низкой, похожей на подвал комнате, где главенствовала огромная кирпичная печь. В одном углу были свалены дрова, другой был забит мешками. На двух больших столах были разбросаны странные инструменты с длинными ручками, похожие на шпатели и внушавшие смутный страх. Пол был в мучных пятнах. Из другой комнаты донесся резкий шлепок, затем тонкий протестующий вопль. Сальвестро осторожно закрыл за собой дверь и двинулся туда, откуда шли звуки.

Он стоял спиной к Сальвестро, занеся руку над мальчиком десяти-одиннадцати лет, который съежился и, защищаясь, тоже занес руку. На мгновение Сальвестро подумал, что кисти рук у него то ли странным образом изменили свой цвет, то ли обожжены, но потом разглядел, что это несвежие хлопчатобумажные перчатки. Он сжимал предмет, который Сальвестро мог узнать по виду, по вкусу, по запаху, на ощупь и — теперь — по звуку: дряблый, серый, жесткий как подошва, овальный каравай несъедобного, никем не покупаемого хлеба, который с тупой силой шлепнулся о голову мальчика. Мальчик заверещал и тут заметил вошедшего Сальвестро.

Через мгновение мужчина по подсказке мальчика обернется, обнаружив исколотое черной щетиной лицо, красные щеки и костяной горный кряж, проходящий через весь лоб, но коренастых ног, широкой спины и жестких черных волос и без того, как и в таверне, было вполне достаточно. Мешок исчез, точнее, стал неразличим среди десятков таких же мешков, сваленных в кучу у дальней стены.

Мужчина застыл, забыв о своей обтянутой перчаткой руке, которая зависла над мальчиком. Он повернулся, чтобы посмотреть в лицо своему старому товарищу.

— Привет, Гроот, — сказал Сальвестро.

Вообразим несоразмерность: собаки виснут на скованном цепями медведе, вороны стаей налетают на одинокого ястреба, железные колоссы изливают желтую смазку на волнистый желто-бежевый песок. Щебень, шелудивая шерсть, перья и вшивый пух. Крики боли, истощение, горькая бесславная смерть. Быть Бернардо означает цепляться, напрягать все силы, чтобы мир не утратил знакомые черты, находить в нем какие-то правильные вещи и подражать им. Его выветривающиеся из памяти сновидения скульптурны, геометричны, полны картинок, с которыми связаны смутные желания. Почему явь совсем не похожа на сны? Почему явь заполонена собаками — и зачем вообще они нужны? Собачьих шкур никто не домогается. Немного найдется кухонь, использующих собачье мясо. Ожерелье из собачьих когтей силой талисмана не обладает. Так что собаки (понимаемые здесь в широком смысле) существуют затем, чтобы мучить Бернардо: он — скованный и встревоженный Простак-Здоровяк, а в роли собаки, докучающей ему и его кусающей, сейчас выступает Антонио.

— Просто оставил? Просто вышел и оставил тебя здесь одного?

— Такое и прежде бывало.

«Прежде» — это склад старых обид и вынужденных отказов от них. В лучшем случае собаки ускользают и живут, чтобы напасть на него завтра. «Прежде» — это конура, в которой они отсиживаются. Никто не сочувствует личным трудностям Бернардо, а если вдруг и сочувствует, это значит, что от него хотят чего-то ужасного, какого-нибудь невыразимого деяния. В его ладонь лучше всего ложатся камни размером с череп. Антонио хочет, чтобы Бернардо предал Сальвестро, и поэтому любезничает с ним, изображая тактичную обеспокоенность, дабы заставить его совершить очередной невыразимый поступок. Секретарь сидит напротив Бернардо, между ними — нетронутая кружка пива.

— Не могу поверить, чтобы он мог выйти просто так, не сказав ни слова. Конечно, должна быть причина. В конце концов, он знает, что мы должны здесь сегодня встретиться. Может, он пытается от меня скрыться? Может быть, я ненароком чем-то его обидел? Я ломаю голову, но…

Вот и они, на пружинистых своих лапах, с распушенными хвостами и высунутыми языками цвета рыбьего мяса, с поднятой дыбом шерстью и оскаленными клыками, отчаянные, готовые терзать плоть.

— Что могло заставить его вот так сбежать? Это в самом деле очень тревожно — и для тебя, Бернардо, не в последнюю очередь. Чего он так сильно боится? Что ж, — и здесь руки Антонио поднимаются, пальцы свободно раздвигаются в священнической беспомощности, обещая полное отпущение грехов, если устрица-Бернардо решится уступить свою жемчужину, — это его личная тайна, которую он, если пожелает, заберет с собой в могилу. Я так полагаю.

Намеки на вопросы, поднятые брови, шутливые замечания, ядовитые дымки предложений, а на другой чаше весов — смутно очерченная судьба Сальвестро: все это — игра Антонио, область, в которой он искусен.

— Например, он, может быть…

Или:

— Я могу лишь надеяться, что, в чем бы дело ни было…

И еще:

— Но я уверен, что…

Собаки.

Взгляд Бернардо украдкой встречается с твердым и благоразумным взглядом того, кто сидит напротив. Вот так оно обычно и начинается, с мягких интонаций и доводов, которым нечего противопоставить. Открытая и настойчивая обеспокоенность… Вспомни-ка Марн, «Бернардо…». Вспомни Процторф, «…а если ты не хочешь, тогда…». Тогда что? Делается хуже. Потому что скопление прошлых ошибок и глупостей стало теперь гранитным утесом, выступом его порочности и толстым скальным пластом нового прегрешения. Антонио пинает через край новые булыжники, которые разлетаются в пыль, пока летят вниз, каждый по своей отдельной дуге, и ударяются оземь, чтобы затем принять вид скальных обломков, отскакивающих от головы Бернардо. Происходит что-то дурное. Собаки и булыжники — вот весь его выбор.

— Мне не полагается говорить, — начал он. И тут же продолжил: — Все равно это был кто-то другой.

Потом он слепо побрел вперед, в гущу камней и собак, которые раскалывались о его череп и отрывали мясо с его рук, пошел на Прато и полковника, который сейчас убивал Сальвестро, где-то там, снаружи, — из-за чего еще Сальвестро мог бы убежать? Из-за чего еще Сальвестро оставил бы его одного?

— Он испанец, как и вы. И он здесь, в Риме, так Сальвестро говорит, но только это был не он. Я ему так и сказал.

Утро наступало, не ведая милосердия. Завсегдатаи «Сломанного колеса» начали прибывать и рассаживаться на стулья, расставленные полукругом, в почтительном удалении от искателя приключений и его собеседника. Никто в «Сломанном колесе» к Антонио особо не благоволил. Бернардо между фразами вперялся в него взглядом, чтобы оценить произведенный ими эффект. Утесы черного и разложившегося спрессованного греха становились чернее и все больше спрессовывались, но не падали. Собаки присели, пачкая землю блевотой, и не впивались зубами ему в руки. Сначала был Гроот, затем — Сальвестро, а теперь — Антонио. Он должен был это сделать. Ему не полагалось, это был один из огромного набора проступков, дурных поступков, гадких, всяких. Он вынужден был это сделать, а потом Антонио скажет ему, что надо делать дальше, ведь Сальвестро теперь с ним нет.

— Мне никогда не приходилось сталкиваться с этим полковником Диего, — сказал Антонио. — Расскажи-ка о нем.

Они шли парами: Гроот с сержантом впереди, Сальвестро с Бернардо сзади. У церкви Санто-Стефано на мгновение показалось, что они направляются к городскому магистрату, и Сальвестро смутно припомнил, что там полковник устроил себе штаб-квартиру. Уже почти сгустились сумерки, и на каждом углу солдаты пытались разжечь жаровни, факелы или костры из разломанной мебели. По ночам город оживляли языки пламени и искры. Казалось, никто не спит. Все продолжалось как прежде.

Они миновали здание магистрата, но внутрь входить не стали. Гроот с сержантом обменивались расхожими банальностями о жаре не по сезону и возможной заразе. Трупов в этом квартале не было — полковник распорядился, чтобы каждый, оставивший тело непогребенным, расплачивался за это головой. Сила приказа постепенно убывала по мере того, как они продвигались по улицам, становившимся все уже и темнее. Запах разложения накатывал густыми волнами, с удивительной регулярностью, но в конце концов Сальвестро осознал, что исходят они из проулков между домами. Они прошли мимо небольшого сада, в котором рычали друг на друга невидимые собаки. С ветвей яблони свисали, словно мешки, две фигуры, в убывающем свете казавшиеся черными пятнами. На шее у каждого из повешенных имелась табличка с надписью, гласившей — Сальвестро знал об этом лишь потому, что спросил, — «Трус». Два дня назад он видел, как к красильням за руки и за ноги тащили вниз лицом солдата средних лет с точно такой же табличкой. Природа преступления была неясна. Люди начинали ополчаться на самих себя.

Теперь они вошли в квартал Сан-Марко. Люди, праздно стоявшие по углам или проходившие мимо, выглядели более оборванными и бросали на их четверку подозрительные взгляды; только оружие указывало на то, что это солдаты. Здесь заправляли вольные отряды. В дальних концах улиц, ответвлявшихся влево, Сальвестро видел небольшие баррикады, укомплектованные людьми в форме, из частей Медичи и Кардоны. Своих родственников кардинал и вице-король разместили в двух замках, башенки которых возвышались над беспорядочным скоплением домов поплоше. Медичи расположился в более старом замке, вместе с умирающим Альдо. Альдо был правителем Прато и умирал от какой-то разновидности чумы. Сальвестро нередко слышал: «Этот старый козел Альдо…», и «Надо пойти и прикончить старого ублюдка Альдо…» Ему было известно, кто такой Альдо, и он знал, что баррикады предназначались для сдерживания вот этих людей, этого сброда, этих животных. Крепости соединялись двойным рядом стен — cassero, — и в обе стороны сновали посыльные, чьи силуэты пятнали темно-алое небо на западе. Через несколько минут совсем стемнело.

Сброд. Животные? Они плевали на землю и мочились на стены, ели, спали, поднимались… Остриями копий они отрывали старикам гениталии, они ломали ноги их старухам женам. Расправлялись с детьми. Убийцы и мучители. Сальвестро смотрел в их лица, сплошь красные в свете факелов и костров. Они искали, где бы достать чего-нибудь на ужин, шаркали по конюшням в поисках соломы, чтобы прикорнуть на ней, дрожали или исходили потом. Сальвестро думал о Зубатом. На всех обращенных к нему физиономиях неизменно был написан ужас. Выглядели они как обычные солдаты: грязные, усталые всклокоченные, перевязанные и замызганные. Сальвестро и сам выглядел точно так же. Я в этом не участвовал, сказал он себе. Гроот с сержантом все еще перешептывались, шагая прямо перед ним. Я протянул руку, чтобы вытащить ту, другую, девицу на безмолвной улице, совсем некрасивую. Шепот, шепот. Но она умерла.

Улицы опять сузились, и фасады зданий выпирали, словно борта огромных кораблей, тяжело плывущих рядом. Несколько человек спали вповалку в арках, устроившись под лестницами, ведущими на верхние этажи. Они вчетвером проходили через недоступные для взгляда участки, появлялись целыми и невредимыми и продолжали путь. Сальвестро не знал, как назывался этот квартал, но по сравнению с уже виденными он смотрелся совсем убого. Однообразные ряды домов, змеившиеся вдоль их пути, не прерывались ни фруктовыми, ни иными деревьями. Даже источающих вонь каналов здесь было меньше. Раздававшийся впереди шепот был обрывочным и бессмысленным. Помни хотя бы об этом… Конечно, но что, если… Рассчитывай на это… Здесь положись на меня… Самое худшее… Нет, не раньше, чем он… В конце одной из улиц стояли трое солдат, одетые лучше, чем те, которых они видели раньше, более бдительные и настороженные. Сержант кивнул им, трое кивнули в ответ. В доме неподалеку на мгновение показался свет. Воздух был наполнен едким древесным дымом — где-то жгли костер.

— В этом доме находится семья Альдо, — сказал им сержант. — Его жена, синьора Анна-Мария, ее служанка и двое детей. Они здесь в безопасности, и ваша обязанность в том, чтобы они были в безопасности. Никого, кроме меня, не впускать. Никому ничего не говорить. Вы — люди полковника и будете держать ответ перед ним, если семье Альдо причинят какой-нибудь вред.

Эти указания сержант на разные лады повторил дважды, а то и трижды, и они втроем всякий раз тупо кивали. Теперь до них доносился запах готовившейся в доме еды. Еще одна тройка солдат чуть виднелась на другой стороне улицы. Сальвестро видел, что все дома разграблены, двери и ставни сорваны с петель, разбитые стулья, кровати и горшки сложены в кучи у внутренних стен. Разграблены, а потом тщательно прибраны. Где, подумал он, те люди, что прежде здесь жили?

— Еду вам будут приносить, — сказал сержант, указывая на только что прошедших мимо людей. — Выходить без надобности.

Окна в доме забрали решетками. Двери обили гвоздями и полосами железа. Какой-то человек, кивнувший сержанту, открыл ее, а затем осторожно оглядел улицу и мягко затворил дверь за ними. Как только они вошли, двое человек поднялись с коек и, едва глянув на новопришедших, присоединились к своему товарищу у двери. В очаге и дальнем конце комнаты горел слабый огонь, из горшка, подвешенного над ним, веяло густыми мясными запахами. Когда-то переднее помещение отделялось от заднего перегородкой. Теперь доски были аккуратно уложены в углу, и задняя комната открывалась взорам. Поперек нее тянулись веревки, с которых свисали простыни, образуя нечто вроде занавеса. Из-за него появилась женщина, окинула их презрительным взглядом и снова скрылась. За простынями зашептались.

— Трогать их вам нельзя, вы понимаете? — сказал сержант, вытирая с рукава пятнышко грязи. — Ничего такого.

Как раз в этот миг простыни распахнулись, и из-за них показалась другая женщина. Сальвестро отметил вздымающиеся юбки, незамысловатые украшения, прямую осанку. Взгляд женщины скользнул по ним троим. Сальвестро заметил, что ее богатые одежды — шелка, кружева, золотая нить — были также и грязными.

— Итак, — вызывающим тоном обратилась она к сержанту, — убийцы прибыли. Что, мой муж так быстро умер?

— Вы понапрасну пугаете своих детей, синьора, — отозвался сержант. Он повернулся к ним. — Не забывайте о данных вам указаниях. Если будете им следовать, то вас щедро вознаградят. Если нет… — Он не закончил, направившись к двери.

— Стойте! — с новой ноткой в голосе воскликнула женщина.

Сержант не обратил на нее внимания. Дверь закрылась. Гроот пошел запереть ее на засов, меж тем как Бернардо рухнул на ближайшую койку.

Из-за занавеса показалось лицо мальчика, а затем — маленькой девочки. Мальчик посмотрел на Сальвестро, потом направился к нему, держа сестру за руку. С пояса у него свисали миниатюрные пустые ножны. На вид ему было лет десять-двенадцать, не больше, а девочка казалась вдвое младше.

— Вы убили моего отца? — спросил он у Сальвестро.

Сальвестро через силу улыбнулся.

— Никто твоего отца не убивал, — сказал он. — Он так же жив, как и я.

— Он предатель, — холодно сказал мальчик. — Он сдал город. Вы должны его убить. Я бы сам его убил, если бы мог.

— Тихо! — крикнула на него синьора. На крик снова явилась служанка.

— Укокошьте его и скормите свиньям, — продолжал мальчик.

Мать схватила сына и прижала его голову к своей груди. Тот смирился и позволил увести себя за занавес. Осталась дочь. И Сальвестро.

Одетая в белое платье или ночную рубашку до самого пола, она стояла перед ним, доходя ему до пояса. У Сальвестро было такое чувство, словно его неким образом оценивают; он пытался найти хоть какие-нибудь слова, но его сознание все еще вязло в трясине, погруженное под воду, где в ушах ревет и пузырится тишина. Девочка с любопытством рассматривала его. Неожиданно она ухватилась руками за край своего платья и одним резким движением задрала его до шеи. Сальвестро увидел ее голые ноги, безволосую промежность округлый живот, белую ткань, собранную в жгут у ее горла.

— Смотри, — велела она. — Я девственница.

Ее звали Амалией. Она верила в Бога.

— Бог не большой, — сказала она ему доверительно. — Он маленький, как муравей. Если бы ему захотелось выбраться отсюда, он выполз бы через замочную скважину.

— Здесь нет замочной скважины, — сказал Сальвестро.

— Нет, есть. Там, сзади. — Она провела его мимо своей спящей матери к дальнему концу комнаты пленников. За сваленной там мебелью имелся низкий люк, затянутый паутиной и покрытый толстым слоем пыли. — Смотри вон там. — Она ткнула рукой между ножек стульев и корзин. — Замочная скважина.

Если не считать того случая, он ни разу не осмеливался проникнуть в обиталище синьоры Анны-Марии и ее семьи. Ни Гроот, ни Бернардо тоже туда не заглядывали. Когда появлялась служанка, чтобы готовить еду, она в мрачном молчании стояла к ним спиной, помешивая ложкой в горшке. Как только все было готово, служанка удалялась с четырьмя полными тарелками, а они втроем выскребали горшок — это был их ужин. Мальчик после первоначальной вспышки оставался угрюмым и малоподвижным. Его мать тихонько рыдала, спала и смотрела на них троих с отвращением, если вообще смотрела. Семья жила за занавесом, куда не было доступа. Вот и все. Они втроем обитали на кухне.

Еду доставляли по утрам — после единственного удара в дверь ее оставляли на ступеньке снаружи. К тому времени, как они успевали отодвинуть засовы, тот, кто приносил провизию, уже исчезал. Гроот или Сальвестро окидывали взглядом распахнутое небо, хватали корзины и два ведра с водой, после чего снова отступали в маслянистый свет своей тюрьмы. Поскольку окна были не только зарешечены, но и забраны ставнями, они не имели возможности сказать, день или ночь стоит снаружи, и плавали во времени, словно сомнамбулы. Проведя там день или два, он стали невероятными молчунами, ворчливо приветствуя друг друга при пробуждении, обмениваясь замечаниями о еде и дремля через неравномерные промежутки, хотя Гроот и пытался установить расписание дежурств. Их движения стали медлительными и тяжелыми. Только Амалия была выше этого.

Она вприпрыжку носилась по дому, болтая главным образом с Сальвестро, изредка — с Бернардо и никогда — с Гроотом. В золе очага она рисовала замысловатые схемы и объясняла, сколько существует ангельских чинов и насколько ангелы малы. («Даже меньше, чем Бог».) Она много чего рассказывала наизусть, играла в сложные воображаемые игры. Как-то раз она целый день считала вслух, сколько камней в длинных и низких стенах. Оказалось, ровно две тысячи восемьсот семь. Как Амалия ни молила, никто не пожелал оспорить эту цифру. Через несколько дней после подсчета камней (но через сколько именно?) Сальвестро заметил, какая она чистая.

Белое платье не было ни серым, ни бурым, ни измазанным, ни испачканным, ни запятнанным, ни замаранным. Оно было белым — и оставалось белым. Сальвестро ломал над этим голову. Затем он обратил внимание на волосы девочки, которые не были ни свалявшимися, как у него, ни засаленными, как у ее матери или у служанки. Они колыхались в воздухе позади нее. Когда она ходила, он отметил, что и подошвы ног у нее тоже оставались чистыми. Зола очага, пыль, грязь, общая нечистота в доме… Ничто ее не касалось. Или же не прилипало. Он не мог этого объяснить, точнее, даже не пробовал и не хотел пробовать. Как долго они здесь пробудут? Он не знал. Один день сменялся другим. Мать рыдала. Мальчик дулся. Служанка готовила. Они втроем ждали. Как-то раз зазвонили колокола. Маленькая девочка подскакивала, болтала и уносилась. Как-то раз зазвонили колокола и продолжали звонить.

— Ты помнишь колокола? — спросил он у Гроота; сквозь открытые окна, выходившие на маленький двор позади пекарни, струился солнечный свет.

Гроот кивнул:

— Они звонили по Альдо.

Не колокола, а овечьи колокольчики, думал Сальвестро позже. Колокольчики жителей Прато, единственный их протест против навалившихся ужасов. Началось это с одиночного отдаленного раската, на который отозвалась звонница ближайшей церкви. Вскоре по всему городу, с каждой колокольни, стал доноситься оглушительный звон, несогласованный ни по времени, ни по тональности. Звон проник в их темницу, и Сальвестро вскинул в удивлении голову, Гроот вскочил с койки, Бернардо разом прекратил свои упражнения с пикой: «Раз, два, три; раз, два…»

Амалия выкладывала узор из маленьких белых камешков, вставляя их в рыхлую штукатурку стены. Она остановилась и повернулась на шум. Из-за простыней появилась ее мать и безмолвно уставилась на них. Кровь отхлынула у нее от лица.

— Что это такое? — требовательно спросил у нее Гроот.

Она помотала головой и повернулась на нетвердых ногах, меж тем как звон набирал силу, крепчал и сотрясал мозги волнами ударного звука.

— Вам надо пойти и посмотреть, — сказала Амалия. — Ступайте.

Она вернулась к своим камешкам, а трое мужчин переглянулись.

— Нам велено оставаться здесь, — сказал Бернардо.

Через несколько минут дверь захлопнулась позади Сальвестро. Два громких удара и пять тихих, напомнил он себе. Стояла ночь. В тридцати-сорока ярдах вверх по улице сгрудились трое солдат, охранявших вход, — они переговаривались и куда-то показывали. Также вели себя и их двойники на другой стороне. Пока Сальвестро смотрел, к первой группе кто-то приблизился, быстро сказал несколько слов, и все четверо удалились беглым шагом. Он обернулся через плечо. Другие стражники тоже исчезли. Сальвестро нахмурился, затем скользнул в проулок, отделявший их тюрьму от соседнего дома, — темный и безлюдный. От него отходил другой. Вскоре Сальвестро уже приближался к кварталу Сан-Марко.

Нестройный звон катился по улицам. Собравшиеся вокруг костров солдаты нерегулярных частей тревожно озирались вокруг. Некоторые окликали Сальвестро, спрашивая, что случилось, но на устах у него застыл тот же самый вопрос. Он лишь пожимал плечами — «не знаю» — и двигался дальше. Все высыпали на улицу, спать под эти раскаты продолжали только самые пьяные. Группы людей направлялись к старой крепости, но стражники никого не пропускали. Сальвестро видел, как за частоколом пик при свете факелов седлают лошадей. Он протолкался через толпу.

— В чем дело? Что случилось? — крикнул он, перекрывая шум.

С тражники не обратили на него внимания.

— Маменька. Где-то теперь его маменька?

Сзади раздался смешок. Голос был ему знаком. Сальвестро повернулся и оказался лицом к лицу с расплывшимся в улыбке Чиппи.

— Мамамамама…

В руке у Чиппи был нож, а позади него толкались какие-то люди.

— Что случилось? — спросил он.

— А ты не знаешь, маменькин сынок? Старый ублюдок подох, Альдо Великий. Больше не…

Сальвестро подался назад. Чиппи смотрел на крепость.

— Они бы убили нас, если б могли. Свалили бы в какую-нибудь дыру. Ублюдки…

Сальвестро отвернулся от него и бросился бежать. Он потерялся в путанице улочек и проулков, расползавшихся от длинного строения без окон, некогда служившего зернохранилищем, и дважды оказывался перед его фасадом, прежде чем разыскал дорогу обратно в тюрьму. Солдаты беспорядочно мельтешили, а колокола все звонили, сотрясая воздух могучими лязгающими ударами. Несколько человек опустились на землю, зажав уши руками. Теперь повсюду распространялся слух о том, что Альдо мертв, но никто не знал, что это предвещало. Кроме Сальвестро. Сальвестро считал, что знает.

Когда он снова вышел на нужную ему улицу, стражники на свои места не вернулись. Он отсутствовал больше часа. Может быть, два. Слишком долго, подумал он. Огней в доме было не видно, но ставни и дверь оставались закрыты. Два громких удара, затем пять потише. При первом же ударе дверь приоткрылась. Внутри было темно.

— Гроот? — прошипел он. — Бернардо?

Молчание. Только колокола, вблизи и вдали, со всех направлений. Он снова позвал их по именам. Ничего. Он толкнул дверь, чтобы открылась шире, но уже знал, что входить не будет. Значит, колокола возвещали, среди прочего, и об этом. Там были мертвецы.

— Они ушли.

Это сказала Амалия. Она стояла футах в десяти от него посреди улицы, незапятнанная в своем незапятнанном платье.

— И мама, и Агата, и Чезаре. Боже мой. — Она изобразила плачущего ребенка, потирая глаза костяшками пальцев. — Все мертвы и оправились на небо. Теперь пойдем. Пора перехватить Большого Бернардо и Грубияна Гроота.

Сальвестро уставился на нее, неспособный осознать, что девочка здесь, перед ним, и говорит какие-то слова.

— Пойдем! — Она топнула ногой и пустилась по улице. Сальвестро пошел следом.

Гроот и Бернардо нашлись тремя улицами дальше — они непринужденно шагали рядом с тремя охранниками. Сальвестро показалось, что Бернардо опять упражняется со своей пикой.

— Я останусь здесь, — прошептала Амалия, хотя до тех было пятьдесят ярдов. — Приведи их. — Она присела в ближайшем дверном проеме. — Ну, иди же! — прикрикнула она на него.

Когда Сальвестро рысью приблизился к ним, все пятеро остановились. Стражники в темных одеяниях смотрели на него с опаской.

— Вот ты где! — вместо приветствия сказал Гроот. — А мы тебя искали. Надо было оставаться, я же говорил. Эти колокола звонили из-за того, что Альдо помер. Для нас — хорошая новость. Нас сменили. Теперь их будут охранять регулярные войска.

— Вы хорошо потрудились, — сказал тогда один из солдат. — За все про все — толстые кошельки.

— Слыхал, а? — встрял в разговор Бернардо.

Сальвестро усмехнулся.

— Толстые кошельки! Славно! — Он посмотрел себе под ноги. — К несчастью, я оставил там кое-какие вещи. Вам с Бернардо лучше бы вернуться и помочь мне с ними.

— Обо всем уже позаботились, — сказал тот же солдат, что и раньше. — Возвращаться без надобности.

— Какие еще вещи? — спросил Гроот. — Нет у тебя никаких вещей.

— Пойдем, Гроот, — сказал он, но Гроот не шелохнулся. Сальвестро посмотрел на солдат, затем на Бернардо. — Бернардо? — Гроот и Бернардо не отрывали от него взглядов. — Они все мертвы, — выпалил он.

Один из солдат положил руку на эфес меча. Другой ошеломленно затряс головой. Сальвестро стоял неподвижно.

— У него ум за разум зашел, — сказал наконец Гроот.

Ближайший из солдат бочком отошел и стал кружить позади. Сальвестро следил за ним краешком глаза.

— Ты прав, — сказал он, отступая.

Бернардо, подняв пику, переводил взгляд с Сальвестро на Гроота и обратно. Сальвестро пятился, пока не отошел на двадцать ярдов от ближайшего к нему солдата.

— Сальвестро! — позвал его Гроот. — Не дури!

Он потряс головой, продолжая пятиться.

Амалия по-прежнему оставалась в своем укрытии.

— Что, не хотят идти? — спросила она.

Сальвестро оглянулся. Пятеро оставались там, где он их покинул, неразличимые в темноте. Колокола продолжали лязгать, нестройно и несогласованно.

Они быстро пошли, причем Амалия шагала впереди, ведя его обратно к дому. Едва они добрались до следующей улицы, как услышали звук шагов то ли одного человека, то ли нескольких. Амалия скакала вприпрыжку, платье ее взмывало и опадало. Услышав, что их преследуют, девочка стала двигаться быстрее, и Сальвестро запыхался, стараясь поспевать за ней. Они свернули за последний угол перед домом, а шаги позади то стихали, то слышались снова, то отставали, то приближались. Когда дом стал виден, девочка неожиданно повернулась к нему, белая ткань платья завихрилась, и Сальвестро почувствовал, как крошечная ладонь хватается за его собственную и как его оттаскивают в сторону.

Перед домом было еще больше солдат, факелов, людей, выкрикивавших приказания с оттенком смятения в голосе. К дверям подогнали крытую двуколку. Это для трупов, подумал Сальвестро. Они с Амалией присели на корточки в темном проулке между двумя заброшенными домами. Всем руководил человек в шлеме и нагруднике, восседавший на могучем чалом коне и честивший солдат за медлительность, — полковник. Амалия потащила Сальвестро дальше по проулку. Он протиснулся мимо выступа дымохода, поскальзываясь на скопившихся отбросах.

— Быстрее! — прикрикнула Амалия.

Они почти достигли дальнего конца. Там, где стены домов заканчивались, он почувствовал, что земля под ногами круто идет под уклон. Услышал плеск воды. А потом крик:

— Сальвестро!

Он донесся с улицы, а потом в узком проулке — поздно! — появился кто-то с задранной кверху пикой, издавая рев.

— Бернардо, — заметила Амалия, боком, по-крабьи спускаясь по склону.

А Сальвестро, находившийся выше, оглядывался на великана, который, содрогнувшись, остановился и разинул рот при виде солдат — теперь они его видели, и Бернардо видел, что солдаты его видят (Сальвестро, сердце которого ухнуло в пятки, отметил Остановку, затем Упор Ногой: то и другое предшествовало счету «один, два, три», который вел каждый хорошо натасканный пикинер). Крики, стук лошадиных копыт, затем снова: «Сальвестро!», на этот раз звучавшее жалобно. Он перепуган, подумал Сальвестро.

— Бедный Бернардо, — сказала Амалия, которая достигла дна канавы и вброд пробиралась через зловонный поток черной жидкости-сбитый с толку Бернардо озирался так, словно прирос к земле. — Они отрубят ему голову.

— Бернардо! Бернардо! Сюда, вниз! Сюда! — Это был его собственный голос.

— Глупый Сальвестро, — сказала Амалия, плывя на спине по течению: невесомый белый посланец неба на фоне черноты. — Он приведет их сюда, и тогда они отрубят головы всем нам. Кроме меня.

Какую-то секунду Сальвестро думал с замершим сердцем, что Бернардо его не слышит, потом тот повернулся и, топоча ногами, неуклюже побежал по проулку: тело его было огромным черным силуэтом, а пика высекала искры, ударяясь о стены. Он преодолел больше половины пути, когда в дальнем конце проулка раздался грохот копыт и появился полковник, пришпоривая коня, устремляя его вперед, словно всепоглощающую тень, поблескивающую металлом и фыркающую ноздрями; в каждый миг животное покрывало большее расстояние, чем представлялось возможным. Бернардо же, казалось, бежит все медленнее и медленнее, пока Сальвестро не понял, что великан не успеет.

Это был выступ дымохода, дошло до него позже. Конь вместе со своим всадником остановились как вкопанные. Только что они неслись во весь опор. Через мгновение — замерли. Конь издал ужасающее ржание, но это было ничто по сравнению с воем, вырвавшимся из глотки полковника. Конь и всадник застряли намертво, но в голосе полковника звучала не боль. В нем были ярость, желание, жажда, вонзить им в черепа металл. Солдат смотрел на них с открытым ртом, источая ненависть, пока Бернардо несся вперед с Сальвестро, а потом они кубарем катились под откос, чтобы приземлиться в застойной темной воде глубиной три фута.

Берега канавы с обеих сторон круто поднимались. Задние стены домов казались с ее дна еще выше. Они слышали, как полковник кричит своим людям: «Нет! Нет! Назад!» Амалия ждала их — безупречно белая лодка в вонючем потоке.

— Фу, — сказала она, отталкивая комок дерьма. — Сюда.

Они пошли вброд вслед за ней.

Мальчик, храня угрюмое молчание, принес им по кружке пива.

— Он неплохой малый, — сказал Гроот, когда тот вышел, и обернулся к Сальвестро.

— Значит, девочка помогла вам оттуда выбраться. Позже они меня о ней расспрашивали. — Он теребил свои перчатки, — И о вас тоже расспрашивали.

Канава и вода в ней. Двое мужчин — они сами — и Амалия. В канаву впадали другие, тоже полные нечистот, отчего поток становился все глубже, темнее и быстрее, пока вода не дошла Бернардо по грудь, Сальвестро же был вынужден отчасти брести, отчасти плыть, всякий раз захлебываясь кашлем, когда набирал полную глотку этой жижи. Они проходили под небольшими мостами, а однажды, задыхаясь, молча пережидали, пока по мосту не проследуют люди и лошади. Амалия плыла безо всяких усилий, вытянувшись на спине и глядя в небо. Они добрались до стены, которая поднималась из воды на сорок футов. Сальвестро уставился на стену в отчаянии, но, прежде чем он успел сформулировать вопрос, Амалия на него ответила:

— Не через нее, глупый Сальвестро. Под ней…

Она нырнула под поверхность и исчезла.

— Ну вот, — произнес Бернардо через минуту молчания. — Она умерла.

— Она выплыла, — отозвался Сальвестро. — Она ждет нас по другую сторону этой стены.

— Я не могу, — пробормотал Бернардо. — Пойду обратно. Не могу… Только не под стеной.

— Возвращаться нельзя, — сказал Сальвестро. — Если мы вернемся, нас повесят.

— Я вернусь, — упорствовал Бернардо. — Надо было нам остаться с Гроотом.

— Забудь о Грооте. Начнем с твоей головы…

— С головы?

— Зажми вот так нос, зажмурь глаза, а потом…

Он не мог припомнить, сколько времени они провели там, пока Бернардо мотал головой, повторяя, что не может, нет, не может, а Сальвестро настаивал и в конце концов перешел на крик, угрожая оставить Бернардо там одного.

— Грооту, болван, нет до тебя никакого дела!

Несколько секунд слепого ужаса, впавший в панику великан, молотящий руками и ногами, тяжесть камней, уложенных над ними, и подводный туннель впереди… Сальвестро угрем вился вокруг Бернардо, подталкивал его, раз-другой ударил, чувствуя, как рвутся к нему руки охваченного ужасом гиганта, как мечутся и взбрыкивают его ноги. Так прошло несколько секунд, долгих, точно часы, а потом снова появился воздух, и все та же стена возвышалась над ними, и он смог вздохнуть полной грудью, а Бернардо рядом с ним отплевывался и кашлял. Они выплыли.

— Бедный старина Бернардо! — приветствовала их Амалия, стоявшая на берегу потока. Она выглядела обеспокоенной. — Вы сможете сюда забраться. Это просто. — (Мужчины, задыхаясь, с трудом выбрались из воды.) — Быстрее! Нам еще несколько миль одолеть надо.

Она бросилась бежать по засеянному грубыми травами пастбищу, перепрыгивая через кочки и размахивая руками. Сальвестро и Бернардо, спотыкаясь, побежали за ней.

— Куда мы теперь? — тяжело дыша, спросил Бернардо.

— Прочь отсюда, — ответил Сальвестро. Куда угодно, только подальше отсюда.

Первые факелы показались вскоре после этого. Их было четыре — позади них и левее. По мере приближения факелы, казалось, развертываются веером. Впереди появилось еще больше, и скоро они услышали голоса солдат, резкие и озлобленные. Они испуганы, подумал Сальвестро. Где-то там должен быть и полковник. Они шли торопливо, но осторожно. Прикинуть расстояние — никак. Амалия молчала. Земля под ногами стала влажной, и в Сальвестро пробудилось старинное воспоминание, знакомый страх, причин которого он не мог понять.

Раздался внезапный вопль, полный ужаса. Несколько факелов вроде бы собрались в пучок. Один исчез. Затем другой. Раздались еще крики, но вдалеке. Сальвестро ничего не мог понять. Амалия казалась размытым маяком, белым пятном посреди черноты. Она перестала бежать и подпрыгивать. Сзади донесся еще один крик. Он обернулся. Ничего. Амалия по-прежнему продвигалась вперед, но порой поскальзывалась — с землей творилось что-то странное.

— Теперь мы почти в безопасности, — сказала Амалия. — Еще совсем немного вперед.

Потом, почти одновременно, кто-то из солдат начал вопить, призывая на помощь, возможно, рядом с ними — ничего не было видно, — а Сальвестро ступил в воду. Нога его погрузилась до колена, и он понял, что за воспоминание его изводило.

— Стой, — сказал он быстро. — Ты ведешь нас в болото.

Сначала ребенок, ковыляющий малыш, затем еще дети, помельче впереди и покрупнее сзади, мать, затем отец, лошадь, бык, полностью загруженная телега: да, соблюдая осторожность, через болото можно было провезти телегу. Но для этого требовался ребенок. Он наблюдал за такими процессиями, пересекавшими болота вокруг Козерова, из какого-нибудь убогого укрытия над пружинистым сфагнумом, выросшим в воде. Замысловатые зигзаги и путаные следы были в порядке вещей, а иногда тот или иной участок мшистой корки начинал раскачиваться и прогибаться под возрастающим весом и неуверенное шествие понемногу останавливалось, люди поворачивались в сторону, начиная поиски единственной тропы, одного-единственного безопасного прохода, невидимой извивающейся линии, скрытой под поверхностью торфяника. Внизу находилось собственно болото, торфяной суп из земли и воды, томимый голодом и нетерпеливо ждавший, когда эта поверхность окажется пробита неосторожной ногой или колесом, чтобы приступить к засасыванию, затягиванию, а затем и к утоплению. Поэтому, для того чтобы найти единственный путь, требовался ребенок. И требовалось мягкое и постепенное возрастание последующей нагрузки. Идти по мху означало смерть…

Он медленно лег на спину, раскинув руки и стараясь высвободиться из хватки болота. Где-то позади он снова услышал крик солдата, а затем звук, который его ужаснул, — приглушенный плеск, свидетельствовавший о том, что человек стал метаться. В болоте метаться недопустимо. Необходимо сохранять спокойствие. Крики внезапно оборвались. А потом, подумал Сальвестро, над лицом смыкается мох. Его нога медленно высвобождалась, хватка теперь была не такой крепкой.

— Ляг на спину, — сказал он Бернардо.

— Что это ты делаешь? — спросил Бернардо.

— Ляг!

У них есть ребенок, подумал он. Они здесь не умрут. Голоса солдат были тонкими и отдаленными, доносились разрозненные крики отступления: победа осталась за болотом. Он почувствовал, как прогнулся мох, когда Бернардо на него опустился. Нога была уже почти свободна.

— Амалия, — сказал он, — не шевелись. Просто ляг и протяни руку. Не бойся.

— Я не боюсь! — с возмущением ответила она. — Это ты боишься.

— Просто ляг, Амалия.

— Нет! — Она стояла в десяти футах от них: десять футов, которые нельзя преодолеть. — Вы слишком тяжелые, — добавила она, помолчав. — А мне пора идти.

— Погоди, Амалия! Погоди!

Она повернулась и пошла, нет, поскакала все глубже в болото, во тьму.

— Постой! А как же мы? — крикнул он ей вслед умоляющим голосом.

— Бог спасет вас, — бросила она через плечо. — Прощай, Сальвестро!

Она исчезла.

— Болото, — содрогнулся Гроот. — Неудивительно, что они так и не отыскали ее тела. А как выбрались вы?

— На брюхе. Это заняло у нас почти всю ночь… Мы, Гроот, думали, что они тебя повесили.

Мальчик где-то исчез, и они остались одни.

— Что, повесили? — Гроот рассмеялся. — Ну, ты и раньше попадал пальцем в небо. Нет, под конец все обернулось именно так, как я говорил. — Он умолк, разглядывая свои обтянутые перчаткой пальцы. Когда снова поднял взгляд, то попытался улыбнуться. — Они хотели знать, куда вы с Бернардо подевались. Очень хотели. — Гроот стянул перчатку с левой руки. Сальвестро уставился на его кисть прямо перед своими глазами. — Вот этот, — Гроот указал на пустое место, где полагалось быть мизинцу, — они оттяпали ножичком. А вот этот, — он слабо шевельнул коротким отростком на месте следующего пальца, — щипцами.

Последовало долгое молчание.

— Мне очень жаль, — сказал наконец Сальвестро.

Гроот кивнул.

— Один палец — за тебя. Другой — за Бернардо. Не так уж плохо. Руфо потом обо мне позаботился…

— Руфо?

— Тот сержант, разодетый дьявол. Сразу же вытащил меня оттуда. Как только я сказал, от кого получал приказы, они стали набивать мне глотку едой, а карманы — золотом. Я купил на него вот это заведение.

Он снова надел перчатку.

— Он здесь, — сказал Сальвестро.

— Здесь? Откуда ты… Нет. Я точно знаю, что его здесь нет.

— Я его видел. Полковника.

— А, этого! Да, я и сам его видел. О нем можешь не беспокоиться. После Прато ему выдрали зубы. Капитан Диего теперь трусит на пони и по собственной воле не обидит и мухи.

Сальвестро обернулся на заплесневелые мешки, на покрытые засохшим тестом инструменты на столе Гроота.

— Пекарня, да? Чудесно.

Гроот оценил комплимент и с любопытством посмотрел на одеяние Сальвестро, но не произнес ни слова. Сальвестро теребил нашейную цепочку.

— Я еще кое-что должен тебе сказать. Это не очень-то важно, но теперь я называюсь не Гроотом, — Сальвестро смотрел на него выжидающе. — Грооти. Я теперь римский гражданин.

Они продолжили беседу. Сальвестро вспомнил о своем сотоварище лишь тогда, когда «Грооти» спросил о Бернардо. Последовали торопливые слова прощания и призывы увидеться в «Сломанном колесе». Сальвестро поднялся, собираясь уходить.

— Где вы остановились? — спросил невзначай Гроот.

Сальвестро был уже в комнате, выходившей наружу.

— В одной дыре. Лучше тебе и не знать. На виа деи Синибальди.

Дверь захлопнулась.

Несколько секунд Гроот сидел тихо. Он шаркнул ногой по полу, оставив черту в накопившейся грязи.

— Надо бы подмести, — пробормотал он себе под нос. Потом вздохнул и поднял взгляд к разбухшему потолку. — Он ушел, — сообщил он, повысив голос.

На лестнице появились сначала начищенные до лоска сапоги, затем панталоны, скрепленные галунами с камзолом из переливчатого шелка с раздутыми рукавами, пуговками и пряжками, ремень и свисающие с него ножны, отделанные золотом. С лица, венчавшего весь этот ансамбль, на Гроота холодно глянули глаза.

— Впредь тебе придется действовать осторожнее, старина, — сказал вошедший.

— Да, — согласился Гроот.

— Ты ведь не хотел бы снова повстречаться с теми щипчиками, а? А, пекарь Грооти?

— Нет, — сказал Гроот.

Руфо стиснул в руке воображаемый инструмент.

— В следующий раз придется тебе управиться лучше.

Некогда великая река, ныне же вот что: вызывающая зевоту аллювиальная равнина, рассеченная рекой и затопляемая при паводках, отлого понижающаяся на фут по вертикали, в милю длиной по горизонтали: уклон соответствует убывающей самооценке этой земли, а берег — ее отчаянию. На протяжении последних двадцати веков или около того эта земля исподтишка сползала к морю, не встречая на своем пути никакого сопротивления, а Тибр блуждал из стороны в сторону, будто пьянчуга с ущемлением седалищного нерва, — нырял то в один проток, то в другой, затем недолго плюхал через дельту. Теперь сплющенный язык реки с трудом пробивается к морю, изгибаясь, смиряясь с унижением от песчаных банок и баров, вежливо считаясь с символическими мерами, принимаемыми городом против наводнений; теперь это река илистых отмелей и упорствующей глупости, вялая летом и угрюмая зимой. У самого впадения в море она течет через Остию, где местные жители, невосприимчивые к малярии, занимаются виноградарством, промыслом морских сардин или выращиванием крахмалистых пищевых культур. Они гордо указывают на руины, оставшиеся от прежних великих времен: развалины эти великолепны, расположены амфитеатрами, но, к сожалению, заросли подлеском и стали почти невидимы, из-за чего в их существовании часто сомневаются.

Правда, здесь имеется замок Ла-Рокка, сооружение с тремя массивными башнями и бастионами на левом берегу реки, в миле от устья. За его стенами расположены радующая глаз площадка для рыцарских поединков и собор Сант'Ауреа, который кардинал Сан-Джорджо и назначенный четыре года назад епископ Остии перестраивает — ибо это не кто иной, как Рафаэль Риарио, — в соответствии со своими придирчивыми требованиями; там часто можно видеть баржи, с которых сходят на берег завербованные обманом или перекупленные у кого-нибудь мастеровые из Рима вместе со своими принадлежностями (кистями, кусками дерева, вином, поскольку местное пить невозможно, и красками). Лагуны живописны, но бесполезны.

Дальше взгляду открывается побережье, извилистое и словно выкошенное слева. Разбредающиеся ряды домиков собираются воедино у берега реки, выходя на вторую пристань, где еще больше барж, барок, гребных лодок и пирог — суда толкутся, отвоевывая себе место для швартовки. Морские причалы задыхаются не так сильно; сараи и склады стоят под странными углами друг к другу, сопровождаемые флотилиями мелких лачуг. Заостряющийся треугольник земли оструган и втиснут между Тибром и Тирренским морем, которые встречаются здесь и молотят друг друга поверх врезающегося в воду клочка слякотной суши. Дорога из Рима, равно как и сама Остия, резко обрывается у таверны, вклиненной в этот последний уголок земли и известной среди местных как «Последний вдох». Дальше нет ничего, кроме воды.

Посмотрите налево: гавань. Здесь покачиваются корабли — в прибрежных помоях, в зеленой зыбкой слякоти, где размягченные гниением рыбины выставляют напоказ свое белое брюхо среди вздымающейся лужайки водорослей. А корабли? Их два, если быть точными. Сардинный флот убыл, и причалы засыпаны отбросами: кучами рыбьей чешуи, холмиками разнообразного мусора, испускающими пар «блюдами» тушеных монстров, снабженных усиками и отростками, с их желтоватыми и багровыми выделениями. Бесполезная рыба. От нее отказываются даже самые завзятые отказники. Никому не нужный мусор.

Дон Антонио Серон тщательно выбирал, куда ставить ноги, обутые в лакированные туфли с оловянными пряжками, кожа которых, темно-багровая, словно нос пьяницы, и тугая, словно колбасная шкурка, поскрипывала и натирала ему мозоли, — это он маневрировал между флегматичными швартовными тумбами и маслянистыми питонами канатов, настороженно следя за тем, чтобы не вляпаться в пакостную, паскудную, поганую портовую грязь. Он прошел мимо гордого брига «Аллилуйя», ныне главным образом используемого для хранения дров начальника гавани, мимо пустых кнехтов для сардинных суденышек, мимо личинок, питающихся медузами, и чаек, питающихся личинками, — ничто не измазало его сияющих туфель, когда он сошел на пирс, вдававшийся в море на десять, двадцать, пятьдесят футов, вздымаясь, возносясь, падая, проваливаясь… Там пирс и обрывался, легонько покачивая планками, так что казалось, будто после долгого деревянного икания был отрыгнут корабль.

Или же это корабль испражнился пирсом, все зависит от точки зрения, размышлял Серон, глядя на судно, низко сидевшее в загаженных прибрежных водах. Семьдесят тонн, две с половиной мачты и три с половиной залоговых стоимостей тяжело давили на «Санта-Лючию». Купил ее некий генуэзец, переименовал в честь своей матери, загрузил в Неаполе сардинами и отправил в Остию. Недальновидное решение. Времена в Остии тяжелые, и приработки начальника гавани невелики, так что плата за швартовку быстро растет. Судно по праву давно следовало бы конфисковать, распилить и погрузить на «Аллилуйю». Но вмешались деньги — деньги Серона, которые он скрепя сердце доставлял сюда в больших мешках во время двух предыдущих приездов. Пять с четвертью залоговых стоимостей на данный момент не выплачены, остается выплатить только три с половиной, а «Санта-Лючия» пребывает на плаву, целостность ее остается нетронутой, достоинство — неоскорбленным. Она была выстроена из дуба, который за два десятилетия плавания между Тунисом и Генуей превратился в кашицу из крысиных экскрементов, корабельной гнили, древесных опилок и соли, — все это не разваливалось лишь благодаря корке из ракушек, облепивших весь корпус. Покосившаяся, прогибающаяся, скрипящая и гниющая, «Санта-Лючия» выглядела так, словно накануне там состоялся ежегодный банкет корабельных червей, а сами эти корабельные черви были размером с угрей.

Откуда-то из-под палуб доносилась вонь балласта — теплые водянистые испарения всех жидкостей, когда-либо пролитых на «Санта-Лючию», просочившихся сквозь все разбухшие тимберсы и пополнивших собой гравийные помои, которые плескались в темнице ее корпуса, — бóльшую и самую едкую их часть составляли смешанные выделения семисот сорока трех членов команды, которые в течение восьмидесяти трех плаваний подумывали, не вывесить ли свою задницу за окошко гальюна на конце засаленного каната, трясли головами, находили вместо этого укромный уголок, скидывали штаны и — а-а-а-а-а-а… Знавший об опасности по прежним визитам и заранее вооружившийся, Серон помахивал перед собой платком, пропитанным одеколоном, — по сути, то был флаг капитуляции перед зловонием, совершенно никакой пользы не приносивший, поскольку бронебойные пары, игнорируя ноздри, протискивались в рот и проникали прямо в кишечник. У Серона вспенилось все нутро. Где же капитан этого плавучего писсуара? Под палубой.

Где…

…глаз открылся, принял прямой удар солнечного света, льющегося через распахнутую дверь, и закрылся снова. Ноздря дернулась от странного терпкого аромата. Вырвался кашель, расклеив наполненный мокротой рот. Толстый и полностью одетый, укрывшийся в крепости своей койки, капитан Альфредо ди Рагуза отмечает чье-то постороннее и для утреннего времени неуместное присутствие в своей каюте. Быстрая внутренняя проверка: все еще пьян? Да.

Капитан Альфредо? Вы не спите, капитан Альфредо?

Он ждал, когда это прекратится. Это не прекращалось.

Капитан? Капитан Альфредо?

Да, подумал он, я — капитан Альфредо. И тут же снова уснул.

Во все еще сияющих туфлях, хотя желудок у него вяло вздымался и опускался в такт заунывным покачиваниям судна, Серон снова появился на палубе, озираясь в поисках помощника капитана.

— Что я вам говорил?

Голос донесся сзади. Помощник, скрестив на груди руки, расселся на баке. Прямые черные волосы колыхались возле ушей, а губы тем временем то растягивались, то поджимались, складываясь в разнообразные ухмылки и усмешки.

— Это же пьянь, — продолжал помощник. — Выжмите ему кишки — и наберется целое ведро бренди.

Он справится, в пятнадцатый раз за эту неделю решил Серон. Он давно обдумывал кандидатуру помощника, оценивал его пригодность, взвешивал и так и этак. Теперь он был уверен. В голосе помощника звучали скука и озлобленность, вызванная скукой. Ему было решительно на все наплевать. Он был совершенен. Почти так же совершенен, как корабль. Почти так же совершенен, как двое буффонов, оставленных в Риме, а уж те были абсолютно совершенны.

— Вы купили эту посудину? — спрашивал теперь помощник. — Я имею в виду, вы по-настоящему уплатили настоящие деньги за… — Он сглотнул, оглядывая судно в поисках слова, подходящего для обозначения всего его убожества и ничтожества, и не нашел такого слова. — За… вот это?

— Я оплатил его долги. Так что оно мое — или будет моим, — сказал Серон.

— Значит, вы всех нас разгоните.

Покорность с примесью отчаяния. Это хорошо, подумал Серон. Это именно тот, кто мне нужен. Этот справится.

— Пока нет, — сказал он. — А может, и вообще нет. Сколько человек потребуется, чтобы плыть на этом корабле?

— Плыть? У него же нет парусов. Начальник гавани давно забрал.

— Их вернут. С парусами — сколько?

— Минимум?

Серон кивнул.

— Двадцать. В крайнем случае пятнадцать.

— А что, по-вашему, нужно сделать, чтобы это судно стало мореходным?

Помощник уставился на него, не веря своим ушам.

— Мореходным?

Серон опять кивнул. Помощник поперхнулся от смеха.

— Ладно, — сказал он. — Давайте начнем с самого начала. С киля…

Сам киль, как выяснилось, был цел — в отличие от шпангоутов, а также форштевня и ахтерштевня. Обшивка отходила от каркаса, а обтрепанные края конопати выбивались из щелей — это начиналось от самого бархоута и заканчивалось ниже ватерлинии. Насколько ниже? Никто не знал. «Санта-Лючия», которую раз в год на протяжении двух десятилетий привязывали за мачты и килевали на итальянский манер, в знак протеста против этого грубого выскабливания на мелководье наконец отломила собственную фок-мачту, после чего капитан Альфредо не осмеливался повторять эту процедуру. Днище протекало, помпа дала трещину, а из-за гниющих тимберсов насквозь проржавели гвозди. Судну недоставало железа, оно скрипело и расходилось по швам. И у него не было парусов. Это был жалкий, по-настоящему жалкий корабль.

— Паруса не особо помогут, — закончил помощник. — Чуть только ветерок станет посильнее воробьиного пуканья, мачты все равно переломятся. С таким же успехом можно взять ваш платок.

Серон на мгновение задумался, а потом указал на причал.

— Если несколько человек сядут там, возле «Аллилуйи», например, на помосте, то сколько из этих — э-э — недочетов они заметят?

Помощник поразмыслил.

— Если это не моряки и они сядут против ветра, то ровным счетом ничего. Кроме того, что нет парусов. А что?

— Этот корабль мог бы стать вашим, — вкрадчиво сказал Серон. — Если вы сделаете то, что я вам скажу…

— Моим? Эта великолепная старая поленница? Что ж, премного благодарен. Запах, от которого вы пытаетесь оградить свой нос, — вы знаете, что это такое? Это запах гнили. Это не корабль, это гроб…

И так далее, и тому подобное, вверх и вниз по списку прошлых, настоящих и будущих недостатков, от киля до «вороньего» гнезда, от треснувшего руля до лишенного бушприта носа, пока наконец эта саркастическая тирада не исчерпала себя так же, как предыдущая.

— Если я сделаю что? — спросил он.

А ведь ты нытик, подумал Серон. Наушник, головорез, прирожденный мятежник. Чудно, чудно, чудно. Вслух он сказал:

— Вы, возможно, слыхали об экспедиции…

Помощника звали Якопо. Двадцать лет назад он выбрался из какой-то дыры в болотистой местности к югу от Специи с убежденностью, что его призвание — быть моряком. Эта убежденность и привела его на «Санта-Лючию». Пока Серон растолковывал ему, что к чему, лицо Якопо последовательно выразило сначала подозрительность, затем недоверчивость, затем возмущенное изумление, затем возмущенное и неохотное согласие. По пирсу пробежала крыса на последней стадии беременности, остановилась, принюхалась к «Санта-Лючии», повернулась и засеменила обратно к берегу.

Наконец помощник спросил:

— А как с Альфредо?

— Так же, как со всеми остальными, — без заминки ответил Серон.

Якопо это обдумал.

— Пойдет?

Якопо кивнул.

— Вполне, — сказал он.

Минутой позже Серон снова пробирался по вдающемуся в воду причалу, оглядывая панораму слева направо: Тибр, «Последний вдох», конюшни, особнячки, еще особнячки, сараи, еще сараи… Лачуги, затем сарай, превосходящий размерами всех своих соседей, с амбарными дверьми, обращенными к морю, с высокими стенами и без окон, — парусная мастерская.

Семь-восемь человек в фартуках, перекусывавших на открытом воздухе, подняли головы, когда он проходил мимо. Серон не удостоил их взглядом. Амбарные двери не шевельнулись, поэтому он зашел сзади, где обнаружилась дверь поменьше, открытая и подпертая козлами для пилки дров. Он вошел внутрь и оказался на дне огромного светового колодца.

Пол был ровный, выстланный светлым деревом. На гвоздях, вбитых в бревенчатые стены, висели разной длины ножи, странные клещи и другие инструменты, назначения которых Серон определить не мог. Через прорези в крыше, в сорока футах над головой, без устали лились водопады света. От потолка до пола и от стены до стены перед ним висел огромный кусок хрустящей белой парусины, обращавший эту часть сарая в маленький квадратный двор.

Поблизости, казалось, никого не было. Он скользнул за край громадного занавеса, но лишь оказался перед еще одним точно таким же куском. Дальше был еще один. И еще. С толстых жердей, державшихся на шкивах, которые высоко вверху крепились к потолочным балкам, свисала парусина, полотнище за полотнищем, проложенные вспышками света. Серон принялся энергично пробираться через болтающиеся белые стены этого лабиринта, путаясь в складках, отыскивая проходы, попадая в тупики, борясь с парусиной то так, то этак. Ткань, казалось, никогда не кончится, она наматывалась сама на себя, норовя озадачить секретаря, соблазняла его просветами, которые вели к очередному полотнищу. Он вспотел и все сильнее раздражался, когда наконец оказался в просторной квадратной мастерской, такой же, как и та, что осталась позади, за исключением множества странных воротов, прикрепленных к стенам. Еще там были шкивы и канаты, и канаты эти взбегали вверх по стенам благодаря натяжению сложных блочных устройств, затем снова опускались, попадая в вороты, а потом выходили из них… Казалось, все это сходится там, где стоял он. Серон посмотрел себе под ноги. Он стоял на парусине. Одна из туфель сползла с ноги. Он нахмурился.

— Ты! Убери этой свой блядский тапок с паруса! А ну! А НУ, я сказала! ШЕВЕЛИСЬ!

Казалось, какая-то тетка требует от него удалиться. Очень неприглядная и с луженой глоткой. Она еще раз повторила то же требование, в несколько иных выражениях, потом — в третий раз, после чего Серон сдвинулся с полотнища, как бы откликнувшись. Была она толстой, грязной и краснолицей, с копной курчавых волос, которая моталась у нее на голове, словно безумная ободранная кукла. Она направилась прямо к нему. Через вырез платья он ясно различал соски, огромные и какие-то изжеванные.

— Я — дон Антонио Серон, — провозгласил он. — Хозяин «Санта-Лючии»…

— А вот и нет. Вы — дон Антонио Серон, владелец «Санта-Лючии».

— …и я ищу мастера по парусам, — проговорил он вкрадчиво.

— Опять неправильно. Вы ищете мастерицу по парусам, а это я. И прежде чем вы начнете мне вкручивать о том, о чем, как я знаю, вы собираетесь мне вкручивать, а именно, что вам требуется полный набор парусов для этой посудины ко вчерашнему дню, позвольте мне, дон Антонио Как-вас-там, сказать вам кое-что о парусных мастерских. Парусные мастерские вовсе не «безмятежны», они не «воздушны», это вам не «гавани спокойствия» в «суматохе доков». В них работают. Парусину здесь режут ножницами и ножами, а ножницы и ножи — они острые. Ее протыкают шильями, а они тоже острые. Парусину разворачивают под натяжением, и это — это опасно…

Ей очень нравилось подчеркивать слова или, может быть, просто орать. Серон пребывал в нерешительности.

— Например, вы любуетесь своей дурацкой сияющей физиономией, отраженной в этих вот дурацких сияющих башмаках, а я случайно вышибу клин вот в этой лебедке, и эти веревки ослабят свое натяжение, тогда случится вот что.

Она ударила локтем, что-то пронеслось по полу, и с внезапным оглушительным грохотом лебедка закрутилась, а Серон шлепнулся на спину. Пятьсот квадратных футов парусины, ухваченные за четыре угла, с уханьем отскочили от пола и пулей устремились к потолку. Ткань повисла, как гигантский мешок, собранный по краям, мягко покачиваясь в шести футах над полом. Мастерица по парусам поглядела на него сверху вниз.

— Стояли бы вы на этом холсте — пришлось бы вам ползти на рынок за новой парой ног, — сказала она. — Ну а теперь, дон Антонио Идиот-Серон, что я могу для вас сделать?

Предложение ей не понравилось. Она нахмурилась и попыталась отговорить испанца. Вернувшимся после обеда работникам оно тоже не понравилось — те мрачно трясли головами.

— Разорвутся при первом же порыве ветра, — возражала она. — Вам придется плыть на мешке с бельем для стирки.

Они отступили назад, разглядывая кипу бурой ткани, некогда бывшей парусами «Санта-Лючии».

— Я купила их у начальника гавани за три скудо. Стоят же они около двух, если их использовать как мешки для муки. Но как паруса…

— Я заплачу вдесятеро, — сказал Серон.

Женщина медленно присвистнула.

— Альфредо об этом знает?

— Капитан Альфредо живет благодаря моему милосердию, к тому же на моем корабле.

Она покачала головой.

— А вы ведь и впрямь мерзкий тип, согласны? — сказала она без обиняков.

Он отсчитал деньги.

Дорожная пыль, отбросы пристаней, корабельная вонь — а теперь еще и оскорбления. Серон колесит между городом и портом — изматывающие поездки то ночью, то ни свет ни заря, головоломные схемы поставок; он наблюдает, как под солнцем позднего лета вторично расцветает мимоза, и исходит пóтом под этим солнцем. Все идет как надо, и это беспокоит его. У него есть корабль. У него есть Якопо. У него есть Диего — или же у Диего есть он; это одно и то же. У него есть «искатели приключений». И только отсутствие любопытства у Вича подпитывает его разросшуюся паранойю. Под ногами готовый откинуться люк, шею обвивает петля. Почему Вич не задает неловких вопросов? У Серона готовы ответы на каждый из них: бюджетные ограничения, драконовское расписание, природа самого проекта… Двумя днями позже он возвращается в Рим и снова принимается крутить все те же жернова, потому что оно, это дело со зверем, никогда не окончится. Бернардо, сидящий напротив него в «Сломанном колесе», подбирается к завершению своего отчета.

— …а утром от нее простыл и след. Она просто убежала, бросив нас там. Так что мы принялись выбираться. За нами еще высылали дозоры, мы их видели. Во всяком случае, их видел Сальвестро. Нам приходилось прятаться. Одолели большой путь…

Бернардо помотал головой. Сидя напротив него, Серон клял себя в двадцать восьмой раз. О чем он думал? Как вообще мог он вообразить, что если будет потакать этому дебилу, то тем самым сумеет скоротать время, прежде чем вернется другой дебил, которому черт его знает за каким дурацким делом приспичило удрать из таверны? Великан бубнил, повторялся, путался, зевал — и все говорил и говорил…

— Вам не стоит беспокоиться, — заверил он Бернардо. — Я более чем уверен, что все те неприятности для вас теперь миновали, и этот, этот полковник, как бишь его?

— Диего.

— Диего, да. Что ж, даже если он и в Риме, то не посмеет причинить вреда людям, находящимся на службе у испанской короны. И уж во всяком случае, не таким выдающимся, как вы; нет-нет, это невероятно, это совершенно немыслимо…

— В общем, — продолжил Бернардо, — мы проделали большой путь. К тому же мы еще и скрывались. От полковника. Так что когда Сальвестро просто… — он приумолк, подыскивая подходящее слово, — просто ушел, ну, я и подумал: «Это полковник». Он здесь, в Риме…

Полковник — вот кого он боялся. И многого другого тоже, теперь, когда его покинули, когда он остался один. Много было разных событий и вещей, о которых ему приходилось помалкивать. Он не был тупицей. Он знал, что он не тупица, но многое шло не так, как надо, причиняло беспокойство, и тогда он утрачивал над собой контроль или же настолько боялся утратить над собой контроль, что было так же плохо. Он должен был помалкивать, но обнаружил, что не говорить об этих вещах трудно. Вопросы дона Антонио… Что остается делать, если ты должен о чем-то помалкивать, а тебя об этом как раз и спрашивают? Что тогда делать? Собаки и камни. Всегда либо одно, либо другое.

— Что тогда делать? — отрывисто спросил он у дона Антонио.

— Полагаю, — медленно и осторожно произнес Серон, — я лично могу гарантировать, что этот полковник Диего никак не будет вам докучать.

Это, казалось, привело великана в еще большее смятение, потому что он устремился в совершенно другом направлении, как-то связанном с побегом (опять), с необходимостью «помалкивать» и маленьким мальчиком, который посреди рассказа превратился в маленькую девочку. Шла ли речь об Альдовом отродье — Амалии? Серону было на это наплевать, да и сидеть там он больше не мог.

— Я загляну повидаться с Сальвестро через день-другой, — сказал он, поднимаясь со стула. — А может, и сегодня, ближе к вечеру, но если мне не удастся, то передайте ему, что судно готово к отплытию. Его святейшество лично благословит корабль. Через две недели…

На лице великана изобразились смятение и тревога. Секретарь повторил. Без толку.

И так всегда — без толку, думал он позже, лежа полностью одетым на своей постели и покачивая ногами, чтобы свет свечей то так, то этак отражался от кожи его туфель. Туфли жали, однако же он их не снимал. В конце концов он нацарапал свое сообщение на клочке бумаги и оставил его олуху. Вернувшись после встречи с Бернардо и последовавших за ней бесплодных поисков Сальвестро, он наткнулся на Вича, терпеливо изучавшего бумаги у него в кабинете. Разрозненные страницы, подшитые счета, перевязанные бечевкой или обернутые тканью пачки документов и рулоны покоробленного пергамента были сняты с полок и разбросаны по полу. Когда Серон вошел, посол перелистывал фолиант с картами.

— Я куда-то засунул малый морской атлас, — сказал он. Тот, что Вич держал перед собой, был большим; коричневые пятна, оставленные водой в нижней части этой книги, выглядели столь же причудливыми континентами, что и изрезанные побережья и моря на каждой из ее страниц. — Помните его, дон Антонио? Где на крышках переплета вырезан некто, похожий на дона Франсиско де Рохаса?

Он закрыл книгу и спросил, как продвигаются дела в Остии, но слушал без интереса, часто отвлекался и больше всего был озабочен тем, кто где будет сидеть и в каком порядке всех будут представлять.

— Поместите Фарию рядом со мной, — сказал он Серону. — Хочу проследить за его лицом, когда корабль отправится в плавание. «Санта-Ажуда», так ведь?

— «Санта-Лючия», — поправил его Серон, а потом спросил, доставлена ли депеша из Испании.

Вич возмущенно тряхнул головой.

— Они забыли о нашем существовании, — сказал он. — Тем не менее мы остаемся преданными слугами Фернандо. Так вы говорите, до отплытия остается две недели?

Последующие дни были заняты корреспонденцией и счетами, к которым Вич воспылал внезапной, кратковременной и необъяснимой страстью. Он жаждал отправиться на охоту в Ла-Мальяну и сообщил своему секретарю, что прибудет в Остию прямо оттуда, вместе с Папой. Какой же Вич идиот, подумал Серон, зевая на своей кровати. Оттопырив ладонью эхо, он прислушался к шагам, раздававшимся из смежной комнаты. Комнаты Диего.

После первой мрачной вспышки вояка ограничивался короткими кивками и нечастыми вопросами. В ответ Серон выбирал какую-нибудь реплику из скудного запаса: «как и следует», «удовлетворительно» и «хорошо», подавая ее ровным голосом, в котором, однако звучала убежденность; то была песнь компетентного чиновника. Солдат кивал и проходил дальше, принимая это без дальнейших вопросов. Никто из них ничего не понимает, говорил себе дон Антонио. Мысль эта была едва ли не меланхоличной. Диего — тоже идиот. Шаги приостановились.

А еще был этот Сальвестро. Очередной идиот? Глупец? Муха, запутавшаяся в паутине, сплетенной Сероном? Эти обозначения незаметно переходили друг в друга. Течение носило людей внутри их и между ними. Некоторые ускользали.

Оставив тогда великана в таверне, он отправился на поиски исчезнувшего Сальвестро и проехался по бечевнику вдоль западного берега Тибра до самого Борго. Обогнув подножие Яниколо, он стал блуждать взглядом по городу, противоположный берег которого вдавался в реку. Земля там поднималась. На склонах город раздавался, делался шире. Стальные свитки зноя — время близилось к полудню — полировали крыши террасы, обращая их в мерцающие зеркала, или же расплавляли до того, что те выглядели жидкими миражами. Улицы, извиваясь и корчась, стучали и метались в этом горниле, сметая со своего пути церкви и башни из тающего камня. Пот скапливался в туфлях и хлюпал между пальцами.

И даже несмотря на все это, в прохладе Борго чувствовалась неприветливость. Над прерывистыми тропинками, сужавшимися, чтобы протиснуться мимо импровизированных лачуг и хибарок, нависали кренящиеся стены больницы Санто-Спирито. Вонь, исходившая от ее обитателей, заставила Серона достать носовой платок. Воздух был плотен из-за влажных испарений и смрада, которые распространялись повсюду и смешивались, чтобы сделаться вдвое, втрое пагубнее.

— Где тут «Посох паломника»? — спросил он у прохожего, одетого лучше других.

— Да поможет вам Бог, — последовал ответ. — Полдороги вниз по виа деи Синибальди.

Дверной проем, откуда шибало потом и прокисшей мочой, походил на почерневший от гниения рот. Слоящийся камень и нераспознаваемые отбросы выстилали глотку. Серон привязал коня рядом с другим, уже стоявшим на привязи возле сломанной скобы для счистки грязи с подошв, и вошел. Хозяин подкатил в тот же миг — коренастый мужлан со сплющенной физиономией.

— Мне нужен Сальвестро, — провозгласил Серон. — Полагаю, он здесь обретается?

— Опять он? Вот так популярность, а? Если явился, то в задней комнате. — Мужлан ткнул пальцем, пофыркивая и покряхтывая. — Свечка нужна?

Он взял свечу.

— Обойдется в два джулио.

Он заплатил за свечу.

Коридор, больше походивший на туннель, уводил в чрево ночлежки. С верхних этажей по лестницам, прорубленным внутри массивной туши здания, доносились отдаленные шумы, которые можно было принять за стоны или придушенные визги. Пол, казалось, был вымощен надгробными плитами. Каждый из обитателей ночлежки процарапал свои отметины в этом размягченном влагой камне. Последняя дверь была распахнута. За ней — абсолютная тьма, чуть слышимые звуки, мягкое поскрипывание. Дон Антонио отважился переступить порог.

До потолка свет от его свечи не достигал. Желтое пятно высвечивало столбы, матрасы, выбившуюся из них солому и сундук. Воздух был мертв и пропах мускусом; от вони содержимое желудка Серона словно створожилось. Посреди всего этого восседал некто в капюшоне и рясе. Сальвестро упоминал о монахах, некоторых называл по именам. Нужно было обратить на это внимание; но Серон уже понял, что вылазка его оказалась бесполезной. Сальвестро там не было. Монах, однако же, не поднял взгляда: согнувшись над листом пергамента, он яростно скреб по нему пером. Серон приблизился, и монах вздрогнул, испустив испуганный вопль. Измазанное грязью лицо дико завертелось из стороны в сторону, незрячие глаза принялись вращаться в попытке отыскать новоприбывшего.

— Я ищу человека по имени Сальвестро, — поспешил успокоить несчастного секретарь.

— Я же вам говорил! Его здесь нет. Где они, я не знаю.

Монах пытался прикрыть руками лежавшие перед ним листы. Серон с любопытством глянул на них, а затем и на чернильницу, стоявшую на полу. Чернил в ней не было. Страницы были пусты.

— Простите за беспокойство, — сказал он, пятясь.

Монах ощупывал пол, раскинув руки и растопырив пальцы. Он нашел лист пергамента и что-то пробормотал про себя, прежде чем снова взяться за перо.

Это должно выглядеть смешным, подумал Серон, глядя на свои поблескивающие туфли с расстегнутыми пряжками. Славный металл — олово, с этим его мягким мерцанием. Почему же это не выглядит смешным? Когда он вышел из недр ночлежки, другой лошади уже было. Тогда его ужалили слова монаха: Я же вам говорил… Говорил раньше? Или только что? Неужели кто-то еще выслеживает его искателя приключений? Это неважно. Завтра утром он найдет Сальвестро в «Сломанном колесе». Сапоги Диего снова стали мягко постукивать. Что, если вояка задумает вести свою игру, ускользнет из силка и попросту пойдет вслед за ними? Нет, нет, нет… Просто сумасшедший монах в подвале, вот и все. Ступай-ка ты к другим идиотам, Идиот Серон.

Шаги в соседней комнате прекращались, возобновлялись и прекращались снова. Приглушенный скрип — это, должно быть, повернулась дверная ручка, а последовавший затем мягкий удар — это осторожно закрылась дверь. Половицы в коридоре были не ахти, они пищали, словно мышиный хор, но на этот раз мыши отказывались петь, и Серон, пока Диего крался мимо его двери, прислушивался к звуку, который производит человек, не желающий, чтобы его слышали.

Двумя минутами позже — чуть слышные шумы: скрип, глухое клацанье, шуршание, шепот. О чем это говорит? Только о том, что Диего вернулся, снова отяготив свою резонирующую камеру разнообразными почесываниями и потрескиваниями. Серон лежал, напрягая слух, сна не было ни в одном глазу. Между тем за соседней стеной погромыхивали трубы страдающего одышкой органа, шаги отбивали неравномерный такт, а кровать обеспечивала мелодию. То в мажорном, то в минорном ключе поскрипывали и тяжело вздыхали доски кровати. Ее изножье сначала постукивало, затем стало покачиваться, затем — скрести по полу. Потом оно глухо застучало, все громче и громче. Серон уже не в силах был не верить собственным ушам, когда тему озвучил грубый рык, на который ответили низким гудением, взобравшимся вверх по гаммам вплоть до воя и затем рассеявшимся в серии пронзительных вскриков. В этом крещендо присутствовал единственный недвусмысленный звучный всплеск: сама кровать врезалась в стену.

Тишина. Затем — опять крадущиеся шаги. Он сосчитал: раз, два, три, четыре. Дверь, коридор и снова дверь. В промежутках между этими звуками он слышал только собственный пульс, отдававшийся во всем организме. Сначала он не мог в это поверить, затем неохотно принял, убежденный одним только отсутствием иного объяснения. Это почему-то казалось невообразимым, но вот почему? Почему бы капитану этим не заниматься? Диего поимел женщину. Серон слушал. Серон слышал. В комнате, расположенной рядом с его собственной, Диего поимел женщину.

Теперь во всем палаццо наступила тишина, все идиоты уснули. Он беззвучно ублажил себя сам и присоединился к остальным.

Свет то появлялся, то исчезал — подрагивающее мерцание в далеко распростершемся мраке. Когда он не видел мерцания, целые дни проходили мимо. Глаза для него были бесполезны, глазами он не видел ничего. В те дни, когда оставался один, он ждал, чтобы вновь появилась тусклая искорка. Иногда она являлась. Иногда — нет. Он ждал. Он молился. Он писал:

Я…

Только поэты воспевают самих себя, думал Йорг. Их к этому подталкивает презренная гордыня. Августин из Гиппона искал отпечатки следов Троицы в грязи души Человеческой и нашел Память, Желание и Силу Мысли. Дух Святой шествует в каждом, будучи Любовью, неутолимым желанием. И Христос шествует в каждом, будучи силой Божественной мысли. Эта сдвоенная процессия привязывает каждого из живущих к обоим улыбающимся пастырям, что ведут свою паству вниз по склону горы, все быстрее и быстрее устремляясь к Богу. А память, думал он, — это то, что мы есть, будучи всем тем, что мы знаем о себе самих, и следами Троицы внутри нас. Земля теперь вся изрыта, распахана, на ней почти ничего невозможно различить. Отыскивать следы поздно. Может быть, слишком поздно. Августин тоже писал о себе, но униженно, как о кающемся грешнике. Я, одинокая колонна, обнаженная и вверх устремленная жила, вытянутая из ножен и вознесенная страсть к Господу.

Я, Йорг…

Приор и тот, кто пишет эти строки, «Gesta Monachorum Usedomi», и тот, кто задумал обратиться с прошением к его святейшеству Папе: Троица, последовательность его собственных воплощений. Соберите рассыпанные стеклянные бисерины, чтобы снова нанизать их на нить под названием Йорг. Он был вязкой закругленных зеркал, в которых рот предстает широко растянутым, а глаза смотрят в разные стороны, быстро вращаясь в орбитах: сначала — полный надежд послушник, потом — рядовой монах, потом — приор, потом — тот, кто описывает все эти воплощения. Проследите — он проследил — за тем, как волосы седеют и серебрятся, как прорезываются морщины, как тускнеют глаза, как человек обращается в человеческую развалину. Сумасшедший старый Йорг. Он усмехнулся про себя, перо приостановилось. Он был одним из тех, кто ждал появления Папы, одним из отчаявшихся, вопящих, тянущих руки. А следовательно — одним из верующих. Почестям предшествует унижение — истина, хорошо знакомая Соломону, который упомянул об этом дважды.

Я, Йорг Узедомский…

Узедомский? Или просто — с Узедома? И — с которого Узедома? Его первые зазубренные очертания были бастионами, защищенными природными крепостными рвами, морем и речным устьем; берега его поросли лесом и преобразованиям не поддавались. Невнятный Узедом, умозрительный, остров, не принадлежавший ни ему, ни кому-либо еще. Потом явились язычники и обозначили свое там пребывание рощами, посвященными их варварским богам, и громадами великого города: Винеты, которая оторвалась от своего основания и затонула в море. Генрих Лев воздвиг церковь, чтобы та стояла на страже над этим морем, твердо стояла против его засасывающих и затягивающих приливов и отливов, исполненных терпения и мстительности, — или же воздвиг ее затем, чтобы отметить бескровное окончание своего похода. До веры острову не было никакого дела. Потом — глупые, простоватые островитяне со своими плугами да изгородями. Но и тогда этот остров не имел к нему отношения, он, Йорг, не был ни Узе-домским, ни с Узедома. Самым последним шел Узедом его возвращения, с различными оттенками зеленых мхов, покрывающих деревья, и мхов, растущих на болотах, с низкими пригорками, обращенными в поля, на которых колосятся злаки цвета соломы, с пчелиными ульями и свиными загонами, с коровниками и амбарами. Зимой с карнизов свисают сосульки. Смотри, на морском берегу возвышается церковь, шпиль ее пронзает голубизну, колокола призывают народ бегом поспешать через поля, чтобы восславить Господа, а ее непоколебимые стены с высокими окнами покоятся на граните: это — чудо-церковь чудо-острова. Он никогда не увидит этого Узедома, хотя как раз тот и был его островом.

Я, Йорг Узедомский, хотя и слеп, пишу эту хронику деяний монахов Узедома в Риме. Место, в котором мы здесь обитаем, дурно, однако не более дурно, нежели конюшня, и мы ежедневно подвергаемся исканиям, ибо становимся жертвами все новых выпадов и проявлений непочтительности. Подозрения крадутся среди нас, подобно шакалам или змеям в саду. Мы с братом Хансом-Юргеном вместе сражаемся за его совесть, которая уязвлена сомнениями, страхами и слабостью убеждений. Невыносимо больно слышать его обвинения, ибо он искренен и искренне свидетельствует о своей вере. И все же мы боремся…

По правде сказать, чем еще можно было заниматься в долгие и жаркие утренние часы, часы ожидания во дворе Сан-Дамазо? Через несколько дней после их первой попытки получить аудиенцию, сокрушенной и поверженной, Ханс-Юрген прошептал ему на ухо о происках и замыслах Герхарда. Чем занимался Герхард с утра до вечера, забирая с собой тех монахов, которые изъявляли желание с ним пойти? Ханс-Юрген оставался, но другие уходили, даже Флориан. Он, естественно, спросил у него об этом, и Герхард ответил: «Строим церковь, отец, как и намеревались».

Он понимал, что над ним насмехаются.

Но запыленные одежды и дневное отсутствие Герхарда не составляли греха, и лишь голос Ханса-Юргена напрягался от беспокойства. Йоргу пришло вдруг в голову, что это могло быть той задачей, которую ему предназначалось выполнить, и на сердце у него полегчало, в то время как другой обнаружил, что на его сердце лежит бремя. То, что Герхард должен был вовлекать братьев в добрые дела, обращать их руки к работе с раствором и камнем, не могло вызвать у него упрека. Но Ханс-Юрген заплутал в лабиринте темных подозрений. Он, Йорг, осветит ему путь наружу. Кроме того, неважно, на что брат Герхард тратил свое время здесь, в Риме, где они нашли пристанище на то время, которое в очах Господних длится менее единого мига. Ведь когда они вернутся, все, разумеется, будет по-прежнему? Приор снова опустил перо и готов был написать об этом, когда услышал голос, прозвучавший в пустой комнате неожиданно громко.

— Я ищу человека, который выступает под именем Сальвестро.

Голос исходил от двери или же откуда-то чуть ближе.

— Как видите, его здесь нет, — отозвался Йорг.

Он различал дыхание спросившего. Из глубины ночлежки донесся чей-то крик, отдаваясь странным эхом. Голос был ему незнаком. Ответа не последовало. Когда пришелец повернулся, Йорг услышал еще один звук, такой, будто по грубым каменным плитам пола скребли оловянной кружкой, — более скользящий, быть может, более шипящий. Потом незнакомец ушел.

Йорг собрался с мыслями: ужимки Герхарда, подозрения Ханса-Юргена, его собственные размышления. А теперь — Сальвестро. Сальвестро, который спал в каких-нибудь шести футах от него, Сальвестро, чьи вечерние возвращения по-прежнему отмечались внезапным неловким молчанием. Сальвестро, который был неуместен. Он обдумывал это около минуты. Ему следует написать о Сальвестро. И о Бернардо. Перо снова запорхало над страницей. Затем он вдруг подскочил и вскрикнул. Тот человек вернулся.

— Я ищу, — сказал он, на этот раз мягче, — человека по имени Сальвестро.

— Я же вам говорил! Его здесь нет. Где они, я не знаю.

Он прикрыл лежавшую перед ним страницу, но остальные упали на пол. Йорг поспешно принялся их собирать, чувствуя, что незнакомец к нему приближается.

— Простите за беспокойство, — сказал человек.

На этот раз странного скребущего звука не последовало, только шаги, стихавшие по мере того, как тот, повернувшись, стал удаляться. Йорг собрал остаток своих бумаг. Ханс-Юрген разложит их по порядку. Он опять взялся за перо, но теперь ощущал некоторую тревогу, и мысли его разбредались. С чего бы кому-либо еще, кроме него самого, тревожиться о Сальвестро? Ханс-Юрген упоминал о новых костюмах. А вдруг эти двое погрязли в долгах? Или в чем-то худшем? Эта мысль разбухала у него в мозгу, изводя его и раздражая. Низкое происхождение и невежество не являются препятствиями на пути к благодати. Язычник, да, но ведь не безнадежный… Следующее умозаключение явилось как-то само собой и было настолько неожиданным и абсурдным, что Йорг громко рассмеялся и постучал пальцем по лежавшей перед ним странице. Конечно, ему надо написать о Сальвестро. Какое скудоумие — сомневаться в этом! Он провел черту под написанным и начал с новой строки:

Может ли душа представать в образе маленького пятнышка желтого света? Время от времени я такое видел — или же воображал, что видел. То, что к деяниям монахов Узедома должны быть причислены и деяния язычника, сотрясает устои не более, нежели любовь Христа к Магдалине. Мы пребываем здесь ради него.

В этом месте он остановился и задумался над тем, что написал. Он полагал, что свет, который ему являлся, был путеводным маяком, звездой волхвов, неопалимой купиной. Но почему тогда он был неустойчивым? То была душа, колеблющаяся между спасением и проклятием. Да, думал он, ибо именно он явился нашим проводником к этому месту испытаний, и кто поведет нас обратно? Он написал:

Мы — его испытание.

Как же темен замысел, состоявший в том, чтобы это было не их, монахов, паломничество, а его, язычника! Такого замысла не высветить и тысяче свечей, не разглядеть миллиону глаз. Ему, Йоргу, надо погружаться глубже, дышать с этим, есть с этим, спать с этим. Слепец? Нет, он был слеп недостаточно! Проводник был мерцающим желтым светом, за которым надлежало слепо следовать. Как только Ханс-Юрген вернется, надо сказать ему об этом, ибо при такой непредсказуемой развязке и возникнет их церковь, отстроенная заново, и ее колокольня будет отбивать часы малых служб — первых, третьих, шестых и девятых, — а также более важные — заутрени, обедни, вечерни и ночные богослужения, — когда он будет улыбаться про себя в молитвах против тьмы и петь вместе со всеми Venite[51], когда тьма будет рассеяна, и в такие часы, будучи окруженными такими стенами, они будут молиться вместе, как это было раньше, как это будет впредь.

Он сидел один во тьме — в своей внутренней тьме и во тьме спальни. Время от времени он скреб пером в чернильнице, склонял голову над бумагой, пальцем он подсчитывал строки. Я, Йорг Узедомский… Каждую из страниц своей летописи он начинал с одной и той же формулы, а когда доходил до конца страницы, то аккуратно укладывал ее в самый низ.

Аполлон пиликал на скрипке, которую прижимал к плечу, перевернув ее вверх тормашками. На заднем плане вставали на дыбы крылатые кони, а какая-то женщина то ли разгребала согнутой палкой землю, то ли натягивала тетиву лука. Рядом с ней полулежала, опершись на локоть, безголовая фигура. У отрубленной головы имелись рога. Стены залы сплошь были покрыты росписями, которые прерывались только дверьми, окнами и расположенным в дальнем конце камином в человеческий рост. Везде были женщины на фоне столь же неброского, однообразного пейзажа. Женщина с грифелем и дощечкой. Женщина, играющая на флейте. Женщина, перебирающая струны лиры. Женщина, указывающая на глобус. И еще четыре или пять.

Искусство, подумал Руфо.

Южный угол охотничьего особняка выходил на тщательно разровненное пастбище, которое в следующем году предполагалось засадить липами. За ним текла река, которая устремлялась к Ла-Мальяне, затем отскакивала в сторону, сворачивала под прямым углом и направлялась уже к Остии, добраться до которой на барке можно было за шесть часов. На галере — за три. Рим был отсюда в часе или двух часах езды в противоположном направлении, а добираться и туда и туда можно было или по реке, или по дороге, шедшей вдоль нее. Прискакав сюда, Руфо обнаружил, что в конюшне стоит переполох. Рабочие в изодранных рясах, обвешанные гирляндами инструментов, висели среди балок, удерживаемые блоками и талями, которые были прикреплены к голым стропилам верхнего этажа, а конюхи осыпали их снизу всяческими оскорблениями. Быки и лошади стояли в загонах во дворе. Все это его нисколько не интересовало. Он и сейчас слышал крики, доносившиеся из огромной и беспорядочно выстроенной конюшни, хотя самой ее видно не было. Через пастбище медленно прошел человек в серой войлочной шляпе, держа в руках цаплю со связанным клювом. За ним проследовали еще трое, с непокрытыми головами. Гиберти отправился на розыски своего господина почти час назад. Руфо бездельничал, глазея в окно. Трава. Группы деревьев. И так минута за минутой. Страсть его святейшества к охоте была всем известна.

Шаги. Голоса. Дверь, та, что позади и левее него. Он обернулся, преклонил колено, чтобы поцеловать предложенную кромку подола, поднялся. Лев щурился и тяжело дышал после восхождения по лестнице. Гиберти маячил возле двери.

— Можешь нас оставить, — сказал ему Лев.

Дверь за секретарем затворилась. В течение нескольких многозначительных секунд Папа не произносил ни слова, только разглядывал его, словно бы взвешивая.

— Нашел их? — спросил наконец облаченный в мантию прелат.

— Нашел, — сказал Руфо.

Какое-то мгновение казалось, что его святейшество вот-вот подпрыгнет от радости и захлопает в ладоши. Что его мантия соберется складками, когда он присядет, чтобы подскочить, а руки, раскинутые во всеобщем благословении, понесутся одна к другой, чтобы зааплодировать… Но нет. Он овладел собой. Прыжок обратился в двойной реверанс, а хлопанье в ладоши предстало обдуманным и молитвенным сведением рук на груди. Он коснулся губами сомкнутых кончиков своих пальцев.

— Как?

— Ваш пенсионер. Гроот. Рано или поздно кто-нибудь из них непременно должен был там объявиться.

— А, пекарь Гроот. Ну да, разумеется. Непременно. Непременно.

Теперь он расхаживал туда-сюда перед камином. Руфо принялся излагать все то, что подслушал в пекарне.

— Ее тело так и не было найдено, — сказал Лев, когда Руфо добрался до роли Амалии в этой истории. — Бедная крошка. Видимо, погибла в болоте или же была разорвана дикими зверями… Бедная, бедная малышка. Но каковы негодяи! Использовать в своих целях сущее дитя…

Руфо показалось, что его собеседника вот-вот обуяет гнев.

— Даже милость Папы знает свои пределы, — провозгласил наконец Лев, затем сосредоточился. — И ты проследовал за этим чудовищем к его логову? — отрывисто спросил он.

— Не получилось, — ответил Руфо. — Но я их нашел. Они поселились в подвале одной ночлежки. Я туда заходил. Владелец знает его по имени, и еще один — тоже. — Он вспомнил слепого сгорбленного старика в зловонной спальне. — Он выжил из ума, но знает их.

Лев кивал, приговаривая:

— Хорошо. Очень хорошо.

Он подошел к окну, уже спокойный, непроницаемый.

— Через двенадцать дней будет охота. Любишь поохотиться, сержант Руфо?

Он помотал головой. Лев взирал на него безучастно.

— Что ж, охота все равно состоится. — Он помолчал, подумал. — Ты видел этого Сальвестро? Его одежду?

— Одет он богато, как знатный человек, — сказал Руфо.

— Как знатный человек. А как, по-твоему, он раздобыл себе такой костюм?

Руфо пожал плечами. Охота. Костюмы. Ничто такое его не интересовало. Ему было все равно. Он и сам богато одевался, но это не доставляло ему никакого удовольствия.

— Испанское золото, — сказал тогда Лев и рассмеялся.

— Я убью их, и все будет кончено, — сказал Руфо. — Надо было сделать это еще в Прато.

— Дело здесь не только в Прато, — отозвался Лев, хотя казалось, что он почти не осознает присутствия другого, глядя в окно на маслянистую излучину реки, видневшуюся в полумиле. — Дело в гораздо большем, чем Прато, — пробормотал он. Пауза. — Они хотят выставить меня дураком. — Он произнес это себе под нос, Руфо едва его расслышал.

— Сами они дураки, — сказал он. — И узнают об этом, правда, ненадолго.

— Что? — Лев огляделся вокруг, словно внезапно пробудился. — Головорезы? Да, и они тоже. Всего лишь инструменты. Мои и кое-кого еще. Гроота не трогай до последнего, пока не будешь уверен насчет двоих остальных. Ему ведь больше других известно, так?

Руфо кивнул. Им овладело любопытство — непривычное для него ощущение. И они тоже? А кто тогда еще? Он подавил в себе желание попросить его святейшество, чтобы тот разъяснил сказанное. Любопытство — это яд. От него и умереть недолго. Вместо этого он сказал:

— Вечером я вернусь в Рим. Тогда и можно будет это сделать. Самое позднее — завтра.

— Нет! — Возглас Папы эхом раскатился по зале, отражаясь от высокого потолка. — Нет, это должно произойти в день охоты. Или вечером после нее.

Руфо хранил молчание, ожидая объяснений этому, но Лев и не думал ничего объяснять. Тогда Руфо ответил:

— Прекрасно. Как только все будет сделано, я к вам сюда прибуду.

— Не сюда, — сказал Лев. Теперь он улыбался. — В Остию. На другой день после охоты испанцы отправляют свою экспедицию. Двор будет в Остии, дабы лицезреть ее великолепие. — Улыбка сделалась еще шире. — Дабы поприветствовать храбрецов, исполняющих прихоти своего придурковатого Папы.

Когда Руфо спускался по главной лестнице, из оставшейся позади залы Муз до него доносились раскаты необъяснимого смеха Папы, и этот смех был тесно увязан с вопросами, робко всплывавшими в мозгу благодаря неосторожным намекам Льва. Скача обратно в город, он позволил себе слегка поразмышлять над этим: двое, от которых он должен был избавиться, теперь укрывались в тени других, о чьей роли невозможно было догадаться. Двое людей-призраков. Так неопределенно, так неуловимо. Любит ли он охотиться? Нет. Кто же станет убивать ради удовольствия?

Двенадцать дней Руфо выжидал в Риме. В последний из них он устроился за разрушенной стеной напротив «Посоха паломника» и стал ждать появления тех двоих. При себе у него была фляга с вином, и каждый час или около того он проливал немного хмельной влаги на землю. Если бы кто-нибудь спросил, что он тут делает, он притворился бы пьяным. Но никто не спрашивал. Все более редеющий поток людей тек мимо, и ни одна душа его не замечала. Собаку, вздумавшую обнюхать его сапог, он пнул по носу, и та, подвывая, убежала прочь. От пролитого вина, нагретого солнцем, пахло смолой и гнилыми сливами. Руфо не определился с тем, как именно все это сделает. Чтобы убить своего первого, он вынужден был полдня прятаться на крыше, присев на корточки за парапетом, пока тот не показался внизу. Руфо размозжил ему череп кирпичом.

Что, если бы тот посмотрел вверх? Это был здоровый, крепкий мужик. Что, если бы он посмотрел вверх и увидел, как Руфо поднимается над ним с кирпичом в руках? К тому человеку все в деревне относились очень хорошо, лучше, чем к Руфо. Что бы Руфо тогда стал делать? Ему было четырнадцать лет.

В воздухе беспорядочно кружились мухи, опускаясь на пролитое вино. Лучше всего было ни о чем не думать, ничего не планировать. Появлялась возможность, и он ею пользовался, а потом уходил от конвульсивно дергающегося трупа. Намерение убить затуманивало разум, а сам момент то притуплялся, то растягивался до минут. Иногда это и длилось несколько минут. Его сознание оставалось абсолютно пустым, а действия при этом были совершенными и четкими. Довольно часто жертвы сопротивлялись, пуская в ход колени и локти, и от них так и разило потом, когда Руфо валял их так и эдак или припирал к стене. Они были неуклюжи, тяжелы, как коровьи туши, с ними нелегко было управляться на пути к смерти. По улице в обе стороны тащились прохожие. Некоторые исчезали в «Посохе паломника». Однако оттуда пока никто не появлялся. Полуденное солнце уже клонилось к закату. При Руфо была шпага и несколько коротких ножей. Двое мужчин провели по улице мула. За ними проследовали четверо монахов, которые задержались у входа в постоялый двор и несколько минут переговаривались. Один отправился дальше, остальные трое вошли в дверь. Некоторое время Руфо это обдумывал, затем встал, театрально потягиваясь и зевая. Перейдя через улицу, он замешкался у двери. Внутри могло получиться лучше. Быстрее и опрятнее. Эти двое будут ослеплены темнотой после солнечного света, а Руфо легко распознает их по силуэтам. Его не увидят. Потом — Гроот.

Мимо прошла женщина с узлом тряпья, может быть, со старой одеждой. Двигалась она медленно и тяжело. Его сердце билось глухо и ровно. Он думал о том, как быстро сфокусируется, о мгновенном сосредоточении, которое обратит это собрание конечностей и органов в орудие действия, о чувстве, похожем на распознание определенной фигуры в путанице разных очертаний, — такое же молниеносное. Внутри будет лучше. Потом он пойдет прочь, медленно, не оглядываясь, уже выйдя из безобразной сумятицы, внутри которой пребывал секундой раньше, и сделавшись неожиданно невинным, потому что конвульсиям мертвого тела ничто не предшествует, равно как и после них ничего не происходит. Вход был черен, как врата ада. Он снял прядь сухой травы с отворота камзола, бархат которого сильно порыжел из-за узоров, вырезанных в ворсе. Рукава были из неподбитого шелка, который мерцал на свету. Руфо носил тяжелые золотые кольца, а порою и цепи. Над его шляпой колыхалось яркое павлинье перо. Ходил он важно, выглядел элегантно. Никто не помнил его лица.

— Где, черт возьми, тебя носило?

— Меня?

— Да.

Родольфо стоял в дверях кухни. По бокам от него расположились Анжелика и Пьерино, последний только что явился. Все трое как один повернулись, указывая на главную комнату, через которую словно пронесся небольшой ураган. Стулья были разбросаны по полу. Столы громоздились друг на друга в одном из углов, образуя баррикаду, поднимавшуюся едва ли не до потолка.

— Говорить он не желает, — продолжал Родольфо.

— Кто?

— Он. Бернардо. Сюда заходил ваш друг, Антонио. Потом ушел. И вот что случилось потом.

Столы слегка сдвинулись, на манер черепахи, взбирающейся по стене. Сальвестро, сопровождаемый Родольфо, подошел ближе.

— Бернардо! — воззвал он к груде столов.

Ответа не последовало.

— Бернардо! Вылезай! — гаркнул Сальвестро.

Последовали долгие минуты молчания, в течение которых Сальвестро заметил, что столы не были совершенно неподвижны — они слегка подрагивали, и это сопровождалось чуть слышными поскрипываниями и постукиваниями.

— Нет, — раздался наконец голос Бернардо откуда-то из глубин постройки.

— Никто тебе ничего не сделает, — продолжал Сальвестро.

— Знаю, — сказал голос. (Дрожь и поскрипывания усилились.)

— Вот и вылезай.

— Нет.

— Вылезай! Сию же минуту!

— Нет!

Сальвестро перепробовал все — крики, умасливание, угрозы, посулы, подкуп и снова крики. Ничто не действовало. Бернардо упрямо пребывал в заточении, замурованный столами и своими угрюмыми «нет». Один за другим прибывали клиенты, удивлялись, спрашивали, в чем дело, и давали советы. Явился Лукулло и предпринял попытку пустить в щели и трещины самодельного панциря Бернардо соблазнительные пары горячего рыбного супа. Родольфо уже готов был облить кипятком это хитроумное сооружение, чтобы изгнать оттуда его творца, когда Сальвестро осознал, что с самого начала подходил к проблеме совершенно неправильно.

— Ладно, Бернардо, — заговорил он. — Ты оттуда выходить не желаешь. Я твое мнение уважаю. Не хочешь выходить — значит, не выйдешь, вот и все. Бессмысленно с моей стороны убеждать тебя. — Он сделал паузу. — Так что я ухожу.

Груда столов сохраняла деревянное молчание, ее обитатель — человеческое. Сальвестро направился к выходу, провожаемый взглядами Родольфо, Анжелики, Лукулло, Пьерино и девяти-десяти других посетителей «Сломанного колеса».

— Прощай, Бернардо! — крикнул он.

Не успел Сальвестро дойти до первой ступеньки, как груда начала подпрыгивать и ерзать, верхние столы закачались. Вся куча затряслась, вздыбилась, раскололась, а потом из ее середины с невероятным грохотом выбрался Бернардо.

«Камни», — это было единственное, чего Сальвестро позже добился от своего друга в качестве объяснения. Кроме того, звучал упрек: «Ты оставил меня одного». Когда Сальвестро уплатил Родольфо за ущерб, то обнаружил, что у него осталось менее двадцати сольдо.

— Почему ты не попросил у Антонио побольше денег? — спросил он у здоровяка, когда они возвращались в «Палку».

— Побольше? Да я вообще никаких денег не получал, — возразил Бернардо. — Мы о деньгах и не говорили.

— А о чем же тогда?

Сальвестро слушал, как Бернардо, спотыкаясь, пробирается через хаотические обломки того, что несколько часов назад было словами Антонио, о чем бы тот ни говорил. Большая часть этой путаницы была связана с его, Сальвестро, отсутствием. Остальное, впрочем, тоже, хотя неоднократные упоминания о том, что Антонио только что вернулся из Остии, стали постепенно превращаться в упоминания о том, что Антонио скоро надо будет отправиться в Остию. Вместе с ними, как выяснилось. Через четырнадцать дней. Или через десять, Бернардо не уверен. Может быть, и послезавтра. Когда Сальвестро стал расспрашивать настойчивее, Бернардо полез за отворот камзола и извлек аккуратно сложенный листок бумаги. По верхнему его краю шел ряд черточек. Ниже была извилистая линия, пересекавшаяся в двух местах грубыми набросками замка, а после одного из них стояла буква «X». Сальвестро сосчитал черточки. Их было четырнадцать.

— Он дал мне это, чтобы я запомнил, — сказал Бернардо. — Но я забыл.

Сальвестро кивнул.

— Он говорил тебе, что эти черточки надо зачеркивать, по одной в день?

— Да! — изумленно воскликнул Бернардо.

— Это дни. Вот эта извилистая линия — река. Над ней — мосты, видишь? Мы встретимся с ним возле «X».

Бернардо разинул от восхищения рот. Сальвестро призадумался.

— Значит, мы уезжаем, — сказал он, раздвигая брови и переставая морщить лоб. — Наконец-то. Хорошая новость, а, Бернардо? Через две недели нас здесь не будет.

— Это хорошо, — сказал Бернардо. — А теперь расскажи мне, почему ты вот так куда-то сбежал.

Поначалу он не узнал мальчика, который прислонился к сырой стене в проулке, выходившем на виа делле Боттеге-Оскуре. Тощая, голая от колена нога со ступней, обвязанной мешковиной, как бы случайно преградила ему дорогу. Скрестив на груди руки и зажав в углу рта соломинку, мальчишка оценивающе разглядывал его из-под поля шляпы.

— Сколько заплатишь?

— За что? О чем это ты?

Теперь он его узнал, хотя тот держался совершенно по-другому: он нисколько не походил на съежившееся, семенящее, как в рот воды набравшее существо, которое подавало ему вино в пекарне Гроота. В проулках и дворах, подальше от главных улиц, слонялись целые банды ожесточенных уличной жизнью забияк, орущих, дерущихся между собой, сбивающих шляпы с прохожих и мучающих кошек. Парнишка Гроота был одним из них.

— За то, что я знаю, — сказал мальчишка. — О тебе и о Потогоне, у которого ты был.

Мимолетное потрясение, вызванное узнаванием, ослабло под натиском куда более значительных тревог, сосредоточенных вокруг Бернардо, и Сальвестро двинулся вперед, будто намереваясь протолкнуться мимо парня. Тот лишь крепче уперся ногой в землю.

— О тебе. О Потогоне. И о кое-ком еще. — (Сальвестро остановился.) — Ну же, сколько заплатишь? — Он разглядывал его нашейную цепочку. — Дай мне эту штуковину. Все равно смотрится по-дурацки. Ну же. А я скажу, что они замышляют.

— Кто?

— Давай! — Парнишка протянул руку.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — сказал Сальвестро.

Мальчуган не ответил — он просто не опускал руку. После небольшой паузы Сальвестро принялся расстегивать цепочку.

— Красивая, — сказал мальчишка.

Цепочка поблескивала, раскачиваясь в его руке. Затем исчезла у него за пазухой.

— Ну так? — требовательно сказал Сальвестро.

— Руфо, — ответил мальчишка. — Ваш старый приятель. Является несколько недель назад, расспрашивает о тебе. Потогон начинает потеть, но он же ничего не знает, стало быть, и сказать ничего толком не может, верно?

— Руфо, — произнес Сальвестро, падая духом. О Руфо он не думал. — Чего он хотел?

— Тебя. — Мальчишка пожал плечами. — Где ты остановился. Чем здесь занимаешься. Всякое такое.

— Гроот ничего не знает, — пробормотал Сальвестро себе под нос.

— Это уж точно, — согласился мальчик. — Не отличит своего фартука от собачьего дерьма. А ты, между прочим, побелел. Отойди, и пусть тебя вырвет, мне-то что? Нет, он ничего не знает. Да ему и не надо, ведь этот Руфо весь так и сиял, спрятавшись, покуда вы болтали…

— Мне надо идти, — слабым голосом сказал Сальвестро.

— Лучше здесь подожди, — ехидно сказал мальчишка. — Через минуту-другую он, наверное, здесь появится. Поговорили бы о минувших днях, бойцы-молодцы…

Он заливался смехом, когда Сальвестро оттолкнул его и поспешил прочь по проулку.

— …все равно, когда я догнал этого малого, то уже прошел мимо той церкви в конце Рипетты. Он с этим мешком двигался довольно быстро. Оказалось, какой-то деревенский простофиля, никогда его в жизни не видел.

— Вон как, — сказал Бернардо.

Сальвестро глянул на него краем глаза и отметил, что тучи сомнений на лице здоровяка все еще не рассеялись до конца. Он чуть глубже натянул свой берет.

— А что, ты думал, случилось? Что я просто так тебя там бросил?

Сальвестро покачал головой в театральном разочаровании.

— Я думал, это полковник, — сказал Бернардо.

— Переодетый пекарем? — фыркнул Сальвестро.

— Нет. Просто, когда ты не вернулся, я подумал, ну… Ладно, а что бы ты подумал?

Они ступили на тропу, шедшую вдоль западного берега, и приближались к больнице Санто-Спирито, прогнувшиеся крыши которой во множестве нависали над ночлежками.

— Давай где-нибудь выпьем, — предложил Сальвестро.

— Где? — спросил Бернардо. — Таверн здесь нет.

Они молча зашагали дальше.

— По-моему, нам надо сменить пристанище, — сказал он, когда они проходили мимо громады больницы. — Меня тошнит от этого Лаппи и его криков. Можно бы устроиться где-нибудь получше, на другом берегу реки.

— Как? У нас не хватит денег, — возразил Бернардо. — И все равно мы скоро уезжаем.

— Точно, — сказал Сальвестро.

Они продолжали путь.

— Что такое? — спросил Бернардо, когда Сальвестро остановился в конце виа деи Синибальди; тучи сомнений начали собираться снова. — Что случилось?

— Ничего, — сказал Сальвестро, скользя взглядом по улице. — Пойдем.

Несколько дней после этого Сальвестро не знал покоя. Каждый день начинался с придумывания хитроумных причин, с помощью которых можно было бы отговорить Бернардо от возвращения в «Сломанное колесо». Какое-то время хватало предполагаемого гнева Родольфо из-за разбитых столов, но по мере того, как происшествие увядало в сознании Бернардо, становясь частью туманной путаницы, которую он называл своей памятью, Сальвестро вынужден стал прибегать к еще более отчаянным уловкам и отговоркам. Лучшей из них была внезапно зародившаяся приверженность Сальвестро к мощам некоего малозначительного святого, о котором говорили, что возносимые ему молитвы охраняют нищих бродяг от кораблекрушения, встречи с разбойниками и падения с крыш. Сальвестро утверждал, что имя святого назвал ему брат Ханс-Юрген, но впоследствии он его забыл, а посвященный ему храм стоял «где-то к северу от Кампо ди Фьори». Франческо ди Паола? Стефан Семерых Диаконов? Храма они так и не нашли.

Схожие шарады разыгрывались каждый вечер на пути в «Палку», когда Сальвестро снова и снова настаивал на петлянии по улицам Борго и долгом, бдительном выжидании, прежде чем ступить на виа деи Синибальди. Правда, после того, как такой предосторожностью уже однажды пренебрегли, Сальвестро становилось все труднее убеждать раздраженного Бернардо в ее необходимости. В конце концов они вновь обретали безопасность, даруемую «Палкой», и Сальвестро падал в изнеможении на свой тюфяк среди спящих монахов, однако его сознание упрямо оставалось настороже, и бóльшую часть ночи он бодрствовал, пытаясь придумать очередной довод против посещения «Сломанного колеса», точно так же, как бóльшая часть дня уходила на изобретение доводов в пользу того, почему нельзя возвращаться в «Палку» до наступления ночи. Сальвестро становился все более встревоженным и вспыльчивым. За его увиливаниями скрывалось жгучее желание вывалить Бернардо в лицо все, что он знал. Да, Бернардо, все именно так, как ты и говорил, Гроот жив, как мы с тобой. А скоро будет еще живее, если сумеет… Пускай здоровяк сам кумекает, что делать с этим предателем Гроотом. А за этим желанием крылось сознание того, что вскоре они уплывут и от всего этого избавятся, освободятся от опасностей, по крайней мере, от этих конкретных опасностей. А вот за перспективой побега лежала обязанность, которой он поначалу не осознавал, но бремя которой давило на него чуть ощутимее с каждым днем, что приближал их к долгожданному отбытию. Это ничего не означало. Он убеждал себя в этом по нескольку раз на дню, а дни проходили, и дата все приближалась, и с каждым днем он все острее чувствовал возлежавшую на нем обязанность. Он ничего не сказал монахам.

Нет, поправил он себя, в ту ночь, когда эта мысль впервые его посетила, он ничего не сказал отцу Йоргу. Тела остальных в окружавшей его тьме были всего лишь тяжело дышащими могильными насыпями потеющей плоти. Пробуждаясь, они становились узлами одежды, увенчанными головами, которые отводили от него взгляды. Они не разговаривали с ними двумя и признавали его или Бернардо присутствие не в большей мере, чем печалились об их отсутствии, когда они уходили. Сальвестро скорее чувствовал, чем понимал заразную природу этой неприязни. Его и Бернардо окружали невидимые стены — стены подозрительности и отвращения. Об этой своей изоляции он задумывался не более, чем об отторжении себя островитянами или другими солдатами в Прато. Рядовой Сальвестро. Искатель приключений Сальвестро. Он не был ни тем ни другим, никогда не был. Он вынужден был из кожи вон лезть, чтобы сойти за своего. Валял дурака в своем изукрашенном костюме. Мальчишка был прав. Цепочка смотрелась по-дурацки. Ни одно из его одеяний по-настоящему ему не подходило. Ему нигде не было места, а тем, кому было место рядом с ним, тоже нигде не было места. Он не станет пятнать Йорга своими попытками завязать отношения, уж никак не в присутствии всех остальных. По крайней мере, в ту первую ночь он пришел к такому решению. То же самое он сказал себе и во вторую ночь. И в третью. В четвертую же ночь монахов не было.

Ханс-Юрген поднял голову, когда они вошли. Тюфяки, как всегда, были разбросаны по всей спальне, но не оставалось ни следа от тех, кто их занимал. Сальвестро огляделся, но ничего не сказал. Герхард и порой один-двое других задерживались по ночам и прежде, возвращаясь в «Посох» много позже всех остальных, обычно покрытые каменной пылью. С того дня, как Сальвестро видел этого монаха в известковом карьере, он не узнал ничего нового о том, как тот проводит время. Но чтобы отсутствовали все как один? Час или более того стояло неловкое молчание, но уже было ясно, что этим вечером они не вернутся. Сальвестро, Бернардо, Ханс-Юрген и отец Йорг слышали, как в полночь Лаппи захлопнул входную дверь. Никто ничего не сказал. Приор пробормотал молитву, а Ханс-Юрген задул свечу.

Они не вернулись ни на следующий вечер, ни через один. Привыкший безотрывно глядеть себе под ноги, поскольку даже посмотреть на монахов казалось оскорблением, Сальвестро начал бросать «случайные» взгляды в сторону приора, для чего либо чесал себе голову, либо беспокойно ворочался. Его первой задачей по возвращении в спальню оставалось ощупывание матраса на предмет наличия ножен, но, убедившись, что те на месте, он переключал внимание на отца Йорга. Сальвестро обнаружил, что находится под властью странных запретов или же страдает от беспричинной застенчивости. Смущение? Он не мог этого ни назвать, ни объяснить его причину, но наблюдал за Йоргом. И заметил в нем перемены, которых не замечал раньше.

Грязь. Его ряса стала заскорузлой, а лицо — темным и исполосованным. Грязь, конечно, была повсюду, но казалось, что сосредоточилась она вокруг приора. Прежде Сальвестро никогда не заботило, следует или нет человеку умываться, однако Йорг представлялся ему не столько плотью, сколько костью, настолько твердой и гладкой, что мерзость мира должна отслаиваться от нее… Теперь же она стала держаться на приоре. Иногда у Йорга странно тряслась голова, когда он, казалось, был наиболее удален от этой спальни, от ночлежки, а возможно, и от всего города. Под конец он часами просиживал в тишине. Иногда писал, медленно двигая пальцем по странице и беззвучно шевеля губами. Молился тоже в тишине, иногда вместе с Хансом-Юргеном, но чаще в одиночестве. Однажды Сальвестро обнаружил его присевшим на корточки в коридоре. Его расстроило это зрелище: слепец кряхтел и тужился, неловко скользя ногами по сырым каменным плитам и не подозревая, что кто-то может его увидеть. Тогда Сальвестро не смог к нему обратиться.

Стало быть, это Ханс-Юрген заставлял его мешкать, а не монахи, которые уже отбыли. (Почему? Когда он наконец спросил об этом у Ханса-Юргена, тот ответил, что дела Герхарда потребовали от братьев на несколько дней отлучиться из Рима, а потом отвернулся, словно этот разговор причинял ему боль, словно настоящей причиной их отлучки было его собственное продолжающееся присутствие.) Сальвестро возмущенно подумал о сундуке с серебряными безделушками и об обменах, которые он совершал с Лукулло, вот уже трижды. Кто будет делать это для них, если он уберется? Каждый день он обещал себе, что вечером поговорит с приором, а когда наступал вечер, то проводил часы до того, как задувалась свеча, в нерешительности, поворачивая обещание то так, то этак, вертел и сгибал его на разные лады, пока оно не ломалось от его усердия. И с приором он так и не заговаривал.

А затем наступило утро, когда он проснулся поздно и обнаружил, что Ханс-Юрген уже ушел на рынок, а Бернардо, полностью одетый, заявил ему, что даже если он, Сальвестро, не пожелает оказать их друзьям в «Сломанном колесе» любезность разделить с ними кружку-другую, а после этого, возможно, еще две-три, а затем, может быть, мертвецки напиться, как того требует случай, то он, Бернардо, рад будет оставить его здесь вот таким, с затуманенным взглядом, ослабшим после беспокойной ночи, и если он хочет быть настолько жалким, то пожалуйста, но только в одиночестве. Сальвестро в ответ кивнул и вроде бы что-то пробормотал, прежде чем снова повалиться на колючую мешковину, а Бернардо победно и гневно топнул ногой; послышались неизбежное хлопанье дверью и топот шагов по коридору, затем другие шумы из недр ночлежки, звуки ссоры, повышенные голоса, позвякивание ведра с водой, его собственное дыхание, умиротворяющий звук, дыхание двоих бодрствующих людей, его и Йорга. Они остались наедине. Тогда и прозвучал голос приора: слова его были отчетливы и ясны, они не приснились Сальвестро. Это было накануне их отъезда.

— Сальвестро, не откажетесь выслушать мою исповедь?

Опустив голову и выставив локти, грубо продираясь через толпу, которую только жара римского лета способна разъять и раздробить на эти загромождающие дорогу рыхлые комья населения, он медленно направлялся в сторону проезда Алессандрины, не обратив внимания на приветственную волну, распространившуюся от Лучилло, когда он миновал ряды bancherotti, не затрагиваемый струей сварливости, катившейся вслед за ним, — Сальвестро, который снова стал беглецом. Он остановился на мосту. Среди носильщиков, шаркавших нога к ноге и тащивших через реку ящики, бочки, клети с голубями или яблоками, он был тоже носильщиком, но сбросившим с себя свой груз и обнаружившим, что тот преследует его — поклажа, мстящая за то, чего он не совершал. Преклонив вместе с Йоргом колена в темноте «Посоха», он стал ни разу не исповеданным исповедником приора.

— Я не буду первым, — сказал тот, — если глупость является грехом. Там, где сейчас стою я, некогда стоял великий полководец, которого его люди называли Львом.

— Я о нем слышал, — сказал Сальвестро.

Ему было непривычно слышать так близко от себя голос, не видя говорящего. Их головы едва ли не соприкасались.

— Не перебивайте, — сказал Йорг. — Этот Лев тоже видел, как то, к чему он больше всего на свете стремился, тонет и исчезает под волнами. Дьявол тоже творит чудеса. Вы, Сальвестро, стали моим чудом. Вы стали булавкой, с помощью которой я смог выковырять моих братьев из их разбитой скорлупы. Вы были посланным мне чудом… — После этого он начал перескакивать с одного на другое. Остров и их путешествие в Рим обрисовывались в темноте спальни, но фрагментарно, причем и сами эти фрагменты обтрепывались, распускали нити в преамбуле приора. — Но я оказался глупцом, — продолжал он. — Глупость есть грех, что я с готовностью признаю. Вы видели, как смеются теперь надо мной братья? Другие просители тоже надо мной насмехаются, хотя этот праведник Ханс-Юрген норовит это отрицать и приписывать мне глухоту. Они, мол, просто смеются. На меня наложена епитимья насмешек. Раньше я был слеп. И лишь теперь я прозрел.

Здесь он остановился, и Сальвестро задумался, не следует ли что-нибудь сказать. Он услышал, как приор шевельнулся на коленях, возможно, придвигаясь к нему.

— Я знаю об испытаниях, выпавших на вашу долю, прежде чем вы привели нас сюда, — негромко сказал Йорг. — На острове. Ханс-Юрген думает, что мне об этом ничего не известно. Я полагал, что вы посланы нам, дабы оказать помощь в наших трудах, и это еще бóльшая глупость с моей стороны… Все было в точности наоборот. Наша церковь разрушилась, чтобы принять вас, Сальвестро. Это было для вас, а не для нас. Мы были вашим последним испытанием, понимаете? Иногда я вижу небольшой огонек, подобный пламени свечи, мерцающий и далекий. Это ваша душа, но та, какой она станет. Я это знаю. Мы друг для друга самое суровое испытание — вы и я.

Последовала короткая пауза, в течение которой Сальвестро опять спорил с собой, следует ли ему что-нибудь сказать.

— Как это случится? И когда?

— Когда вы приведете нас обратно, дорогой Сальвестро, — ответил Йорг. — Когда вы доставите нас домой.

Итак, был он, замок Святого Ангела, изрезанный бойницами и грузно осевший на своем фундаменте. Под ним проходил запруженный народом мост, и на этом мосту стоял Сальвестро. Он облокачивался на парапет в том самом месте, где они с Бернардо когда-то видели Вульфа, Вольфа и Вильфа, озорничавших внизу среди паломников. Теперь этой троицы не видно было в ночлежке вот уже несколько недель. Сальвестро искал их среди нищих и сорванцов, мельтешивших на речном берегу. Лодчонки высыпáли на пристань своих пассажиров и их поклажу, кренясь в небрежной хватке темно-зеленой и стеклянно отблескивающей воды. То был замок Присевшей Жабы и мост Плетущихся Паломников, а под ними катилась набухавшая река, твердившая им завтра, завтра, завтра… Он покинул свой пост и без всякой цели, неведомо куда, зашагал по улицам Парионе. Он шел, должно быть, несколько часов, но, казалось, сама бесцельность пути неизбежно направляла его к реке и затем вдоль нее, на запад, в сторону Борго, потому что завтрашних дней больше не было. Завтра их здесь не будет, а он так и не сказал об этом отцу Йоргу. День казался нескончаемым.

В конце виа деи Синибальди на высокой крупноячеистой корзине с грушами восседал краснолицый коротышка, который обильно потел и утирал лоб. Сальвестро присел в тени напротив. Они с коротышкой молча переглядывались. Вскоре появился напарник коротышки, и оба поволокли корзину, ухватив ее с двух сторон. Вот и все. Мимо прошли какие-то женщины и уставились на Сальвестро, сидящего на земле в своем пышном наряде. Женщины приостановились, словно чего-то ждали. Одна что-то приглушенно сказала, а другая рассмеялась. Над ним? Чего они ждали? Стайки мальчишек с собакой?

Нет. Хотя собака и обнюхала ему ногу. Сальвестро погладил ее по голове, и все они исчезли с улицы. Он потер колени и встал на ноги. До ночлежки оставалось всего полсотни ярдов. Старый фонтан. Разрушенная стена. Дверь и недра постоялого двора за ней. Ему надо было только доставить свое послание и уйти. Армии солнца изгонялись с виа деи Синибальди удлиняющимися копьями почти вечерних теней. Дымоходы, веревки для просушки белья и парапеты бросали наземь мечи и щиты теней. Сальвестро двинулся к ночлежке. Мимо прошли двое. Они вели мула.

Лаппи, казалось, укрылся в какой-то другой части здания, потому что разнообразные альковы и ниши, где он имел обыкновение прятаться в засаде, поджидая своих нервных постояльцев, были пусты. Сальвестро стал выискивать его у лестниц по обе стороны коридора. Свет от двери простирался лишь футов на двадцать, а дальше приходилось двигаться на ощупь, осторожно перебирая ногами и вытянув руки в обе стороны. Штукатурка осыпалась от прикосновений и с шуршанием падала на плиты пола. Башмаки Сальвестро размалывали ее в пыль. Вскоре его пальцы наткнулись на дерево: дверь в спальню. Она была открыта. Ни огонька. И ни единого звука. Он осторожно вошел, нашаривая трутницу и свечи, хранившиеся рядом с сундуком. Дверь должна была быть закрыта, думал он, медленно продвигаясь во тьме. Раз никто не охраняет их имущество, то дверь… Последовал ничтожнейший звук, слабейшее колебание воздуха, невидимое, не поддающееся разгадке. Сплошная стена мускулов, казалось, ударила Сальвестро по голове и туловищу, приподняла и швырнула на пол, вышибив из него дыхание. Он ошеломленно приподнял голову. Мозолистая рука зажала ему рот.

Момент ясности присутствует где-то здесь.

Здесь имеются коридоры и проходы, изгибы и углы, пятна, лестницы, свойственные этому зданию труднопреодолимые препятствия. Но ясность среди этих координат, среди этой утратившей силу географии обнаружится. Он внутри всего этого, и темнота отнюдь не служит подспорьем.

Трое человек загораживают проход к задней спальне. Затруднение. Он отодвигается в сторону, поднимается по лестничному пролету, он думает о проходе поверх нависающего этажа и движется тихо, с необходимой скромностью. Ничто пока не ясно.

Дверь. Та самая дверь? Конечно да. Здесь-то и жди, чтобы появилась ясность, имеющая форму Сальвестро и ни о чем не подозревающая. Он обставляет темноту запомнившимися подробностями: тюфяки, сундуком, столбами (махать шпагой — исключено), сумасшедшим стариком, которого сейчас здесь нет. Он услышал бы его дыхание и шелест одежды. Никого здесь нет. Кроме него, Руфо. Руфо ждет.

Вскоре последует ужасная резня, паника и борьба, кровь и моча потекут в штаны…

Давай-ка обойдемся без этого. Вот и шаги, вторгающиеся в область его внимания и приближающиеся к его вздыбленной ярости, их можно сосчитать — двадцать два. Теперь он стоит в двери. Скрутить его первым делом? Да, но на всякий случай и придушить. Проткнуть ему брюхо и горло и уйти. Когда Руфо совершает нечто подобное, он не вполне является самим собой — совпадает с тем, кто набрасывается и колет, но не тот же самый. Это произошло, это уже случилось, уже готово. Он уходит и оставляет свою жертву корчиться в луже крови. И оставляет убийцу предаваться размышлениям над трупом. Теперь успокойся. Кто-то проходит мимо него по ступенькам. Кто-то беснуется в задней части здания: «Вон! Вон отсюда, варвар!» Мягкий и гаснущий солнечный свет снаружи ослепляет после той темноты, в которой он устроил свою засаду, дни, а то и годы тьмы, а теперь этот опаляющий свет, пропитанный римским зноем.

Здоровяка он будет ждать там же, где ждал его сотоварища. Можно будет даже поспать. Кто-нибудь обнаружит труп, раздадутся крики, которые приведут его к обычной для таких случаев омерзительной маленькой толпе. Бесформенную массу вынесут на одеяле, чтобы ее обследовал судья или кто-нибудь из его людей. Последуют краткие формальности со стороны городских властей. Кто-нибудь мертвеца опознает.

Все это происходит примерно через час — крики, толпа, завернутое в грязную простыню тело, мухи. Он спокоен, вместе со всеми наклоняется, чтобы взглянуть в лицо жертве, не отличающееся от чьего-либо другого. Чиновники выводят вперед какую-то старуху. Она озадачена и разгневанно отбивается, словно они ее обвиняют. Она стягивает простыню, и на мгновение ему кажется, что свет обратился в беспримесный жар, в горн, расплавляющий лицо мертвеца, потому что сначала оно лишается всяких черт, а потом становится изрезанным морщинами, жирным, старым… Женщина теперь рыдает, а он ищет в мертвом лице черты своей жертвы, пытается извлечь их из трупа, вытянуть то лицо из этого. Но жара не позволяет, размягчая глаза, нос, рот и погребая его добычу в этом бестелесном аду, римском мираже, где не существует ничего, кроме его ошибки.

Иногда Крикунья натягивала сорочку себе на голову и нагишом выступала перед просителями его святейшества. Швейцарские гвардейцы бросались, чтобы убрать ее с глаз долой, валили на землю и увозили на телеге: та все кричала, затем визжала, затем умолкала. Порой за этим дурным кортежем следовал Батиста, предлагая альтернативные советы и понося бранью тупоголовых иностранцев и их пассажирку. Батисту никто не трогал. Он был узаконенным, каким-то образом помазанным. (Кем?) Когда хватало смелости, Ханс-Юрген пытался заинтересовать его мессой в Санта-Кроче. От этих попыток он вскоре отказался, потому что смех Батисты жег ему уши и опалял его женственную душу. Йорг время от времени прогуливался по двору, дружески разговаривая с другими просителями, которые знали его и любили. А порой часами сидел в непроницаемом молчании. Двери иногда открывались, а иногда с порога раздавали милостыню. Солнце палило нещадно, и они покупали воду у человека, с коромысла у которого свисали два больших бидона. Они ждали его святейшества, а его святейшество не появлялся.

В таком случае это было определенным соглашением. Возможно, несколько односторонним, размышлял про себя Ханс-Юрген. Сегодня с лоджии некий неотесанный юноша крикнул, оглядывая двор, что его святейшество охотится, что его вообще не было в Риме на протяжении последних двух недель и не будет еще два дня, так почему бы им всем попросту не убраться подальше? Клевета. Или же правда. Узнать доподлинно невозможно — следовательно, соглашение.

— В настоящее время, — сказал отец Йорг, — мы находимся чуть более чем в семидесяти шагах от ворот двора Сан-Дамазо, и вскоре вы сможете увидеть слева от себя церковь Санта-Чечилия. Поилка для скота расположена перед нами и правее, шагах, может быть, в тридцати.

— Да, — сказал Ханс-Юрген, замедляя шаг.

Они уже миновали поилку и на самом деле вообще были не на пьяцце. День близился к вечеру. Улицы пустели.

— Что, уже наш проулок? Быстро же мы обернулись, брат Ханс-Юрген!

Несколько недель назад он попытался уговорить приора держаться за его плечо при хождении по городу. Это предложение было отвергнуто. Вскоре после этого начались пояснения о том, что их в тот или иной момент окружало, — Йорг шел, уверенно указывая налево и направо, и Ханс-Юрген обнаруживал, что смотрит на указанные ему ниши или же участки открытого неба, напрасно пытаясь отыскать какие-нибудь следы палаццо кардинала Сан-Джорджо или звонницы церкви Санта-Мария, хотя его собственные глаза говорили ему, что их там нет и никогда не было. Слепота приора воздвигла второй город, город блуждающих ориентиров и причудливых улиц, беглых церквей и галопирующих дворцов: Рим Йорга. Высшей его точкой был «Посох».

— Ну вот и пришли, — сказал Йорг, хотя все еще был в десяти футах от входа и Хансу-Юргену пришлось осторожно подвести приора к двери наискосок.

Внутри же их роли поменялись: когда они шли через темноту коридора, Ханс-Юрген обнаружил, что его ведет за собой шагающий уверенной поступью слепец.

— Вы слышите, брат Ханс-Юрген?

Из их комнаты донеслось приглушенное ворчание. Через полуоткрытую дверь виднелся широкий клин света. Удар. Ворчание. Еще один удар. Какая-то возня. Йорг распахнул дверь и ворвался внутрь. Ханс-Юрген последовал за ним.

Ханно удерживал Сальвестро на полу, одной рукой обхватив ему рот, а Георг наносил удары. Ворчания исходили от избиваемого, который выпучивал глаза всякий раз, когда кулаки погружались ему в живот. Над ними стоял Герхард, поднявший голову лишь тогда, когда Георг остановился.

— Воровство! — воскликнул он в знак объяснения, причем его ярость была в равной мере направлена на Йорга и на распластанную жертву: Сальвестро бился, исходил рвотой и пытался восстановить дыхание. — Поймали его на месте преступления: он засунул нос в ваш драгоценный сундук.

Ханс-Юрген увидел, что сундук открыт. Он прошел через комнату и порылся внутри, поднимая оловянный лязг. В сундуке было почти пусто, о чем он и сказал. Сальвестро, задыхаясь и кашляя, пытался подать ему какой-то знак.

— Ваша обезьяна ополчилась на вас, приор. Вас предупреждали о том, что это случится.

Герхард и не пытался скрыть своего удовлетворения.

— Чепуха, — спокойно отозвался Йорг. — Если вы говорите о Сальвестро, то я уверен, что он не действовал нам во вред: значит, на то была благая причина.

— Где же тогда серебро? — заговорил Ханно, угрожающе выпячивая челюсть.

Все трое уставились на Йорга, и тот ответил:

— Уверен, что если он его и взял, то только в целях лучшей сохранности. Он наш верный слуга, разве это не правда, Сальвестро?

Сальвестро кашлял и пытался что-то сказать. Ханс-Юрген услышал то ли «яхь», то ли «ихь» — какое-то неразборчивое бульканье. Снова последовал кашель, а затем он более отчетливо произнес:

— Это я их поймал. Застукал их.

При такой наглости Георг задрал было кулак. Герхард помотал головой, и его рука остановилась.

Голос Йорга был терпеливым, едва ли не добродушным.

— Ну, давайте, Сальвестро. Просто верните то, что спрятали.

Ханно отпустил его, и Сальвестро поднялся на ноги.

— Я ничего не брал, — сказал он.

— Он лгал вам с самого начала, старый вы дурень, — процедил Герхард.

— Оставьте эти глупости, Сальвестро, — сказал Йорг. Затем более мягко добавил: — Разве вы забыли, как мы разговаривали сегодня утром?

— Спросите его, почему он оказался здесь в такой час. Вот о чем спросите, — сказал Герхард.

— Ничего у меня нет, — сказал Сальвестро.

— Я спрашиваю в последний раз… — начал Йорг.

— Думаете, он на этом остановится? — Герхард поднял серебряные ножны, и Сальвестро метнулся к ним; Ханно сбил его с ног. — Это было в его матрасе.

— Они мои, — запротестовал Сальвестро.

Герхард посмотрел на него сверху вниз.

— Мы вытащили тебя из моря, кормили тебя, одевали, и вот как ты нам отплатил? Ты все тот же дикарь, каким был всегда. Вор! Островитянам следовало утопить тебя при рождении.

— Отдайте это ему, — сказал Йорг холодным и твердым голосом. — А теперь пусть поднимется.

Ханс-Юрген смотрел, как Сальвестро берет ножны и встает. Трое остальных монахов держали языки за зубами.

— Подойдите, — сказал Йорг. Он протянул руку, которая сперва опустилась Сальвестро на голову, но затем мягко скользнула ему на лицо. — Не думайте, что я не смогу вас разгадать, — пробормотал он, хотя казалось, слова эти были обращены главным образом к нему самому. — Мы же не прошли столь долгий путь, чтобы потерпеть здесь неудачу? — Ханс-Юрген видел, что приор изо всех сил пытается держать себя в руках. — Я спрашиваю вас в последний раз…

Сальвестро уже отрицательно мотал головой. Йорг уронил руку, и лицо его ожесточилось.

— Уходите, — сказал Йорг.

— Я вернулся, чтобы… — начал было Сальвестро.

— Убирайтесь! — повысил голос Йорг.

Сальвестро снова начал протестовать, причем черты его, на взгляд Ханса-Юргена, странным образом исказились. Тогда Йорг взорвался, рот его скривился от гнева, и он заревел на несчастного так, словно самое присутствие того внезапно сделалось для приора непереносимым:

— Вон! Вот отсюда, варвар!

Четверо человек видели, как Сальвестро на секунду повесил голову. Когда он снова поднял взгляд, лицо его было таким же непроницаемым, как обычно. Он замешкался у двери, но Йорг не обернулся. В комнате царило молчание. Варвар произвел быстрое, презрительное движение, и ножны залязгали по полу. Ханс-Юрген нагнулся, чтобы их поднять. Когда он выпрямился, Сальвестро уже не было.

Ах, эта обглоданная оленями зелень Ла-Мальяны и Кампо ди Мерло, пушистые и подбитые мехом неровности, травянистые складки и коротко остриженные луга, напоминающие лобковые заросли венецианской куртизанки! Какой дерн! Какая замечательная земля! Днем пропитанная зноем, теперь она воздает за щедрость солнца ночными выделениями теплого воздуха, который окутывает охотничьи угодья земляными испарениями и туманами, темным воздухом и его приятными запахами. Маслянисто-черный медлительный Тибр, изобилующий здесь излучинами, то наступает, то отступает — плывучий крестной ров покинутых бастионов и так никогда и не воздвигнутых зáмковых стен. Там стоит на якоре барка, украшенная флагами, вымпелами и даже папской мантией, готовая послезавтра отправиться вниз по реке, к Остии. Небольшие группы деревьев как будто хитроумно собраны и увязаны в стога великанами. И — чу! — дульцимер.

Или, может быть, цимбалы. Звенящие высокие и низкие ноты плывут и извиваются, угасая и возвращаясь, и самые нежные из этих звуков возвещают завтрашнюю бойню. Окна залы Муз выглядят пластинами сияющего света, высоко подвешенными в темноте, сверкающей гирляндой среди мрака, символом шумливого веселья и простых развлечений. Съежившись от страха в своих рощах и чащах, олени, чувствуя головокружение, дрожат при звуках папского празднества, кролики зарываются в землю, белки карабкаются по деревьям в поисках укрытия. Барсуки вне себя от ужаса. Вот зловещий питон, составленный из запряженных волами обозных телег, на верху которых сидят принадлежащие к обозу прелаты, из швейцарских гвардейцев в зеленой с золотом форме, из лошадей и папской кареты: питон этот вполз сюда две недели назад ради того, чтобы поразвлечься. Сейчас лошади тихонько ржут в недостроенной конюшне, конюхи зарылись в солому, а рабочие, нанятые для завершения верхнего этажа, плотно завернулись в свои рясы и спят сном блаженных, образовав похрапывающее полукольцо вокруг мастерков, веревок, отвесов и кирок — мало ли что случится с инструментом! (Отношения между строителями и конюхами стали притчей во языцех.) Завтра — день безделья, поскольку десятник их в Риме, как и оба его подручных…

В нескольких сотнях ярдов, по ту сторону рва с илистой струйкой воды, птичник слегка взволнован — здесь целуются и воркуют, здесь вздрагивают перья, здесь страдают голуби. Цапля сохраняет спокойствие, часами сидя на своем насесте, в то время как стоящие вокруг нее клетки с куропатками, вальдшнепами, бекасами, коростелями, фазанами и сороками полны шуршания — признака дурных предчувствий их обитателей. Дульцимер — или это цимбалы? — продолжает играть. Площадку для убийства огородили парусиной раньше, при свете дня: это четыре тысячи футов белой ткани, сверкающей, слепящей животных, — коридор, по которому дичь должна выбежать на стрелы и копья охотников. Лев любит охотиться на французский манер, и огнестрельное оружие у него запрещено.

А еще здесь будет Сюрприз, щетинистый и раздражительный. Сейчас его обихаживает Боккамацца. Он смотрит вниз на зверя, храпящего и фыркающего в своей яме, злобно визжащего, пока полдюжины загорелых и обтянутых кожей батраков борются с ним то так, то этак, валя его наземь и удерживая, скептические помощники Боккамаццы торопливо наносят на него краску и привязывают к морде отросток.

— Вы уверены, что мы правильно все разобрали? — обращается к нему один из них, меж тем как животное извивается, напрягая все мышцы.

Боккамацца снова смотрит на набросок своего хозяина. Чудовищно. Он кивает.

— Это чтобы развеселить их, — говорит он.

Ему же совсем не до веселья — главному охотнику Папы, посреди ночи занятому подготовкой изощренных розыгрышей. С первыми лучами света надо будет выстроить загонщиков: злосчастную смесь возмущенных швейцарских гвардейцев и перевозбужденных крестьян. Предстоит еще отобрать ловчих птиц (кречетов и ястребов-перепелятников, нескольких соколов, взять ли пустельгу?) и самих охотников, дипломатично ранжированных от наиболее умелых до наименее умелых, вплоть до его святейшества, самого, естественно, неумелого. Люди выбирались из ямы, где царила страшная кутерьма — руки, ноги, пот, раздражение, озадаченность, поскальзывание на помете зверя. У него был глаз на помет, пресмыкающихся проходимцев, ядра, геморрой и брызги крови. «Как будут опознавать дичь? — думает Боккамацца, вспоминая неуклюжее преследование несколько минут назад. — По фекалиям, вот как». Он шагает по пружинистому дерну, и сознание его занято ролями завтрашних игроков и причудливыми поворотами Охоты. Дульцимер — или это цимбалы? — стихает. Огни гаснут. Дворец и пристроенная к нему конюшня выглядят черным мавзолеем на фоне освещаемого зарницами черно-синего неба. Находящиеся в миле отсюда полосы парусины растянуты в форме буквы V и обозначают место для убийства. В точке их пересечения радостно возвышается холмик. Посадить сюда Папу, думает Боккамацца.

Наступает рассвет, выжигая туман из низин, испаряя росу с дерна. На опушке леса выстраивается цепь, откуда доносятся э-ге-гей, о-го-го и множество других деревенских возгласов. Вот мы и взялись за дело, вперед! Мы — вот они где, охотимся средь зелени леса.

Кустарники соседствуют с деревьями — здесь и мирты, и дубы, и вязы, и бузина, и склоняющиеся над рекой ивы. Можжевеловые заросли и колючки, колючки. Загонщики вооружены сковородками и палками, которые наполняют воздух лязганьем и грохотом настолько, что в нем вряд ли остается место для их криков, не говоря уж о звуке их неуклюжих шагов. Это шумовая атака: листья свисают, словно сморщенные мешки с бельем или великолепно замаскированные летучие мыши. На глаза попадается хорек. Ура! А вон там — голубь… Э-ге-гей!

Э-ге-гей…

Слуха Льва достигают слабые крики и разрозненные вопли, пение загонщиков под аккомпанирующий грохот кастрюль и сковородок. Дульцимер? Цимбалы?.. Восседая на своем холмике, он через подзорную трубу косится на полотнища парусины, разбегающиеся налево и направо, прежде чем принять в свои объятия темно-зеленый выступ леса. Рассаженные перед ним на клетках ястребы-приманки бьют крыльями и трепещут — хотя мешки с их голов еще не сняты, птицы чувствуют, что настало время убивать. Ястребы-охотники пока спокойны — большие ястребы, предназначенные для добычи зайцев, кроликов и фазанов, и ястребы-перепелятники, которым предстоит хватать мышей. Товарищи по охоте, образуя полукруг, восседают поодаль на складных стульях и подушках — кардиналы Д'Арагона и Корнаро, Биббьена и Довицио, трое гостящих епископов, их камергеры и лакеи, послы Вич и Фария, чье присутствие здесь он едва терпел, пока не задумал свою мастерскую шутку… Теперь они так же необходимы, как Фра Мариано или Барабалло, который накануне ночью принял пари на двадцать скудо, предложенное Довицио, после чего проглотил обезглавленного угря, а потом отрыгнул его в камин, — угорь все еще извивался… Что за чудное развлечение! Otium, negotium, otium, negotium… Как это забавно — забавляться!

Вскоре появляются первые сороки — мельтешащие черно-белые пятнышки под пологом леса. Вспархивает и несется к югу над приближающейся цепью загонщиков бекас, чтобы опуститься позади них. Но грохот не прекращается, и его непроницаемый барьер сметает перед собой полевок, хорьков, кроликов, зайцев, диких козлов, косуль, гонит чирков и цапель к лугу, где под легким бризом подрагивает чертополох, где переминаются в ожидании охотники. Соколятники уже размахивают своими приманками — обезумевшие ветряные мельницы, распространяющие по всему полю запах дохлых голубей. Лев охлопывает свою кирасу, укрытую мантией, поджимает пальцы ног.

— Пустить ястребов! — кричит он, когда одинокая цапля, печально взмахивая крыльями, устремляется к солнцу, сопровождаемая вальдшнепами, другими бекасами, двумя утками и великим множеством голубей.

Несколько фазанов мелкими шажками выбираются из подлеска, бросают беглый взгляд на тех, кто собрался их поприветствовать, и сразу же семенят обратно. Распутывают крылья отряду кречетов, их цель — утки. Лев следит за ними через свою трубу, он прилепился к ней глазом и размахивает ею по сторонам, словно толстой дирижерской палочкой, задирая ее кверху, когда птицы достигают своего потолка, а затем словно зависают там на секунду, прежде чем начать опускаться. Воздушный взрыв перьев — и четыре птицы внезапно становятся только двумя. Пара мертвых уток тяжело ударяются о дерн, а хищники тем временем возвращаются, сменяя наскоки на насесты. Между тем цапля кругами поднимается все выше и выше, в те пустынные воздушные просторы, которых не достигнет и крыло ястреба. Она пока еще не там, желтоклювая старушка, но усердно хлопает крыльями, продолжает взбираться, все еще не затронутая смехотворным волнением внизу.

Куропаток, сорок, чирка, жаворонков, нескольких ворон, коростелей, других фазанов и множество других голубей — всех их вскоре принуждают с шумом взлететь в воздушное пространство, осаждаемое ловчими птицами. Появляются и несколько соек, а еще, впервые за сегодня, самая пугливая дичь (кролики). За дело принимаются большие соколы и ястребы, мотаясь между своей воздушной игровой площадкой и соколятниками, которые подзывают своих подопечных, свища, размахивая приманками и вскидывая руки под странными, чем-то привлекающими соколов углами. Двоих полуприрученных соколов, пойманных взрослыми, уличают в том, что они когтят добычу, и с позором запирают в клетки. Пернатые мертвецы становятся грудой, а затем и могильным курганом.

Что ж, прелюдия славная, думает Папа. Он лучится улыбкой, глядя на своих придворных, те лучатся улыбками в ответ. Ему машет рукой Лено. Папа не отвечает. Лено прибыл сегодня утром, без приглашения, якобы для проверки работ в конюшне. Было объявлено, что работы в конюшне ведутся удовлетворительно. Почему же Лено не уехал? Ясно почему: десятник, присланный сюда Лено, исчез вместе с двумя своими помощниками, якобы затем, чтобы найти Лено в Риме. Десятник не получил от Лено никакой платы. Папе хочется спросить, почему это рабочие Лено одеты как монахи, но и сам Лено тоже не получал платы. Лено, по его словам, ждет возвращения десятника, но еще больше он ждет, чтобы ему заплатили. Вот Папа и не отвечает на его приветствие. Довольно об этом. Где Вич? Понтифик ищет посла взглядом среди небольших шатров, воздвигнутых позади его холмика… Вот он. Беседует с Фарией. Сегодня вечером, возможно, появится с докладом Руфо. Или завтра, в Остии. Он спросит у него о точном времени смерти; уж не в этот ли самый момент? Всего в пятнадцати милях отсюда, в Борго, это может происходить прямо сейчас. Он с радостью смотрит на аккуратно растянутую парусину, на травянистый луг, на деревья, на голубое небо с пылающим солнцем и ястребами, кружащими и парящими в совершенной тишине. Он счастлив потому что любит охоту. Любит.

Вверху продолжается бойня.

Внизу, на краешке сознания Папы, появляется непрошеная pensée[52], подобная единственной черной туче, предвещающей бурю, — Амалия. Действительно ли они утопили ее в болоте, эти головорезы? Или она была разорвана дикими зверями? Может быть, медведями? Или волками? Бедная малютка.

На глаза ему попадаются послы, которые успели уже оказаться чуть впереди его холмика и теперь шагают по лугу слева от него, причем движения Вича куда изящнее, чем это помнится Папе, а коренастый Фария с трудом ковыляет рядом. Уж не идут ли они под руку?

— Толстяк! Толстяк!

По траве важно выступают Биббьена и Довицио, неся кувшины вина и арбалеты — он их, сам не будучи лучником, не одобряет и все же скрепя сердце позволяет использовать.

— Доброе утро, верховный понтифик! — радостно приветствуют они его и возобновляют свое песнопение над дерном, измученным жаждой.

Он смотрит на лес, потом припадает к своей трубе, поводя ею то влево, то вправо. Что-то не так…

— Что происходит?! — кричит он, неожиданно сбитый с толку.

Все вскидывают головы, но никто не отвечает.

— Ну?

По-прежнему никто ничего не говорит; неужели он действительно внушает такой ужас?

— Ничего не происходит! — растолковывает он.

Ничего не понимающие люди оборачиваются к лесу, а потом рядом с ним появляется Боккамацца, заверяя его, что перерыв в продвижении загонщиков только к лучшему, что это позволит лесным обитателям оторваться от топающих ногами и кричащих людей, обеспечивая постепенное прибытие пушных и шерстистых жертв, ведь постоянный приток куда лучше внезапного и избыточного наплыва. Кроме того, загонщики сейчас завтракают. Не желает ли и он позавтракать?

Позавтракать? Да.

Шагая обратно к своему холму, он переговаривается с Боккамаццей и Вичем, спрашивая у первого, не переменится ли ветер, а у второго — доставляет ли ему удовольствие этот выезд в Кампо ди Мерло и охота с Папой.

— Нет, — говорит Боккамацца.

— Я лишь смею надеяться, что наше куда более скромное развлечение доставит вам такое же удовольствие завтра в Остии, — говорит Вич.

Умно, думает Лев. Но достаточно ли умно? Вич с вежливым погоном удаляется.

— Вы подготовили зверя, как я приказывал? — шепотом спрашивает Лев у Боккамаццы.

Его главный охотник кивает:

— Вам остается только подать знак, ваше святейшество.

Секундой позже, как только загонщики, отряхивая с колен муравьев и ослабляя пояса, начинают свое наступление, возобновляется и болезненное для ушей клацанье, на сей раз более отчетливое, и первые крики достигают пределов слышимости. Обитатели леса, спасаясь, бегут — в общем и целом по направлению ко Льву.

Вскоре из-за деревьев нерешительно появляется молодой козлик и обводит глазами парусину, маленькие шатры, Папу, восседающего на своем холмике, бездельничающих придворных и домочадцев, соколятников и их ловчих птиц, слуг, разносящих бидоны с водой и оружие, кардиналов, послов… Козлик отступает.

Затем появляется снова, на этот раз задерживаясь немного дольше. И опять отступает. Это происходит несколько раз, пока природная взбалмошность и дурной нрав не берут верх над осторожностью, и тогда он резвыми скачками бросается вперед и встает в стойку посреди поля: задние ноги твердо упираются в землю, передние — разрывают дерн, а завитые рога готовы к встрече с любым из тщедушных противников, мельтешащих в пятидесяти ярдах от него. Кто-то подстреливает его из арбалета.

Пример подан.

Особенно забавны кролики, безумными кругами удирающие от охотников, которые норовят вышибить им мозги дубинками. Хорьки демонстрируют низкопробную хитрость, затаившись в траве там, где она повыше, пока их не расплющивают чьи-нибудь ноги, а еще трое козлов разыгрывают кульминационную сцену, так сильно боднув Д'Арагону, что того приходится уносить с поля на носилках. Кто-то надвое разрубает барсука. Все это очень занимательно.

Естественно, случаются перерывы и длинноты, в течение которых ни единый кролик не соизволяет высунуть из подлеска свой подергивающийся носик, а борзые и легавые катаются по траве, домогаясь, чтобы им почесали брюхо, или бегают кругами, обнюхивая друг другу зады. Хищные птицы занимаются истреблением мелких грызунов, но самих охотников эти перерывы приводят в замешательство, потому что их не хватает ни на партию в шашки, ни даже на бокал вина. Охотники обнаруживают, что ведут неловкие разговоры, пряча за спину свои окровавленные сабли и арбалеты, словно убийцы, застигнутые на месте преступления болтливым соседом, от которого частенько норовили улизнуть. «Хороший сегодня денек». — «Просто чудный!» Примерно в этом духе. Земля местами стала довольно-таки заболоченной, и слуги, собирающие тушки, поскальзываются в кровавой слякоти. Биббьена и Довицио засунули себе за пазуху подушки, привязали к головам подзорные трубы и расхаживают вокруг, величая себя Антипапами Кампаньи. Все находят это очень забавным.

Включая Льва, который хлопает в ладоши и смеется вместе с лучшими из них, меж тем как его мысли блуждают между Римом и Прато, туда и обратно…

Амалию съел волк, в этом он более или менее убежден, если учесть, как редко встречаются медведи в окрестностях Флоренции. Точно, волк… А может, лиса! Крупная лиса быстро разделается с беззащитной маленькой девочкой. Он неловко ерзает в своем кресле. Старая болезнь вспыхнула снова во время поездки из Рима — две ночи ужасного внутреннего зуда и несколько мучительных заседаний на горшке. С истошным воем. Очень плохо. Но нет, он же думал о лисах. Он обводит трубой замызганный кровью луг. Лис нигде не видно.

Из леса неожиданно вырывается олень-самец с массивными рогами и на мгновение замирает, глядя налево и направо. Никто, кажется, его еще не заметил, но как такое может быть? Лев поднимается на ноги и кричит. Несколько человек поворачивают головы. Поднимают морды собаки. Олень топает копытом, раз, другой. Кто-то поднимает арбалет, но нерешительно, потому что остальные ничего не делают, лишь тупо смотрят, как олень снова топает копытом, затем кидается вправо, аккуратно перемахивает через парусину и исчезает. Охотники глядят себе под ноги. На площадку для убийств опускается смущенное молчание. Ну и как могло такое случиться?

А вот девочка осталась без покаяния… Что означает преддверие ада, хотя теперь она, конечно, достигла более солнечных склонов чистилища. Сколько возможно совершить грехов, не встретив своего восьмого дня рождения? Для подлецов же, ее туда завлекших, — самый что ни на есть адов ад. Во веки веков. Начиная с нынешнего вечера.

— Ваше святейшество? — Перед ним стоит Боккамацца, чья широкая грудь так и распирает кожаную куртку. Лев жестом приглашает его говорить дальше. — Загонщики почти уже… — Фраза повисает в воздухе неоконченной.

— Что?

Секунду он пребывает в недоумении, потом понимает. Ну да, пришло время финала. Его великолепной проделки. Он подносит к глазу свою трубу. Собак ловят и сажают на привязь. Слуги собирают поздние кроличьи тушки из кровавых лужиц, усеивающих луг. Вич и Фария выглядят неприметными среди двадцати или около того охотников, подтянувшихся ближе друг к другу, — некая смутная реакция на побег оленя. Появляется спина Боккамаццы — огромный кожаный занавес, пересекающий поле зрения смотрящего в трубу Льва. Он фыркает и подавляет смешок. Охотники глядят на Боккамаццу, потом на него самого, когда Боккамацца указывает на оставшийся у них за спиной холмик. Лев поднимается на ноги, и его обдает волна нестройных одобрительных возгласов. За первой волной следует вторая, в которой слышатся ироничные и, возможно, насмешливые нотки — их, собственно, привносят Биббьена и Довицио, с новой силой размахивающие подзорными трубами и колотящие себя по грудным клеткам, обложенным подушками. Осторожными шажками он спускается с возвышения, принимает у поджидающего слуги рог и копье, затем направляется к товарищам по охоте. В воздух взмывает третья, наполненная множеством различных нюансов, волна приветствий, рассеиваясь на породившие ее составляющие: здесь и восторг, и насмешливость, и формальная вежливость, и неясные упреки в долгом промедлении, ныне наверстываемом. Теперь поле принадлежит Папе.

— Давайте возблагодарим Господа за этот чудесный день, за эту охоту, — начинает он, приближаясь.

Они образуют вокруг него полумесяц. Позади них он видит исчезающего в лесу Боккамаццу. Говорит о щедрости Господней, пряча смешок за неубедительным чихом, затем продолжает, указывая на Вича и Фарию, которые жмутся в задних рядах:

— Завтра начинаются поиски зверя куда более странного, нежели те, с которыми мы имели дело сегодня. Наши возлюбленные союзники дон Маноло и Фернандо Католический, через присутствующих здесь своих доверенных представителей, доктора Фарию и дона Херонимо де Вича, торжественно поклялись доставить своему Папе животное…

Вскоре маленькая аудитория Льва улавливает его настрой, пересмеиваясь по мере того, как описание указанного животного меняется и воображаемые звери начинают буйствовать перед их мысленными взорами, шлепая и хлопая своими причудливыми отростками и невероятными конечностями. Слуги разносят холодные закуски и чаши вина. Всем все это очень нравится, за исключением, быть может, послов. Ты думаешь, что я дурак, думает Папа, перехватывая взгляд Вича. Он улыбается и помахивает своим охотничьим рогом.

За можжевеловыми кустами, за расположенными позади них зарослями цветущей бузины, за чащей теряющих листву ясеней, находящейся позади можжевельника и бузины… Короче говоря, в настоящем лесу Боккамацца продирается, цепляясь краями одежды через подлесок, уклоняется от поваленных стволов, высматривает чреватые вывихом лодыжки провалы, укрытые обманчивым налетом гниющей палой листвы, время от времени поглядывает вверх, на клочки предвечернего неба, которые из лесного полумрака представляются более яркими, и добирается до той самой ямы. Вокруг нее вразвалку сидят его люди. Животное сопит и вертится, словно бы гоняясь за собственным хвостом.

— Готовы? — спрашивает он.

— Он стер с себя почти всю краску, — усталым голосом отзывается один из его людей.

— Ну так нанесите новую, — отрезает Боккамацца.

Люди переглядываются.

— Да просто облейте его отсюда, сверху. Ну же. За дело…

Животному не нравится, что на него льют краску. Оно начинает злиться.

— …и хотя мало что в облике человека или зверя все еще способно удивить Папу, за исключением, возможно, действий его предшественников, — (осторожный смех слушателей), — я признаюсь, что изумлен открытием подобного зверя, причем не в пустынях Индии или Африки, не в жарких и тлетворных топях Нового Света, не в какой-либо из всех этих невообразимых территорий, принадлежность которых — это ни для кого не секрет — будет определена по получении этого существа… от Португалии или от Испании? Напряженность нашего ожидания безгранична, почти непереносима, и, чтобы еще сильнее подогреть эти страсти, Господь, а может быть, и дьявол, послал нам, ну… — Он воздевает руки в бессильном приятии своей удачи. — В общем, пускай мое радостное изумление станет теперь и вашим…

Собрание дает знать о своем возбуждении и щекочущем нервы недоумении — гости искоса поглядывают на двоих посланников, принужденных изображать, будто посвящены в смысл шутки (в чем бы она ни заключалась), кивая и любезно улыбаясь. Папа подносит рог к губам. Сдавленное пуканье тонкой струйкой взмывает к небесам и переносится легкими зефирами через луг и лесные заросли, чтобы в конечном итоге усладить слух Боккамаццы. Папа ждет. Все они ждут. Те же легкие зефиры колышут верхние края парусины, покачивают окровавленные и оставшиеся чистыми травинки, охлаждают лбы зрителей, теперь напряженно глядящих в сторону леса, улетают дальше. Из чаши раздаются невнятные хрустящие звуки. Они становятся громче и отчетливее: это ломаются ветви и все такое. Вникать в подробности не стоит, потому что мгновение спустя животное предстает как на ладони, а в следующий миг и все охотники, и стоящие позади них слуги, и соколятники, и работники птичника умолкают и под каждым из этих изборожденных морщинами, усеянных каплями пота или остуженных зефирами лбов беззвучно развертывается один и тот же вопрос: что это за зверь?

Начать можно с того, что он большой. Нет, не с корову величиной, но, уж конечно, больше козла. Он неподвижно стоит в пятидесяти ярдах — то ли большой, то ли толстый, то ли до неприличия мускулистый, а следовательно, опасный. Позволим себе назвать его опасным и пояснить, что определение это обманчиво, потому что он при этом выглядит еще и смешным, забавным, что вскоре и подтверждается реакцией охотников (за исключением двоих послов). Боккамацца, осторожно появляясь среди деревьев, видит, что несколько приглашенных согнулись пополам от смеха. Кардинал Корнаро вообще упал наземь. Зверь серый — это тоже важно — и очень щетинистый. Все больше охотников падают на землю и катаются по траве, захлебываясь от хохота. То ли это злит зверя еще больше, то ли всему виною краска, то ли он просто зол от природы. Так или иначе, у него есть клыки. И кажется, что, начав с неподвижности, он менее чем за две секунды развивает необычайную скорость, когда и к Боккамацце, и ко Льву одновременно является одна и та же мысль: что это большой, щетинистый, опасный, злой зверь и что он устремляется в самую гущу смеющихся и не смеющихся (двоих послов) идиотов, вооруженный зубами, клыками и — возможно, об этом следовало упомянуть раньше — рогом, сидящим на кончике его носа. Дикий кабан, но с дополнениями.

Зверя заносит, он легким галопом выписывает кружок, затем набирает скорость и снова несется вперед. Рог раскачивается и содрогается, явно прикрепленный не матушкой-природой, а какой-то иной силой. Возможно, клеем. Зверя снова заносит, словно бы он не может двигаться по прямой… Уж не пьян ли он?

Нет, он просто пытается отцепить от своего безупречного рыла этот нелепый деревянный выступ, вернуться в лес и снова сопеть то там, то сям, выкапывая корни и наводя ужас на лесную живность, готовясь пожирать ее зимой. Кабана не очень-то занимают эти палкообразные существа, которые теперь решили за ним гоняться (как они сами считают) или же прятаться от кабана за его хвостом (как считает кабан), возглавляемые слегка пузыреобразной особью с растущей изо лба трубой. Утешительная кабанья мысль: ты никогда не одинок в своем унижении, даже в таком редкостном, как вынужденное ношение постороннего, нежеланного предмета, прилепленного к своей голове. Всегда находится кто-то…

Амалия.

Опять. Это же так ясно, как мог он этого не видеть? Не медведь не волк и — сгинь, самая мысль! — не лиса. Руфо, должно быть, сейчас их убивает. Сказать ему позже. Не замерзла, не умерла от голода, не утонула в болоте. Нет, нет, нет… Кабан. Это кабан вспорол ее своими клыками где-то под Прато. Ему нет никакого дела до своей смеющейся и перешучивающейся аудитории, которая вытянулась в процессию позади него, пока он пыхтит, преследуя свою добычу; сейчас как дуну-плюну… Кабан мчится к парусине, там пересекает диск, которым сейчас ограничено его зрение, теряется, появляется снова, опять теряется, так что Лев мечется то влево, то вправо, то вверх, то вниз по полю, он слегка задыхается, пухленькая Аталанта, отец предупреждал меня о тучности… потом откуда-то сзади раздаются громкие крики, идиоты, затеяли скандировать, подзуживаемые Биббьеной и Довицио: «Толстяк, вперед! Свершится кара! Неистов девственника гнев!» Он наступает, держа копье высоко над головой, чтобы острие отблескивало на солнце, прежде чем ринуться вниз, так чтобы зверь его увидел, — да, вот он, зверюга, запутался в парусине, пытается вырваться, но безуспешно, — чтобы он знал, кто держал в руке и направлял сталь мщения: Лев. Убийца убийцы беззащитной Амалии. Скрученный, стреноженный тканью, измазанной серой краской, кабан начинает пронзительно визжать. Лев упирает копье в мускулистый бугор его холки. Запомни, что это сделал я, внушает он запутавшемуся зверю. И расскажи об этом Господу, когда Его увидишь.

Копье начинает свой путь под давлением всего веса Льва, пронзает шкуру, подкожный жир, мясо, мускулы. Толпящиеся позади придворные смолкли — или же он их больше не слышит. Ему представляется, что его оружие входит все глубже и глубже, проходит, как и полагается, насквозь, острие появляется с другой стороны и во второй раз встречает там странное сопротивление, но он жмет древко все сильней и сильней, сопротивляться ему невозможно, и вторая шкура неожиданно вспарывается тоже, и плоть под нею мягка, как сыр, а кости хрупки, как фарфор, и расщепляются с тем же звуком, что и кости жителей Прато. Он пронзил им шеи обоим, приманке и настоящей добыче, тому кабану, которого видит, и тому, который скрыт от о глаз. Через древко копья он чувствует, как содрогаются их корчащиеся нервы и сухожилия.

Этим вечером Барабалло подают фрикасе из белки, изысканно приправленное розмарином, и он, чавкая, уминает его целиком, с костьми и всем прочим. Его святейшество ограничивается тремя жареными голубями, каждого из которых запивает бокалом тосканского вина, густого и темного, как кровь. Доставленный на носилках кардинал Д'Арагона с трудом вливает в себя овощной бульон. Все остальные едят кабана.

После ужина, как и всегда, во дворце звучит прекрасная музыка, способствующая пищеварению. Три лютни и дульцимер (почти наверняка дульцимер) бренчат и попискивают, разными путями пробираясь сквозь нежные мелодии, меж тем как ла-мальянские охотники отрыгиваются, пускают ветры и сравнивают собственные зверства. Бóльшую часть кроликов отдали загонщикам, а грызунов — собакам. Никто не вспоминает об олене. Когда дело близится к ночи, зажигают свечи, а окна, выходящие на юго-запад, незаметно темнеют, пока насыщенные цвета заката не сменяются чернотой. Темы беседы меняются: говорят о завтрашнем дне, о том, кто где будет сидеть на барке Папы, потом — о животном, наполняющем их желудки, потом — о том животном, которое животное, наполняющее их желудки, предположительно должно было изображать. Барабалло уговаривают его сымитировать, но тот представляет зверя столь неубедительно, что Папа грозит по-настоящему проткнуть его копьем ради вящего правдоподобия, всегда затруднительного в подобных обстоятельствах, когда у времени, хотя оно и отсчитывается вздымающимися и опадающими легкими и сердцами, отстукивающими минуты, нет никакого другого настоящего занятия, кроме как проходить. Так что время проходит, цимбалы играют, и никто не цитирует Плиния, не уходит и не замечает отсутствия лютней. Уже почти полночь, и Фария как бы случайно оказывается рядом с доном Херонимо, в одиночестве стоящим под фреской, изображающей Аполлона.

— За зверей, будь они рогатыми или безрогими, — говорит Фария, приподнимая бокал с вином.

Оба делают по глотку, глядя друг на друга поверх ободков своих бокалов.

— За их жертв, — предлагает свой тост Вич.

Они снова делают по глотку.

— Все ли готово к отплытию?

Вич пожимает плечами.

— Антонио — ваш ставленник. Он представляет мне славные ответы, которые ровным счетом ничего не значат. Завтра он представляет Папе славный корабль со славными моряками…

— …которые ровным счетом ничего не значат.

Вич не отвечает. Фария следует за его взглядом, направленным в другую сторону комнаты. Лев смеется какой-то шутке, отпущенной Довицио.

— Мы ведем себя неосторожно, — говорит Фария, но Вич не поворачивает головы.

— Он знает… — бормочет Фария.

Лев перехватывает взгляд дона Херонимо. Испанец поднимает бокал, салютуя облаченной в мантию фигуре, и Папа неопределенно улыбается в ответ.

— Разумеется, знает, — говорит Вич.

Под мостом Святого Ангела река сужалась. Темный язык грязи высовывался из набережной, доходя до первого быка. Оранжевые отблески небольших костров, отбрасываемые на воду, оставались по большей части незамеченными для тех, кто проходил по мосту. Доносились из-под моста и крики, а также звуки, по которым иногда можно было предположить, что там дерутся.

Сходный выступ суши на западном берегу простирался выше по течению и использовался в качестве пристани лодочниками, перевозившими паломников вверх и вниз по реке. В дневное время западный берег так и кишел разного рода деятельностью, меж тем как восточный оставался почти безлюдным. Там валялись несколько упаковочных клетей, а также какие-то узлы тряпья, которые время от времени поднимались, зевали, потягивались, а затем снова впадали в оцепенение. Лодочники, как правило, их не трогали, потому что нищие Борго были не дураки подраться и, с подозрительностью относясь даже друг к другу, могли объединяться против общего врага, если их на это провоцировали. Терять им было нечего, все знали, что дерутся они как звери и что удар их костылей раза в два сильнее удара дубинкой. Юлий как-то раз выслал отряд швейцарцев, чтобы изгнать нищих оттуда, и солдаты вернулись с разбитыми головами, а у одного оказался откушен нос. Территория под мостом всецело принадлежала нищим, там они ковыляли между костров, давно закоптивших каменный свод, там они дрались, как мужчины, так и женщины, там они дрожали от холода зимой и обливались потом летом… и именно туда Сальвестро, не в силах придумать ничего лучшего, притащил пьяного Бернардо, чтобы в последний раз переночевать в Риме.

Спотыкаясь и тяжело дыша, так как Бернардо был мокрым и грязным, словно мешок с лягушками, он спускался с берега и тут увидел их, сидевших на корточках перед красноватым светом костров или расхаживавших, словно огромные и неуклюжие медведи, отбрасывая тени, которые смешивались одна с другой на стенах набережной и на быках моста.

— Кто такие?

Тот, кто его окликнул, словно вырос из-под земли. Он возвышался над Сальвестро на целую голову, а голос у него был хриплым от выпивки. Сальвестро начал было говорить, но вскоре его оборвали.

— Домми! Подь сюда! Тут пара господ ищут ночлега!

Последнее слово он произнес невнятно.

Убийца, переодетый овцой, подумал Сальвестро, когда приблизился Домми. На него были наброшены овечьи шкуры, обмотанные бечевой. Он ударил Сальвестро кулаком по лицу, и Бернардо сразу же повалился наземь. Домми с любопытством его оглядел.

— Стыдно, — заметил он. — При этаких своих размерах он мог бы уберечь тебя от пинков.

Другие нищие — вокруг их лодыжек колыхалась мешковина — подбирались ближе, чтобы понаблюдать за обещанными пинками. Они начались с невероятно болезненного удара в пах. Сальвестро медленно опустился на землю. Последовал удар пяткой по макушке. Кто-то сказал: «Славная одежонка», — а кто-то еще проворчал: «Этот камзол возьму я», — а потом еще кто-то — кто-то с высоким пронзительным голосом или же кто-то с тремя высокими пронзительными голосами — добавил:

— Эй!

— Это же Сальвестро!

— Не трожь его, Домми!

Вульф, Вольф и Вильф, похожие в своих обрезанных рясах на воробышков, так и прыгали, танцуя вокруг Сальвестро, а Домми поносил их грязными словами, но без особой убежденности в голосе. Потом они обнаружили Бернардо. В тот же миг все трое встали над ним в круг, воздели руки и принялись медленно распевать:

— Бер-нар-до! Подымись! Бер-нар-до! Подымись!

Бернардо знай себе похрапывал.

Домми, прервав серию пинков, призадумался.

— Можете остаться на одну ночь, — сказал он, уперев ноги в землю по обе стороны от головы Сальвестро. — Видишь вон тот кусок стены?

Сальвестро осторожно кивнул.

— Будешь спать там.

Домми отступил, взял у себя из-за спины какую-то штуковину и замахнулся ею. Сальвестро съежился и попытался прикрыться рукой. Штуковина с треском ударилась о землю в дюйме от его носа. Домми похлопал по ней ладонью.

— Видишь этот ящик? Я буду сидеть на нем, прямо здесь, и всю ночь буду за тобой следить, а если ты мне чем-нибудь досадишь, снова стану тебя пинать. Пинать, пока у тебя кишки из задницы не вылезут, а потом ими же тебя и удушу. Как по-твоему, это справедливо?

Сальвестро кивнул.

— Хорошо, — сказал Домми. — Рад, что ты считаешь именно так.

— Как насчет его одежды? — запротестовал чей-то голос. — Я мог бы взять этот…

— Заткнись, — велел Домми.

Сальвестро медленно пополз к стене. В голове у него вылуплялись маленькие птички с острыми клювами. Пах был расщелиной плавающей боли, доходившей до желудка и колен. Один за другим нищие начали опрокидываться навзничь или же перекатываться, пока им не попадался устраивающий их клочок земли. Однорукий мужчина привалился к стареющей женщине, и оба они несколько минут постанывали и терлись друг о друга, прежде чем уснуть. Вульф, Вольф и Вильф прекратили наконец свои песнопения. Домми сидел на своем ящике, наблюдая за Сальвестро.

Было очень поздно, но, памятуя о том, что за ним следит человек, для которого досада является достаточной причиной для выпускания кишок, Сальвестро не мог уснуть. Что может «досадить» этому Домми? Храп? Он закрыл глаза и прислушался к подъемам и падениям храпа Бернардо, но мысли его устремлялись к завтрашнему дню, где их обоих ждал корабль, который увезет их из этого места, где им не было места, из этого Ри-има.

— Никому мы не нужны, — сказал Домми после молчания, длившегося час или более того. Ударение прозвучало на первом слове, точно он сделал множество тяжелых пробных попыток, прежде чем достиг состояния полнейшей никомуненужности; Сальвестро, по-прежнему бодрствовавший, осторожно приоткрыл один глаз. — Вот кто мы такие, — продолжал Домми, быстро набирая обороты. — Люди, которые никому не нужны.

Казалось, требовался какой-то ответ. Ни сочувствие, ни ободрение не прозвучали бы уместно… А вдруг молчание подвигнет Домми на обещанные пинки? Сальвестро вспомнил о грабителях, обосновавших в руинах, и стал рассказывать нищему о встрече с ними.

— О них мы знаем, — оборвал его тот.

Снова последовало молчание. Сальвестро попробовал пойти по другому пути. Может, и Домми выберет что-то другое?

— Мы искатели приключений… — начал он.

— О вас мы тоже знаем, — сказал Домми. — О вас двоих нам все известно. Многое слышим, а как же. И запоминаем. Вы — пара клоунов, нанятых Жирным Ублюдком во-он оттуда. — Он глянул через плечо в сторону замка Святого Ангела. — Пара чертовых клоунов.

Оба они посмотрели через реку на темный обрубок папской крепости, маячивший над берегом. Ночью замок выглядел гораздо массивнее, казалось, он не содержал в себе никаких комнат, залов, коридоров, подвалов, а был сплошным камнем. Потом что-то привлекло внимание Сальвестро, какое-то движение на противоположном берегу. Земля между набережной и краем реки двигалась, разрыхляясь и приподнимаясь, как будто ее вспахивали, но не сверху, а снизу.

— Это крысы, — сказал Домми. — Раньше они сюда не являлись. А теперь с каждой ночью их все больше.

Крысы покрывали землю бесшумным ковром из пушистых тел, скользя, взбирались друг на друга. Возможно, счет шел на тысячи, а может, и на десятки тысяч.

— Обрати внимание на их размеры, — пояснял Домми, глядя теперь не на них, а на Сальвестро. — Это крысы из Борго. — Он сплюнул. — Крысы Жирного Ублюдка.

Слышно было, как о быки моста бьется и плещется река. Откуда-то издалека доносился звон овечьих колокольчиков. Но писка не было. Визга не было. Карабкаясь и наваливаясь друг на друга, крысы не издавали ни звука.

Должно быть, тогда он и уснул, проснувшись, едва только в черноте неба появился малейший просвет. Единственная лодка, везшая единственного пассажира, проходила под дальним сводом моста. Над водой поднималась дымка, густая и белая, как дым. Домми все еще бодрствовал, сидя на ящике. Сальвестро протер глаза, подумал, не встать ли, решил, что не стоит, и задремал. Когда он вновь пробудился, Домми не было видно, а на противоположном берегу появились первые лодки. Крысы исчезли.

Высокий человек в изысканной шляпе и с украшенной узорами шпагой осторожно спустился по ступенькам, затем остановился, чтобы оценить почву под ногами, тронул землю носком туфли и медленно двинулся вперед. Лодочники разгружали доски и укладывали их поверх самых грязных участков, устраивая нечто вроде сходней от лестни цы к кромке воды. Господин в шляпе терпеливо ждал, пока они не закончат. Сальвестро с трудом сел и огляделся в поисках Бернардо. Тот крепко спал рядом с грудой конечностей, принадлежавших Вульфу, Вольфу и Вильфу. Сальвестро тихонько растолкал здоровяка.

— Мне снился сон, — невнятно проговорил Бернардо.

— Пойдем, — сказал Сальвестро, указывая на ту сторону реки. — Дон Антонио уже здесь.

Глазам великана предстали мост, река, трое спящих подростков и пустой ящик. Сон уже рассеивался. В нем не было ни собак, ни камней. В нескольких футах от него ворчала и ворочалась дышащая груда лохмотьев. Бернардо в недоумении огляделся.

— Где это я? — спросил он.

По-прежнему слышны были сухие постукивания, докладывавшие о прочности сооружения, меж тем как десятник методично продвигался вдоль скамей, нагибаясь и стуча киянкой, и постепенно поднимался по ярусам трибуны — уже во второй раз за утро.

Начал он на рассвете и, когда достиг небольшого помоста наверху, остановился и бросил взгляд сначала на запад, в открытое море, а затем на юг, в сторону причала, где последние сардинные суда выходили в море чуть дальше пирса, к которому была пришвартована «Санта-Лючия». По четырем углам трибуны высились опоры, на которых покоилась решетка из балок и брусьев. Парусиновый навес, который защитит его святейшество от солнца, будет натянут чуть позже. В последнюю очередь десятник обернулся на север, в сторону постоялого двора, из самой верхней комнаты которого Диего глядел на человека, чьи хлопоты его разбудили.

Десятник простоял там несколько минут, а потом стал осторожно спускаться, шагая по скамейкам, словно по огромным ступенькам, как будто трибуна была лестницей, извлеченной из исчезнувшего дома расы титанов и ведущей теперь к призрачной площадке, в никуда… Неверно, поправился Диего. С верхней платформы его святейшеству, окруженному маленьким кружком особо приближенных, откроется прекрасный вид. Эти ступени будут вести к Папе Медичи. Все остальные рассядутся внизу.

Затем мастер вошел в свое сооружение с задней стороны, где ярусы выглядели множеством навесов, в резонансную камеру; буханье киянки теперь отдавалось эхом. Тогда она пошевельнулась. Ночью Диего к ней потянулся, но она отказала. Капитан не удивился, хотя не было ни предостережения, ни какого-то особого охлаждения между ними. Это выглядело как перевод их отношений, или их контракта, на новые условия. Спала она, точно шлюха, голышом. При желании он мог бы взять ее силой.

На набережной начали собираться люди, местные. Он узнал бакалейщика и женщину из парусной мастерской. За последнюю неделю распространился слух, что прибудет Папа, дабы благословить корабль — «Санта-Лючию», — и что корабль этот поплывет на край света. На самую нижнюю скамью трибуны присел какой-то рыбак с перекинутыми через плечо плетенками для рыбы, и на него тут же накричал мастер. Тот устало поднялся и побрел дальше вдоль набережной, справа от себя оставляя пирс, а слева — парусную мастерскую, шел и шел, пока не затерялся среди сарайчиков и раскиданных вокруг города надворных построек — не будь моря, они тянулись бы до бесконечности. Море было спокойным. Позже легкий северо-восточный ветерок окрепнет, как вчера и позавчера, и унесет судно за волнолом, в открытое море.

Народу прибывало все больше, образовывались небольшие группки, в которых обменивались домыслами и пересудами. Один только взгляд на Папу охраняет от проклятия лучше, чем целый день покаяния. Прикосновение к его перстню защищает от малярии. Папское благословение излечивает от некоторых видов слепоты, а также — ходили слухи — от генитальных бородавок и, возможно, от сифилиса. Во всяком случае, хозяину трактира он предложил именно такое объяснение. Эусебия, укрытая своей кружевной вуалью, насмешливо фыркнула.

— Это ее беда, — тихонько пояснил Диего.

Скептичный трактирщик кивнул, ничего не ответив.

Солдат и жена его командира — к такому общему решению пришли завсегдатаи «Последнего вдоха» после их ухода. На следующее утро «солдат» тратился, не мелочась, но практично, обходя мастерские и лавки окрестных торговцев и направляя свои покупки на борт «Санта-Лючии». Итак, это был испанец, подобно другому испанцу, который тратился не так щедро и далеко не так практично и к которому здесь испытывали смутную, но основательную неприязнь. В любое другое время его появление обсуждалось бы куда живее, но сейчас ожидали приезда Папы, его святейшества, чье дыхание пахнет фиалками, чья моча густа, словно мед, чей пронзительный взгляд может излечивать от зобной болезни, успокаивать бури, убивать кошек на расстоянии пятнадцати шагов, а иногда и больше… Он назывался капитаном Диего и носил при себе короткую шпагу без каких-либо вычурностей и излишеств. В дальнейшие расспросы никто не вдавался.

Накануне вечером какой-то лодочник дважды цеплялся за дно, приближаясь к пристани, каждый раз отталкиваясь веслом обратно. Его лодка была римским гуари, с килем и изрядной осадкой, что позволяло справляться с течениями и водоворотами в водах более быстрых и глубоких, нежели эти. Местные лодки были ближе к плоскодонным шаландам, чтобы скользить поверх песчаных отмелей устья. Ночью на причале стояли три такие лодки. Нынче утром их было по-прежнему три. Между перил уже натянули флагдук. Когда Диего смотрел на реку, утреннее солнце светило ему прямо в лицо, так что он щурился и прикрывал глаза ладонью. Еще рано, говорил он себе. Где-то в недрах трактира заскрипели половицы под нетвердыми шагами, хриплые спросонья голоса громко переругивались, затем с грохотом распахнулись двери и ставни, и обитатели «Последнего вдоха» глотнули наконец утреннего воздуха. Речные излучины щетинились светом — с небес беззаботно сбросили шелковые канаты. Диего моргал и тер глаза, потом смотрел снова. Несколько минут назад это было черной точкой, плывущей среди блеска и сияния воды. Но вот эта точка сделалась лодкой, вот уже — лодкой с высокими бортами, с задранным форштевнем, и стал виден человек, стоявший и орудовавший рулевым веслом. В это время она тоже подошла к окну и вместе с ним смотрела на лодку, которая, легко рассекая воду, приближалась к пристани, и на троих ее неподвижных пассажиров, не смотревших друг на друга и не разговаривавших.

— Которого из них ты боишься?

Ее голос вывел его из задумчивости.

— Не боюсь, — поправил он ее. — Я его остерегаюсь. И его среди них нет.

Пристань была слишком открытой, слишком выставленной напоказ, инстинкт должен был предостеречь его от появления там. Улыбчивый подручный Папы на лодке не приплывет.

— Он, может быть, уже здесь, — сказал Диего. — Но показываться пока не будет.

Руфо должен был разобраться с теми тремя, что выбирались сейчас из лодки, разминали ноги, зевали и озирались. Великан почесывал живот. Держись к ним ближе, сказал он себе. Руфо будет кружить, выжидать, выискивать момент. Трое поднялись по ступенькам от пристани и пошли в сторону трактира. Он отступил в глубь комнаты, чтобы те не увидели его в окне, и потерял их из виду, когда они подошли ближе. Они сбегут, если его увидят, и Серон, возможно, тоже. Но встречи с Сероном не избежать. С Сероном ему необходимо было уладить одно дело, сообщить ему о некоем неожиданном решении.

Диего быстро подошел к окну, выходившему на юг, и снова отыскал их взглядом — они пробирались через толпу, собравшуюся у трибуны, и следить за здоровяком было намного легче, чем за его товарищем. Серон повел обоих за собой, говоря с ними через плечо, когда они направились дальше вдоль набережной и остановились там, прежде чем повернуть на пирс. С палубы «Санта-Лючии» за приближением этих троих наблюдал какой-то человек, который затем провел их на борт. Помощник капитана, подумал Диего, хотя на таком расстоянии черты лица не различались. Он улыбнулся про себя, воображая, что за разговор сейчас между ними происходит, рисуя себе удивление секретаря, его обеспокоенность и проистекающие отсюда расчеты. К добру, дон Антонио, они тебя не приведут, дал он ему мысленный совет. Никак не приведут.

— Который предатель? — спросила Эусебия. Она стояла позади него, так близко, что они почти соприкасались. Он нетерпеливо мотнул головой, погруженный в собственные расчеты. В толпе будет безопасно, она теперь разрослась и находится в постоянном движении. Он сможет пройти через нее незамеченным, подождать секретаря и схватить его, когда тот будет проходить мимо. Тогда он снова улыбнулся: еще больше тревог и расчетов, да, это утро для дона Антонио изобилует сюрпризами.

Комната внизу оказалась уже переполненной, все столы и места за загородками были заняты, и люди стояли с кружками в руках и громко переговаривались. Там была и женщина из парусной мастерской; сегодня никакой работы. Она кивнула Диего, когда тот, быстро пробираясь сквозь давку, оказался рядом. Солнце снаружи ослепляло. Люди слонялись туда и сюда, и он заставил себя слоняться вместе с ними, постепенно пересекая открытое пространство, отделявшее его от непроницаемости толпы.

«…смело, очень смело…»; «Я бы сказал, безрассудно…»; «…одного без другого не бывает, но, по-моему, это смело…»; «По-вашему? Ха! Они глупцы. Этот корабль и на дрова не годится…».

Их голоса влетали ему в одно ухо и вылетали из другого — бессвязный успокоительный гул. То, что он намеревался сделать, обращало его в туго взведенную пружину, словно накануне битвы. Он подпрыгнул, когда чья-то рука коснулась его плеча. Это была старуха, торговавшая яблоками, и ее подвывающий голос летел ему вслед, пока он удалялся: «Господин? А, господин? Не угодно ли…»

Он успокоился, медленно передвигаясь от одной увлеченной разговором группы к другой и каждые несколько секунд бросая взгляд вдоль набережной, на корабль. Мимо него прошли два карлика, беспечно держа друг друга под руку и не обращая внимания на любопытные взгляды. Время, казалось, двигалось слишком медленно, но и это было ему знакомо. Он держался у края толпы, так, чтобы ему не перекрывали обзор. Должно быть, он успел окинуть взглядом «Санта-Лючию» раз пятьдесят, прежде чем они появились снова, сначала на палубе, потом на пирсе, потом пошли в его сторону, в сторону толпы, все трое. Он забрался поглубже в гущу тел, наблюдая за их приближением. Что-то обсуждают? Серон указывал на парусную мастерскую. Диего увидел, как Сальвестро кивнул, а потом направился в другую сторону, и здоровяк послушно за ним последовал. К трактиру? Конечно, они должны были сейчас расстаться, да, Серон возвращался туда, откуда пришел. Диего скользнул через толпу, чтобы перехватить секретаря, двигаясь быстро и решительно, сосредоточенный только на своей цели…

Однажды он видел, как человек проколол самого себя. Пикой. Это было на подступах к Пьяченце — случайная смерть в случайном бою. Боец изо всех сил бросился вперед и просто набежал на острие. Виновный в его смерти ничего не сделал, этот алебардщик застыл от испуга и просто стоял с оружием в руках. Один миг — яростный бросок вперед. Другой — остановка намертво (и замертво). Диего гадал, что успело промелькнуть в сознании мертвеца, когда он взглянул себе на грудь, на пику, вошедшую по самую перекладину. Еще секунду его ноги продолжали бежать. О чем солдат подумал в этот момент полнейшей разобщенности частей своего тела? Теперь Диего понял это. Он глядел через толпу, и вдруг шок узнавания откинул его назад, он уже поворачивался, пригибался и тянулся за пазуху, чтобы достать короткий нож, поскольку шпага в этой толпе была бесполезна, пустые мысли в пустой голове… Прямо на пути у него стоял Руфо.

Он сдержался и не бросился бежать, а опустил голову. В руке у него нож. Руфо где-то сзади. Иди спокойно, велел он себе. Убери нож и ничего не делай. Его сознание затуманилось. Он утратил сосредоточенность. Медленно уходить — это было лучше. Плыть, сливаться с толпой.

Он оказался на другой стороне толпы — той, что была ближе к трактиру. Сальвестро и его товарища нигде не было видно. Не было и Серона — тот направился по набережной, куда Диего пойти не мог. Пока не мог. Руфо его не заметил, разве только мельком увидел его спину, одну из сотен других. Ему повезло. Теперь надо думать быстро. Оставаться в толпе или рискнуть одолеть сотню ярдов между трибуной и трактиром? Руфо — в толпе. Те двое — в трактире. Он ощутил дрожь и странное облегчение. Мысль о том, что подручный Папы, возможно, не ждал его здесь, соблазняла его и дразнила. Это было не страхом, но чем-то похожим. Он вышел из укрытия толпы. Серону придется вернуться в трактир, чтобы забрать своих людей, а ему, Диего, придется этим довольствоваться. Под затылком покалывало. На протяжении всего пути к входу в «Последний вдох», к этому маленькому прямоугольнику, который увеличивался так мучительно медленно, руки-ноги казались чужими, неловкими.

Народу внутри было даже больше, чем прежде. Он устроился в углу, укрывшись за группой из пяти человек, слишком занятых своим пивом, чтобы обращать на него внимание, и стал осматривать помещение в поисках Сальвестро и его товарища, которого, по крайней мере, нетрудно было заметить. Это неважно, сказал он себе. Одно и то же — что Серон в толпе, что Серон, приближающийся к трактиру, чтобы забрать своих подопечных, тех двоих, что должны быть где-то здесь. Диего снова осмотрел комнату. Потом проделал это в третий раз, в четвертый… он стал чуть слышно бормотать ругательства. В нем поднималась тревога, все нарастая и нарастая, обещая перейти в панику. Тех двоих нигде не было видно.

И-и-и.

Лодочник оттолкнулся, проворчал, чтобы побереглись, затем перекинул поверх их голов рулевое весло и установил его в кормовую уключину. Мост скользнул назад, они оказались посреди потока, и течение надежно подхватило лодчонку, неся ее по темным водам Тибра. Было раннее утро, едва-едва начинало рассветать, и набережные представлялись продолжениями неосвещенной поверхности реки, подтянутыми кверху по краям, — русло канала в ожидании куда более мощного потока. Во мгле смутно проступали выветрившиеся каменные блоки швартовочных площадок. Когда они проплывали справа от острова, за ними наблюдали буйволы, головы которых казались чудовищными бюстами, но потом животные отвернулись, внезапно утратив к ним интерес. Из воды высовывались заброшенные лестницы, поднимались на ступеньку-другую и обрывались, ведя в никуда. Вход в Большую Клоаку выглядел черной пастью бесконечно терпеливого хищника, застывшего в ожидании добычи от водоворотов. Сальвестро, Бернардо и дон Антонио так и уставились внутрь, пока проплывали мимо. Глухой толчок слева свидетельствовал о впадении Мараны, с ее слабым летним течением. Видневшиеся кверху от устья притока здания были хаосом теней, которые медленно погружались в склоны, становясь развалинами бывшего города или будущим города, который они только что миновали, Рима или Ри-има; и тот и другой остались позади, когда река рассекла старые стены у Тестаччо и растеклась спокойным потоком футов в пятьсот шириной.

И-и-и!

Крыса? Птица? Что-то с лодкой? На левом берегу лежали лиственницы и липы, срубленные, чтобы расчистить мощеный бечевник, по которому час спустя начнут свой трудный путь быки и буйволы, таща за собой вверх по течению баржи и лихтеры. Пока же на реке было почти пусто. Они миновали одинокого рыбака, затем появились первые лодочные станции, где люди занимались погрузкой, поднимали маленькие квадратные паруса и покрикивали друг на друга. Было все еще рано. Поднялось солнце, и река преобразилась, попеременно становясь то сияющим зеркалом, то прозрачным увеличительным стеклом, через которое развалившиеся в лодке пассажиры видели, как течение перемещает также и желтый песок, устилающий дно Тибра. Большая барка стояла у Мальяны бортом к пристани, которая выглядела недостаточно прочной, чтобы обеспечить ее безопасность. На ее палубе стояла охрана — швейцарские гвардейцы. Люди в ливреях натягивали вдоль бортов вымпелы. Они продолжали плыть вдоль этой первой и самой большой излучины, а дон Антонио все перегибался через борт, чтобы удержать барку в поле зрения, но как только их собственная лодка начала крениться, он поспешил влезть обратно.

И-и-и-и…

Все трое, Сальвестро, Бернардо и Серон, переглянулись, но никто ничего не сказал, а черноглазый лодочник, орехово-коричневый от многих дней, проведенных под этим вот солнцем, молча правил их судном мимо песчаных отмелей, где пронзительно вскрикивали пеликаны, мимо суматошливых причалов, гвалт от которых накатывал так же быстро, как терялся затем в журчании воды, мимо Тор-ди-Валле, Вичинии и Ачилии, мимо дюжины безымянных деревушек, о чьем существовании давали знать лишь столбы дыма, поднимающиеся в небо. Река едва заметно расширилась, когда они миновали устье Галерии, потом это произошло еще раз, когда сам Тибр раздвоился, огибая густые заросли острова Изола-Сакра, они мельком увидели массивные обработанные камни огромных стен, ныне разрушенных и заброшенных, затем на другом берегу показалась хорошо содержащаяся крепость, лагуны за ней, первые проблески хижин, сараев и домов, и вскоре уже не осталось излучин, вдоль которых надо было плыть. Перед ними расстилалось море. Вот она, Остия.

И-и-и, и-и-и, и-и-и…

Источник этого прерывистого писка, который внезапно раздался, когда Серон ссаживал их с лодки, потом звучал слева, потом справа, ненадолго умолк, когда они проходили мимо трактира, и прорезался справа, когда им пришлось пробираться сквозь толпу у трибуны, писка непредсказуемого, но повторявшегося через каждые несколько шагов по пути к пирсу, наконец-то выяснился: это были новые туфли дона Антонио Серона.

Он остановился, уставившись на свою мятежную обувь. В броши, пришпиленной к его шляпе, в узорах, покрывавших ножны и рукоять шпаги, — во всем этом присутствовал замысловатый цветочный мотив. И в пряжках туфель — тоже. Без них весь ансамбль выглядел бы несбалансированным, незавершенным. Двое его подопечных глядели на него, ничего не понимая. Когда художник на радость потомству обязательно запечатлеет этот день альбуминной темперой, его святейшество будет показан в насыщенном пурпуре, машущим со своего помоста вслед прекрасно, во всех деталях выписанной (здесь понадобится определенная доля художественной изворотливости) «Санта-Лючии». Толпящиеся вокруг него прелаты, посланники и крестьяне будут изображены в мареновых или тускло-красных тонах, Вичу достанется нестойкий аурипигмент, и показан он будет как недальновидный Геркулес в отравленной львиной шкуре; сам же он, Серон, будет написан долговечными ультрамариновыми красками, а его красные туфли за их вероломство будут переданы различными оттенками синего. А вот как насчет этих двоих? Как насчет простофиль?

— Вот и она: «Санта-Лючия», — провозгласил он с напыщенным жестом. Они повернули головы к судну, стоявшему в конце пирса. — Насладитесь ее названием, ибо история соединит его с вашими собственными именами: Сальвестро и Бернардо, плававшие на «Санта-Лючии»…

— Чудесное судно, — сказал Сальвестро.

Он смотрел, как они смотрят на корабль, как Бернардо почти в точности воспроизводит все движения своего товарища. На протяжении сего плавания вниз по Тибру здоровяк ерзал не переставая. Нервы, наверное. Серон и сам пристальнее взглянул на корабль. Все та же мешанина новых и старых досок обшивки, одна из мачт слегка покосилась, Якопо на палубе, паруса свернуты и выглядят белее, чем ему помнилось. Возможно, команда отчистила их, но это казалось маловероятным. Когда они приблизились, дон Антонио увидел, что парусина вовсе не подвергалась чистке, более того — на ней даже заплат не было. Паруса были новыми. Он изумленно глядел в переплетение изношенных канатов и линей.

— Их поставили вчера вечером, — сказал Якопо. — Целая команда из парусной мастерской здесь работала. Вы поднимаетесь?

Все трое гуськом поднялись по сходне, последовали представления. Якопо ошеломленно глядел на Бернардо. Серон похлопал здоровяка по спине.

— Хотели бы такого в свою команду, а, Якопо? Парня вот этаких размеров?

— Да, — сказал после паузы Якопо; Бернардо засмеялся, и Серон присоединился к нему. — Команда все еще спит после прощальной вечеринки. Альфредо тоже.

— Капитан Альфредо, — поправил его Серон, и Якопо согласно кивнул.

— После такого угощения всегда болит голова, — продолжил он более шутливым тоном. — Но беспокоиться не стоит. Времени познакомиться будет предостаточно и в плавании.

Он заметил множество бочонков на палубе «Санта-Лючии» — раньше их здесь не было. Огромная бочка с водой тоже выглядела незнакомой. То ли он не уследил за выражением своего лица, то ли Якопо относился к тем, кто чувствует, когда другому не по себе.

— Что-то не так, дон Антонио?

Нахальный невежа. Серон помотал головой. Сальвестро смотрел на него с любопытством.

— Меня тошнит, — сказал Бернардо. — Кажется, сейчас меня…

Он едва успел сделать три шага до борта, прежде чем его желудок шумно опорожнился в воду. Нервы, должно быть, сказал себе Серон. Он украдкой взглянул на другого, который отвлекся на приятеля с его расстройством. Якопо приподнял бровь.

— Мы же даже еще не отплыли, — сказал здоровяку Сальвестро, когда тот выпрямился и вытер рот.

— Давайте пойдем на берег, — предложил Серон. — У меня есть одно дельце в парусной мастерской, ну а вы заслуживаете доброй порции рома в «Последнем вдохе». — Он повернулся к Якопо. — Его святейшество прибудет сюда после полудня. Приготовьте все к этому времени. — Он старался говорить непринужденно.

На берегу тошнота у Бернардо прошла так же быстро, как и появись. Лицо у него, когда они направились обратно к трактиру, снова сделалось румяным. Толпа возле трибуны стала еще больше и шумливее. Некоторые с любопытством на них поглядывали, а затем перешептывались.

— Вообразите, — обратился к ним Серон, — когда вы вернетесь, то увидите то же самое на каждой улице Рима, в каждой его таверне.

— Что? — спросил Бернардо.

— Свою славу, — пояснил он. — Свою известность. Так что держите себя соответственно. Когда вы вернетесь, то будете жить совсем по-другому. А это лишь предощущение.

— Чего? — спросил Бернардо.

— Я вскоре встречусь с вами, и мы в последний раз выпьем вместе. — Серон повысил голос, перекрывая шум толпы. — Вон там. — Он указал на трактир.

Как только двоих простаков надежно укрыла толпа, он повернулся и быстро пошел вниз по пристани, но не направился к парусной мастерской, а свернул направо, в сторону пирса, после чего решительно зашагал к кораблю.

Якопо осторожно поглядывал на него, спускаясь по сходне. Во второй раз.

— Откуда все это взялось? — резко спросил он у помощника капитана, который напустил на себя вид оскорбленной невинности, лишь еще сильнее его раздражая. — Эти бочонки? Паруса? И где команда, за наем которой вам было уплачено?

— Внизу, как я и говорил, — ответил Якопо. — А это все поступило от вас, по крайней мере, так мне было сказано. По большей части вчера.

Должно быть, лжет, подумал Серон, однако же и обида помощника, и его скудные объяснения говорили в пользу того, что это правда. Не от меня, подумал он. Тогда от кого?

— Соберите своих людей на палубе, — приказал он Якопо. — Пусть приведут себя в порядок. Когда прибудет его святейшество, они должны выстроиться в шеренгу вдоль леера.

Помощник, не сдавая позиций, сверлил дона Антонио взглядом.

— Вы ничего не хотите объяснить? — спросил он.

Серон долго смотрел на него, прежде чем выплеснуть свою ярость.

— Мне?! Объясняться с вами, с негодяем, который…

— Этот здоровяк, — перебил его помощник. — Бернардо. Кажется, вы забыли о нем упомянуть?

— О боже! Сколько вас здесь, пятнадцать, двадцать? Разберитесь с ними, пока они будут спать.

— Нас восемь. И еще плотник, — сказал Якопо.

— Значит, девять. Все равно достаточно, если вы хотите стать хозяином этого судна.

Повисла пауза — между ними шло безмолвное состязание.

— Достаточно, — сказал Якопо.

Это могло быть и согласием, и вопросом. Он глядел поверх носа «Санта-Лючии», в море. Теперь он был задумчив, и Серон понял, что выбрал нужного человека.

— Где бы вы хотели, чтобы это произошло? — наконец спросил Якопо.

— Где угодно в открытом море, — отозвался Серон. — Один кусок океана мало чем отличается от другого, разве не так?

Через несколько минут он быстро шагал обратно к трактиру, и скрип туфель добавлял к обеспокоенности еще и раздражение. Кто-то снабдил корабль провизией и парусами. Кто-то ввел новую фигуру в замышляемую Сероном партию, разрушая его замысел… Или сам он был лишь фигурой в чьей-то партии? Но в чьей? Вича? Исключено. Вич был уже человеком вчерашнего дня, план его секретаря зашел слишком далеко, и теперь Серон двигался вперед и вперед, как охотник за жертвой. Все остальное — простая формальность. В парусной мастерской должны знать, кто посмел вмешаться в его тонкие задумки. Но туда потом. Время есть. Примерно сейчас Папа должен пристраивать на троне свое седалище размером с барку, да и сама его барка вот-вот отчалит. Серон протиснулся к двери в «Последний вдох». Сначала трактир, потом он отправится в парусную мастерскую, потом прибудет Папа, потом отправится в плаванье корабль. Он оглядел переполненное людьми помещение, отыскивая Сальвестро и Бернардо. Где же они?

— Садитесь, дон Антонио.

Не успел он обернуться, как чья-то рука сдавила ему шею и потянула в сторону. Что-то ударило ему под колени, он лишился равновесия, стал падать… Стул. Он упал на него. Стоявшие поблизости выпивохи поглядели с любопытством.

— А теперь успокойтесь, — приказал тот же голос. — И улыбнитесь.

Он улыбнулся. Пальцы на его шее разжались, и та же рука сердечно похлопала его по плечу. Прямо перед ним возникло лицо Диего, который начал говорить, называя людей и места, дни и точное время для каждого дня. Он описал корабль и его состояние, затем перешел к Риму, к трактиру у реки, к комнате в этом трактире, к человеку в этой комнате, который ждал его, дона Антонио Серона, затем к тому делу, которым он занимался на протяжении знойного лета, откровенно признаваясь, когда факты заканчивались и их место занимали предположения. Он знал обо всем. Предположения его были совершенно верными, за исключением разве что мелких деталей. У Антонио закружилась голова, а потом и во всем теле возникло такое ощущение, словно его все быстрее и быстрее раскачивают за шею. Откуда Диего об этом знать? Неужели Вич все обнаружил и спустил на него, Серона, своего мастифа? Потом Диего наклонился еще ближе и заговорил о двух единственных участниках, которых еще не упоминал, — о Сальвестро и Бернардо.

— Мы заключили соглашение, вы и я, — сказал вояка, — и вы имели глупость его нарушить. — Голос его был спокоен, в нем слышались едва приметные отзвуки разочарования и сожаления. — На палубу этой посудины вы могли бы поставить пару пугал, нарядить их и помахать им на прощание рукой. Но вы выбрали этих двоих, и это очень глупо, потому что они мои: ваши простофили — это мои головорезы, мои… — Здесь он покачал головой, затем продолжил: — Вы говорили, что я получу аудиенцию у Фернандо, что вы продвинете при дворе мое дело, нажмете на нужные рычаги, и тогда меня выслушают и восстановят справедливость, в которой мне отказывали. Но делать этого вы не собирались, и это тоже очень глупо. Вы предали своего хозяина, дона Херонимо, вы предали меня, своего союзника, а теперь вы предали и себя самого. Да, — добавил он, видя недоуменное лицо секретаря, — и себя самого тоже. Потому что я получу и своих головорезов, и доступ к королю, а вы мне поможете, вы поможете мне, но теперь сознательно, точно так же, как на протяжении этих последних месяцев вы воображали, будто я хожу у вас в дураках…

Он сказал еще несколько слов, и дон Антонио сначала подумал, что неправильно его понял или же не расслышал из-за гвалта, но когда намерения Диего стали очевидны, он почувствовал, что головокружение у него замедляется и прекращается, и не смог ни сдержать улыбки, на этот раз искренней, ни подавить клокочущего в груди чувства — недоверия, смешанного с радостью.

— Вот каковы моя цель и мое направление, — заключил военный. — Вы согласны, дон Антонио?

Серон быстро кивнул и поднялся — для того, чтобы скрыть выражение своего лица, а также избежать дальнейшего внимания со стороны Диего. Он пробормотал, что согласен, затем объяснил, что время поджимает, что дело требует его присутствия в парусной мастерской, что надо заняться приготовлениями…

— Тогда поспешите, дон Антонио, — любезно посоветовал Диего. — Заботьтесь обо всем, готовьтесь. Все на ваше усмотрение.

Он смотрел, как секретарь протискивается среди выпивающего люда и исчезает. Презренный чинуша согласился с его решением легче, чем он думал. Дон Антонио, должно быть, сейчас посмеивается про себя, направляясь в парусную мастерскую, и уже репетирует маневры, которые приведут Вича к позору, а его самого — к новой должности: дон Антонио Серон, посол Фернандо Католического… Диего погрузился в раздумья об интригах секретаря.

— Вы знаете, это был не он.

Солдат поднял голову.

Перед ним стоял маленький жилистый человек в длинном кожаном фартуке. Какой-то ремесленник.

— Что?

— Тот, кого вы называли доном Антонио. Он вовсе не дон Антонио, — сказал ремесленник. — Он самозванец.

— В самом деле? Что ж, так оно, в общем, и есть… — Он уже готов был улыбнуться, но что-то в лице стоявшего перед ним человека его остановило. — Что вы имеете в виду? — резко спросил он.

— Я только что говорил с настоящим доном Антонио, — продолжил тот. — У меня для него было послание. Он вон там, у двери. — Ремесленник осторожно оглянулся. — Ну, был там. Теперь ушел.

Он и сам повернулся уходить.

— Стойте! — рявкнул Диего, чувствуя, как у него натягивается кожа и сводит пальцы. — Что за послание?

— От одного господина по имени Сальвестро. Он ждет дона Антонио в парусной мастерской. Где я работаю, — добавил он для большей понятности.

— …но он же даже не двигался, — возразил Сальвестро.

— Точно, — ответил Бернардо. — Если бы он двигался, я был бы в порядке. Все дело в моих кишках, понимаешь? Это они вот так вот двигались, — он помахал руками, показывая, — а потом эта лодка, ну та, большая, она-то не двигалась, так что они, мои кишки, как-то столкнулись друг с другом, вот меня и стошнило. Вчера вечером меня тоже едва не стошнило. И Пьерино тоже. Всех тошнило, даже Родольфо. Они спрашивали, где ты. Я сказал, что ты молишься вместе с монахами.

Сальвестро коротко рассмеялся.

— Правильно, — сказал он.

— Они же будут о нас молиться, пока мы путешествуем, правда?

— Конечно будут.

Несколько человек остановились поглазеть на Сальвестро и Бернардо, когда они приблизились к толпе, собравшейся у трибуны. Бернардо тоже на них уставился. В толпе сновала женщина, торговавшая фруктами, и до Бернардо дошло, что он голоден.

— Я подожду здесь, — сказал Сальвестро. — Потом пойдем в трактир.

В погоне за фруктами Бернардо прокладывал себе путь сквозь скопище народа. Голова женщины то появлялась, то исчезала из виду. Ему все время приходилось менять направление, и вскоре он разозлился и стал расталкивать одних, а потом, чтобы укрыться от их гнева, расталкивать других. Голова торговки фруктами выныривала, опять скрывалась, затем появлялась снова и вновь исчезала, а Бернардо все таранил и таранил толпу, вызывая к себе неприязнь. В конце концов он почувствовал, что кто-то похлопывает его по плечу.

— Яблоки, господин? Вот очень хорошие яблоки…

Они и в самом деле были весьма соблазнительны, и Бернардо уже собирался сказать: «Да, возьму полдюжины», — как вдруг вспомнил, что у него нет денег. Он сказал женщине об этом, но та как заведенная продолжала обращаться к нему все с тем же предложением, раздражающе подвывая вдобавок. Тогда Бернардо на нее наорал, и женщина отстала. Он взглянул на трибуну. Что-то шевельнулось у него в памяти, что-то, связанное с Папой, который, как обещал дон Антонио, будет сидеть там и смотреть, как они отплывают. Они с Сальвестро ему помашут, как было обещано. Но Папы там не было. Он повернулся, чтобы посмотреть на Сальвестро, но и Сальвестро тоже не было. Сальвестро исчез. Опять.

Так, подумал Бернардо, теперь надо сохранять спокойствие. Он стал двигаться осторожнее, вежливо просил всех посторониться, медленно протискиваясь между зевак и болтунов. Выбравшись из-под столов в «Сломанном колесе», он чувствовал себя по-дурацки. Он не собирался допустить ту же ошибку снова. Нет. На этот раз пусть Сальвестро ждет и беспокоится, а вот исчезнет он сам, Бернардо. Вот трактир. Сальвестро, несомненно, там, внутри. Он огляделся, увидел корабль, увидел пирс и идущего по нему дона Антонио. Странно, конечно, но он и об этом не собирался беспокоиться. Виден был также причал, куда они прибыли, и большой полуразвалившийся дом неподалеку, похожий на сарай-переросток. Перед ним бегали какие-то дети. Бернардо нравились дети. Он представил себе, как Сальвестро начинает беспокоиться: куда это он делся? — доходит до безумия, потом переворачивает столы, разыскивая его по всему трактиру (а его-то там как раз и не будет), а под конец, возможно, укроется под этими столами… Это ему тоже понравилось. Он будет играть с детьми, а одураченный Сальвестро пускай рвет на себе волосы.

Он быстро пошел к сараю, усмехаясь про себя и глядя на то, как развлекаются малютки. Они вместе сыграют в его любимые игры: игру «Сколько детей может он поднять на одной руке», в игру «Сколько детей может он поднять на двух руках» и, наконец, в игру «Сколько детей может он поднять на руках шее голове ногах и чем угодно еще». Но потом, подойдя ближе, он увидел, что это вовсе не дети. Это были карлики.

Сальвестро тем временем бежал. Руки у него ходили взад-вперед, словно поршни, легкие горели, ноги неслись вниз по пристани, мимо пирса, между обрезков канатов и швартовочных свай, — он бежал к сараям и складам, где было безопасно, бежал, чтобы где-нибудь спрятаться, за чем-нибудь скрыться, куда-нибудь ускользнуть: Сальвестро, опять убегающий…

Он нырнул в гущу строений, стал петлять среди них, с секунду шел быстрым шагом, затем побежал дальше и остановился за каким-то складом, чтобы отдышаться, прислушаться к звукам погони и подумать — или хотя бы попытаться подумать. Он припоминал то строение, на которое указывал Серон, по размерам больше окружающих сараев. Должно быть, теперь осталось позади. Поблизости никого не было. Сальвестро уперся руками в колени и стал втягивать в легкие воздух, обмахиваясь шляпой. У дона Антонио было «дело в парусной мастерской». Он стал пробираться вдоль задов строений на полусогнутых ногах, потому что некоторые постройки мало чем отличались от дровяных сараев и были ниже его самого. Крыша парусной мастерской вскоре обозначилась над остальными крышами. Вокруг по-прежнему нему никого не было. Сальвестро бросился вперед. Дверь со скрипом открылась и закрылась за ним сама собой. Теперь тишину нарушал только бешеный стук его сердца. Ему следовало бы знать, кто будет поджидать его здесь, в Остии, или догадываться об этом, или предполагать. Он мог бы иметь глупость отправиться вслед за Бернардо прямо в толпу и лежал бы сейчас там, окруженный зеваками, а тот короткий нож, который он успел заметить, когда Диего повернулся в его сторону, торчал бы у него из груди, шеи или глазницы… Ловушка была расставлена там. Ему давно нужно было понять: полковник — это охотник, который никогда не отступает. Полковник ждал Сальвестро со времен Прато.

Он оглядел внутренность парусной мастерской. Выдадут ли его эти деревянные стены? Этот парусиновый занавес? Сальвестро отодвинул занавес в сторону ценой больших усилий — подвешенный на высоко укрепленных шестах, тот оказался очень жестким и тяжелым. За этим занавесом обнаружилось еще одно такое же полотнище, затем еще и еще… Сальвестро терпеливо пробирался сквозь парусину, иногда отыскивая щели, иногда — нет и все время прислушиваясь, нет ли рядом с ним какого-нибудь движения, нет ли в сарае кого-нибудь еще. Парусина хрустела. Сальвестро снова тяжело задышал. Ноги его легонько постукивали по половицам.

Перед ним открылось пространство — такое же, что и по ту сторону странного скопления полотнищ, только более загроможденное. Сверху лился свет, открывая взгляду странные шкивы и лебедки. Туго натянутые веревки проходили через блоки и поднимались вдоль стен к другим блокам, закрепленным на потолочных балках. Эта захламленная мастерская была, казалось, пристроена к основной, потому что крыша ее, более низкая, уходила во мрак, в котором различались только очертания козлов, скамей и сложенных штабелями складных столов. На стенах висели странные орудия, а также бухты канатов различных толщины и веса. На взгляд Сальвестро, эти лебедки, или что там еще, со своими растопыренными конечностями напоминали огромных насекомых. Сальвестро стоял посреди пристройки, озираясь по сторонам и поглядывая наверх. Свет здесь, казалось, был ярче.

— Эй! А ну, сойди с парусины! Быстро, ты!

Он подпрыгнул, пытаясь определить, откуда раздается голос, и уже начал двигаться в сторону, готовый бежать. Послышался грохот — где-то сзади опрокинулись козлы, — а затем появился человек в рабочем фартуке.

— О, — воскликнул он, получше рассмотрев одежду Сальвестро. — Не видел, что вы из господ. Пришлось кричать, чтобы предостеречь вас. — Он указал на пол, где лежал квадратный кусок парусины, натянутый при помощи насекомоподобных устройств в каждом его углу, затем стал объяснять, настолько хитро устроены эти механизмы. — Сломают вам шею, как свечку, если приведете их в действие, — предупредил он. — Тут надо следить, куда ступаете. — Он показал на шпильки и клинья, обеспечивавшие натяжение. — Один удар сюда, и вот сюда, и… — Он провел пальцем по своему горлу. — Вот почему я так накричал на вас, сударь.

Сальвестро медленно пришел в себя и начал расспрашивать о доне Антонио.

— Не знаю его, — сказал рабочий. — Я обычно заглядываю сюда только по вечерам, чтобы прибраться. — Он показал на лежавшую в углу метлу. — Но сегодня здесь никого нет. Папа, знаете ли, приезжает, так что я здесь один.

— Я хотел бы, чтобы вы передали послание от меня, — сказал Сальвестро, стараясь говорить как подлинно знатный господин, которым его сочли. Он чуть было не предложил поподметать здесь в обмен на услугу, но вовремя удержался и стал рассказывать, как одет дон Антонио, описал его шпагу и шляпу с пером. — Скорее всего, он будет в трактире.

— Я найду его, — заверил рабочий.

— Скажите ему, чтобы встретился здесь со мной как можно быстрее. Убедитесь, что он все правильно понял. И как можно быстрее.

— А как, сударь, назвать ему вас?

— Меня зовут Сальвестро.

Рабочий слегка поклонился, после чего исчез за ближайшим полотнищем. Сальвестро слушал, как стучат его башмаки и хрустит холст. Скрипнула дверь, и он остался один.

Он нашел стул и сел. Дона Антонио что-то задержало, это ясно. Или же он пришел сюда, никого не обнаружил и ушел снова — наверное, чтобы найти кого-то, с кем он собирался здесь встретиться. Послание от Сальвестро приведет его сюда вторично. А позже днем они будут стоять на борту «Санта-Лючии», оставив все это позади, и махать, как им велено, руками, пока корабль отчаливает от пирса и выходит в море. А потом? Насчет этого Серон говорил неясно. Хотя у корабля должен быть капитан, а еще и помощник. Этот выглядит ушлым малым. И если они потерпят неудачу, если экспедиция столкнется с непреодолимыми трудностями или если «Санта-Лючия» окажется немореходной (она пропахла гнилью, подумал Сальвестро), то всегда есть другие порты, другие места назначения… Это были туманные мысли, более-менее непрошеные, более-менее мрачные. Опять то же самое, подумал он. Опять бегство. Когда это кончится?

В подобных неясных размышлениях текли минуты. Возможно, думал он, надо было просто стоять там и позволить полковнику подойти. Он ждал дона Антонио. Потом раздался скрип двери, слегка приглушенный огромными полотнищами. Сальвестро услышал шаги. Что за глупости лезут в голову! Конечно, он правильно сделал, что убежал. Он резко поднялся на ноги, крикнул: «Дон Антонио!» — и начал пробираться через парусину, затем крикнул снова. То был один из узких коридоров между полотнищами, так что грудь и лопатки Сальвестро касались грубого материала. Он сделал еще один шаг в сторону и услышал ответный шаг в дальнем конце, за которым последовал ряд негромких шаркающих звуков. Что-то было не так. Чего-то не хватало.

И-и-и…

Вот чего.

Сальвестро остановился, неожиданно охваченный сомнениями относительно того, кто находится по другую сторону парусины. Еще один шаг, возможно, слева. Он сдвинулся в другую сторону. Если бы он сумел оказаться позади этого человека, то перед ним была бы дверь, никем, конечно, не охраняемая. Тогда бы он побежал, и никто его не догнал бы. Два паруса перекрывали друг друга в двух шагах справа от него. Сальвестро их раздвинул и проскользнул между ними. Что теперь?

Прямо перед ним раздался удар, тупой и распарывающий. Он застыл и мгновением позже осознал свою ошибку.

Полный ярости демон преследовал его на улицах Прато. Теперь его уши заполнил звук, который невозможно было спутать ни с каким другим, — треск разрываемой парусины. Полковник прорубал себе дорогу.

Еще один удар, еще один разрез. Сальвестро начал паниковать по мере приближения врага, торопливо попятился, думая о том, насколько мягче его кожа по сравнению с грубой тканью, с такой легкостью рассекаемой позади него, теперь уже ближе, ему так и виделось это лезвие, что двигается вперед и вниз, снова и снова, пронзающее и разрывающее, а Амалии, которая указала бы ему дорогу, сейчас рядом не было. Он протиснулся мимо последнего огромного полотнища. Канаты, лебедки, шкивы. Квадрат парусины, растянутый по полу, тугой, как шкура барабана. Захламленная мастерская с козлами и инструментами. Есть ли смысл прятаться лишь затем, чтобы тебя вытащили из укрытия, как животное? Лучше уж умереть прямо здесь, подумал Сальвестро, спокойно смиряясь с неизбежным. Он огляделся в поисках большего простора, а потом, в своем холодном спокойствии, увидел нечто такое, что могло все изменить.

Он пытался действовать бесшумно, но от мысли, что он может еще остаться в живых, у него тряслись руки. Он бормотал самому себе приказы, потому что иначе пальцы не повиновались: возьми этот линь, завяжи этот узел… Затем он бросился к задам мастерской, волоча за собой линь. Недостаточно далеко. Тогда он стал пробираться под скамейками и насекомообразными деревянными штуковинами. Теперь ничего не было видно. Припав к земле, он стал вслушиваться, и как раз в это мгновение удары клинком прекратились. Он прошел сквозь все полотнища, подумал Сальвестро. Теперь жди, жди, чтобы изменился тембр его шагов, когда он переступит с половиц на парусину, жди и не шевелись, и тогда, и только тогда…

Но тишина ничем не нарушалась. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Сальвестро услышал звук, приглушенный холстом и доносившийся из дальнего конца сарая, — словно кто-то шаркал ногами, или едва тащился, или что-то за собой тащил. Он не мог определить, что это за звук. Потом вдруг возобновились шаги, гораздо более частые, человек явно бежал, и Сальвестро понял, что его противник направляется к нему. Раздался ужасный удар — только человеческое тело в падении могло произвести его. Итак, он споткнулся, упал: теперь он в моей власти. Внезапная определенность. Дернув за линь, он почувствовал, как высвобождается клин, и квадратный кусок парусины взвился в воздух.

Островитяне имели обыкновение таким манером доставлять на рынок молодых свиней: такова была первая мысль Сальвестро, когда он высунулся из-за своего укрытия и встал. Холст образовал продолговатый мешок, подвешенный в двух-трех футах над полом. Внутри кто-то бился. Инструменты, в которых он теперь нуждался, были на стене: длинные шилья, ножницы, ножи, лезвия и прочие железяки разных форм и размеров. Он выбрал тяжелый заостренный штырь и приблизился. Его пленник корчился и извивался. Холст слегка раскачивался. Одной рукой Сальвестро его придержал, а другой занес штырь высоко над своей головой.

Потом опустил.

— Ублюдок, — сказал он. — Убийца. — Это, казалось, необходимо было сказать. И он сказал это еще раз: — Убийца. Мы же были вашими собственными людьми, преданными людьми полковника Диего…

Что еще? Ничего. Внутри мешка — все те же извивания, грубое, гнусавое дыхание, но никакого ответа. Сальвестро снова поднял штырь, на этот раз ухватив его обеими вспотевшими ладонями, выбрал место для удара и хорошенько уперся ногами в пол. Потом — опять — опустил оружие.

— Всегда трудно закончить, когда враг повержен.

Этот голос прозвучал чуть ли не у него в ушах. Сальвестро резко обернулся. Полковник стоял, прислонившись к стене. Пока ошеломленный Сальвестро смотрел на него, Диего двинулся вперед. Три быстрых шага — и он вырвал штырь из рук Сальвестро, затем, упершись ему рукой в грудь, стал отталкивать его назад, пока тот не упал, споткнувшись.

— Я служу испанской короне, — чуть слышно заявил Сальвестро.

Диего улыбнулся.

— Ты — орудие дона Антонио, — возразил он, — если только не его шут. И теперь шут потерял своего хозяина. Ведь ты его ожидал, не так ли, господин Сальвестро? Здесь так много самозванцев и подражателей… Твое послание, Сальвестро, попало по ложному адресу, но взгляни-ка на свою добычу. Твой старый командир из Прато, никак не иначе. — Он повернулся к подвешенному в холсте человеку. — Так что же, он метил на место дона Антонио или на мое собственное? Как по-твоему, господин Сальвестро? В подобных обстоятельствах разницу, возможно, очень непросто уловить.

Сальвестро неотрывно глядел на него, все еще до немоты ошеломленный таким оборотом дел. Твой старый командир из Прато? Что он этим хотел сказать? Угодивший в ловушку дернулся снова. Диего взвесил в ладони штырь, потом легонько постучал им по холсту.

— Славный выбор. Что скажете, сержант Руфо? Хороший выбор? Вы стали бы пользоваться подобным оружием?

И, опустив голову, он пробормотал себе под нос:

— Надо побыстрее с этим покончить.

Распростертый на полу, Сальвестро видел, как Диего отбросил штырь в сторону. Послышался грохот. Потом полковник одним движением выхватил шпагу и вонзил ее в холст — обеими руками, налегая всем телом, чтобы вогнать клинок чуть ли не по самую рукоять. Когда Диего вытащил шпагу, мешок стал содрогаться. На одной из его сторон образовалось темное пятно, откуда начало капать, а затем полилась тонкая струйка. Содрогания вскоре прекратились.

Диего пригнулся и рассек дно мешка. Промокший холст разделился, словно пара окровавленных губ, оттуда обильно хлынула красная жидкость, а затем наполовину вывалился труп, скользкий, словно мертворожденный теленок. С другой стороны сарая снова скрипнула дверь.

— Идите сюда, дон Антонио! — не оборачиваясь, крикнул дон Диего и потянулся вверх, чтобы высвободить прогибающийся холст. — На а теперь давай-ка посмотрим на тебя, — обратился он к мертвецу.

И-и-и, и-и-и, и-и-и, и-и-и…

Этот скрип становился все настойчивее, все громче и чаще. А остальное оборачивалось к лучшему. Да, так выходило гораздо, гораздо лучше. Ему придется поговорить с Якопо, и Якопо это не понравится. Как он запаниковал при виде великана. А появление еще одного человека на борту обеспокоит его еще больше. Деньги, подумал Серон. Дать ему денег, и помощник придет к тому же заключению, к которому пришел он сам, когда в ужасе и изумлении слушал безумные обличения Диего. Что-то помутило его рассудок. Это было единственным объяснением. План изменился, дон Антонио… Все эти разговоры об аудиенции у Фернандо были полным вздором, а зерно правды лишь заставляло это зелье бурлить и пениться еще сильнее. Чего стоит милость Фернандо, если валюта преданности обесценилась, если людей, владеющих оружием, вытеснили люди, владеющие красноречием? При дворах в Валенсии, Толедо и Мадриде рыскали сотни льстивых карьеристов, знающих, что полезных предпочитают верным, что Новые Люди — всегда! — ставятся выше Старых. Фернандо — он холоден, умен и болен.

Диего не мог рассчитывать на благосклонность ни короля, ни Бога. Когда тебя отталкивают и земля, и небо, что еще остается, кроме моря? Серон поглядел вдоль пирса на «Санта-Лючию», где наконец-то собиралась на палубе разношерстная команда, на сияющее полотнище воды позади корабля, где дон Диего и встретит подобающую ему судьбу, наедине со своей нелепой добычей, в открытом море, где нет ни короля, ни Бога. Я пришел к такому решению… Серон так и уставился на него, потом стал медленно кивать, стараясь не улыбнуться, не разразиться истерическим смехом и думая, не ослышался ли: к чему быть умным, когда твои противники так услужливы? Тот, кто тайно следил за каждым его движением все эти долгие летние месяцы, кто наблюдал за его переговорами с Фарией, — этого человека больше не было или же очень скоро не будет. Якопо будет не слишком доволен новым членом команды. Не поговорить ли с помощником прямо сейчас?

Нет, чем позже, тем лучше. Поскрипывая туфлями — и-и-и, и-и-и, и-и-и, — Серон продолжил свой путь вниз по набережной, прочь от шумливой толпы. Теперь уже недолго оставалось до прибытия его святейшества. Который час? Почти полдень.

— Я знаю, как это исправить.

Кто-то беззвучно приблизился к нему сзади, какой-то господин, шедший быстрым шагом, чтобы его догнать. Поравнявшись с ним, он пошел с ним в ногу и указал на скрипучие туфли. Серон скользнул взглядом по незнакомцу: чудесная шляпа, камзол отличного покроя и из хорошей ткани, шпага, почти такая же изящная, как и его собственная. У него были правильные черты лица, а в уголках рта играла полуулыбка. В руке он держал два яблока, предложил одно Серону, но тот отказался. Тогда незнакомец спросил:

— Вы дон Антонио, не так ли?

Серон признал, что так оно и есть, слегка удрученный навязчивостью этого типа.

— Тогда для вас имеется послание.

— Послание? От кого?

— От одного негодяя! — воскликнул тогда тип, после чего объяснил ошибку подметальщика. — Я признаю, одеты мы несколько сходно, но я заставил мошенника поклясться, что он вас разыщет, как только убедил его, что я — это вовсе не вы. К счастью, я сам вас обнаружил, хотя вы, похоже, туда и направляетесь.

— Куда? — спросил Серон, несколько сбитый с толку; манеры у незнакомца, несмотря на его прекрасное платье, были неожиданно резкими.

— В парусную мастерскую. Там вас ждет один из ваших людей. В этом суть послания. То ли Сильвестр, то ли Алессандро, то ли…

— Сальвестро.

— Точно, он!

— А как вы узнали, кто я такой? — спросил Серон; услужливый незнакомец вызывал у него все большее подозрение.

— Сколько еще людей в Остии одеты так же хорошо, как мы? — ответил тот дружелюбным тоном. — Вы да я, нас только двое. Мы выделяемся, словно…

Он оборвал фразу посередине, потому что Серон остановился как вкопанный.

— Вы, может быть, принимаете меня за глупца, — вызывающим тоном заговорил Серон. — Еще раз спрашиваю: как вы узнали, кто я такой? Чем вы здесь занимаетесь?

Незнакомец опустил голову и на мгновение словно бы растерялся.

— Вы меня поймали, — сказал он, а затем приумолк, как будто собираясь с духом. Когда же продолжил, то говорил быстро, как если бы опасался, что терпение секретаря может иссякнуть в любое мгновение. — Я направлен сюда его святейшеством, чтобы наблюдать… Чтобы, говоря прямо, шпионить за вами, как вы и заподозрили. Его святейшество любит устраивать сюрпризы, но не терпит, когда сюрпризы преподносят ему… Допустим, вы наняли бы певцов или устроили еще какое-нибудь развлечение. В данном случае его святейшему хотелось бы, чтобы были подготовлены выражения восторга или изумления, подобающие случаю. Здешние жители собирались устроить маскарад, вот вам еще один пример. Я этому помешал. Вы меня слушаете? — (Серон коротко кивнул.) — Ну да, конечно, — торопливо продолжил его собеседник. Он, казалось, был возбужден, приведен в замешательство собственной откровенностью. — Я здесь для того, чтобы узнать все, что следует, авангардный церемониймейстер, если угодно. — Он поднял взгляд. — Непростительный обман. Могу лишь принести вам свои извинения.

Серон кивком дал понять, что извинения приняты, и они прошли еще несколько шагов в неловком молчании. Показалась парусная мастерская.

— Вы сюда по делу? — спросил Серон у своего спутника.

— По собственному делу, — дружелюбно ответил тот. — Надеялся закончить его в Риме, но… — Затем он сам себя оборвал: — Возможно, мое общество вас обременяет. Я бы вполне вас понял, если бы…

— Отнюдь! — возразил Серон.

Раскаяние и смиренность незнакомца приободрили его. В порыве доброжелательности он решил, что им следует представиться друг другу.

— Я — дон Антонио Серон, секретарь посланника Фернандо Католического, короля Арагона и Кастилии. — Он слегка поклонился. — А теперь, умоляю, скажите мне, сударь, кто вы такой?

— Руфо, — последовал ответ. Они стояли возле двери в мастерскую. — И теперь я хотел бы некоторым образом искупить свой обман…

Серон со смехом пытался отказаться от его предложения, но Руфо оказался неуступчивым и убедительным, едва ли не настойчивым, и секретарь в конце концов подчинился, сняв свои скрипучие туфли: сначала левую, опершись на протянутую ему руку, затем правую, слегка покачиваясь, — неуклюжий, полный недоверия аист, — меж тем как Руфо объяснял ему, что к чему.

— Хотите верьте, хотите нет, дон Антонио, но есть средство для борьбы с этим удивительным образцом сапожного искусства — предмет, который я держу в руке. Если вам приходилось когда-нибудь видеть людей, выбритых цирюльниками Навоны, или молочного поросенка, сервированного для Пасхи, вы поймете, что я имею в виду.

Он говорил, как и прежде, любезным тоном.

Серон в изумлении поднял взгляд.

— Яблоко, друг мой, — сказал Руфо, поднося его ко рту секретаря. — Откусите кусочек.

Его озадаченность превратилась в замешательство, и мгновением позже он закричал бы, но рука Руфо с силой втиснула плод между челюстями, а мгновением позже на голову Серона обрушился эфес шпаги, и он упал без чувств.

— Хорош, — в мрачном восторге пробормотал дон Диего.

Глаза дона Антонио были устремлены мимо них обоих, шея странно вывернулась, а лицо исказилось. Шпага Диего вонзилась в спину жертвы немного ниже лопатки, а затем продолжила свое движение через грудную клетку вниз и наискосок, чтобы вынырнуть снова в области поясницы. Кровь свободно лилась из обоих отверстий. Обширная лужа быстро растекалась по полу. Яблоко, торчавшее изо рта дона Антонио, удерживало его челюсти разомкнутыми и туго натягивало кожу на скулах. Он был связан по рукам и ногам. Сальвестро заметил, что на секретаре не было туфель.

Страх его перешел в шок, а затем — в какое-то странное легкомыслие. К нему обернулся Диего, кровь на шпаге которого уже начинала высыхать. Он вытер ее начисто краем холста. Лезвие снова тускло засияло.

— Вставай.

Сальвестро нерешительно оглянулся по сторонам, уже зная, что бежать больше некуда. Смысла повиноваться вроде как не было, так что он остался сидеть и ждать, что произойдет дальше. Диего ухватил его за воротник камзола и рывком поднял. Сальвестро еле стоял, ноги его подкашивались. Он отвернулся, испытывая странное раздражение и тошноту и все еще чего-то выжидая. Вкладывая саблю в ножны и уже направляясь к двери, Диего обратился к нему резким тоном:

— Если бы у меня было намерение тебя убить, ты уже был бы мертв. А теперь поднапряги-ка мозги, если они у тебя есть. Времени очень мало.

Ловцы начали с того, что встали в круг шагах в десяти, но вскоре это было признано несостоятельным, стоило только Штоберину пронестись над их головами и грузно приземлиться неподалеку от двери. Они отступили, затем еще раз отступили, пока наконец не оказались за пределами склада, где и остались стоять, ухватив друг друга за руки и устремляя взгляды на великана, готовившегося внутри к очередному запуску. Карлики быстро сменяли друг друга — то их кидали, то ловили, то они сами ловили кого-то из своих товарищей. Великан был неутомим, бросал он мягко, и было ясно, что все это доставляет ему огромное удовольствие. Главное, однако, заключалось в том, что он был точен.

— И-и-и-и-и… Ух!

Это был Генерал, первым заметивший Бернардо, подходившего к ним: при виде взрослых лиц в сочетании с детскими головками на лице гиганта нарисовались нерешительность и смущение.

— Опять отлично, Бернардо! — крикнул он. — В следующий раз попробуем сальто.

— Правильно! — донесся ответ, меж тем как великан нагнулся, чтобы поднять Копперина.

Он выпрямился, откинулся назад, после чего запустил карлика в пространство. Полный переворот в воздухе и — хоп! Очередное идеальное приземление. Папе это понравится.

Поначалу Бернардо настаивал на довольно скучной игре: он хотел стоять, расставив ноги и раскинув руки, пока те будут карабкаться по нему вверх и вниз, так чтобы на каждой его ноге их было бы по двое, на каждом бедре — по одному, а остальные полдюжины свисали бы с его рук и плеч.

— Я могу держать вас часами, — гордо провозгласил он.

Затем вернулся Альберих, наводивший справки в трактире, и попытался завершить пирамиду, встав великану на голову.

— Но он же не карл… — начал было возражать великан.

— Ш-ш-ш! — прошипел ему на ухо Генерал. — Он очень обидчив насчет этого.

В Альберихе было почти четыре фута росту.

— Запросто получится, — весело пропыхтел он, наступая одной ногой на голову Конопаса.

Обхватив рукой шею Бернардо, он начал раскачиваться из стороны в сторону…

— Кажется, — задыхаясь, выдавил из себя Бернардо, — кажется…

Во всяком случае, если не считать нескольких синяков, никто не поранился, и они, отряхиваясь, объяснили обеспокоенному и раскаивающемуся великану, что карлики вообще намного крепче, нежели выглядят, и что всякий, кто пережил ежедневное втирание себе в спину материнскими руками жира, вытопленного из кротов, летучих мышей или сонь… в общем, такой человек уже знает довольно много того, что можно знать о неприятностях, так что беспокоиться не о чем, и как насчет другой игры, например бросания карликов?

Ай-ай… Плюх!

Альберих еще раз доказал, что проблем с ним не оберешься, громко запротестовав, когда вместо четверых, как обычно, карликов ловить его выстроились шестеро, а потом жалуясь, что ловцы всякий раз продвигаются на несколько шагов вперед и он проводит в воздухе недостаточно времени. Как только наступала его очередь, он яростно махал руками, чтобы карлики отошли подальше, из-за чего все чаще приземлялся ближе, по эту сторону двери, и гневно себя бранил, что, казалось, приводило великана в смятение. Каждый следующий запуск часто оказывался каким-то неуверенным, с неловкими, неуправляемыми переворотами, что доставляло немалые трудности ловцам. Последние тем не менее каждый раз бешено рукоплескали, ибо потребность великана в ободрении казалась неутолимой.

— Бернардо, ты — самое лучшее, что мы встретили на своем пути с тех пор, как покинули Магдебург, — признался ему Штоберин, поднятый до уровня плеч великана. — Мы собирались остановиться у моего кузена в Риме. Он обещал нам комнаты в самом Ватиканском дворце, обещал представить его святейшеству. И что же произошло, когда мы там оказались? Выяснилось, что живет он в комоде и что Папа уже больше года не обращает на него никакого внимания… Иногда я думаю, что мы — самая невезучая труппа карликов во всем мире.

— Я тоже, — сказал Бернардо, прочно упершись в землю ногами.

— Хорошо, — сказал Штоберин, глядя на ловцов, выстроившихся в тридцати шагах от него, за дверью. — Я хочу сделать полное сальто с двойным переворотом. Закрути меня хорошенько.

Бернардо неторопливо кивнул. Штоберин увидел, как, полные готовности, согнули колени ловцы, почувствовал, как напрягся великан, заметил необычную паузу перед броском, а затем понесся вперед, ощущая обещанный крутящий момент и вскидывая ноги над головой, чтобы сделать сальто, но что-то было не так, да, что-то явно было не так… Что же?

Направление. Штоберин увидел, как рассыпается его план, как он расстается с невидимой линией, что оканчивалась прямо у группы ловцов, — они-то были на месте и ждали, пригнувшись, в конце гладкой и красивой кривой, четкой дуги, проходящей через открытые двери амбара: чудная, чудная линия. Но не имеющая отношения к нему. Потому что летел он к закрытой двери.

БАМММ!!!

Мгновением позже он пришел в себя. Над ним стояли две пары близнецов, причем одна пара была одета просто, а другая — так же пышно, как и великан. Или два великана, потому что казалось, два великана пятятся в глубь помещения с искаженными паникой лицами, в то время как пышно разодетые близнецы их увещевают.

— …нет, Бернардо, нет. Все изменилось. Дон Антонио не помог бы нам, даже если бы мог. А теперь поторопись. Нам надо попасть на корабль. Идем…

Бернардо мотали головами и в то же время шагали вперед, а двадцать два карлика и два одинаковых Альбериха умоляли их остаться, но тщетно. Просто одетые близнецы вообще ничего не говорили. Штоберин почувствовал, что на макушке у него вспухает шишка с яйцо величиной. Надо было закрутить получше, слабо подумал он, прежде чем потерять сознание.

У Обони на обеих руках и ногах было по шесть пальцев. Воин племени игала с севера, он завоевал высокогорную страну, где проживало племя нсукки, и равнинную страну, где проживало племя идома. Он достиг этого в одиночку. Он заставил своих людей воздвигнуть высокую, до небес, башню, чтобы воевать с духами, обитающими наверху. Башня обрушилась, когда он на нее взбирался, и убила многих из его людей. Тогда он объявил войну духам, обитающим внизу. Он заставил своих людей вырыть в земле огромную шахту, но и шахта тоже обрушилась. Только Обони удалось выбраться наружу живым. Его имя звучало как слово, обозначающее женский орган. Многие из-за этого смеялись над ним.

Обони искал себе жену. Уссе была старшей дочерью короля Оничи. Обони взял ее, когда она в одиночестве прогуливалась по берегам Реки, и сделал ее своей женой. Эту историю рассказывали и люди вокруг Оничи, и люди племени игала в Иде. Ее назвали в честь этой Уссе, а еще она звалась Эзе Ада. Она была старшей дочерью короля. Она когда-то была старшей дочерью короля — этот язык походил не мачете, рассекавшее жизни на крохотные отрезки времени: сейчас, и тогда, и еще тогда, и перед тем… Но король был мертв. Ее отец умер. А этот белолицый Обони поймал свою Уссе, когда она сидела на корточках у замочной скважины.

Агуу — хороший месяц для духов, поэтому она ждала, чтобы появился ее отец и сказал ей, чтó надо делать. Двое мужчин, разговаривавших в кухне, описывали животное из рук вон плохо, но она поняла. Это был враг «слона». «Слон» — это Эньи, она знала, что это такое-Врагом его был Эзоду.

— Это не враг, — сказала Игуэдо, закончив рисовать двоих этих животных в пыли своего обиталища. — Противоположность. Как небо и земля. Мудрый старый Эньи и безумный старый Эзоду. — Потом она сказала ей, как они стали такими различными, как рассорились, как Эзоду в ярости убежал в пустыню, а Эньи затрусил на юг, чтобы жить в лесу. — В точности как мы, — сказала Игуэдо.

— Это оттуда явился народ нри? — спросила она.

— Откуда мы явились? Откуда мы явились? — передразнила ее интонации Игуэдо. — Дурацкий вопрос. Куда мы направляемся? Вот о чем подумай.

— Никуда, — ответила она в тот же миг. — Мы остаемся здесь.

Она была умной. Намоке говорил ей об этом по двадцать раз на дню.

— Дурацкий ответ, — сказала Игуэдо. — Все куда-нибудь да направляются. Но вот как они движутся? Как Эньи? Или как Эзоду?

Груди Игуэдо сосали более дюжины детей, пока те не сделались такими же плоскими, как и ее собственные. Никто никогда не сосал ее грудей. И ничто. Как-то раз она попробовала заинтересовать ими Онугу, самого младшего и глупого из трех своих глупых младших братьев. Тот разревелся.

В следующем году началась засуха, а еще через год — голод. Она стала путешествовать с Намоке от одной деревни к другой. Иногда они отсутствовали несколько недель кряду, потому что в людях из деревни Нри нуждались теперь и в тех деревнях, где прежде их даже видеть не хотели. Время от времени она задумывалась об Эньи и Эзоду, но это по-прежнему мало что для нее означало, и она начинала склоняться к мысли, что то была одна из шуток Игуэдо, чуть бóльшая доля «кокосового масла, чтобы легче было проглотить все эти сухие слова», как объяснила однажды эта женщина, когда Уссе уличила ее в особо возмутительной выдумке. Никто другой подобных историй не рассказывал. А потом их с Намоке пригласили в деревню иджо — так далеко вниз по Реке они еще не забирались.

Пробавлялись иджо ловлей рыбы и добычей соли — и то и другое они продавали на большой песчаной банке в полудне гребли от их деревни, — скопища свайных построек на острове, поросшем мангровыми деревьями. Они были хорошими рыбаками, но каждый год один или двое из них попадались акулам, плававшим в тамошних водах. В ответ они убивали столько акул, сколько могли, а потом акулы им мстили. И так далее. По одному или по двое в год.

Тамошний вождь был страшно тупым малым, устроившим в своей хижине небольшое святилище (джу-джу) с зубами и старыми баграми. Уссе слышала, как он говорил Намоке: сила акулы настолько велика, что есть один-единственный выход — сделать ее своим богом. Если бы, пояснял вождь, он мог сам проглотить акулью силу (тут он похлопал себя по животу, а Уссе пришлось изо всех сил сдерживать смех), то он использовал бы ее, чтобы избавиться от акул. Поэтому он и устроил свое джу-джу и запретил своим людям убивать акул. Однако в этот год акулы забрали восьмерых. Что же делать?

Намоке начал рассказывать об одной женщине из племени алуси, которую звали Онише.

— Огромная женщина, — сказал он. — Груди свисают вот досюда. — Он похлопал себя ладонями по коленям. — Живет она в лесу за мысом возле Асабы, и по ночам можно видеть, как она швыряет в Реку факелы с вершины утеса… — (Они уже замахали руками: мол это слишком далеко.) — Нет, нет, нет! — вскричал Намоке, заставив их умолкнуть. — Вам и не надо туда добираться. Она — дух Реки. Вы можете приносить ей жертвы прямо здесь…

Вождь снова закивал, а потом спросил, что именно следует приносить ей в жертву.

— Акул, — ответил Намоке. — Чем больше вы их убьете, тем лучше.

Той ночью люди из Иджо запекли им рыбу, называвшуюся одинки. Юноши с любопытством поглядывали на Уссе, но ни у кого не хватило духу к ней приблизиться. Намоке и вождь обменивались нескончаемыми льстивыми речами и пили пальмовое вино, которое Намоке всегда прихватывал с собой как свою долю в трапезе. («Когда у тебя вдоволь пальмового вина, ты можешь есть что угодно, — признался он ей однажды вечером. — Хоть собачьи лапы».) Вождь вскоре опьянел и забыл о ее присутствии.

— Ты слышал что-нибудь о береговой болезни? — небрежно спросил он у Намоке.

— Немного, — сказал Намоке, но Уссе поняла, что ему об этом ничего не известно.

— Сначала краснеют глаза, — стал объяснять вождь, — потом кожа делается цвета вот этого одинки, а потом они начинают потеть. И в то же время трясутся от холода и вынуждены надевать на себя как можно больше одежд. Но это лишь то, что снаружи. Самое худшее — здесь. Он ударил себя по груди. — Их чи обращаются в дьяволов. Они забывают, как говорить. Был здесь один калабари, он нам и рассказал… — Он продолжал болтать, поглощенный собственными цветистыми россказнями: невероятные нарушения правил гостеприимства и поведения, шумные ограбления, бессмысленное насилие. — Она приходит из мест, что дальше по побережью, во многих днях пути отсюда, — сказал он. — Тот калабари уверял, что с ними ничего нельзя поделать. Только связать или убить. И все. — Он покачал головой.

Когда на другой день они возвращались вверх по Реке, Намоке говорил очень мало, заметив только, что если бы иджо не поленились приносить жертвы у Асабы, то они смогли бы в то же время обменивать там свою рыбу и соль, причем едва ли не вдвое дороже.

Эзоду вернулся, подумала Уссе, но, возможно, не тогда, а позже, когда все уже поняли, что это не болезнь, а племя. Ни она сама, ни кто-либо еще из Нри с Эзоду пока не сталкивались, никто не утверждал, что видел их собственными глазами. Сейчас Эзоду находились на побережье. Откуда они явились? Куда шли?

Дурацкие вопросы, подумала Уссе, усмехаясь про себя. Они явились отсюда. И сюда же направляются. Люди Эзоду…

Она подумала об этом снова, стоя на коленях перед дверью, за целый мир от Нри. За дверью разговаривали двое. Она понимала, что эти люди не знают, откуда они явились и куда идут. У них не сохранилось воспоминаний об этом животном. Здешние улицы были похожи на разлившиеся реки, слепые и яростные. Мужчины и женщины были вздымающимися волнами и подводными течениями. Неудивительно, что их Папа разыскивал своего зверя. Они забрались дальше собственной памяти. Это очень опасно и, может быть, служит также предостережением для нее самой. Когда рука солдата скользнула по ее щеке, чтобы зажать ей рот, когда другая его рука, подобно толстой лиане, обвилась вокруг ее талии, чтобы оторвать ее от пола и бесшумно поднять по лестнице, когда он отпустил ее и прошипел ей в ухо: «Что ты знаешь?» — а лицо его полнилось яростью, не имевшей к ней никакого отношения, когда он ожидал, что она так и будет стоять, онемевшая от шока, и не выдавит из себя ни слова, глупая маленькая служанка, тогда она взяла и сказала: «Я знаю все…»

В ту ночь она отдалась ему, и с тех пор это повторялось еще семь раз. Но не в прошлую ночь, подумала она сейчас, глядя в окно, как и велел ей покрытый рыбьей кожей Обони, ее шестипалый завоеватель. Река была усеяна лодочками, многие из них стояли на якоре и ждали появления того же судна, которое в блеске воды высматривала и она. Должно быть, кто-то прискакал из Ла-Рокки с вестью о его приближении, потому что толпа народу устремилась из трактира к причалу. Люди, собравшиеся возле склада, двинулись наискосок, чтобы присоединиться к остальным. Ее любовник и еще двое по-прежнему оставались внутри. Вскоре они появились снова и быстро пошли, едва ли не побежали против потока людей, изливавшегося из трактира. Она глянула в окно, выходившее на юг. Корабль, который заберет их отсюда, был неотличим от того, что доставил ее сюда три года назад. На его палубе двигались какие-то люди. Повернувшись, она успела увидеть троих своих будущих спутников за миг до того, как подоконник скрыл их из виду.

Слушая, как они поднимаются по лестнице, она думала о том, как сама топала вверх и вниз по лестнице в доме Фьяметты. Три года подряд, но теперь с этим покончено. Она ожидала указаний от отца в святилище своей спальни, но его ммуо так и не появилось. Это хорошо. Это означало, что они его не похоронили. Это означало, что трое ее глупых братцев еще верят, что она жива: Онугу, Апия, Гбуджо. Только Эзе Ада могла обмыть его тело, напомнила она себе. Только Эзе Ада могла короновать его преемника. Она снова посмотрела вниз.

Толпой на пристани занимались теперь люди в изящных шляпах, стараясь оттеснить ее подальше. С реки приблизилась было небольшая лодка, но на нее гневно замахали руками и отогнали прочь. Из-за излучины выше по течению показалась и стала увеличиваться барка Папы.

Благовонный воздух расширяющейся реки, ласкающие слух всплески весел, погружающихся в воду и рассекающих ее, удобное сиденье с подушкой — все это вносит свою лепту в чувство благополучия, испытываемое Папой этим солнечным утром. Приветствовать его собралось множество народу, Гиберти называет их количество «отрадным», хотя даже на таком расстоянии — в несколько сотен шагов — они представляются Папе листьями, дрожащими на дереве в мощном потоке солнечного света, размытыми и сливающимися друг с другом; сосчитать их может один только Господь Бог. Так что он останавливается на «отрадном количестве», что соответствует полному его удовлетворению, откидывается на своем троне и прислушивается к обеспокоенному щебету придворных, чиновников и гостей, которое сгрудились на палубе и которых приходится сейчас силой удерживать от того, чтобы они не устремились на левый борт, откуда лучше виден приближающийся пирс. Опрокинуться сейчас было бы крайне некстати.

Через несколько минут барка оказывается в безопасности, а его самого на импровизированном паланкине несут на уровне голов окружающих вдоль берега, по направлению к помосту. Толпа, как обычно, назойлива, все пихают и тискают друг друга, кричат, вымаливая его благословение, каковое и раздает направо и налево, меж тем как швейцарские гвардейцы пиками оттесняют от него людей. Вот деревянное сооружение, наверху натянута просмоленная парусина. Немного ниже, у пирса, пришвартовано судно. Он будет сидеть, наблюдать и ловить на себе взгляды всех прочих. Послы? Их он пока не видит.

Он вылезает из паланкина и по скамейкам восходит к своему трону. Вид на корабль отсюда великолепен, хотя теперь, когда он прищуривается, само судно представляется немного обветшалым. Кроется ли за явной изношенностью корабля что-нибудь худшее? О кораблях ему известно совсем немного. На скамейках внизу его спутники сражаются за места по совершенно очевидному принципу: чем выше, тем лучше. Зрелище довольно неприглядное. Лев улыбается.

Потом улыбка его исчезает. Вскоре начнут звучать речи, описывающие его лучшие качества и деяния, — искусное перечисление, не более волнующее, чем единый взмах его руки. Будут перечисляться его титулы и подаваться всяческие вкусности, но титулы его не вознесут, а вкусности останутся нетронутыми. Улыбка на лице Папы больше не появится, потому что сейчас, в это самое мгновение, он глядит вниз со смутным намерением приветствовать различные части толпы и вдруг среди множества возбужденных лиц различает то, которое ожидал — и был бы куда более рад — увидеть накануне вечером.

Стоя на площадке у трибуны, Руфо глядит вверх, прямо на него. Он жестикулирует, он что-то говорит. Кажется, он хочет присоединиться к нему. Хочет сидеть рядом со своим работодателем, Папой.

Лев хмурится и отворачивается. В этот день он не должен беспокоиться о прошлом. Руфо ему служит, Руфо и ему подобные. Он ими доволен, но не желает обременять себя всем этим сейчас. Единственное, чего он хочет, — хорошо поразвлечься. А-а, думает он, наконец-то, вот и послы.

Последовавшие речи приканчивают все, что осталось от его хорошего настроения, поскольку Вич и Фария, к неудовольствию присутствующих, демонстрируют свое тупоумие. Они указывают на обшарпанный корабль, потом на команду, выстроенную на палубе, — моряки довольно нестройно снимают шляпы и кланяются, когда корабль наконец отчаливает. Похожи на плохо подобранных кукол, уныло думает Лев: коротышка — дылда, коротышка — дылда… А один настолько крупнее всех остальных, что и сам корабль предстает каким-то недомерком, этаким отправляющимся в океан корытцем, причем посланники расписывают его в таких экстравагантных выражениях, что Лев готов рассмеяться. Но он уже слишком утомлен, чтобы смеяться, и слишком раздражен. И зачем только он выбрал своими клоунами этих тупиц?

А еще хуже то, что Руфо никуда не собирается уходить. Он так ли стоит внизу, жестикулируя и препираясь со швейцарцами, которые загораживают ему проход. Он появляется рядом с паланкином, когда Льва несут обратно по набережной. Он оказывается также и на пирсе, где Лев, избегая его взгляда, смотрит в море, в котором корабль-недоросток усох до размеров гребной лодки. А затем Руфо обнаруживается на барке, и это последняя капля.

— Что?! — рявкает Лев своему наемнику, сидящему на другом конце, но тот не отвечает или же медлит с ответом.

Но вот, вместо ответа, он поворачивается и указывает на предмет, к которому недавно был прикован его собственный уклончивый взгляд: это кусочек дерева с лоскутком паруса, подпрыгивающий среди надоевшего до смерти водного пространства, которое Лев созерцает уже несколько часов. Лев смотрит туда, затем переводит взгляд на Руфо.

— Итак?

III. Плавание судна «Носса Сеньора да Ажуда» из порта Гоа в залив Бенин зимой 1515 и весной 1516 года

Появились еще пять клубов дыма и несколько мгновений повисели в воздухе, прежде чем их развеял восточный ветер. Через несколько секунд донеслись звуки, несколько мягких буханий, на таком расстоянии совершенно безобидных. Тревогу подняли, едва только рассвело. Отряд Идалькао был на марше на Гондалиме. Люди Трухильо отошли через реку к форту Сан-Паулу у Бенастерима. Брод, над которым он стоял, пока еще удавалось удерживать. Позже возникли панические слухи об эскадроне, разумеется, ложные, а затем на противоположном берегу Мандови появились канониры, но в двух или трех тысячах шагов[53] выше по течению от порта. Люди, размещенные на островах Чорао и Дивади, оставались на своих постах, и сам Гоа был в безопасности. Этого нельзя было утверждать о речном фарватере, проходившем едва ли не в двух сотнях шагов от берега, прямо под пушками. Канонада служила предостережением. Затем нахлынул порыв ветра, и паруса вздыбились, как если бы по ним ударили ветряным кулаком, после чего послышалось глухое потрескивание парусины, когда они снова опали в полном бессилии. Двое людей на причале и все матросы на переполненной палубе быстро посмотрели наверх.

— Так продолжаться не может, — пробормотал Тейшейра. — Этот ветер выдохнется, и мы проторчим здесь до святого Мартина.

Но секундой позже ветер поднялся снова, и работы на борту корабля возобновились. Это был неф в две сотни тонн, бочкообразный, с высокими баком и ютом. Однажды он уже совершил carreira[54], но бимсы его оставались прочными, а штифты — тугими, так уверял герцог. Ящики, тюки, упаковочные клети и бочки теснились на всех трех палубах и даже высовывались с бортов, где их найтовили к доскам, которые затем приколачивали гвоздями к бархоуту. Два баркаса удерживались на парусиновых стропах, подвязанных позади якорных цепей. В трюме под палубой уже размещался истинный груз «Ажуды». Пока паруса распускались, а лини свертывались в бухты и укладывались, матросам приходилось карабкаться через разнообразные препятствия. Работали они вроде бы споро, почти молча и по большей части обходясь без приказов. Все были туземцами, в основном — «канари» (как португальцы прозвали индийцев). Они держались поближе друг к другу, как на берегу, так и на борту. И тогда у Тейшейры возникла мысль, как это было уже несколько раз, то ли увлекательное рассуждение, то ли вопрос: так ли необходим тот, кого они ждали?

— Где же он? — пробормотал он, обращаясь главным образом к самому себе. Товарищ его не отозвался.

Он отвернулся от корабля, устремив взгляд вдоль причала, на котором они стояли, вниз по реке, мимо суматохи, царившей на верфи, в сторону соляных залежей, где небольшие конические кучки кристаллов, казалось, излучали собственный, режущий глаза свет. Солнечный свет, игравший на воде, тоже был слишком сильным, подрагивающим и пульсирующим. Здесь все было чрезмерным. Он никак не мог понять ни этой местности, ни населявших ее людей.

Тот, кто стоял с ним рядом, пожал плечами.

— Чтобы отплыть, нам требуется еще полсажени глубины. По крайней мере еще один час. Прилив должен усилиться.

Он поднял руку, чтобы ветер обдул пот с его ладони.

Такой ветер для этого времени года был необычен. Он увлечет корабль вдоль по реке, пронесет поверх отмели и доставит в открытое море, если только продержится, а также если канониров Идалькао этот их прорыв застанет врасплох… И если дон Франсишку когда-нибудь вспомнит, что корабль отплывает сегодня, подумал Тейшейра.

Затем послышались какие-то крики, и в городе, раскинувшемся позади, раздались три выстрела. Горячие головы, подумал он. Люди Идалькао не могли оказаться на острове. Истрепанные нервы, не более того. Казалось, никогда не будет конца этим атакам, совершаемым с единственной целью — выдрать из них душу, подобно тому, как зной, лихорадки да густой от испарений воздух обгладывали плоть с их костей. Он видел, как в людях, находившихся здесь, укоренялись либо глубокая безнадежность, либо аппетит, сам себя пожиравший и все же не находивший себе пищи, этакий неутолимый голод. То были различные виды пустоты, и герцог умело пользовался ими — или каким-то образом заполнял. Без него люди здесь были не более чем жертвами кораблекрушения, у которых осталась одна мысль: надо за что-то цепляться, иначе от страха утонешь. С ним они были пионерами, первооткрывателями, расширявшими владения короны дона Маноло… Дух Альфонсо был и течением под ними, и попутным ветром, и компасом, указывающим вперед. Но сам он человеком Альфонсо не был. Вы окажетесь в одиночестве, но не будете одиноки. Слова дона Фернана де Переша. Я буду помогать из Айямонте.

Так дуй же тогда посильнее, с горечью подумал Тейшейра. На дальнем берегу появилась еще одна гроздь дымовых шариков, которые на этот раз рассеялись медленнее. Ветер был каким-то припадочным, затишья чередовались с порывами.

— Они будут повиноваться вашим приказам, если дойдет до этого? — спросил он у своего спутника.

Гонсалу опустил взгляд на настил причала. Среди христиан он был лучшим лоцманом на острове — или же был когда-то. Теперь он занимался фермерством на участке близ Панхима, но более удаленном от моря, и жил с канарийкой, которую взял себе в жены. Стало быть, он casador[55], и распознать, насколько он лоялен, нелегко. Тейшейра не знал, какой договор заключил с этим человеком Афонсу, чтобы тот участвовал в плавании. Проходил он под именем Гонсалу, хотя герцог намекнул, что это не то имя, под которым он прибыл сюда из Португалии. Он покачал головой, однако невозможно было понять, утвердительно или отрицательно.

— Я сам его разыщу, — сказал Тейшейра.

Песчаная тропинка, шедшая от причала, проходила через частокол у ворот Санта-Катарина, а затем расширялась, переходя в руа Дирейту — прямой спинной хребет города, от которого, загибаясь, словно ребра, отходили более узкие проезды. Несколько торговцев установили на базарной площади свои лотки, но большинство их сегодня остались по домам. Некто по имени Мота, degregado[56], прибывший несколькими месяцами раньше его самого, вел туда группу перепуганных туземцев и mestiços[57]. Лошадь Тейшейры, уже проданная в предвидении отъезда, которой он, однако, еще пользовался в этих обстоятельствах, ждала под навесом. Он велел одному из туземцев оседлать ее.

— Они атакуют Бангвиним, — крикнул ему Мота. — Два их отряда высадились у источников. Вперед!

— Кто уполномочил вас командовать этими людьми? — с вызовом обратился к нему Тейшейра, и тот обнажил два ряда желтых зубов, но ничего не ответил.

Тейшейра забрал узду из рук туземца и сам закончил седлать свою лошадь. Вскочив на нее, он спросил у Моты, не видел ли тот дона Франсишку. Мота пожал плечами, выказывая обиду и нерасположение. Никаких отрядов у Бангвинима не было. Мота знал об этом так же хорошо, как и он. А дон Франсишку находился в трех милях отсюда, у Бенастерима, поскольку был фидалгу[58] старой закалки и, ничего другого не зная, не мог не броситься в самую гущу схватки. По крайней мере, так рассуждал Тейшейра, ничего другого не зная.

Он проехал мимо старого дворца Идалькао и монастыря Сан-Франсишку, стены которого уже были покрыты разводами черной плесени, которую муссон оставлял на каждом камне в городе. Площадь с pelourinho velho[59] была почти безлюдна, у столба никто не томился. Вскоре он миновал последнее из строений и оказался на проселке, шедшем среди банановых рощ. Дорога шла в гору, и деревья редели, а затем и вовсе исчезли. Две старые пинии обозначали середину пути. Из-за дождей вся местность густо поросла волокнистой травой, превратилась в зеленый ковер, скрывавший и кочки, и расселины. Переведя лошадь на шаг, он стал забирать вправо, чтобы не угодить в топь, а когда обогнул последний подъем, открылся вид на реку Зуари. До частокола и стен Сан-Паулу оставалось не более пятисот шагов, а вода в реке, если не было прилива, здесь доходила разве что до пояса. Один из людей, сидевших за внешней стеной, заметил приближение Тейшейры и стал махать рукой, чтобы тот удалился. Он спешился и, пригнувшись, повел лошадь в поводу, порой переходя на бег, спеша под прикрытие частокола. Не было никаких признаков ни отрядов Идалькао, ни дона Франсишку.

Все началось, как только Тейшейра привязал свою лошадь с задней стороны крепости, — град выстрелов, за которым последовали три или четыре более мощных залпа. Значит, у тех имелась небольшая пушка, не такая крупная, чем те, с которыми они столкнутся в случае отплытия, но звучавшая сейчас пугающе, ибо человеческая плоть и кости противостоять ей не могли.

— Ложись! Ложись! — крикнул ему Трухильо, когда он бросился к стене и раздался еще один залп.

Он прыгнул вперед и вниз, упав в пыль рядом с сержантом. Подняв голову, он увидел, как один из людей, лежавших ниже в цепи, поднимается на ноги, словно сомнамбула. Трухильо снова закричал, но вставший молодой человек только тупо обернулся. Вид его был недоуменным. Снова ударило по ушам, и Тейшейре показалось, будто солдат подпрыгнул, кружась едва ли не в танце, если не считать того, что челюсть его взорвалась месивом из крови и костей. Парень упал, попытался встать, не осознавая, что ранен, пока рука его, приподнявшись, не обнаружила пустоты, и все с тем же недоуменным видом — как, это все, что осталось от моего лица? — он извлек из полости большой костяной осколок. Тогда он завопил.

— Дон Франсишку, — крикнул Тейшейра, обращаясь к Трухильо, который раздраженно помотал головой.

— Попробуйте дальше, на посту Мендеша! — Он крикнул что-то еще, но Тейшейра уже отправился в путь.

Пост Мендеша представлял собой деревянный блокгауз. Там никого не было. По ту сторону реки густой кустарник и низкорослые деревья доходили чуть ли не до самого берега. Ветер менял направление, дул то в одну сторону, то в другую. На реке дуть будет сильнее, сказал себе Тейшейра. Время еще оставалось. Он поглядел налево, туда, где земля полого спускалась к воде. Болото.

— Вас прислал Трухильо?

Тейшейра резко обернулся. Там стоял обнаженный по пояс человек с изможденным лицом и налитыми кровью глазами. В одной из его худых рук покачивалась бутылка. Человек опустился на землю и сморщился, а потом поднес бутылку ко рту. Тейшейра ему кивнул и снова осведомился насчет дона Франсишку. Человек рассмеялся, потом закашлялся и сплюнул.

— Вы Мендеш? — спросил Тейшейра.

— Я был Мендешем, — последовал ответ.

Он начал сильно дрожать, лицо его исказилось судорогой, затем он перекатился на бок. Тейшейра попятился.

— Вот именно, — прошипел Мендеш. — Беги, беги, и как можно быстрее. Лихорадка и к тебе подбирается. Давай, беги! Беги! — Он уткнулся лицом в землю.

Тейшейра побежал. Когда он оглянулся, то увидел, что Мендеш лежит на прежнем месте, но к нему подошли трое других, таких же истощенных, как и он. Они стояли и смотрели на Тейшейру, пока он не отвернулся.

Мота выстроил своих людей в пальмовой роще за городом и разъезжал перед ними, помахивая изукрашенной узорами аркебузой. Тейшейра, легким галопом проезжавший мимо, счел это зрелище нелепым и не ответил на приветствие самозваного командира.

— Дон Жайме! Дон Жайме Тейшейра! — крикнул Мота ему вслед, но тот продолжал ехать. — Вы же искали дона Франсишку!

При этих словах Тейшейра остановился и развернул лошадь. Мота указал куда-то между деревьев. Среди стволов едва виднелось здание с красными стенами из местного камня, уже покрытыми черными полосами местной плесени: это была церковь Носса-Сеньора-да-Серра, выстроенная уже после того, как герцог вернулся с Малакки. Но чтобы дон Франсишку молился?

— Он позади, на лугу! — крикнул Мота, а затем засмеялся над нескрываемым изумлением Тейшейры. — Пытается поймать коня!

Мота продолжал хохотать, но Тейшейра уже повернулся к нему спиной. Среди деревьев, да еще под прикрытием города, ветра не было вообще.

Он увидел то, что и было обещано: человека и коня. Дона Франсишку и его белого мерина, единственного белого коня на всем острове, о чем с самого дня своего прибытия дон Франсишку не уставал повторять каждому, кто соглашался его слушать. Человек, протягивавший коню горсть увядшей травы, был ростом чуть выше Тейшейры, ширококостным и мускулистым. У него было тяжелое лицо, лицо крестьянина, которое он пытался превратить в нечто более утонченное и благообразное, отращивая маленькую заостренную бородку. Был он румяным и сердечным в общении, если только ему ни в чем не перечили. Тогда его близко посаженные глаза прищуривались, уходя глубоко в глазницы, вслед за чем дон Франсишку разражался вспышками гнева. У него имелся зуб на многих других фидалгу, проживавших на острове. В первую же неделю по прибытии сюда он убил человека, и герцог отчитал его за это. Третий или четвертый сын из благородной семьи, он никогда никому не объяснял, почему оказался здесь, в Индиях, на другом конце света. Сделки, которые он заключал, были случайными и неприбыльными. Но он владел единственным на острове белым конем.

Сейчас конь сопел. Дон Франсишку подошел к нему с травой в протянутой руке. Конь сделал было шаг навстречу, но когда дон Франсишку свободной рукой потянулся за уздечкой, мерин повернулся и легким галопом отбежал на несколько шагов.

— Черт! — воскликнул дон Франсишку, швыряя наземь несоблазнительную приманку.

Конь наблюдал за ним с безразличием. Дон Франсишку посмотрел в небо, словно очи, к которым он взывал, могли даровать ему утешение. Потом он заметил Тейшейру.

— Слишком уж норовист! — крикнул он, неожиданно повеселев, и хлопнул Тейшейру по плечу. — Вдвоем мы с ним живо управимся. — Он принялся указывать Тейшейре, где ему стоять, как сам он будет гнать коня на него, рассказал о причудах и странностях своего любимца. Наконец он обратил внимание, что лицо Тейшейры превратилось в застывшую маску. — Что такое? — спросил он. — Дурные вести из Бенастерима? Я там нужен?

— Вы нужны на борту корабля, — сказал Тейшейра. — Вы были нужны там еще час назад.

Он увидел, что глаза дона Франсишку на секунду сузились, но потом его веселость вернулась.

— Что ж, корабли ведь никуда не убегают, верно? В отличие от этого жалкого одра… — Он выдавил из себя смех; конь наклонил голову и принялся пощипывать пучки травы. — Давайте, дон Жайме. Мы в минуту доставим его на борт.

Тейшейра тяжело сглотнул, загоняя внутрь плотный комок гнева, набухавший у него в горле.

— У нас нет времени для таких, — он едва не сказал «дурачеств», — дел. И на «Ажуде» нет сена для вашего коня. Все тюки предназначены для Ганды. Мы с вами так решили еще неделю назад. Вы что, не помните?

Последняя его фраза была ошибкой. Он понял это, когда дон Франсишку побагровел, недолго сопротивляясь нарастающей злости, которая легко взяла верх, и тогда он принялся выплевывать в Тейшейру слово за словом — дескать, тот и «выскочка», и «подхалим», и «прихвостень герцога», не стоящий «одного копыта этого коня» или даже «двух его отсеченных яиц», а вот конь поплывет с ним, даже если это означает ждать до следующего года…

Тейшейра отвернулся от всего этого в холодной ярости. Дон Франсишку все еще кричал, когда он обогнул церковь и отвязал свою лошадь от ограды.

— Ветер переменчивый. — В тени дверного проема обнаружился Гонсалу. — Я увидел здесь вашу лошадь, — сказал он в объяснение своего присутствия. — И его. — Он указал по другую сторону церкви. — Думаю, теперь самое время рискнуть и отплыть. И он нам тоже нужен, если мы не хотим, чтобы наши люди сидели сложа руки. Им это Не нравится…

Тейшейра коротко кивнул:

— Ждите здесь.

Он поскакал обратно к пальмовой роще, где люди Моты теперь растянулись на земле и обмахивались листьями, изнывая от жары. Мота расседлал свою лошадь и присоединился к ним. Когда к нему подошел Тейшейра, он в удивлении поднял голову, сел, затем с трудом поднялся на ноги.

— Вы нашли его, дон Жайме?

Ухмылка Моты казалась частью его лица — неискоренимая, почти оскорбительная. Тейшейра спешился, собрался, тяжело сглотнул.

— У меня к вам просьба, дон… дон…

Он вдруг осознал, что не знает имени Моты.

— Жайме, — сказал Мота, ухмыляясь еще шире при виде внезапного смущения. — Я, как и вы, дон Жайме. В чем состоит ваша просьба?

Когда Тейшейра вернулся, в лице Гонсалу что-то промелькнуло — скорее проблеск осмотрительности, но не удивления. Потом он снова принял вид безучастного наблюдателя или же протоколиста какого-то абстрактного суда, далекого от всего, что могло произойти в следующий миг. Он не сказал ни слова. Дон Франсишку в очередной раз пытался приблизиться к своему коню, который играл с ним в ту же игру, позволяя подойти к себе и потянуться за уздечкой, чтобы потом неожиданно отступить.

— Дон Франсишку!

Тот обернулся. Тейшейра поднял аркебузу Моты, уравновешивая ее одной рукой. Дон Франсишку перевел взгляд с его лица на оружие. Мгновение казалось, будто он не понимает, что это такое, потом он выбросил вперед руки и растопырил ладони, как будто мог отразить пулю. Рот его приоткрылся, и он, похоже, пытался что-то сказать, но изо рта его не вырвалось ни звука. Он сделал шаг вперед. Тейшейра нажал на спуск.

Он увидел, как дон Франсишку споткнулся и едва не упал. Грохот ударил в голову, затем стал биться в ней, словно угодил там в ловушку. Глаза слезились, а ноздри горели от пороховой гари. Дон Франсишку изумленно уставился себе на грудь. Изумление сменилось недоумением, затем гневом, когда он обернулся, чтобы увидеть, как ноги коня подгибаются под его брюхом, как животное падает. Тяжелая пуля снесла ему верхнюю часть головы, и конь был мертв еще до того, как грянулся оземь.

Ощущая резь в глазах, он наблюдал, как фидалгу отворачивается от трупа, а затем шагает к нему, нашаривая рукой шпагу. Тейшейра бросил свое оружие и стоял на месте, скрестив на груди руки. Десять быстрых шагов, и лицо дона Франсишку оказалось прямо перед его собственным, красное от злости, потрясения и даже неверия в то, что ему могли нанести такое безмерное оскорбление. Глаза дона Франсишку усохли до черных олив, глубоко погрузившись в глазницы; рот открывался и закрывался так близко, что Тейшейра ощущал запах дыхания, но при этом он ничего не слышал.

— Нам пора отправляться, — сказал он.

Звуки собственной речи странно бухали у него в голове. Выстрел оглушил его.

Когда они подходили к причалу, слух стал урывками возвращаться. Странные шумы прорезывались сквозь вату, набитую в его череп, — неистовые крики и громкие доклады, которые могли быть также стрельбой или хлопаньем люков. Тейшейра стоял посреди палубной суматохи, глядя вверх, на такелаж, меж тем как матросы так и носились вокруг, следуя приказаниям Гонсалу и дона Франсишку. Он искал глазки Осема, но нигде его не видел.

— В трюме! — наконец прокричал ему Эштеван Гомеш, когда Тейшейра спросил о нем трижды, всякий раз указывая себе на уши. — Со зверем!

Боцман махнул рукой в сторону открытого люка. Посмотрев вниз, Тейшейра увидел одни только движущиеся тени, но он и так прекрасно знал, как выглядит зверь. В случае надобности, чувствовал Тейшейра, он сумел бы описать зверя так точно, что по описанию можно было бы выполнить рисунок. Он снова взглянул вверх. Паруса наполнялись и пустели, натягивались и расслаблялись. Матросы теперь карабкались вниз по реям. Он услышал приглушенное ритмичное ворчание — крики тех, понял он, кто вытягивал самый толстый трос на «Ажуде» — швартовочный канат. Слух понемногу возвращался. А потом, когда он поднял взгляд, все полотнища на корабле, от большого треугольного паруса на корме до крохотного вымпела на носу, неожиданно опали. Ветер стих.

Все остановилось, и в это мгновение к Тейшейре полностью вернулся слух. Люди глядели то на паруса, то друг на друга. Он слышал глубокую и непроницаемую тишину, воцарившуюся на «Ажуде». Гонсалу в одиночестве стоял на полуюте, отвернувшись от всех остальных. Потом тишину нарушил донесшийся из открытого люка странный звук, что-то вроде визга…

Нет, фырканье, переходящее в визг, и это повышение тона звучало подобно насмешке. Это был зверь: тот самый, которого Осем называл Гандой. И тогда ему вспомнился тот солдат у Бенастерима с озадаченным выражением на лице — или на том, что оставалось от его лица. Голос Гонсалу развеял эти мысли.

— С тех реев — убрать! Быстро!

Он указывал на разные паруса. Команда недоуменно переглядывалась, ничего не понимая. Гонсалу показал в сторону от моря, и тогда они увидели то, что раньше увидел он.

К ним плыла огромная плотная стая черных туч. На востоке возвышались зеленые холмы, покрытые буйной растительностью, в которую там и сям вклинивались ярко-красные заплаты глинистой почвы. Буря уже была над ними. Ближе поблескивали серебристые речушки и ирригационные каналы, проходившие через рисовые поля туземцев. А это красивая страна, подумал Тейшейра, особенно теперь, когда я ее покидаю. Он взобрался по трапу на полуют.

— Ветра будет достаточно, — сказал Гонсалу. — Теперь помолимся о воде.

Вскоре баркасы потянули их от причала, и «Ажуда» стала слепо тыкаться носом в поток воды. Тейшейра подождал, пока перед глазами у него пройдет грот, а затем снова взглянул через реку. Сначала он ничего не увидел, но затем вспышка света на дальнем берегу сообщила ему о том, что люди Идалькао успели перетащить свои пушки выше по течению. Над равниной в глубине острова быстро распространялась тень, меж тем как приближавшийся ветер пригибал дикорастущие травы, тростники и посевы.

— Дон Франсишку под палубой, наводит пушки, — сказал Гонсалу, потом крикнул одному из матросов, чтобы тот подтянул трос, который свободно раскачивался над их головами, свисая с рея треугольного паруса.

Тейшейра оглядел заполненную народом палубу, но Осема по-прежнему нигде не было видно. Двое матросов, перегнувшись через борт в средней части судна, производили замер глубины: они перехватывали руками натянутый линь, который расслаблялся, как только лот касался дна, и ритмично, один за другим, выкрикивали показания.

— Три сажени, и поднимается! — крикнул один.

— Лево руля двадцать градусов! — приказал Гонсалу, и Тейшейра, всматриваясь вниз через кормовой леер, увидел, как в воде послушно повернулся угадывавшийся по очертаниям руль.

«Ажуда» медленно ложилась на новый курс — чуть приметная кривая выводила судно на середину реки. Симметричная кривая приблизила бы ее к дальнему берегу. Он видел карты фарватера, по которому им предстояло проследовать, — тот расщеплялся мелями и песчаными банками, которые течение Мандови наносило с удаленных холмов, распределяя их по дну в произвольно меняющемся порядке.

— Так держать! — крикнул Гонсалу, затем, кивнув Тейшейре, скользнул вниз по трапу, пробрался по палубе, прыгая по ящикам, тюкам и бочкам, и занял надлежащий ему пост в рубке на баке.

Его сменил на полуюте Эштеван Гомеш и стал передавать рулевым указания, которые Гонсалу выкрикивал в сторону кормы. Лотовые продолжали замеры глубины, но так как судно сейчас находилось в самой глубокой части фарватера, то они в том же ритме, что и прежде, выкрикивали только одно: «Дна нет!» Потом их нагнал ветер, и Тейшейра почувствовал, как обшивка судна прогибается под усиливающимся шквалом, а корабль двинулся вперед, словно какой-то великан уперся плечом в корму и так впрягся в работу, что его вес начал медленно превосходить дедвейт перегруженного судна. Выкрики Гонсалу стали раздаваться чаще, а голос Эстевана, стоявшего рядом с Тейшейрой, воспроизводил указания лоцмана немедленным эхом. Тогда он понял, зачем Гонсалу до того приказал убрать некоторые паруса: «Ажуда», хоть и набирала скорость, маневрировала медленно, начиная каждый из поворотов много секунд спустя после отдачи приказа.

Мысы Дивади и Чорао скользнули мимо, и вскоре корабль пошел вдоль дальнего берега реки, не более чем в сотне шагов от него. Посмотрев вперед, Тейшейра увидел застывших в ожидании канониров и их лошадей, привязанных на порядочном расстоянии от берега. Пушки были нацелены на «Ажуду». Матросы с лотами по-прежнему выкрикивали замеры глубины: слева по борту — четыре сажени, справа по борту — свободно. Гонсалу держал корабль как можно дальше от берега, но когда по левому борту глубина уменьшалась до трех с половиной саженей, ему приходилось менять курс «Ажуды», всякий раз на десять градусов, легонько подталкивая ее обратно в фарватер и ближе к поджидающим пушкам.

— Они попробуют управиться за два залпа, — сказал Эштеван, глядя в ту же сторону, что и он. — На большее у них не хватит времени. Если мы проскочим над отмелью.

— Дон Франсишку внизу, с орудийными расчетами, — сказал Тейшейра. — Мы не останемся беззащитными.

Эштеван фыркнул.

— Мы и так перегружены, — сказал он. — Если он хочет помочь, пусть лучше выбросит все эти пушки за борт.

Пока он говорил, Тейшейра увидел, что люди на берегу быстро собрались у своих орудий, а сами пушки изрыгнули голубые дымки.

— Пригнуть головы! — проревел боцман, а мгновением позже до них долетели беспорядочные глухие щелчки. — Поторопились, — пояснил Эштеван, когда Тейшейра стал оглядываться в поисках повреждений. — Ядра упали впереди нас.

«Ажуда» невозмутимо двигалась дальше, и вскоре Тейшейра почти различил лица канониров, лихорадочно забивавших в пушки новые заряды пороха и ядра. Теперь наша очередь, подумал Тейшейра. Судно проходило прямо напротив орудий. Ну же, думал он, ты, болван, высокомерный крестьянин, давай, и, словно в ответ, сквозь люк донесся грубый рев дона Франсишку, раз, другой, а потом пушки «Ажуды» выстрелили.

Сначала он подумал, что попали в них самих. Потом — что взорвался пороховой погреб. С пушечной палубы вынеслась взрывная волна, мощный воздушный кулак, от удара которого содрогнулось все судно, и берег на секунду стал невидим из-за плотной завесы дыма. Казалось, после такого залпа ничто не могло уцелеть, но, когда дым развеялся, он увидел, что канониры остались невредимы и опять принялись за работу со своими орудиями.

— Промахнулись, — сказал Эштеван. — Теперь они нас накроют.

Тейшейра смотрел, как канониры на берегу перекатывают свои пушки, поворачивая их вслед удаляющемуся судну. Эштеван опустился на палубу.

— Когда можешь заглянуть в жерло, тогда они и стреляют, — сказал он с ухмылкой.

Тейшейра улегся рядом с боцманом.

Им пришлось ждать всего несколько секунд до нового призыва пригнуть головы, на этот раз исходившего от Гонсалу. В это самое мгновение из грузового люка выбрался дон Франсишку — лицо его почернело, и он сыпал проклятиями в адрес оставшихся внизу канониров. Тейшейра видел, как тот оглянулся, а затем вздрогнул, когда ближайший к нему моряк, пожилой человек, стоявший между двумя большими клетями, вдруг бросился на него. Но матрос упал прежде, чем достиг своей цели, и снова раздалось глухое потрескиванье. Дон Франсишку ухмыльнулся при виде промаха, и зубы его на фоне закопченного лица выглядели очень белыми. Об этом Тейшейра вспомнил впоследствии, как и о странном падении моряка — точно кто-то вдруг схватил его за ноги. А ведь рядом с ним никого не было. Последовали несколько всплесков, немного впереди корабля, по левому борту.

— Промахнулись, — сказал он Эштевану, но тот помотал головой, указывая на грот-мачту.

— Не совсем.

Брас по левому борту раскачивался, свешиваясь с конца рея. Шкафут под ним выглядел так, будто что-то оставило в нем вмятину. Дерево было расщеплено, а блок браса исчез.

— Этот человек болен!

Голос принадлежал дону Франсишку. Он перевернул матроса на спину и стоял над ним.

— Я говорю, этот человек болен! — крикнул он громче, но никто из команды не сдвинулся с места; все глядели вперед.

Дон Франсишку с отвращением осмотрелся, встретился взглядом Тейшейрой, стоявшим на полуюте, и выражение его лица стало еще жестче. Потом, не найдя ответа, он оставил моряка там, где тот лежал, стал пробираться, минуя множество препятствий, по палубе к баку, чтобы присоединиться к Гонсалу. Судно теперь двигалось быстро, выходя в устье реки и направляясь к открытому морю. Матросы молчали, и единственными звуками были выкрики лотовых, которые раздавались даже во время обстрела, — голоса их раскачивались взад-вперед, словно маятник.

— Свободно!

— Свободно!

Тейшейра оглянулся и увидел, что в городе уже разразилось наводнение. Вода в реке была переменчивой: ветер вспарывал ее поверхность в преддверии бури, а потом дожди разглаживали волны, и блеск воды тускнел. Тейшейра припомнил тяжкую теплоту муссонных ливней, дождевые капли величиной с мужской кулак. Сейчас черные тучи позади них громоздились друг на друга, складываясь в огромные башни, а порывы ветра все усиливались, ритмично наваливаясь на судно. Он слышал, как скрипят мачты, как трутся они о доски настила, а впереди виднелись смешанные воды: неспокойная поверхность устья уступала место размашистой зыби в том месте, где река становилась морем. Отмель была где-то там, невидимая под взбаламученной поверхностью.

Тейшейра представил себе этакий полумесяц, нору чудовищного червя, оградительно свернувшегося у речного устья. Говорили, что такие существа водятся во внутренних областях этой страны. В действительности, как он знал, эта отмель была утолщением песчаных наносов, которые течение Мандови способно было оттолкнуть только на такое расстояние, не дальше, неровным подводным плато, над которым местные плоскодонные пакели проскальзывали безо всякого для себя вреда. Все остальные суда ждали прилива. Как-то раз он вместе с растущей толпой наблюдал за тем, как сел здесь на мель «Синку Шагаш», убегавший от бури, а сейчас то же самое приходилось делать и им. Буря тогда настигла его и била корабль час за часом, пока не повалила набок, а потом снова била, пока тот не разломился посередине и не стал сбрасывать команду в бурные воды. Корабль слишком поздно отчалил; на него нахлынул отлив, срывая людей с палуб и увлекая их в море, где они и тонули. На берег выбрались всего пятеро. Тейшейра помнил, что одним из них был Гонсалу, но вины на него никакой возложено не было. Заслуга герцога.

Сейчас они были почти в точности посреди между мысами, и лоцман умолк: выбранное направление должно было позволить им пройти над отмелью. Гонсалу был совершенно неподвижен и до крайности сосредоточен. Он напряженно вглядывался вперед, словно бы вчитываясь в письмена вод. Умолк даже стоявший рядом с ним доц Франсишку. Лоцман старался найти пролом, какую-нибудь брешь в этой выгнутой плотине. Потом, намного раньше, чем ожидал Тейшейра, по кораблю пробежала мягкая дрожь и судно внезапно замедлило ход, так быстро, что даже лотовые не смогли ничего уловить, — словно корпус прошел через смоляное болото. «Ажуда» дернулась вперед и высвободилась.

— Господи, — бормотал Эштеван, — Господи, Господи, Господи…

Тейшейра с ухмылкой обернулся к нему.

— Мы прошли, — сказал он.

Но Эштеван помотал головой.

— Мы на мели, — сказал он. — Это был не гребень. Даже и не банка. Мы слишком низко…

Он еще не закончил говорить, когда Тейшейра увидел, что Гонсалу поднял руку. С секунду он ее подержал, потом уронил, и в это же мгновение по шпангоутам «Ажуды» пробежала та же мягкая дрожь, а вода внезапно сделалась вязкой… Песок, подумал Тейшейра. Несколько ведер песка. Неужели мы в нем завязнем? Корабль все замедлял и замедлял ход. И остановился.

Матросы немедленно побежали к мачтам, взбираясь по лестницам и линям и ползая вдоль реев, пренебрегая при этом пертами. На палубе они раскидывали в стороны клети и ящики, чтобы добраться до крепительных уток и талей, а потом собирались в группы, чтобы вытягивать фалы. Большой треугольный парус над их головами свободно болтался в одном из углов, пока трое матросов взбирались по наклонному рею.

— Режьте шкоты! — крикнул им Эштеван. — Пусть падает!

Он ухватил Тейшейру за плечо и потащил вниз с полуюта. Секундой позже огромный парус тяжело рухнул на палубу, где они только что стояли. По всему судну матросы сражались с парусиной, канатами, линями, разнообразными талями, пытаясь убрать паруса.

Тейшейра стал пробираться вперед. Двое человек, не востребованных наверху, только сейчас поднимали упавшего палубного матроса и заворачивали его в кусок парусины. Мельком взглянув на его лицо, Тейшейра понял, что тот мертв, хотя никаких ран видно не было. Он поспешно прошел мимо, взобрался по трапу в рубку на баке и увидел, что Гонсалу, по пояс перегнувшись через леер, глядит вниз, в воду. Сбоку от него стоял дон Франсишку, лицо которого при появлении Тейшейры окаменело.

— Еще бы фут воды, — негромко сказал сам себе Гонсалу. — Еще бы узел скорости.

Тейшейра проследил за его взглядом. Вода под носом «Ажуды» и вплоть до самой рубки на баке была глубокой и темной. Потом она неожиданно пожелтела. Песок, понял Тейшейра. Они застряли на самом краю отмели, балансируя на глубине чуть более одной сажени. На палубу громко упали первые брызги дождя. Все трое посмотрели наверх. Рангоут уже почти опустел, последние матросы ползли обратно по реям или спускались по мачтовым лестницам. Небо над ними удушали грозовые тучи.

— Всего лишь шторм, — угрюмо сказал дон Франсишку. — В прошлый раз мы видали и похуже. Опростал мне брюхо, словно ночной горшок, но мы сквозь него прорвались.

— Это в открытом море, — отозвался Гонсалу. — А здесь он нас разнесет в щепки.

Он еще раз посмотрел за борт. Дождь полился пуще, и ветер усилился, свища между мачтами и реями. Когда Гонсалу снова к ним повернулся, лицо у него преобразилось.

— Выход, возможно, есть. Мы еще не совсем пропали.

Говорил он быстро, повышая голос, чтобы перекрыть шум ветра. Когда он закончил, дон Франсишку принялся орать, отдавая приказания матросам.

Они разделили команду в соответствии с вахтами, и дон Франсишку взял на себя командование на нижней палубе, а Гонсалу — на верхней. Тейшейра спустился по трапу вместе с переговаривавшимися вокруг него палубными матросами. Он попал в хаос.

Между палубами все еще висела удушливая пороховая гарь, толстым слоем цеплявшаяся к изнанке верхней палубы, и воздух под ней был горячим и плотным, пропитанным запахом пота и вонью трюмной жижи. Свет, поступавший через люки и пушечные порты, едва пронизывал эту взвесь, а загружена нижняя палуба была еще безалаберней, чем верхняя. Переборки, призванные упорядочивать груз, только мешали матросам, сновавшим туда и сюда в подводном мраке, — этакие смутные промельки движения, повинующиеся окрикам дона Франсишку. Они ворочали и перетаскивали огромные ящики и сундуки, бочки и тюки, и снова тюки. Запас твердой древесины переносили вперед ствол за стволом, словно великое множество таранных бревен. Из тьмы, царившей на корме, одна за другой выкатывались бочки, подгоняемые сгорбленными фигурами. Дерево грохотало о дерево, слышались глухие удары, лязг и дребезг, пыхтение осыпаемых проклятиями и сыплющих проклятиями матросов. Тейшейра отступил под открытый люк как раз в тот момент, когда буря разразилась над ними в полной мере. Его накрыло полотнищем дождя, и он в мгновение ока промок до нитки. Глянув вверх, он успел увидеть бурлящие черные тучи. Следующее полотнище ударило Тейшейре прямо в лицо, заставив его снова отойти в сторону кормы.

— Жайме! Дон Жайме! — Перед ним смутно маячило лицо Осема, едва различимое в свете, проникавшем сквозь ближайшие к корме пушечные порты, который теперь, в зеленом мраке бури, стал еще более тусклым, чем раньше; судно содрогалось под ударами ветра. — Они что, спятили, эти белые дьяволы? — Даже сейчас с лица Осема не сходила вечная насмешливая ухмылка. — Что они делают?

Тейшейра изложил ему план Гонсалу: сдвинуть «Ажуду» с края отмели, сместив все какие только можно грузы вперед, в носовые отсеки. Осем уже тихонько смеялся, соединяя ладони в беззвучном рукоплескании.

— Сумасшедшие белые дьяволы! Все вы, до единого… — Лицо его казалось переплетением теней. Он будто бы упивался предстоящим бедствием, но затем продолжил: — Они ведь и его захотят передвинуть, так же? А он тяжелый, старина Ганда. Передвинуть его вперед вместе со всем остальным…

— Да, — сказал дон Жайме.

— Ш-ш-ш! — прошипел Осем. — Он может услышать…

Он снова засмеялся. Тейшейра покачал головой.

— Осем! Где дьявол тебя… — Крики дона Франсишку были предвестием скорого появления его самого. Увидев Тейшейру, он остановился как вкопанный и, нахмурившись, обратился к Осему. — Этот зверь, — он ткнул пальцем в темноту, — перегони его вперед. Как можно быстрее.

Он повернулся, видимо, собираясь вернуться к беспорядочной суете и шуму, которые теперь сосредоточились в носовой части.

— Как?

Вопрос был задан Осемом. Тейшейра коротко кивнул обоим и стал пробираться обратно к люку, а вдогонку ему летели разгневанные слова дона Франсишку:

— Как? Ты отвечаешь за этого зверя, и ты еще спрашиваешь меня…

Вода с открытой верхней палубы лилась как из ведра. Пока Тейшейра взбирался по трапу, дождь так исхлестал ему лицо, что кожа начала саднить. Ветер теперь стал ураганным. Он споткнулся и упал на колени. Чья-то рука ухватила его.

— Как там внизу, закончили? — прокричал ему в ухо Эштеван.

— Почти! Еще зверь, они пытаются…

Эштеван кивнул — мол, я все понял.

— Корабль начинает крениться. Времени уже мало.

Все грузы, уложенные на верхней палубе, тоже были перемещены вперед, и казалось, что над баком появилась надстройка из клетей, сундуков и бочек, связанных вместе и подпертых досками в тех местах, где они могли опрокинуться за борт. Тейшейра увидел, что палуба действительно наклонилась — правый борт судна заметно возвышался над левым. Дождь омывал палубу волнами, захлестывая сточные желоба и переливаясь через планшири. Небо было попросту черным, и его беспросветная твердь собиралась вдавить их в море.

Он увидел, что ему машет рукой Гонсалу.

— Внизу закончили? — прокричал тот.

— Остался только зверь, — прокричал в ответ Тейшейра.

Ветер так и норовил сбить их с ног. Снизу донеслось несколько глухих ударов, и он в неожиданном страхе оглянулся по сторонам.

— Пушечные порты закрывают! — объяснил Гонсалу.

Тейшейра благодарно кивнул и поднял взгляд: мачты сгибались под ветром, самые верхние реи трепетали, незакрепленные лини хлестали воздух. Секундой позже он упал ничком и заскользил по палубе.

Судно опрокинулось.

Лоцман на мгновение застыл, затем бросился вперед, увлекая за собой матросов.

— Все вп'ред!

Тейшейра поднялся и последовал за остальными. Нос «Ажуды» погружался в воду, она словно перегибалась в средней своей части, бимсы ее скрипели и протестующе напрягались, пока не стало казаться, что корабль может разломиться пополам, — но затем, с мучительной медлительностью, как будто море вокруг ее шпангоутов замерзло и она вырывалась на свободу с бесконечной осторожностью, корма начала подниматься. Так она повисела одно мгновение, затем скользнула вперед…

И остановилась.

Тейшейра взглянул на Гонсалу, лицо которого в этот момент не выражало ничего, кроме отчаяния. Потом какой-то шум пробился снизу сквозь завывания бури, и люди, сгрудившиеся в рубке на баке, стали озираться вокруг, напряженно и тревожно. Послышались глухие тяжелые удары, но их тут же перекрыли пронзительные вопли и крики, множество голосов поднялись разом, а потом один голос поднялся над ними всеми, и это был вопль невероятно долгий и громкий. Он внезапно прервался, словно задушенный или перерезанный, а последовавшие за ним звуки оказались погребены в какофонии бури.

Потом корабль двинулся снова, всем своим объемом и весом медленно и неукротимо соскальзывая в воду. Тейшейра поднял взгляд на Гонсалу, с грехом пополам балансировавшего на самом верху пирамиды из грузов. Ему казалось, что «Ажуда» просто зарывается носом в волны, ныряет вперед и вниз, чтобы никогда больше не подняться. Судно наклонялось и наклонялось, и он думал о том весе в носовой его части, который тянул их вперед и вниз. Он перекрестился и закрыл глаза, ожидая первого холодного шлепка воды.

Но хотя бушприт коснулся воды и, как позже сказал ему Эштеван, на корме руль судна на фут приподнялся над водой, корабль медленно соскользнул с отмели и нос его снова поднялся, а корма в конце концов опустилась в глубокую воду. Судно кренилось то влево, то вправо, раскачиваясь, прежде чем заново обрести равновесие. Тейшейра открыл глаза.

Больше им ничто не препятствовало. Ветер, налетавший сзади, толкал освободившуюся «Ажуду» вперед, на запад, в открытый океан.

Два тела зашили в мешки, а мешки бросили в море. Дон Франсишку, запинаясь, прочел заупокойную молитву, а потом матросы собрались у топки, где стали жечь благовония и распевать на своем языке. К этому бессвязному жужжанию моряки, казалось, присоединялись случайным образом, то по одному, то помногу, возвращаясь, как только это позволяли им их обязанности, меж тем как Осем присматривал за огнем и брошенными в него маленькими смолистыми кубиками, добиваясь, чтобы каждый из них прогорал полностью, обращаясь в кучку белоснежной золы.

— У Ганды под шкурой есть песок, знаете эту историю, дон Жайме?

Он помотал головой.

— В другой раз. Его может разозлить любая мелочь, и тогда, — он изобразил поджигание запала, — бум! Как чудесные пушки дона Франсишку. Он очень вспыльчив, старина Ганда. А эти глупые туземцы, они теряют голову при первом признаке опасности, а потом ко всему прочему теряют свои земли и становятся моряками, но это опять другая история. Тоже очень глупая.

Зверь вырвался и раздавил человека. Там, в темных недрах внизу, произошла лихорадочная свалка, давка, и, по словам дона Франсишку, один только зверь оставался спокоен, подогнав моряка к бочке, а затем навалившись на него. «С преизрядным тщанием», — так выразился фидалгу. Вот что означали те вопли, подумал Тейшейра. Корабль сдвинулся с отмели, и они снова поймали Ганду, окружив его со всех сторон грузами. Это не глупо, думал теперь Тейшейра, это смело — или, по крайней мере, хладнокровно. Он не сказал этого Осему, который все манипулировал смолистыми кубиками с помощью тонких щипчиков, осторожно передвигая их и заменяя, чтобы они горели равномерно.

Вторым погибшим был тот, кто упал во время обстрела. Эштеван осмотрел его на палубе в окружении толпы матросов, возможно, друзей несчастного, хотя, казалось, они больше любопытствуют, нежели печалятся. Сначала боцман не мог найти на нем ни единой отметины — ни пятна крови, ни хотя бы синяка. Дон Франсишку велел произвести повторный осмотр. Для начала Эштеван приподнял голову моряка, тут же, слегка поперхнувшись, уронил и снова нажал на нее большим пальцем. Она была мягкой. Кожа осталась нетронутой, но череп сзади сделался мягким, как влажная глина. Эштеван в недоумении посмотрел на стоявших рядом.

— Это то ядро, что попало в корабль, — сказал Тейшейра. Он показал на щепки в том месте, где ядро ударилось о шкафут. — Если оно слегка задело его голову, вот так… — Он изобразил полет снаряда, и тогда матросы поняли его и согласно закивали.

Дон Франсишку обращаться к нему не пожелал, сказав только:

— Значит, он погиб, защищая меня. Я обеспечу его семью. Это дело чести.

Он напустил на себя скорбный вид, а все матросы снова закивали, очень этим довольные, но потом посмотрели на труп так, точно он их каким-то образом беспокоил.

— Им нравится этот дон Франсишку, — продолжал Осем, стоя у топки. — Он — настоящий фидалгу. Они знают, что это такое. Давать деньги семье Виджара после того, как тот выказал такую тупость, — это, конечно, принесет ему огромное расположение матросов. Получить по голове летящим камнем! Смех да и только.

— Когда придет время, я напомню дону Франсишку о его обещании, — сказал Тейшейра.

— Не утруждайте себя, друг мой. Тупость Виджара такова, что этот глупец, даже умерев, неспособен воспользоваться своими возможностями. Нет у него никакой семьи.

— Но ведь матросы были довольны… — Такой оборот озадачил Тейшейру.

— Очень благородно со стороны дона Франсишку, — сказал Осем. — Даже бесполезный дар остается даром. Разве вы не помните, как благодарен был Музаффар за ваше предложение построить форт?

— Все равно я ему напомню, — упрямо сказал Тейшейра.

— Но, по-моему, дон Франсишку не захочет, чтобы ему о чем-нибудь напоминал дон Жайме, разве не так?

Тейшейра посмотрел на собеседника пристальнее. Когда он впервые увидел Осема, тот сидел сбоку от Музаффара, а король изо всех сил старался не уснуть. «Это все опиум, — признался он позже. — Не обращайте внимания. Объясните мне еще раз, зачем вы хотите построить для нас этот великолепный форт…»

Форт, как и следовало ожидать, построен не был. Они возвратились с позолоченным креслом, обеденным сервизом, Гандой (что было довольно неожиданно) и Осемом (что было неожиданнее всего). Поначалу отнюдь не было ясно, что доверенный министр короля, по сути, отправлен в ссылку. Он значился «послом Музаффара при великом герцоге д'Албукерки, слуге великого короля, дона Маноло Португальского», но послом, лишенным доверия своего властителя, а возможно, впавшим и в еще большую немилость. Это медленно доходило до их сознания, и оценка Осема в их глазах соответственно понижалась, пока он не достиг нынешнего своего положения. «Смотритель за зверем! — воскликнул он, когда Тейшейра потребовал наконец объяснений. — Осем-Гандопас!» Он тогда радостно рассмеялся, словно такой неприятный оборот в его карьере был самой чудесной удачей, и с тех пор использовал свое добродушие для отражения даже самых недвусмысленных вопросов герцога. Он никогда не открывал истинных причин своей опалы, ограничиваясь намеками на исконную вражду между мусульманами и его собственным народом, то есть раджпутами Камбея. Тейшейра подозревал, что знал Осем не больше, чем говорил. Вместо объяснений он рассказывал невероятные истории о приверженности своего бывшего хозяина к опиуму и гаремным радостям. Мать Музаффара с рождения давала ему постепенно возрастающие дозы ядов, чтобы приучить к их воздействию. В итоге насекомые, садившиеся на него, мгновенно дохли, а наложницы страшились его благосклонности — вполне естественно, ибо та всякий раз оказывалась фатальной. Даже герцог, бывало, смеялся над этими небылицами.

Тейшейра все время напоминал себе, что человек этот не был ничьим другом — ни его собственным, ни герцога, ни короля. Но потом Переш прислал ему депешу из Айямонте, в конце которой имелось язвительное распоряжение: «И включите в команду этого Осема, раз уж вы так благосклонно о нем отзываетесь». И вот он здесь, бывший королевский министр, ныне ухаживающий за зверем в трюме.

— У него на вас зуб, — продолжал Осем. — Это из-за коня, да? Почему здесь нет его коня?

Тейшейра помнил подобные вопросы по переговорам в Камбее: озадаченность, под которой различимы слабые извинительные нотки. Его тактика, в чем-то схожая с наигранной наивностью Осема, состояла в том, чтобы отвечать в таких случаях прямо.

— Я его пристрелил, — сказал он.

Осем задрал брови.

— Пристрелили? Но ведь это язык дона Франсишку, а не ваш, друг мой. Боюсь, вы могли сказать ему что-то оскорбительное, хотя бы из-за незнания местных обычаев.

Сейчас оба они готовы были рассмеяться, пародируя самих себя — или тех самих себя, которыми были на берегу. Потом Осем посерьезнел.

— Вам следует умиротворить его, дон Жайме. По-моему, одного злобного животного на борту вполне достаточно…

— Его злость ничего не означает, — с презрением в голосе отозвался Тейшейра. — Орать да палить — вот и все, что он умеет.

На этом они распрощались, и Тейшейра вернулся в крохотную каюту на баке, где стал сооружать себе импровизированный стол, придвигая к тонкой переборке сундуки и ставя их друг на друга, пока из-за переборки не послышался злобный окрик дона Франсишку: «Тихо!» Он в унынии оглядел свое обиталище, улегся на койку и заснул.

Последовавшие дни проходили неощутимо, отличаясь один от другого не видами или звуками, всегда неизменными, но ветром. С каждым его порывом паруса раздувались, словно огромные легкие, но теперь, когда земли нигде не было видно, Тейшейре казалось, что корабль просто качается вверх-вниз на зыби, никуда не продвигаясь. Ветры, капризные и слабые, то дули, то затихали, постоянно меняя направление, так что матросы постоянно карабкались по мачтам и реям, наивыгоднейшим образом устанавливая паруса, которые не позже чем через час приходилось переустанавливать, чтобы их драгоценная сила не расходовалась на бесполезное обмахивание просоленного и раскачивающегося корпуса. Они плыли на запад, и при каждом восьмом перевороте песочных часов дон Франсишку и Гонсалу сменяли друг друга на вахте, хотя командовал судном фактически лоцман. Гонсалу устроил на полубаке небольшой парусиновый навес, под которым и проводил свои дни, наблюдая за водой, чтобы обнаружить изменения в направлении ветра. После того краткого мгновения, когда показалось, что они пропали, и на лице лоцмана мимолетно отобразилась безнадежность, он больше ничем не выдавал своих чувств. Говорил он редко, и хотя дон Франсишку, в интересах дисциплины, настоял, чтобы трапезничали они вместе, трапезы эти проходили в неловком молчании; оба избегали смотреть друг другу в глаза. Час за часом просиживая на баке и передавая указания Эштевану, Гонсалу в большей мере являлся частью корабля, нежели его команды. Во время ночных прогулок по палубе — жара в его каюте часто бывала удушающей — Тейшейра наблюдал, как тот стоял, прямой и совершенно неподвижный, припав глазом к маленькому квадранту, наведенному на Полярную звезду, и выжидал порой добрых полчаса, чтобы грузик инструмента достаточно уравновесился. Тогда Гонсалу записывал показания и спешил вернуться к своим картам и чертежным приспособлениям. В одну из ночей Тейшейра последовал за ним.

— Мы вот здесь, если я правильно все вычислил.

Гонсалу уперся пальцем в конец линии, начинавшейся от кружка, обозначенного «Гоа», и зигзагами шедшей вперед, образуя зазубренную параболу. Любопытство Тейшейры его, похоже, не удивило и не насторожило. Говорил он тихо и почти монотонно, поскольку предмет этот был слишком ему знаком, слишком въелся в его сознание, чтобы вызывать особый интерес.

— Землю мы увидим у Гвардафуя. А может быть, только у Дельгадо. — Он указал на два мыса, далеко отстоящие друг от друга на побережье, вдоль которого им предстояло плыть. — Затем — Мозамбикский пролив. Чтобы пройти через него, нам нужно дождаться благоприятного ветра, но к тому времени шансы у нас возрастут.

Тейшейра взглянул на остров Сан-Лоренсу.

— А почему не плыть прямо?

Он провел прямую диагональ к оконечности континента. Гонсалу помотал головой.

— Слишком рано для этого времени года, и, потом, эти мели у Гаражуша… Вот здесь.

Тейшейра провел кончиком пальца по карте, прочертив линию к другой стороне континента, к Сан-Томе, крошечной точке в изгибе огромной массы суши.

— Здесь нам надо будет высадиться на берег, — сказал он. — Там мы получим указания. — Гонсалу нахмурился, но ничего не сказал. — Дон Франсишку это понимает? — продолжил он.

Гонсалу пожал плечами и некоторое время молчал.

— Это имеет отношение к зверю, — сказал наконец лоцман.

Тейшейра, с запозданием поняв, что это вопрос, поспешно кивнул.

— Зверь — это и есть наша задача. Зачем бы еще герцог позволил нам отплыть так рано?

Он хотел сказать больше, но тогда Гонсалу распознал бы его намерение, которое состояло в том, чтобы привлечь лоцмана на свою сторону, сделать союзником. Тейшейра прикусил язык. Лоцман стал убирать карты. Тейшейра уже встал и собирался уйти, когда тот снова заговорил.

— Аркебуза оглушила вас, когда вы пристрелили его коня.

Тейшейра кивнул, удивленный, как всегда, фразой, произнесенной Гонсалу по собственному почину.

— Он сказал, что потребует удовлетворения. Не на борту корабля. Как только мы достигнем земли. Вот что он сказал.

Тейшейра коротко поблагодарил за предостережение и пошел к себе в каюту, осторожно ступая, чтобы не задеть спящих матросов. Улегшись на койку, он не переставал изумляться тупости дона Франсишку. На борту корабля он был хозяином, абсолютным властителем, которого никакие последующие выговоры не могли удержать от того, чтобы поступать так, как ему заблагорассудится. На берегу же он станет очередным безденежным говоруном, вернувшимся из Индий, будет тщетно искать милостей и вскоре опустится до рассказывания небылиц в трактирах ради дармовой выпивки. Улицы Белена кишмя кишели подобными персонажами. А вот сам он был посланием дона Маноло, которого защищал и поддерживал не кто иной, как могучий дон Фернан де Переш… Он улыбнулся, вспомнив оскорбления, брошенные ему в лицо на лугу за церковью, в городе на другом краю света. Потом вспомнил, что и высадка в Сан-Томе тоже может считаться «пребыванием на берегу». Там они могли оказаться на равных. Он — это только помеха, сказал себе Тейшейра. Не забывай о своей цели.

А целью был зверь: развлечение, подкинутое Музаффаром, лохань, в которой мог бы вдоволь порезвиться и потешиться кит португальского любопытства. Но впоследствии зверь стал помехой для герцога, который с запозданием догадался упомянуть о нем в одной из своих депеш, Маноло либо Переш ухватились за нее, и вот зверь сделался крупнотоннажным грузом здесь, на борту корабля, и предметом фантастических слухов и домыслов на медленно идущих переговорах в Айямонте… В таком состоянии он и пребывал сейчас, продвигаясь к тому, чем станет потом. Переш разглагольствовал о единорогах, но этот зверь был груб, а маленькие его глазки глубоко сидели в мягком цилиндре головы, словно какое-то нежное существо было заключено в скорлупу из серого гипса и теперь ярилось там, доведенное до безумия неволей. Чиновники в Айямонте, напуская на себя важный вид, будут говорить о нем как о «другом факторе в наших расчетах» или о «предмете нашей частной сделки», потому что он принизит их, будучи смехотворным. А его святейшество захлопает в ладоши в сумасбродном восторге: они предвкушали, что так он и сделает, а затем скрепит печатью вожделенную буллу, предвкушали, что понтифик и зверь понравятся друг другу. Думал Тейшейра и о том моряке, которого вынесли на палубу с продавленной грудью. Зверь убил человека, причем «с преизрядным тщанием». Этот Ганда был его оправданием, когда он пристрелил коня дона Франсишку.

Теперь они избегали и взглядов, и общества друг друга, что в тесном пространстве «Ажуды» было практически невозможно. Встречались они только за едой. Эштеван затевал бессвязную беседу, обсуждая курс корабля с Гонсалу, который, казалось, менее всех остальных склонен был к разговорам. Когда к дону Франсишку обращались напрямую, тот отвечал с грубоватой прямотой, критикуя собственные таланты мореплавателя. Его предложения по установке парусов, прежде чем быть переданными команде, процеживались лоцманом, который слегка подправлял их или откладывал до перемены ветра, устраняя самые опасные нелепости, так что поток советов со стороны фидалгу оскудевал и наконец иссяк вовсе. Однако за столом и Гонсалу, и боцман относились к дону Франсишку снисходительно — они глубокомысленно кивали в ответ на его слова, зная, что лишь словами они и останутся. Подлинным хозяином «Ажуды» был Гонсалу, а Эштеван выступал в качестве его верного помощника. Они же с доном Франсишку были посторонними, простыми пассажирами, хотя и наделенными необычайными привилегиями. Эта ненормальная ситуация, связывавшая их, лишь еще сильнее высвечивала вражду, заставлявшую их избегать друг друга. Тейшейра был слишком умен, чтобы пытаться взять верх над свиноголовым фидалгу. Искать его расположения значило найти только презрение. Поэтому каждый день был отмечен трапезами, полными долгих неловких пауз, и оба подвергались неприятным испытаниям в виде сомнительных перемирий: Тейшейра терпел их через силу, не отрывая взгляда от тарелки, а дон Франсишку чавкал, отрыгивал и выплевывал объедки обратно себе в тарелку.

Они изменили курс, направившись на юг вдоль побережья, и ровное продвижение судна стало нарушаться зигзагообразными отклонениями. Течение было слабым, но им приходилось плыть против него, меж тем как ветер, дувший с северо-востока, стал теперь более устойчивым. Мыс Гвардафуй им так и не встретился, но время от времени в поле зрения оказывался континент — что-то смутно видневшееся вдалеке по правому борту, обычно почти неотличимое от дымки и знойного мерцания, поднимавшегося над водой. Вид мысов Сан-Лоренцо вызвал радость у команды, а от Гонсалу потребовалось еще больше усердия, поскольку вокруг огромного острова тянулись опасные мели, длинные хребты и бары, невидимые под блеском воды.

— В ширину пролив тянется на много лиг, — сказал за обедом лоцман, — и, как только мы в него попадем, течения направят нас в глубокие воды.

Он снова умолк. Дон Франсишку что-то проворчал. Тейшейра ощутил, что за этим непрошеным заверением кроется беспокойство. Они продолжили есть.

При приближении к проливу Гонсалу призвал лотовых, и голоса их снова стали звенеть в размеренном ритме: «Слева свободно!» и «Справа свободно!» — словно фон и атифон на мессе. Считается, что молитвы святому Николаю предохраняют от кораблекрушений, вспомнил Тейшейра. А поднятие гостии успокаивает бури, если на корабле есть священник. Они встали на якорь в нескольких лигах от мыса Дельгадо, потому что наступили сумерки, а лоцман хотел войти в пролив при дневном свете. На следующее утро мыс сделался отчетливее. Тейшейре воображалась узкая, с бушующими волнами, щель, хотя когда они наконец оставили выступ острова Сан-Лоренцо полевому борту, а Мозамбик — по правому, то находились, возможно, в нескольких лигах от того и другого. В итоге, учитывая направление ветров, Гонсалу выбрал самый западный курс, проходя менее чем в лиге от города Мозамбик. Застигнутая врасплох из-за раннего для навигации времени, небольшая флотилия самбук с опозданием протиснулась из гавани и роем пустилась за ними в погоню, причем торговцы не переставали кричать и размахивать фруктами, напоминавшими огромные бананы. Когда они втридорога купили несколько мешков риса, Эштеван заметил, что рис, вероятно, был доставлен сюда из того самого порта, который они покинули немногим больше месяца назад. Вскоре торговцы отстали, переставляя свои треугольные паруса к ветру для медленного лавирования обратно в порт. Их же судно шло на юг, и побережье континента стало отдаляться, поблекло и наконец исчезло совершенно. «Ажуда» снова осталась в одиночестве.

Северо-восточный ветер дул теперь устойчиво. Гонсалу каждую ночь ориентировался по Южному Кресту, а на следующий день менял курс еще на несколько градусов к западу от направления ветра. При каждой такой подвижке палуба «Ажуды» слегка наклонялась и сделалась наконец горизонтальной, когда ветер стал дуть точно сзади, потом снова начала крениться, но так осторожно, что левый борт едва-едва приподнимался, пока судно выписывало огромную пологую дугу на поверхности спокойного моря, как это представлялось Тейшейре. Они продвигались к мысу Игольному, самой нижней точке континента, и Тейшейра праздно проводил свои дни на полуюте, глядя, как матросы изыскивают способы чем-то себя занять, и слушая болтовню рулевых. Иногда замолкали даже и те, по молчаливому согласию Эштевана набрасывая на румпель веревку и дремля. Тогда Тейшейра глядел или за борт, на море, которое казалось жидким зеркалом, разбивавшимся вдребезги и восстанавливавшимся по десять миллионов раз в секунду, или же вверх, на паруса, надутые и дрожащие, на их огромный белый размах — слишком, казалось, большой для такого корабля. Гонсалу, восседавший со скрещенными ногами под навесом на полубаке, представлялся королем в изгнании или же туземным идолом. Когда наступало время еды, Тейшейра вынужден был стряхивать с себя сонливость и пробираться среди грузов на палубе, щурясь от солнца и испытывая головокружение. Иногда его тошнило при подъеме по короткому трапу. Он понимал, что уже готов поговорить хоть с кем-нибудь, кто не против поддержать беседу. Возможно, с Осемом, но тот редко появлялся на палубе. Эти дни, складывавшиеся в недели, были перерывами или промежутками между периодами глубокого сна. Они могли в любую секунду закончиться. Тейшейра резко пробудится, и все начнется снова: свиноголовый дон Франсишку, или приказы, ожидающие его на Сан-Томе, или зверь, за которым так усердно ухаживал в недрах корабля Осем. Он готов был к внезапному окончанию праздности. Вместо этого, сперва совсем незаметно, потом ощутимее, но все равно крайне постепенно, стало холодать.

Поднялась тяжелая зыбь и принялась раскачивать корабль. Гонсалу снял свой навес и убрал его с глаз долой. Тейшейра обозревал атмосферный фронт, простиравшийся от горизонта до горизонта и поднимавшийся над ними огромной вздыбленной волной грозовых туч. Шторм выпростался из нее, словно огромная бочка смолы, катящаяся вниз по гористому морю, бочка, каждая клепка которой была размером с древесный ствол, раскалывающаяся и расплескивающая свое содержимое, и оно черным пятном расползалось по всему небу. Ветер сменился на юго-восточный и постоянно усиливался. Гонсалу брал паруса в рифы, пока на реях «Ажуды» не остались лишь узкие полоски парусины, и все же мачты тревожно гнулись: ветер, достигнув определенного уровня, переменил характер и стал как бы приостанавливаться на секунду-другую, прежде чем налетать с новой силой. Тогда корабль кренился в подветренную сторону, потому что они теперь плыли на запад, мимо невидимого подветренного берега, который был Игольным мысом и мгновенно раздавил бы их всмятку, если бы ветер швырнул их на него. В таких условиях выбирать курс было невозможно, и Гонсалу даже не пытался этого делать. Время от времени сквозь тучи ненадолго показывался бледный светящийся диск. Море с наветренной стороны было хаосом обрывов и утесов. Корабль то поднимался, то падал, обрушиваясь в такие котловины, что Тейшейра не верил в возможность подняться из них снова.

Тейшейра понял, что тот шторм, который едва не разбил «Ажуду» на отмели у Гоа, был всего-навсего шквалом, бессильным шумом, вообще ничем по сравнению с этим. Таков был первый день. Утром же Тейшейра понял, что вчерашние ветры и волны были только вступлением к главному событию, что в море кроются такие глубины бездумной ярости и злобы, которых он не мог себе представить, и что брюхо, проглатывавшее суда, много бóльшие и лучшие, нежели «Ажуда», — это брюхо ныне исходит желчью. Разразился дождь.

Он хлынул как из ведра. Как из целого множества ведер. Хватило часа, чтобы одежда каждого, от дона Франсишку до мальчишки, который мыл горшки в камбузе, промокла до нитки. Хватило дня, чтобы все на борту поняли, что останутся промокшими до нитки, пока шторм не пройдет. Тейшейра лежал без сна в своей каюте — всю ночь не давали сомкнуть глаза бесконечные рыскания и ныряния «Ажуды», килевая и бортовая качка: море норовило захлестнуть нос корабля, а дождь не прекращал обстреливать палубу крупной картечью. Утром он съежился от прикосновения влажной шерсти и дрожал, пока тело его не согрело промокшей ткани, а когда натягивал чулки, то долго шатался по всей каюте, как пьяный. Одежда липла к нему, словно бинты, пропитанные соленой водой. Едва он открыл дверь каюты, как на него обрушился столб брызг и он мгновенно промок так же, как накануне вечером, когда сдирал с себя сочащееся влагой тряпье. Ветер, пренебрегая плотью, пронизывал его до костей, чтобы высасывать тепло непосредственно оттуда.

У Эштевана, привязавшегося к бизани, разевался рот, когда он орал, задирая голову. Наверху работали восьмеро матросов. Тейшейра проволочился по палубе, хватаясь за канаты, которыми были обвязаны грузы. У трапа на палубу полуюта он снова посмотрел вверх. Это казалось невообразимым, но матросы по-прежнему были там, цепляясь к перекладинам, выступавшим из деревянного шеста, который раскачивался, гнулся и содрогался, делая все возможное, чтобы стряхнуть их с себя и сбросить в море, бурлившее в пятидесяти футах под ними. Моряки, в одних набедренных повязках, боролись с углом треугольного паруса, который двое из них ухватывали, а затем притягивали, меж тем как остальные карабкались то вверх, то вниз, пытаясь его привязать. Но ветер не позволял этого, выдирая парусину из рук у матросов, как только те подставляли ее очередному порыву. Вздымающиеся волны, ураганный ветер, дождь — все это ухало, выло, хлестало так громко, что звуки делались неразличимыми. Судно содрогалось, когда Тейшейра взбирался по трапу, сжимаясь от страха, как малое дитя. В шторме, свирепствовавшем у него над головой, насмерть бились чудовищные великаны, вкладывая в каждый свой удар невообразимый вес. Эштеван крикнул что-то матросам у румпеля.

— Вот! Держитесь!

Тейшейра благодарно ухватился за брошенный ему канат.

— Зачем вы сюда явились?

Чтобы расслышать друг друга, им приходилось кричать. Что ответить, он не знал. Эштеван снова посмотрел наверх. Один из матросов пробрался к дальнему концу рея и подавал знаки тому, кто был к нему ближе. Казалось, он способен был только удерживаться там, но затем одна из рук высвободилась, и сквозь дождь, барабанивший по лицу, Тейшейра увидел, как матрос ухватил затвердевший от воды канат и обмотал его вокруг рея.

— Молодец! — возопил Эштеван, но они не обратили на это внимания или же не услышали. Он снова повернулся к Тейшейре. — Спускайтесь вниз, дон Жайме. Вам здесь нечего делать.

Он кое-как слез и, перебирая руками по канатам, стал подбираться к люку, а опускаясь в него, бросил взгляд вперед. На палубе бака что-то виднелось — холмик размером с человека, укутанный в плащ, вряд ли спасавший от воды, которую нос «Ажуды» зачерпывал из моря и отшвыривал назад низвергающимися башнями пены. Холмик не пытался увернуться ни от каскадов воды, ни от жалящего ветра. Гонсалу, подумал Тейшейра, соскальзывая вниз и закрывая над собой крышку люка.

Атмосфера здесь отягощалась запахами пота, мокрой одежды, мочевого аммиака, трюмной жижи, но более всего — сыростью. Кто-то тщетно старался развести в топке огонь, но лишь добавлял толику смердящего дыма к спертому межпалубному воздуху. С бимсов свешивались несколько фонарей, бросая во тьму пятна тусклого желтого света. Моряки, стоявшие ближе всего к трапу, обернулись и поглядели на него. Здесь, внизу, шторм представлялся тупыми ударами молота, однако движения корабля, произвольные встряхивания и раскачивания, как на качелях, казались неистовее, чем раньше. Чтобы удержаться, Тейшейра ухватился за поручень трапа. Из темноты возник Осем.

— Дон Жайме! Вы пришли навестить нас, а мне уже стыдно. Ни тепла, — он указал на топку, — ни даже миски рису. Или, может, вы предпочитаете есть его сырым?

Неожиданный крен лишил их равновесия, и они едва не упали. Осем поймал его за руку.

Зрение постепенно приспосабливалось к мраку. Вокруг появились новые лица, затем еще, позади первых, а затем еще и еще. Матросы жались друг к другу, как скот, среди закрепленных пушек, клетей, бочек, досок, бухт канатов и свертков парусины, загромождавших отсеки нижней палубы вдоль и поперек. Внутренняя высота была здесь меньше человеческого роста, так что матросы сгибали ноги и склоняли головы под балками.

— Вы, должно быть, беспокоитесь о Ганде, — сказал Осем.

Тейшейра быстро оглянулся, но сзади было темно. Он ничего не видел. Только тьма — и ни малейшего шевеления, ни единого звука. Зверь вполне мог и сдохнуть.

— Мы пытаемся научить его мочиться в ведро, — продолжил Осем, тоже оглядываясь назад, — только безуспешно. Он мочится на палубу.

Значит, он обонял запах мочи зверя. Он заметил, что, хотя Осем привел волосы в относительный порядок, одежда у него была грязной. Другие матросы глядели на них без всякого любопытства. От вони у Тейшейры заболела голова.

— Вы не осмотрите больных? — спросил Осем.

— Больных? Каких больных?

— У нас их уже почти дюжина. Вы не знали? Нет-нет, я понимаю, что вы… Да и зачем бы вам, когда стоит такая погода?

У него закружилась голова, последовательность мыслей Осема казалась лопнувшим тросом, который скользит за борт и теряется… Больных? Чем именно? Хватаясь за балки и спотыкаясь, он молча следовал за Осемом, который двигался с куда большей легкостью. Моряки расступались, пропуская их, точнее, его проводника. Он их возглавляет, подумал вдруг Тейшейра, уже удивляясь, почему такая очевидная мысль не пришла ему в голову раньше.

— Вот и они! — сказал Осем, слегка поведя рукой.

Между первым шпангоутом и ближайшим к нему поперечным бимсом были растянуты импровизированные гамаки. Они простирались по всей ширине палубы, слегка накрененные, словно ряд маленьких лодок. Осем крикнул что-то на своем языке, и к ним поспешил матрос с одним из фонарей. Гамаки раскачивались, и со дна узких канав, образуемых задранными краями парусины, на Тейшейру взирали матросы. Как было бы просто, подумал он, зашить эти прорези сверху и похоронить их в море, каждого в отдельном саване. Он прошел вдоль всего ряда гамаков. Больные бросали на него невыразительные взгляды, никак не реагируя на это вторжение.

— Что с ними такое? — спросил Тейшейра.

Осем наклонился над последним из гамаков. Его пальцы коснулись рта больного, и он сказал что-то, чего Тейшейра не разобрал. Моряк открыл рот.

Тейшейру едва не вырвало. Вонь, ударившая ему в ноздри, говорила о разложении, о мясе, готовом служить пристанищем для червей. Зубы у больного были длинными, как собачьи клыки; десны с них слезли, а остальная плоть почернела, как и язык, который распух вдвое больше против обычных размеров, вмещая в себя внушительный ком гноя. Тейшейра отвернулся и обнаружил, что матросы столпились вокруг и выжидательно на него смотрят, меж тем как корабль по-прежнему сотрясала килевая и бортовая качка.

— Что я могу поделать?

Или кто-либо другой? Осем с секунду его разглядывал, затем опустил глаза. Матросы начали отворачиваться. Он в чем-то провалился, не выдержал некоего испытания. Так вот зачем Осем привел его сюда: показать им, что он, Тейшейра, бессилен.

— Этот вот перестал есть, — сказал Осем, пожимая плечами. — Не может глотать, понимаете?

Он кивнул. Находиться здесь, внизу, вместе с этими людьми, — это было невыносимо.

Затем последовало какое-то волнение, и шум бури усилился. Люк открылся, и моряки, отстоявшие вахту, почти не утруждали себя спусканием по трапу, предпочитая упасть, а потом просто валяться на палубе. Товарищи поднимали их безо всякого удивления. Один принялся кричать, собирая следующую вахту. Тейшейра двинулся назад и смотрел, как двадцать или более матросов карабкаются наверх, чтобы заменить изможденных собратьев. Из люка хлынул обильный поток воды, окатив его с головы до ног.

— Ужасная погода! — крикнул ему в спину Осем.

Тейшейра, чувствуя некую насмешку в его голосе, не отозвался.

Пробираясь обратно к себе, он увидел, что матросы, только что заступившие на вахту, начали карабкаться на бизань. Треугольный парус опять вырвался. Брызги едва успевали стечь по желобу, прежде чем очередная водяная гора разбивалась о борта «Ажуды», вздымая огромные колонны морозного рассола. В неистовстве моря было что-то от безумия, словно тысячи армий сражались без каких-либо обязательств или стратегии, имея целью только одно — убивать. Перед кораблем распахивались черные водяные склоны, и он нырял вперед. Горы разрывались, становились пропастями, опрокидывались на другие горы, разбивали их вдребезги, разбивались о корабль… Выжить хотя бы одно мгновение в этом хаосе уже было чудом. А ведь в Айямонте пытаются провести по этим местам прямую линию, подумал он, но ему было не до смеха.

После этого случая он наблюдал за штормом из своей каюты и покинул ее только для того, чтобы присоединиться к Эштевану и дону Франсишку в обиталище последнего. Там они жевали полоски сушеного мяса, пили затхлую бочковую воду и огненный спирт, который дон Франсишку нацеживал из маленького бочонка. Ежась под мокрыми одеялами, они дрожали, озабоченные лишь тем, как поскорее согреться и наполнить желудок. Молчание их перестало быть неловким — до того измотал их шторм. Фидалгу пил умеренно, но постоянно, и лицо его горело от выпитого. Из нескольких слов, которыми обменялись дон Франсишку и Эштеван, Тейшейра понял, что они дрейфуют посреди бури, что ветры гонят их на северо-запад, что Игольный мыс где-то там, дальше, и что он сокрушит корабль, если тот на него наткнется.

— Возможно, мы его уже миновали, — глухим голосом сказал Эштеван.

Дон Франсишку кивнул. В любом случае они ничего не могли поделать. Сильнее отклоняться от направления ветра они не смели из опасения повернуть «Ажуду» бортом к шторму. Тогда все могла бы решить одна-единственная волна. Или, может быть, две. Корабль стал бы качаться до тех пор, пока не погрузился бы в море. Там, внизу, было бы спокойно, подумал Тейшейра. Всего несколькими саженями ниже этого сумасшествия царила невероятная тишина. К этому мог бы привести один неверный поворот румпеля. Один-единственный.

Гонсалу теперь к ним не присоединялся и, как казалось Тейшейре, вообще не покидал палубы, хотя это было невозможно. Лоцман тащился вдоль канатов, протянутых между леерами, выкрикивая указания морякам, на долю которых выпало несчастье быть посланными вперед, и проклиная стоявших у румпеля, если они отклонялись от заданного им курса хотя бы на один градус. Его стегали холодный дождь и ветер. Он привязывался к фок-мачте и час за часом глядел на беснующееся море. На швыряемой в разные стороны щепке, которая была его судном, среди бимсов, досок обшивки, рангоута, канатов, парусины, а также плоти и костей, сражавшихся с ними, один он был неподвижен и несгибаем. Все остальное перемалывалось холодом и усталостью в простую материю — и тщетное сопротивление, и тела, изливающие свое тепло в море. Это продолжалось двенадцать бессолнечных дней и тринадцать безлунных ночей. А потом Тейшейра, проснувшись, обнаружил вокруг себя покой и тишину и на мгновение, запертый в своей каюте и завернутый во влажные одеяла, вообразил, что море и в самом деле их поглотило и они погрузились на дно, оказавшись по ту сторону любых содроганий и звуков. Встав в дверном проеме каюты, он протер глаза, прогоняя остатки сна. Палубу заливал солнечный свет. Шторм прошел.

На судне распахивались все люки и двери, натягивались лини, и вскоре, когда команда поснимала с себя одежду и развесила ее сушиться, палуба «Ажуды» стала напоминать прачечную. С просыхающих канатов и парусов осыпалась соленая корка, хрустевшая под ногами. От пропитанной влагой обшивки валил пар. Гонсалу снова установил на полубаке свой навес, меж тем как матросы, обнаженные, как и он сам, по пояс, шатаясь, бродили по палубе, часто мигали и потягивались, впитывая солнечное тепло. Топку подняли наверх, и вскоре по кораблю распространился запах варящейся вяленой рыбы. Наконец матросы с нижней палубы вынесли своих мертвецов.

Тейшейра смотрел, как шесть раз подряд производилась одна та же церемония: дон Франсишку бормотал молитву, доску опрокидывали, и следовал звук, производимый холстом, скользящим по дереву. Тишина. Всплеск. Три из этих мешков не были должным образом утяжелены и, подгоняемые легким ветром, поплыли за кормой, оставаясь в пределах видимости более часа. Матросы, казавшиеся, как и прежде, невозмутимыми, бросали в топку, за которой аккуратно ухаживал Осем, маленькие кубики благовоний. Один приостановился и обменялся с Осемом несколькими словами. Моряк повернулся, словно бы готовый уйти, но потом передумал и продолжил дискуссию, которая вроде бы становилась горячей, хотя говорили они по-канарийски и Тейшейра не понимал ни единого слова. На них стали оглядываться другие матросы, но потом Осем что-то коротко рявкнул, и его собеседник осекся посреди фразы. Осем быстро отвернулся, и Тейшейра перехватил его взгляд. Смотритель печально пожал плечами. Матросы вернулись к своей работе. Рифы были отданы, паруса распущены. Две команды, под руководством Эштевана обследовавшие такелаж, обнаружили два рея, треснувших вдоль волокон, и стали их заменять. Треугольному парусу, не нужному при таких ветрах, предоставили свободно развеваться, пока он не высохнет. Один из баркасов был разбит настолько, что о починке нечего было и думать, и его изрубили на дрова, которых оставалось крайне мало. Тейшейра наблюдал, как судно, которое он знал до шторма, с волшебной быстротой залечивает свои раны и снова становится «Ажудой». То был день облегчения и свободы, день необычайной роскоши после двухнедельных лишений. Тейшейра позволил себе в полной мере им насладиться, а когда через несколько минут после заката на небе появился Звездный Крест, по которому они ориентировались, отправился разыскивать Гонсалу.

Он обнаружил лоцмана на палубе полуюта — тот неотрывно глядел на южный сектор неба, который теперь оставался у них за кормой. Казалось, что Гонсалу, прикованный к пучку света, найденному в ночном небе, опирается на нечто бесконечно спокойное, обретаемое им где-то глубоко под легким колыханием палубы или под волнами, покачивавшими корабль. Тейшейра немало минут наблюдал за ним, прежде чем тот оторвал взгляд от своего инструмента. Повернувшись к Тейшейре, Гонсалу не выказал никакого удивления. Тейшейра последовал за ним вниз, в уголок, который лоцман расчистил для себя в рулевой рубке, и ждал, пока тот сосредоточенно изучал столбцы чисел и производил медленные расчеты. После этого все пошло быстро. Гонсалу развернул карту и провел по ней пальцем с востока на запад, под самой оконечностью континента и дальше, в пустой океан. Палец его сдвигался то вперед, то назад, сужая линию, на которой они могли находиться, до тридцати-сорока лиг. Корабль был где-то на ней, но поскольку во время шторма они сбились с курса, определиться точнее можно будет только тогда, когда они снова увидят землю.

— Вот, — сказал Гонсалу, указывая на точку к северо-западу от них. — Остров Святой Елены. Там мы сможем набрать дров и воды, свежей пищи…

Он прервался: Тейшейра смотрел на него с возмущением.

— Нам надо сюда. — Он ткнул в точку, расположенную прямо к северу от них. — Как мы договаривались. Как я вам велел. И как приказал бы герцог, если бы не был в Кочине в день нашего отплытия. Сан-Томе.

Лоцман помотал головой.

— Мы туда вовремя не доберемся. Воды на шестнадцать дней, а еды еще меньше, к тому же большая часть ее испортилась. Моряки, тела которых мы сегодня предали морю, были только первыми…

Он снова умолк.

— Нам надо поговорить с доном Франсишку, — твердо сказал Тейшейра. — Он заупрямится так же беспричинно, как его пристреленный мерин. Я ожидаю от вас поддержки в данном вопросе, вы понимаете меня, лоцман? — Тот ничего не ответил, и Тейшейра продолжил: — Дон Франсишку — хозяин здесь, на борту. На берегу он не окажется полезным союзником. Вы хотите вернуться в Гоа, к своей жене, и вы туда вернетесь. Но отплывете вы сразу же после открытия навигации или же через десять лет, сказать уже труднее. Определенно можно утверждать только одно: вы поплывете на корабле, который несет флаг дона Маноло, а именно перед доном Маноло я предстану с докладом по прибытии.

— Вы мне угрожаете? — негромко проговорил Гонсалу. — Неужели этот зверь так для вас важен, что вы готовы подвергнуть команду риску десятидневного плавания?

— Как я понимаю, плавание займет добрую часть месяца, — отозвался Тейшейра. — И — да, это животное мне дороже, чем сотня коней дона Франсишку, а королю оно еще дороже.

Лоцман помотал головой. На лице у него была написана непреклонность.

— Я не стану этого делать, — сказал он.

Тейшейра вздохнул.

— Расскажите мне о «Синку Шагаш», — мягко сказал он.

Гонсалу уставился на него без всякого выражения.

— Этот корабль погиб.

— Как именно он погиб?

На этот раз Гонсалу сделал паузу подольше.

— Сел на мель.

— И вы были его лоцманом?

Молчание.

— И вы были его лоцманом?

Последовало еще более долгое молчание. Гонсалу старался не глядеть ему в глаза. Тейшейра тоже молчал, поняв теперь, каким образом герцог убедил лоцмана отправиться в плавание на «Ажуде». Спустя некоторое время он снова заговорил.

— Пойдемте. Давайте скажем дону Франсишку, куда направляется его судно.

Юго-западные пассаты должны были стать устойчивыми через несколько недель, а пока оставались изменчивыми, и если в какой-нибудь день корабль быстро продвигался вперед, то лишь затем, чтобы назавтра замедлить свой ход. Они могли рассчитывать только на слабое южное течение, которое устремлялось под углом к берегу Ангра-дуз-Ильеуш, этой странной пары конических островов, легко опознаваемых благодаря огромному кресту, водруженному на более обширном из них. Тейшейра смотрел, как острова исчезают, когда корабль стал менять курс, перемещаясь в долготном направлении к Сан-Томе. Дон Франсишку бушевал и орал, пока наконец Тейшейра не выложил полученные им приказания перед фидалгу — разбирая их, дон Франсишку от напряжения щурился и высовывал язык. Затем он снял с себя всякую ответственность за бедствия, которые, несомненно, проистекут из этого образчика безумия, и приказал обоим убираться из его каюты. Сначала — его коня, теперь — его корабль, подумал Тейшейра. Как же он должен меня ненавидеть!

Соленое мясо и сушеная рыба сгнили в своих бочках и теперь никуда не годились. Оставалось немного риса и гораздо больше муки — вот из них-то и готовили на палубе лепешки. Вся команда перешла на половинный рацион, и Тейшейра чувствовал, как растет его голод, становясь тяжелым камнем в брюшной полости. Сначала Тейшейра сидел у себя в каюте, решаясь выйти только для того, чтобы поесть и встретиться с Гонсалу, который прочерчивал курс на карте в течение часа после заката. Согласно его расчетам, при нынешней скорости продвижения они должны были увидеть Сан-Томе через пятнадцать или шестнадцать дней, «если кто-нибудь еще останется в живых, чтобы увидеть», — добавил он мрачно. Делалось все жарче. В каюте у Тейшейры стало душно, и это заставляло его выходить на палубу. Многие из хранившихся там грузов пришли в негодность и были после шторма выброшены за борт. Его собственной кладью были тюки шелка, целых двенадцать квинталов, которые, уложенные в клети и обернутые клеенкой, лежали где-то внизу и теперь, по всей вероятности, гнили. Он пытался вычислить их стоимость в крузадо и рейсах, по том свою собственную стоимость, потом стоимость «Ажуды»… Если бы Ганда состоял не из мяса, костей, шкуры и рога, а из шелка, сколько барыша он бы принес? Сколько тяжелых золотых монет? Сколько человек?

Как и предсказывал Гонсалу, заболели и другие матросы, а те, кто уже был болен, начали умирать; к исходу первой недели еще четыре тела были зашиты в мешки и сброшены за борт, чем вся церемония и ограничилась. В вахте дона Франсишку теперь насчитывалось менее тридцати человек, и, глядя на команду, он видел изможденные лица и серую кожу. Те, кто еще способен был работать, двигались апатично и тратили по часу на задания, требовавшие нескольких минут, время от времени впадая в оцепенение и остекленевшими глазами вперяясь в некую точку впереди, которая, казалось, удаляется, а не приближается. На следующий день такие матросы пополняли число больных, а корабль испытывал еще бóльшую нехватку рабочей силы. Дон Франсишку волочил ноги по палубе, изредка выкрикивая приказания матросам своей вахты, которые, прежде чем выполнять их, украдкой бросали взгляд на Эштевана в ожидании подтверждения, пока Тейшейра не начинал опасаться, что у фидалгу случится очередная вспышка гнева. Но ничего такого не случалось: то ли дон Франсишку не замечал всего этого, то ли ему уже было все равно. Это из-за подхода к Сан-Томе, возвещавшего о его небольшом поражении, размышлял Тейшейра. Или же дон Франсишку выжидал благоприятного момента. Надо проверить свою поклажу, говорил он себе. Надо спуститься в трюм, где находились больные матросы и зверь. Осем рассказывал ему, что животное чувствует себя превосходно — исправно поедает тюки сена и соломы, послушно стоит, пока его смотритель втирает ему в шкуру ланолин или выгребает из его загородки навоз. Каждое утро он взбирался на палубу, чтобы опорожнить через борт корзину, доверху наполненную отбросами зверя, и театрально морщился — до чего, мол, тяжелая! — когда встречался взглядом с Тейшейрой. Содержимое корзины сыпалось вниз, словно гравий. Тейшейра наблюдал за всем этим, ел и спал. Их судно продолжало путь, час за часом, лига за лигой, но сама «Ажуда» теперь странным образом от них отдалилась; теперь это был не корабль, требующий их усилий, и находился он не в море, высасывающем из них жизнь. И то и другое было только местами, где это происходило. День за днем они просыпались, чтобы увидеть безоблачное небо, аркой выгнувшееся над ними от горизонта до горизонта, совершенно безразличные к своей судьбе. Один матрос напился морской воды и сошел с ума. Другие заболевали. Корабль, казалось, приутих, а море было спокойным, как посторонний наблюдатель. Недуг поразил только их одних.

Однажды ночью за дверью каюты раздался какой-то звук. Позже Тейшейра вычислил, что это было за пять дней до того, как они увидели землю, хотя сразу после случившегося думал, что это произошло «накануне того, как он заболел», — эти пять дней прошли для него почти неощутимо. Тейшейра лежал у себя в каюте едва ли не в полной темноте — люк иллюминатора захлопнулся, и не было сил, чтобы подняться и открыть его снова. Трудно сказать, спал он или бодрствовал. В памяти все перемешалось или размылось. В дверь к нему негромко постучали — по крайней мере, так ему помнилось. Появился один из матросов, заговоривший на ломаном языке, заменяя многие слова мимикой и жестами. Говорил он шепотом. Тейшейра помнил только одно слово, понятное им обоим, и слово это было «Ганда»: матрос говорил, что его надо поднять на палубу. Было еще что-то, но этого Тейшейра не мог уловить, а матрос испуганно пригибался, чтобы его никто не заметил, и наконец стушевался, когда понял, что большего не добьется. Только тогда Тейшейра его и вспомнил: это был тот матрос, что спорил с Осемом на другой день после шторма. Из-за нехватки еды или же обесцвечивающего лунного света очертания его лица изменились. Он, пошатываясь, вернулся к своей койке, странно обессиленный этой встречей. Во рту ощущался отвратительный металлический привкус. До Тейшейры дошло, что привкус чувствовался там целый день, просто он его до сих пор не замечал. Медленно выдохнув, он принюхался. Запах гниения.

На следующее утро он проснулся, приподнялся, перебросил ноги через край койки и тяжело повалился на пол. Несколько минут он лежал так, испытывая вялое недоумение. Ноги у него словно утратили всякую чувствительность, рукам же недоставало силы, чтобы поднять его. Тейшейра решил было позвать на помощь, но даже на это его не хватило. Какое-то время он так и лежал, а потом уснул снова.

Проснувшись в следующий раз, он обнаружил, что снова лежит на своей койке, а Эштеван стоит над ним, пытаясь всунуть ему в рот ложку с чем-то холодным и твердым, с чем-то таким, что очень трудно проглотить. Лицо Эштевана превратилось в лицо того моряка. Тейшейра сказал ему: «Ганда», — но язык сильно распух, и слово прозвучало искаженно. Потом это снова стал Эштеван, а потом кто-то из команды, но не тот, кто приходил к нему, а другой, совсем на того не похожий. Лицо все время менялось, хотя до Тейшейры смутно доходило, что между этими метаморфозами он погружался в сон и что руки, время от времени его будившие, а затем подносившие к его рту ложки с едой, принадлежали разным людям. Интервалы эти можно было назвать периодами черной тишины без сновидений или же погружениями, после которых он ненадолго всплывал на поверхность, прежде чем опять уйти вниз. «Ганда», — сказал он снова, но рядом не было никого, кто мог это услышать. Он терпеливо ждал, чтобы кто-нибудь появился рядом.

— Ганда.

— Что насчет Ганды? — спросил Эштеван.

Тейшейра с трудом сглотнул, протолкнув в горло холодное месиво.

— Поднимите его на палубу, — сказал он.

Ему пришлось повторить это, прежде чем Эштеван понял.

— Он уже там, — сказал боцман. — Мы построили для него клетку. Он болен. Даже еще сильнее, чем вы.

Эштеван поднес ему ко рту очередную ложку месива. Тейшейра не ощущал никакого вкуса, хотя, возможно, от месива пахло луком. Болен? Чем болен? Он постарался собраться с силами, затем спросил:

— Когда мы увидим?..

Это было все, на что он оказался способен.

Эштеван дал знак, что понял.

— Землю? Сан-Томе?

Он кивнул, опять проваливаясь в сон.

— Дайте-ка прикинуть, — донеслись до него слова боцмана. — Наверное, это было на рассвете, два дня назад. Мы стоим на якоре в бухте Побоасана.

Бухта начиналась у поросшего лесом мыса, который, понижаясь, резко переходил в галечный берег. В воду вдавались два коротких пирса. У одного теснились разнокалиберные каноэ, на которых множество негров занимались либо погрузкой, либо разгрузкой ящиков и мешков. К другому была пришвартована каравелла. Широкая дорога вдоль края берега проходила мимо фасадов длинных деревянных зданий с крышами из какого-то рода тростника, но спереди по большей части открытых. Снаружи стояли в ожидании крытые повозки. Дальше виднелась неразбериха сараев или, может быть, домов, за которыми Побоасан неожиданно становился упорядоченным. Длинные прямые ряды строений с плоскими крышами простирались налево и направо на милю или более того. Крытые тростником, как и сараи, они были гораздо больше. Позади первого ряда виднелись другие постройки, семь, восемь, возможно, и больше, и они так тесно примыкали друг к другу, что казалось, будто немалая часть острова водружена на столбы и вознесена на двенадцать футов над землей. Дальше одиноко стоял низкий холм, по которому то ли поднимались, то ли спускались две цепочки крошечных фигур. «Ажуда» стояла на якоре в четырех или пяти сотнях шагов от берега, и Тейшейра не мог как следует разглядеть этих людей. В остальном же вид сводился к обширным плантациям, на многие лиги тянувшимся на юг, в глубь острова, к желто-зеленому однообразию, которое зыбилось и кружилось, словно море, прерываясь только у гор. Те вырастали внезапно, в пятнадцати или двадцати милях от побережья, густо поросшие лесом и настолько темные на фоне яркого неба, что покрывавшая их зелень казалась черной. Когда Эштеван ушел, Тейшейра снова уснул. Прошла еще одна ночь — еще больше времени пропало даром. Ноги у него ослабели и подгибались, он лишь отчасти ощущал их своими. На полуюте переговаривались между собой несколько матросов. Другие спали на крышке люка. Тейшейра озирался в поисках Эштевана, но никого другого на корабле не было. Потом в узком проходе меж клетями и тюками позади грот-мачты он заметил сооружение, которого прежде не было. Оказалось, что к полуюту пристроили нечто большое и кубообразное. На это сооружение были наброшены полотнища парусины, края которых чуть-чуть не доходили до палубы. Из-под полотнищ виднелись концы толстых деревянных столбов, приколоченных к палубе.

— Ему там теперь гораздо лучше, в этом шатре. Да и вам тоже лучше, дон Жайме. Вы совершенно выздоровели. Скажете, чудо? Я знаю очень мало о чудесах, но дон Эштеван употребил именно это слово.

Это был Осем.

Тейшейра, не отвечая, разглядывал странное сооружение, так что Осем продолжил: дескать, Ганда перестал сначала есть, потом пить и наконец улегся, два дня оставаясь совершенно неподвижным, пока для него не построили эту ограду на палубе.

— А теперь? Он поправился? — резко спросил Тейшейра, не глядя на смотрителя.

— Он не такой, как вы, дон Жайме.

— Жить он будет? — спросил Тейшейра настойчивее. Этот человек выводил его из себя.

Осем помолчал, потом сказал:

— Мы ждем еще одного чуда.

Эти слова обрушились на него, словно камни. Переш не способен прощать или идти на уступки. Мертвый зверь — это ничто. Воцарилось долгое молчание, пока он все это обдумывал.

— Я хочу его видеть, — отрывисто сказал он и направился к занавешенной клетке.

Осем, неожиданно встревоженный, ухватил его за локоть, умоляя подождать. Тейшейра стряхнул с себя его руку, прошел вперед и оттянул парусину в сторону.

Из похожей на глину субстанции было сооружено нечто вроде невысокой бесформенной насыпи, и в тени внутри клетки он ничего не мог разобрать. Потом это нечто поднялось и мгновением позже стало знакомым ему зверем — тот прыгнул и повернулся к нему гораздо быстрее, чем Тейшейра считал возможным, размахивая рогом, нацеленным ему в грудь, маленькие глазки отыскивали его среди внезапно ворвавшегося света… В испуге он отшатнулся и упал, а Осем бросился вперед, чтобы наглухо затянуть парусину. Подняв голову, Тейшейра увидел разглядывающих его с полуюта матросов и злобно махнул рукой, чтобы те отвернулись, злясь главным образом на себя самого. Что случилось? Ганда попытался встать. Потом повернулся, чтобы посмотреть на него. Вот и все.

— Он может двигаться, — сказал он Осему.

— Есть он тоже может, — ответил тот. — Но предпочитает не есть. — Последовала пауза. — По-моему, он очень скоро умрет.

Тейшейра помотал головой.

— Где дон Франсишку? — спросил он.

— На берегу, вместе с остальными. На рассвете губернатор острова прислал за ними лодки. — Осем посмотрел на него с беспокойством. — Вы все еще слабы, — сказал он. — Вам надо поесть, а потом снова поспать.

— Перед тем, как я заболел, — осторожно сказал Тейшейра, — ко мне приходил один матрос. Он сказал, что мне надо перевести Ганду на палубу.

— Так что же вы этого не сделали? — ответил Осем. — Дон Жайме, зверь мог бы сегодня чувствовать себя так же хорошо, как и вы.

— А почему этого не сделали вы? — спросил Тейшейра, обернувшись на него. — И почему тот матрос считал, что мне это следует сделать?

— Откуда мне знать? — развел руками Осем. — Надо бы найти этого матроса и спросить у него. Как его зовут? — Осем говорил с такой живостью и напором, словно это было наиважнейшим вопросом.

Но он не спрашивал у матроса, как его зовут, и, хотя узнал бы его при встрече, описать его внешность Осему не мог. Он ушел и в одиночестве уселся на полубаке, защищенный от солнца навесом Гонсалу. На другой стороне корабля разговаривали между собой Осем и матросы на полуюте. Ближе к полудню двое из них разожгли топку и принялись за готовку. В занавешенной клетке было тихо. Смертный одр зверя, с горечью думал Тейшейра. Может, если бы он внял словам того матроса и зверя подняли бы раньше… Или если бы сам он выздоровел раньше… Но почему вообще к нему приходил тот матрос? Тейшейра стал ломать над этим голову. Может быть, дон Франсишку в конце концов обезопасил себя от угрозы, поняв, что Ганда — его уязвимое место? Срази лошадь, и всадник упадет вместе с ней. Он с неловкостью подумал о том, как рухнул на землю белый конь. Такую параллель было по силам провести даже этому фидалгу. Но пожалуй, на такое он все же не способен, да и доказательств никаких не было.

Поглядывая в сторону берега, Тейшейра обратил внимание на нескольких человек, расхаживавших по палубе каравеллы. Вдоль берега в обе стороны катились телеги, запряженные низкорослыми быками и доверху нагруженные ярко-зеленым сахарным тростником. Каноэ по большей части уже отплыли. Он раздумывал, не велеть ли матросам спустить баркас на воду, чтобы доставить его на берег. Там его ждали инструкции Переша — инструкции, касавшиеся зверя. Но сейчас более уместен был бы учебник по бальзамированию. Или молитвенник. Не успел он перейти от этих мыслей к делу, как увидел, что от одного из пирса отчалила большая лодка — гребцы-негры с силой налегали на весла. Ближе к корме сидел белый. Тейшейра смотрел, как лодка приближается.

— Дон Жайме Тейшейра! Дон Жайме Тейшейра! Дон Фернан де Меллу, губернатор Сан-Томе, почитает за честь узнать о вашем прибытии и велит мне, дону Перу де Синтре, доставить вас к нему, чтобы он смог самым сердечным образом вас поприветствовать…

Когда Тейшейра спускался по веревочной лестнице, у него затряслись ноги. Все еще слаб, отметил он. Негры снова налегли на весла. Вместо того чтобы вернуться к пирсу, они направились прямо к берегу, спрыгнули в воду и последние двадцать футов подтягивали к нему лодку с оставшимися в ней двумя пассажирами. Болтовня дона Перу лилась на Тейшейру, пока он, пошатываясь, поднимался по галечному откосу, дивясь отсутствию качки, совершенно непривычному после стольких месяцев на борту «Ажуды». Каравелла называлась «Пикансу», командовал ею дон Руй Мендеш де Мешкита, и была она первой из флота Мины, прибывшей в этом году, целый месяц тому назад, с разрешения дона Афонсу да Торреша, что, по словам Перу, может вызвать сильнейшее раздражение у дона Кристобаля де Аро, чей контракт действителен на всем побережье вплоть до мыса Санта-Катарина, в зависимости от того, будут ли пассаты в этом году сильными или слабыми, поздно ли они начнутся и в нужном ли направлении будут дуть… Тейшейра слушал его вполуха, пока они шли вдоль берега. В воздухе разливался какой-то звук, слышимый лишь в те мгновения, когда дон Перу умолкал, чтобы перевести дыхание, — это было непостижимо радующее слух завывание, очень тихое, прерываемое короткими паузами. Наконец Тейшейра жестом велел Перу замолчать и тогда понял, что это пение.

— Это поют негры, которые измельчают тростник, — пояснил Перу.

Он указал куда-то поверх корявых сараев, мимо которых они проходили, и Тейшейра догадался, что имеются в виду те крыши, которые он видел с корабля. Но как раз в то время, когда у него появилась возможность прислушаться к пению, оно внезапно оборвалось.

— А, — сказал Перу. — Это, должно быть, дон Фернан. Они всегда умолкают, когда он проезжает мимо. Его мутит от этого воя. Пойдемте, мы должны встретиться с ним в форте.

Форт оказался чем-то вроде палаццо, выстроенного целиком из дерева и крытого тростником, как и все остальные здания на острове. Со всех сторон он был окружен приподнятой террасой, а у каждого из четырех углов стояло по маленькой пушке: орудия эти имели вид более декоративный, чем где-либо еще. Над одной из пушечек стояли двое человек. Один на что-то показывал, а другой, кивавший и смеявшийся, был не кем иным, как доном Франсишку. Увидев Тейшейру, он перестал смеяться.

Дон Фернан де Меллу подошел к нему и отвесил глубокий поклон. Был он среднего роста, плотный, с тяжелой челюстью и двойным подбородком. Водянисто-голубые глаза совсем не гармонировали с грубыми чертами лица, из-за чего Меллу странным образом походил чуть ли не на ребенка: вечно зреющая юность на грани вечно зреющей раздражительности. С Тейшейрой он говорил осторожно, общими словами, словно обращался к толпе, которая собралась лишь для того, чтобы услышать его мнение. Когда с приветствиями было покончено, все четверо проследовали внутрь и принялись обсуждать пополнение запасов провианта на «Ажуде»: договорились о ценах, кратко обговорили количество и качество продуктов. Дон Франсишку торговался с Меллу, а Тейшейра, глядя на них, все сильнее озадачивался простотой, с которой проходили эти переговоры. Меллу был притчей во языцех во всех Индиях как человек, отказавший в поставах провианта голодающему гарнизону Мины из-за того, что те не могли расплатиться золотом. Положим, с тех пор минуло почти десять лет, но ходили и другие слухи, причем куда более страшные, а теперь вот Главный Лавочник Гвинейского побережья смиренно соглашается со всем, что предлагает этот тупой дон Франсишку. Погрузку начнут сегодня же вечером и управятся за три дня, а может, даже за два. Тейшейра и дон Перу наблюдали за тем, как эти двое перешучиваются и добродушно препираются, причем последний не прилагал никаких усилий, чтобы скрыть, как изумлен он столь неожиданным преображением губернатора Сан-Томе. Пока они все еще обменивались последними рукопожатиями и Меллу с горестным восхищением признавал, что иметь дело с доном Франсишку даже тяжелее, чем с самим королем Маноло, Тейшейра перебил их, спросив об адресованной ему депеше.

Оба умолкли. Меллу обернулся к дону Франсишку, и дон Франсишку прочистил горло.

— Все улажено, — начал он хриплым голосом. — Я уже просмотрел ее. Мы должны следовать прежним курсом. — Он сделал паузу. — Ваша болезнь заставила меня принять соответственные меры, и, будучи, то есть, хочу я сказать, учитывая, что я являюсь капитаном «Ажуды», я взял это дело на себя…

Здесь он остановился: дурно отрепетированное объяснение увязло в собственной его едва скрываемой неловкости.

Тейшейра следил за тем, чтобы лицо его ничего не выражало. Все яснее становилась причина, по которой внезапно задохнулся их смех. Понимая, что иначе он никогда не узнает содержания адресованной ему, Тейшейре, депеши, дон Франсишку, чтобы вскрыть ее, воспользовался его болезнью. К этому его, несомненно, склонил Меллу, а затем состряпал эту дурацкую уловку, которую дон Франсишку теперь воспроизводил послушно, как попугай.

Вслух же он сказал:

— Разумеется, дон Франсишку. В случае моей смерти вам следовало бы принять на себя мои обязанности, а без инструкций это вряд ли было бы возможным…

Его голос был спокойным, почти невыразительным. Хороншо, думал он, давай дальше.

— Тем не менее неловко получилось бы, случись дону Фернану де Перешу узнать, что официальный получатель его депеши совершенно незнаком с ее содержанием. Неважно, прежний курс или нет, но, вероятно, было бы лучше, если бы я тоже ознакомился с его посланием. Вы так не считаете?

Когда он закончил, возникла короткая пауза. Меллу снова посмотрел на дона Франсишку. Дон Франсишку ответил ему недоуменным взглядом.

— Депеша, дон Франсишку? — подсказал ему губернатор Сан-Томе.

Тот смущенно сунул было руку за пазуху своего камзола, но тут же вскрикнул:

— Но она осталась там, где вы…

— А, вы оставили ее там. Простите, я думал, вы ее забрали.

Пока они разыгрывали эту маленькую пантомиму, Тейшейра чувствовал, что становится все спокойнее. Затем Меллу провел его через анфиладу комнат к той, что использовалась в качестве кабинета. Пергамент лежал на маленьком письменном столе, и он тотчас узнал печать Переша. Воск, как и ожидалось, был взломан. Меллу вручил ему депешу и вышел, не сказав больше ни слова.

Приветствую вас, дон Жайме. Это послание я вручаю Дуарте Алеме, капитану «Пикансу», и дону Рую Мендешу де Мешките, его лоцману, которые поведут корабль из Белена к Гвинейскому побережью и Сан-Томе. Вы получите его из рук дона Фернана де Меллу, губернатора Сан-Томе и преданного слуги дона Маноло…

Тейшейра фыркнул и стал читать дальше. Переш хвалил его за стойкость в преодолении тягот плавания к Сан-Томе. Упоминались страшные штормы у Игольного мыса, затем следовали еще большие хвалы в адрес Тейшейры, а за ними — новые призывы. Горячая надежда на скорую и благополучную встречу была выражена как в официальных, так и в дружеских выражениях. Ему желали доброго здоровья и сообщали, что он еженощно поминается в молитвах дона Фернана де Переша и его супруги. В этом месте Тейшейра чуть не рассмеялся. Представление о том, что Переш способен молиться не напоказ, было смехотворным для каждого, кто провел в его обществе хотя бы две секунды. На этом депеша закончилась и вместе с ней — кратковременный прилив хорошего настроения у Тейшейры. Не упоминалось ни о звере, ни о месте его назначения, ни… Он положил пергамент на стол.

Затем по его лицу расползлась ухмылка. Он представил себе, до чего раздражен Меллу тем, что его терпеливые ухищрения грозят столкнуться со скалистым мысом тупости дона Франсишку. Может быть, характер у него изменился из-за того, что Меллу омывало теплым течением добродушия, — двое хлебнувших невзгод фидалгу повстречались на богом забытом острове посреди моря… Так оно было бы лучше, и все же, Тейшейра в этом не сомневался, дон Франсишку не знал о том, что его столь удачная сделка по снабжению корабля провиантом была всего лишь маневром его свежеиспеченного приятеля, губернатора Сан-Томе, прикрывавшим тот факт, о котором дон Франсишку тоже не знал, а если бы знал, то разъярился бы: капитана «Ажуды» попросту подкупали. А Меллу, в свою очередь, — при этой мысли Тейшейра громко рассмеялся — не знал о том, что подкупать этого человека совершенно необязательно. Чтобы дон Франсишку вскрыл депешу, достаточно было предложить ему стакан мадеры и похлопать по плечу…. Капитан прочел ее и ничего в ней не обнаружил. А потом ее с тем же самым результатом прочел Меллу. Тейшейре она тоже ни о чем не говорила, и в той манере, в которой она намеренно ни о чем ему не говорила, он уловил слабый намек на двусмысленные придворные козни, на двойные и тройные дымовые завесы, являвшиеся самой сутью того воздуха, которым Переш дышал в Айямонте. Здесь чувствовался запах, исходивший от старого лиса. Переш и его супруга молятся… Здесь и слов-то не подберешь. Жена Переша вот уже двадцать лет как умерла.

Тейшейра рассмеялся, уже совсем не сдерживаясь, и так громко, что к нему поспешил дон Перу и осведомился, все ли в порядке.

— Более чем, — ответил он, все еще смеясь.

Он был слугой человека, бросившего его посреди океана в компании с умирающим монстром. Вскоре он станет опальным слугой того же человека, и тот свяжет его по рукам и ногам трупом зверя и отдаст на волю куда более предательских течений придворных интриг, где он и пойдет ко дну.

Когда он вернулся, Меллу и дона Франсишку уже не было. Дон Перу, осторожно на него поглядывая, объяснил, что нынешним вечером губернатор дает так называемый банкет в честь господ с двух судов, прибывших на Сан-Томе. Ему же в оставшееся до этого время поручено показать дону Жайме все, что тот пожелает увидеть на острове.

— А где теперь дон Эштеван и дон Гонсалу? — спросил он и получил ответ, что те присматривают за доставкой припасов.

Он задумался, не стоит ли к ним присоединиться, и решил, что поскольку в «инструкциях» Переша ничего не содержится, то не имеет значения, чем он здесь занимается и как проводит время.

— Мне бы хотелось осмотреть факторию, — сказал он.

Дон Перу крикнул, чтобы оседлали двоих лошадей.

Пение негров вздымалось волнами — зычные аккорды нарастали и останавливались, а затем начинали расти сызнова. В промежутках чей-то голос рявкал речитативом, и музыка отталкивалась от него, послушно извиваясь соответственно новому элементу, пока он не замещался другой модуляцией, и тогда песня опять двигалась вперед низко и широко расстилаясь в воздухе. Они прошли через деревья и высокие травы, названий которых Тейшейра не знал. Дорога расширилась, и они оказались лицом к лицу с факторией.

Крыши, которые он видел с корабля, простирались теперь по обе стороны от него, образуя единый огромный навес из тростника. Пространство под навесом делилось на отдельные участки лишь благодаря тому, что здесь выполнялись разные работы. Негры, голые по пояс, трудились под присмотром других негров, с важным видом расхаживавших между ними с длинными палками или мачете в руках. Ближе всего к Тейшейре и Перу находился участок с сотнями ям, вырытых в земле, над каждой из которых висел огромный котел. Рабы либо поддерживали огонь под котлами, либо перемешивали их содержимое и снимали пену.

— Здесь мы выпариваем воду из мелассы, — объяснил Перу. — Потом ее отправляют в сушильни.

— А откуда поступают эти люди? — спросил Тейшейра.

— Торговцы покупают их в Мпинде или Гатó. Большинство отправляются затем в Мину или Пернамбуку, но все они проходят через Сан-Томе. У нас работают самые отборные, — сказал Перу. — Или работали.

— Работали?

— В последнее время торговля буксует. Возникли кое-какие осложнения… Не здесь, разумеется. На материке. Туземцы прекратили торговать рабами, а может, мани опять запретил им этим заниматься. Мы не знаем. Такое случалось и в прошлом. Что-то непонятное… — Здесь он спохватился и вернул на свое лицо веселое выражение. — Давильни будем смотреть?

Рабов, занятых сушкой мелассы, было до смешного мало по сравнению с количеством тех, кто выжимал сок из тростника. Перед Тейшейрой предстала одна и та же картина, повторенная в тысяче копий: негр, широко расставивший ноги над длинной деревянной лоханью и дробящий тростник тяжелой дубиной, покуда и она, и все его тело не покрывались сплошной пленкой сладкой жидкости. Эта работа задавала ритм песнопениям, и воздух не только густел из-за тяжелого запаха сока, но и вибрировал от песни, которая все длилась и длилась, — казалось, ей никогда не будет конца. Сюда приносили те же котлы, что Тейшейра уже видел раньше, наполняли их сахарным соком и уносили. Вслед за тем являлись рабы, навьюченные огромными тюками тростника, из лоханей вываливали кашицеобразные отходы и засыпали туда новые стебли. Затем процесс начинался снова. Те, что выносили отходы, еще только пробирались к выходу, а дробление уже возобновлялось.

— Куда они идут? — спросил Тейшейра, указывая на одного из носильщиков.

— К Холму, — сказал Перу. — Дон Фернан воздвигает его уже много лет. Часть отходов сушится, чтобы стать топливом. Остальное идет на Холм.

— Хотелось бы на него взглянуть.

Надсмотрщики бросали на Перу свирепые взгляды, пока он прокладывал путь среди рабов. Выбравшись наконец на другую сторону фактории, Тейшейра поднял голову и посмотрел на Холм. Он подумал было, что вся эта груда тлеет, потому что она исходила паром и, казалось, испускала жар. Однако пар этот вонял разложением, а те, что взбирались вверх по склонам Холма чуть левее их, не выказывали ни малейшего признака страха. Они сгибались под тяжестью измельченных волокон, по колено проваливаясь в тростниковую мульчу. Для каждого шага требовалось высвободить одну ногу и снова глубоко понизить ее в горячий компост, затем перенести вес тела вперед и проделать то же самое с другой ногой. Тейшейра хотел было спросить, с какой целью воздвигается этот компостный монумент, как вдруг начались беспорядки. Четверо человек, судя по оружию — надсмотрщики, гнались за пятым вверх по склону Холма, и все пятеро карабкались как безумные и кричали на языке, которого он не понимал. У двоих надсмотрщиков при себе были веревки, и на глазах у Тейшейры они догнали преследуемого и повалили ударом в висок, на секунду заставив его замолчать. Потом тот закричал снова, и Тейшейра заметил, что умоляющие нотки в голосе пойманного сменились ужасом, когда он увидел веревки. Надсмотрщики вмиг связали его и, ухватив за лодыжки, поволокли его, как бревно, выше по склону и в сторону.

— Воровство, — в порядке объяснения сказал Перу.

Та группа быстро скрылась из виду, но он уже продвигался влево, огибая основание Холма и понукая свою лошадь, чтобы та проехала сквозь цепочку носильщиков, которые не замедлили шага, даже не подняли взгляда на неожиданную помеху. Когда Тейшейра снова их увидел, двое надсмотрщиков рыли яму высоко на склоне Холма, опустившись на колени и выгребая гниющие стебли голыми руками. Потом все четверо просто перевернули беглеца вниз головой и опустили в яму, так что снаружи остались одни ноги. Хотя тот был связан, Тейшейра видел, с каким неистовством он сопротивляется. Потом надсмотрщики стали хватать охапки пульпы, бросать их в яму и утрамбовывать ногами. За минуту, не больше, они управились, и теперь виднелись только икры и ступни их жертвы, высовывающиеся из склона Холма. Цепочка рабов-носильщиков, как и прежде, продолжала карабкаться кверху, но теперь надсмотрщики направляли их по новому маршруту, крича и неистово размахивая палками, точно пришли в возбуждение от совершенного ими. Тейшейра видел, как первый носильщик бросил свой груз там, где был погребен вор, затем еще и еще один… Он осознал, что Перо подскакал к нему и стоит рядом.

— Что он украл? — спросил он без выражения.

— Сахарный тростник. Так обычно бывает. Они едят его, видите ли… Вы должны понять, дон Жайме, прежде чем осуждать дона Фернана, вы должны понять, что эти люди ценны, что это не жадность, нет, ему не жалко нескольких стеблей тростника…

— Сколько их там погребено? — спросил Тейшейра, по-прежнему глядя вверх. Вор уже исчез под растущим холмом отходов.

— Вы должны выслушать меня, дон Жайме. Когда дон Фернан приехал сюда, здесь ничего не было. Совершенно ничего. Я видел его… Я видел его однажды. Он опустился на колени, это было неподалеку отсюда, он вот так сложил руки, словно для молитвы, но потом посмотрел вниз, на землю, и погрузил в нее руки, он распахивал ее в тот день голыми руками, и все, что вы здесь видите, построил он, теми же руками, теми же самыми нежными руками, а теперь король, которому он здесь служил, хочет отменить его контракт и прислать сюда своего представителя, чтобы все это забрать, все это разрушить…

Перу бубнил и бубнил. А Тейшейра устал, ему было не по себе. Он не хотел ничего слышать. Значит, Меллу боится его, принимает за шпиона Маноло. Чтобы «Ажуда» оказалась здесь лишь в качестве баржи для перевозки зверя, умирающего на ее палубе? Нет, конечно, Меллу ни на мгновение не поверит в такую нелепость. Тейшейра повернул свою лошадь. Перу, этот защитник безумца, держался с ним рядом, продолжая говорить нервным, срывающимся голосом. Тейшейра предпочел слушать широкое, не знающее границ пение негров, предпочел внимать ритму, не знающему сбоев, что заполнял и отягощал собой воздух. Только когда они миновали негров, он заметил, что их лошади шагают в такт этому ритму.

— …Жуан Афонсу де Авейру, плантатор в Гато, что возле Бенина, дон Валентин Коэлью и дон Фернанда да Монторойю, торгующие с мани Конго, дон Руй Мендеш де Мешкита, капитан «Пикансу», и дон Дуарте Алема, его лоцман. Я сам, губернатор, вы и дон Франсишку…

Они ехали шагом вдоль множества больших бараков, в которых не было ни души. Что-то в перечислении Перу кольнуло Тейшейру, но он не понял, что именно. Он попросил повторить, на этот раз слушая внимательнее.

Когда они добрались до форта, Перу велел слугам принять лошадей, после чего исчез вместе с ними. Тейшейра сел на террасе и бегло перечитал письмо Переша, удовлетворенно кивая, когда подтверждались его подозрения. Он стал думать, как может быть устроена эта встреча, о которой такими косвенными намеками дал знать человек, находившийся в тысяче лиг отсюда, потому что она, эта встреча, должна была состояться сегодня, на «банкете в их честь», чем бы два этих события ни обернулись. Распростертая перед ними бухта выглядела безветренной чашей с гладкой желеобразной водой, «Пикансу» и «Ажуда», казалось, увязли в ней. Холма отсюда Тейшейра не видел, но картина погребения заживо все еще стояла у него перед глазами. Он гадал, сколько других таких жертвоприношений предшествовали нынешнему. И кому приносились эти жертвы? Меллу? Богу? Собственно зловонному гниению? Он отогнал эти мысли: от них не было толку. Потом на бухту пали вечерние тени, и на «Ажуду» тоже, и на сооружение на ее палубе, внутри которого умирал Ганда.

В тот вечер гости прибывали парами: Жуан Афонсу де Авейру и дон Фернан де Меллу, плантатор и губернатор, стояли снаружи форта, чтобы приветствовать своих гостей. Сначала его самого и дона Франсишку, затем работорговцев, дона Валентина Коэлью и дона Фернанду да Монторойю, а последними — дона Руя Мендеша де Мешкиту, капитана «Пикансу», и дона Дуарте Алему, его лоцмана. Они ели каплунов, приготовленных на вертелах над ямой-очагом рядом с террасой, где они сидели. Позади каждого из них стояли негры, обмахивая опахалами всех восьмерых, которые, усевшись за стол, принялись сдирать с костей горячее мясо и слизывать с пальцев жир. Пили они сладкий ром, который, по словам дона Фернана, был изготовлен на острове.

— Жаль только, что мы им не торгуем, — сказал он. — Вы не могли бы продавать такой товар в Антверпене? — Вопрос был адресован Мешките.

— Сахар, — сказал капитан «Пикансу». — Сахар — в Антверпен, а рабов — в Мину. Мы возим только эти грузы. — В голосе его слышалось недовольство.

Работорговцы, сидевшие по обе стороны от Тейшейры, заерзали и нахмурились.

— Очень скоро все наладится, — сказал тот, которого звали Монторойю. — Такое положение не может быть вечным.

— Какое именно? — вмешался тогда дон Франсишку, и на мгновение показалось, что Монторойю продолжит. Его оборвал Меллу.

— Спрос, — сказал он, грохнув кулаком по столу. — Это сердце торговли. Нет спроса, нет и торговли. В Эдемском саду никто не извлекал выгоды, верно? Я помню время, когда хорошего здорового раба можно было получить за три тазика для бритья и ржавый нож. Все в прошлом, друзья мои. Негры вероломны, а мы вдали от дома.

Последняя фраза прозвучала как трюизм, знакомый всем остальным, и все, кроме Авейру, заулыбались.

— Их вероломство ничем не отличается от нашего, — сказал он. — Просто теперь они знают цену этой торговли. Или знали.

— Знали? Положение? Что еще за положение?

Тейшейра видел, как прилила кровь к лицу дона Франсишку, и понимал, что внутри тот взвинчен соответственно этому.

Авейру ответил ему спокойно.

— Они остановили торговлю, — просто сказал он. — Я надзираю за факторией в Гато вот уже тридцать лет. Тамошний оба, то есть король, продавал мне своих рабов. Но вот месяц назад он прекратил торговлю, затем отказался со мной встречаться, а потом, неделю назад, меня выволокли из кровати, бросили в каноэ и повезли вниз по реке, к морю…

Здесь он остановился и недоуменно распростер руки. На лине его, однако, удивления не было.

— То же самое творится ниже по побережью, в Мпинде, — сказав Монторойю. — Мани говорит, а конголезские негры повинуются. Около месяца назад. С тех пор — ничего. И мы ничего не можем с этим поделать.

— Не будьте так уж категоричны, — сказал Коэлью. Он был моложе остальных и вел себя задиристее. — Есть еще Ндонго, да и другие места вверх по реке…

— Я не желаю этого слышать! — яростно вторгся в разговор Меллу. — Не желаю выслушивать человека, который собирается нарушить лицензию. Я не потерплю этого, Коэлью. Слышите меня?

На мгновение Тейшейре показалось, что эти двое сейчас вскочат и подерутся. Сидевший напротив него Алема, лоцман, не обмолвившийся за весь вечер ни словом, встревоженно переводил взгляд с одного на другого. Потом сквозь нарастающий жар перебранки прорезался голос Авейру.

— Перед тем как оттуда убраться, я поймал настоящего маленького пирата, — проговорил он спокойно, словно остальные были маленькими детьми, которые утихомирятся, если просто не обращать на них внимания. — Явился в Бенин как ни в чем не бывало, в татуировках с ног до головы: по-моему, настоящий старый lançado[60]. Я, конечно, слышал о нем и раньше. Десять лет, а то и больше пробыл в лесах на севере, торгуя с племенем варри. Не знал, говорит, что требуется разрешение… — У сидевших вокруг стола это вызвало недоверчивые смешки. — Так или иначе, — невозмутимо продолжал Авейру, — этот негодяй разбирается в работорговле и знает, почему она прекратилась: так он сказал.

При этом все замолкли и подались вперед, внезапно обратившись во внимание, — все, кроме Меллу. Тот откинулся на спинку стула, блуждая взглядом по столу. Уже слышал эту историю, подумал Тейшейра.

— Он был в деревне неподалеку от верховья Фермозу. Чуть больше месяца назад, примерно через пару недель после того, как прекратились дожди, туда пришел человек из какого-то другого племени, и в руках у него был джу-джу, что-то вроде священного посоха, — пояснил он вновь прибывшим. — Жители его приветствовали, всячески потчевали, а потом созвали собрание, на которое нашего lançado не допустили. Через несколько дней его разбудил человек, с которым вел дела, и велел убираться. Не успел он собрать свои пожитки, как явились другие — имейте в виду, хорошо знакомые ему люди, приставили ему к брюху копье и выдворили из деревни. Он оглядывается — а те запаливают его хижину со всем ее содержимым. Вот что он рассказал.

— Та же история, что и ваша, — сказал Монторойю. — Кроме человека с джу-джу.

Авейру кивнул.

— Я тоже так думал. Но потом вспомнил кое-что, что видел в первый свой год в Гато, в тот же год, когда был коронован тамошний оба. Там была обширная церемония, длившаяся много дней, — еда, питье маскарады и так далее. А потом, перед самым ее окончанием, прибывает какой-то малый и, как это ни странно, все прекращается. Весь город — а город там здоровенный, не меньше Лиссабона, — все окрестности просто застывают. Малый этот является в одиночку, входит в ограду обы, а когда выходит оттуда, оба уже коронован. Помню, при себе у него было странного вида джу-джу, точно такое, как описывал мой пират.

— И что, этот малый короновал обу Бенина? — недоверчиво спросил Монторойю.

— Насколько я помню, да. Потом я о нем спрашивал, но долгое время мне никто ничего не говорил. Собственно, они странно ко мне относились, если об этом вообще стоит упоминать…

— Значит, вы так и не выяснили, — сказал Монторойю.

Авейру фыркнул.

— Разумеется, выяснил. Под конец напоил одного, и он сказал мне, что тот малый был из какого-то племени, обитающего к северо-востоку от Бенина. Оно, если память мне не изменяет, называется эззери. Однако туда никто не ходит. Обе это не по нраву.

— Мани тоже, — сказал Монторойю. — К северу от Рио-душ-Камароньш. Замечали вы это?

Этот вопрос он адресовал Коэлью. Тот кивнул и сказал:

— Та же самая область, если только добираться туда с юга.

— Так что же они там прячут? Эти эззери? — вмешался Меллу. Никто не ответил. Он снова повернулся к Авейру. — Мы должны допросить этого вашего lançado. Куда вы его подевали?

— Эх, lançado — это вымирающая порода, — вздохнул Авейру. — В прежние времена мы назвали бы его настоящим pombeiro[61] и усадили бы вот за этот стол рядом с собой. Но это было так давно, а, дон Фернан? До того, как появились люди вроде Афонсу да Торреша с его «Контрактом на это побережье» и дона Кристобаля де Аро с его «Контрактом на то побережье», а также выданные им разрешения и те, кто их выдает, говорю это без всякого намерения кого-либо обидеть, — (последнее было обращено к Мешките), — и до того, как наш король о подписал договоры с подобными мани и оба. Когда-то каждый был просто человеком, а у каждого человека была своя цена, и ничего здесь нельзя было поделать. Давным-давно, как я говорил. Теперь все иначе.

Он взял каплуна со стоявшей перед ним тарелки и стал разрывать его на части. Тейшейра наконец понял, что плантатор пьян. Авейру забыл о заданном ему вопросе, и Меллу пришлось напомнить о нем.

— Ах да, lançado, — сказал он так, словно об этом начали говорить лишь только что. — Что ж, заниматься работорговлей без разрешения… Я повесил его на месте.

Тейшейра посмотрел через стол. Алема неотрывно на него глядел.

Тогда Меллу обратился ко всей компании:

— А давайте-ка споем?

Какое-то время они пели, потом вели праздные разговоры о погоде. Дон Руй рассказал забавные истории о плавании на «Пикансу» и изложил последние сплетни из Мины, находившейся примерно в двух сотнях лиг от острова, на материке. Потом он спросил у дона Франсишку о звере, который, как сообщали слухи, был погружен на палубу «Ажуды». Что это за зверь?

— Это такое чудовище, — сказал дон Франсишку. — И притом злобное. — К этому времени он тоже опьянел, и голос его звучал угрюмо и мрачно. — Оно жрет конину, — сказал он под конец, метнув на Тейшейру, сидевшего по другую сторону стола, взгляд, исполненный неприкрытого презрения.

Вскоре после этого банкет завершился, и торговцы вместе с Меллу скрылись в форте, а остальные пошли искать — кто пирс, у которого стоял «Пикансу», кто лодку, которая доставила бы их на «Ажуду». Дон Франсишку взял Мешкиту под руку и принялся рассказывать ему, как они прорывались из гавани Гоа.

— Два полных бортовых залпа меньше чем за две минуты! Недурно, а, дон Руй?

Капитан «Пикансу» вежливо кивал.

— Дон Жайме?

Это был Алема — он остановился и поджидал его, полный неуверенности. Тоже нервничает, заметил Тейшейра. На протяжении всего вечера он почти не прикладывался к своему кубку. Тейшейра как бы невзначай оглянулся, но на террасе теперь никого не было, кроме восьми негров, которые стояли позади них, пока длился банкет, и до сих пор не сдвинулись с места, обмахивая теперь восемь пустых стульев. Пьяная болтовня дона Франсишку стихла в ночи.

— Можете остановиться, — сказал он неграм.

Те переглянулись, но махать не перестали. Тейшейра покачал головой, затем повернулся к Алеме.

— У вас письмо от Переша, — сказал он и увидел, как по лицу молодого человека разлилось облегчение. Потом вернулась настороженность.

— Откуда вы знаете?

— В том письме, что у Меллу, ничего нет, как вам, вероятно, известно. — При этих словах молодой человек помотал головой. — Вас он упоминает как капитана «Пикансу», а дона Руя — как его лоцмана. Переш не делает таких ошибок беспричинно. Письмо у вас при себе?

Алема полез в куртку и вручил ему письмо.

— Если бы все было нормально, нас бы здесь давно уже не было, — сказал он. — При других обстоятельствах трудно было бы придумать причину для нашей стоянки.

— При других обстоятельствах? О чем это вы?

— Вы же слышали за столом. Мы ждем груза вот уже месяц. Рабов нет. И по всему побережью — то же самое. Раньше мы вставали на рейд в нескольких лигах от Аксима, чтобы принять на борт свежую воду и овощи. Цены в форте кусаются, так что… Это очень разорительно. Мы знаем тамошних туземцев, и они знают свое место. Но в этот раз — ничего. — Алема недоуменно пожал плечами. — Мы видели, что они наблюдают за нами с берега, но подплыть к нам они не пожелали.

Тейшейра аккуратно сложил и убрал письмо. Он отчасти слушал Алему, отчасти думал о словах, над которыми вскоре будет размышлять у себя в каюте. О словах Переша.

— Вы встречались с ним лично? — спросил он у лоцмана. — С Перешем, я имею в виду.

Тот помотал головой.

— Только с одним из его помощников.

— С Алвару Каррейрой?

— Имени он не называл. Он немного старше меня. — Затем Алема замолк и поспешно огляделся по сторонам. — Есть еще одно дело, — начал он быстро и негромко.

Они шагали по безлюдной извилистой тропе, которая постепенно распрямлялась, превращаясь в дорогу, ведущую вдоль берега к пирсам и тому месту, где они высадились. В нескольких сотнях шагов впереди шли Мешкита и дон Франсишку, причем последнего капитану каравеллы приходилось поддерживать.

— Дон Руй предпочитает об этом помалкивать, потому что если Меллу узнает, то поимеет все корабли, подходящие к этому побережью. — Он одернул себя и собрался с мыслями. — Это было на Риу-Реал. Мы заплыли слишком далеко вдоль берега и слишком далеко в устье реки. Мы увидели его, когда боролись со встречным ветром и шли на юг, видели только мельком — он был лигах в пяти или больше… В устье стоял на якоре корабль. Это было месяц назад. Потом я думал обо всех этих сегодняшних разговорах, об упадке торговли…

— И что? Здесь торгуют многие корабли, разве не так?

Тейшейра не мог распознать причин его волнения.

— Да-да, так оно и есть, — согласился Алема. — Но не там и не сейчас. Когда мы отплыли, «Берриу» и «Эшфера» все еще набирали команды. Мы первые в этом сезоне. Возможно, это капер, испанское судно, а может, даже французское, — последнее слово он произнес с ощутимым содроганием, — но все равно не понятно, почему они бросили якорь там.

— На Риу-Реал?

— Вряд ли это можно назвать рекой. Берег там — что-то вроде болота или затопленного леса, и это тянется на пятьдесят лиг. Тамошний народ — иджо, рыбаки. Но торговли — никакой. Ни золота, ни перца, малагетского или бесхвостого, ни рабов.

Теперь они почти вышли к берегу. Мешкита уже шагал по пирсу, который закрывал от них дона Франсишку. Алема объяснял Тейшейре, что устье Риу-Реал находится на равном удалении от мест впадения в море Фермозу и Камароньша.

— Если бы кто-то вздумал торговать с этими всемогущими эззери, то бросил бы якорь именно там, — сказал он. — Вы так не думаете?

Тейшейра кивнул, но теория лоцмана лежала в области догадок и предположений. Судно могло быть загнано туда ветром или же бросить якорь, чтобы взять на борт воду или рыбу у этих самых иджо. Ему до этого не было никакого дела. Его беспокоил один только зверь. Лоцман умолк.

— Вы хорошо справились со своим поручением, — сказал Тейшейра, когда они подошли к пирсу. — Я буду рекомендовать вас Перешу, когда с ним увижусь.

Казалось, это обрадовало Алему.

— Вы поплывете прямиком в Белен? — спросил он.

— Если будет на то Божья воля, — отозвался Тейшейра, постукивая по прижатому к груди письму. Воля Переша, подумал он.

Там они расстались, и Алема быстрым шагом пошел по пирсу к каравелле. Тейшейра проследил за тем, как он поднялся на борт, затем пошел дальше вдоль берега. Черная вода бухты обращалась в белую пену, когда набегала на берег и разбивалась о него, подсвеченная пробирающейся между туч луной. На ее фоне различались шесть высоких фигур, затем видна стала лодка, а в последнюю очередь, немного выше по берегу, он углядел распростертого на земле человека. Фидалгу громко храпел, подобрав колени к груди.

— Конина, — пробормотал он себе под нос. — Чудовище.

И притом злобное… Тейшейра постоял над спящим, терпеливо ожидая, пока во рту у него не соберется слюна, потом стал бесстрастно наблюдать, как она льется наземь. Негры смотрели на него.

— Забросьте его в лодку, — сказал он.

Приветствую вас, дон Жайме, еще раз.

Пишу вам второпях из Айямонте, где наше положение становится угрожающим по три раза на дню, а волны точь-в-точь такие же мощные, как те, с которыми вы сталкиваетесь в море, хотя и другого рода, — это все, о чем я могу вам поведать…

Слова Переша, его голос, его рука. В послании, которое он держал перед собой, Тейшейра ощущал присутствие этого человека.

«Ажуда» отплыла двумя днями позже, отремонтированная и пополнившая запасы провианта. Теперь, укрывшись у себя в каюте, он перечитывал это письмо, отыскивая намеки, ключи, все то, что мог упустить при первом торопливом прочтении в ночь устроенного Меллу банкета. Это было нечто такое, что можно было бы бросить в лицо дону Франсишку. Он слышал, как на палубе над ним кричат матросы. Через час они будут в открытом море; пока же судно стояло на якоре в заливе, он не мог доверять фидалгу, это должно произойти сейчас, прежде чем Гонсалу развернет их и они направятся на юг, чтобы поймать пассаты, которые вернут их домой. Не на юг, подумал он. На север. Не прочь от огромного континента, который они почти обогнули, но по направлению к нему… Разнообразием реплик дон Франсишку не отличался.

— Что? Вы посмели прийти ко мне и просить, чтобы, чтобы…

Он поднимал шум и ярился на глазах у всей команды, когда они стояли вдвоем на полуюте рядом с Эштеваном, который старался оставаться глухим и слепым к бредовым требованиям фидалгу и был полностью поглощен наивыгоднейшей установкой парусов. Их придется переустанавливать, лениво думал Тейшейра, когда дон Франсишку пыхал ему в лицо гневом, — ведь он все равно добьется своего.

Не буду повторять во всех подробностях, что заставило нас искать такой выход. Вы не одиноки — об этом я должен сказать вам в первую очередь, — хотя находитесь не в том обществе, которого я бы для вас желал. Все усилия, предпринимаемые мной в Айямонте, направлены на обеспечение безопасности новых владений нашего короля — как известных, так и тех, которые еще предстоит исследовать. Такова моя задача. Что касается ведения дел в Риме, то я хотел бы, чтобы вы по этому поводу не беспокоились. Нашим посланником там выступает Жуан да Фария. На него и на Вича, посланника Фернандо, возложена задача добиться согласия Папы по поводу договора между монархами, ибо Лев обещал дать его, но медлит, подтверждал свое согласие, но уклоняется от решительного шага. Булла прозябает в канцелярии Папского престола вот уже два года. Я уверен, что вам известна цена, которая требуется от нас, чтобы его святейшество протянул руку к чернильнице…

Зверь: он повторял это себе в последовавшие дни. Умирающее чудовище. И притом злобное… Он снова искал лицо того, кто, появившись у двери в его каюту, предупреждал его, — внимательно осматривал всех вахтенных, которые сменялись при каждом восьмом перевороте песочных часов. Матрос так и не появлялся. Он доверился Эштевану, но тот смог лишь сообщить, что в промежуток между появлением матроса в каюте Тейшейры и их высадкой на Сан-Томе пятнадцать человек умерли. «Возможно, он был в их числе», — сказал боцман, умолчав, что, по его мнению, тот матрос был плодом воображения, предвестником болезни, которой предстояло свалить Тейшейру. Возможно, дело обстояло именно так. Времени, чтобы обдумать это, рассмотреть со всех сторон и под разными углами, было предостаточно, потому что, пока корабль плыл на север, ветры, как и течения, были слабыми и встречными. Гонсалу, как всегда, сидел на полубаке и молча наблюдал за водой. Осем все дни проводил на палубе, порой помогая матросам управляться с канатами, так как на судне теперь не хватало рук, но по большей части посиживал возле клетки, в которую по утрам охапками просовывал сено — лишь затем, чтобы вечером выгрести его обратно нетронутым. Зверь не издавал ни звука. Каждый день, в разное время, не придерживаясь какого-либо порядка, Тейшейра перехватывал взгляд смотрителя и вопросительно взирал на него. Каждый день Осем давал все тот же бессловесный ответ, и тогда Тейшейра раздумывал, не пора ли поговорить о деле, касавшемся их обоих. Он жрет конину… Смотритель отворачивался. Возможно, завтра Тейшейра наконец спросит — а если не завтра, то в другой день. Но не сегодня.

Теперь сообщаю вам следующее: испанцы тоже ищут зверя, подобного тому, что находится на борту «Ажуды». Такое соглашение было достигнуто в ходе наших переговоров, и это соответствует нашему намерению развлечь Папу, одновременно постаравшись склонить его нашу сторону. По словам проницательного доктора Фарии, всякое соперничество Папу забавляет, а потому, будучи добрыми христианами, мы с испанцами изображаем соревнование с целью доставить ему некоего Зверя. Так что, дорогой дон Жайме, вы — избранный нами воитель. Надеюсь, что нарисованная мной картина поразвлечет и вас самого, потому что все дело к этому и сводится. В Айямонте я делаю набросок раздоров между нами и испанцами, и этот набросок раскрашивается нашим посланником в Риме, становясь таким похожим на правду, что его святейшество уже хлопает в ладоши и пощипывает лавры, которые мечтает водрузить на голову победителя. Но теперь, подобно статуе, сходящей со своего пьедестала и идущей, покачиваясь, среди всех наших забот — забот дона Маноло и дона Фернандо, моих и ваших, — воображаемое становится явью.

Он перечитывал это письмо ежедневно, или почти ежедневно, и теперь уже вызубрил его наизусть. Ему не давало покоя «подобие раздора» — ведь сам он, Тейшейра, оказался в совершенно противоположных обстоятельствах. А как насчет раздоров, которые не являются подобиями? — недоумевал он. Беззвучные, неосвещенные сражения… Как насчет них? Пятнадцать человек. Зверь: пожиратель конины. Осем слегка пожимал плечами, и это повторялось изо дня в день, пока наконец Тейшейра не уселся грузно рядом с ним, уже зная, что именно прояснится, и не удивился, когда это произошло, едва ли даже разозлился, — а стратегия Осема даже вызвала у него смутное восхищение, ибо Тейшейра понял, что недооценил своего соперника.

— Что будете делать, дон Жайме? — спросил его Осем после всео.

Он нервничал — Тейшейра никогда не видел его таким близким к испугу. Опасается кровопролития, подумал Тейшейра.

— Что я могу поделать? — прямо сказал он.

Что мог поделать любой из них? От животного воняло. Он вспомнил о матросе в гамаке — как тот открыл рот после осторожной подсказки Осема и как обдало его гнилостным дыханием. Тогда он отпрянул. Ныне это стало привычным. С другой стороны от грот-мачты распахнулась дверь каюты дона Франсишку. Осем снова скользнул по нему взглядом, но выражение его лица не изменилось.

Из Рима отплыл некий корабль — корабль, который возглавляет двое глупцов, нанятых для этой цели, и с помощью которого испанцы намеревались притвориться, будто настойчивы в своих намерениях. Теперь их посланник заявляет, что кораблем командует капитан-отступник, убийца и вор, добычей которого стал сам корабль и — обратите на это внимание, дон Жайме, как обратил на это внимание я, — у него имеется лоция, содержащая подробные указания для плавания вдоль Гвинейского побережья от мыса Пальмас до мыса Санта-Катарина. Корабль называется «Лючия», а головорез, занявший место капитана, выступает под именем Диего…

Там было много чего еще. Эти фразы прокручивались и прокручивались у него в голове, меж тем как текли дни, а Гонсалу вел их все дальше на север, к побережью. Должно быть, каравелла, которую мельком видел Алема, и была той самой каравеллой. А может, и нет. Может, она там, а может, уже уплыла. Может, это мираж, призрак — а может, действительно корабль, как «Ажуда», палуба которой раскачивалась у него под ногами. Эти возможности смешивались и сталкивались, поглощая связанных с ними людей.

Появился берег — темнеющая прорезь между морем и небом. Они держались в лиге или двух от него, и, чтобы плыть на запад, Гонсалу постепенно увеличивал длину галсов, борясь с преобладающими здесь слабыми западными течениями. Перед мысленным взором Тейшейры представал Ганда — тот снова топал и рычал, снова «с преизрядным тщанием» убивал свою жертву, а потом выискивал и втаптывал в палубу все что ни попадя, как то: гниющие фрукты, крыс, дрова, митру, накрахмаленные одеяния, груды скорлупы, ангелов, вырезанных из хрупкого желтого дерева, образуя изо всего этого огромную лужу крошева, месива, в которой он фыркал и завывал, молотя по ней своими столбообразными ногами. И во время самых неистовых его прыжков Тейшейра, как ему мнилось, успевал мельком увидеть другое животное, проскальзывавшее наружу только при самых резких ляганиях и корчах, заточенное в этой оболочке из кожи, безумно пляшущее там, внутри… Он зевнул и потянулся. Это, конечно, все чушь. Нет больше «неистовых прыжков». Нет и «корчей». Вонь усилилась, и он, скорее всего, обидел Эштевана, накричав на него, когда тот об этом упомянул. Это было то ли вчера, то ли позавчера.

…и мне вряд ли надо раскрывать вам глаза на то, какое последует кораблекрушение, если этот отступник добьется успеха, как основательно обратим мы судно в щепу, пусть и кажется, что оно находится слишком далеко, чтобы с ним можно было учинить подобное…

Нет, подумал Тейшейра, вам этого не потребуется. Если бы он мог встать и, преодолев все препятствия, загромождающие палубу, подойти к загородке на корме, взяться за парусину и оттянуть ее в сторону, представив Зверя на обозрение, как он это сделал на Сан-Томе…

Да?

Читая убористый почерк легенды, испещрявшей карту Гонсалу, он отслеживал Малагетский Берег, который затем делался Берегом Слоновой Кости, затем — Берегом Мины, затем — Невольничьим Берегом, а затем — берегом, вдоль которого они сейчас плыли, — извилистой темной лентой, разделяющей два сверкания — воздуха и воды. Здесь росли какие-то деревья, временами попадались песчаные пляжи, которые они различали только ночью, когда лунное сияние слабо освещало тяжелые белые буруны прибоя. На карте Гонсалу этот берег был никак не поименован. Осем теперь был настроен против Тейшейры. Каждый день приходилось напоминать ему о его обязанностях, следить, чтобы он просовывал в клетку охапки свежего сена и выгребал испорченное. В ответ на эти требования смотритель безучастно кивал, а исполнив их, тоже кивал, но теперь уже горестно.

Снова заняли свои места лотовые. Гонсалу подвел «Ажуду» ближе к берегу. Их голоса звучали так же размеренно, как и прежде, убаюкивая Тейшейру. Долгие часы по оба борта было свободно, но по мере того, как Гонсалу постепенно подбирался ближе, моряки снова начали выкрикивать глубину: восемь слева, восемь справа, потом семь и семь, шесть и шесть. Они были менее чем в полумиле от берега, который обратился в затопленный лес мангровых деревьев, корни которых высовывались из воды, а кроны порой сливались в непроницаемую чащу, подвешенную в воздухе на высоте пятнадцати футов. Вода здесь была не пресной и не соленой, но горьковатой. Иногда деревья выдавались далеко вперед, образуя зеленые пирсы. Иногда они отделялись от других, образуя маленькие острова или даже целые архипелаги, которые затем сливались друг с другом и снова становились берегом. В ветвях сидели цапли и чайки — время от времени они ныряли в стоячие воды и поднимались с рыбинами, извивающимися у них в клювах. Через пять дней плавания начали появляться другие деревья, вокруг которых порой на пятьдесят футов не было мангровых зарослей. После однообразия, которое предшествовало их появлению, эти деревья выглядели не от мира сего. Но по мере того, как корабль продвигался на восток, они появлялись все чаще и сделались более привычными. Однажды утром Гонсалу поднял через борт полное до краев ведро воды и объявил, что она пресная. Они держались от берега в трех или более милях, потому что впереди у них был мыс, выдававшийся из материка. Когда они обогнули его после полудня, оказалось, что они плывут вдоль берега, образованного островами мангровых деревьев.

Тейшейра, Гонсалу, Эштеван, дон Франсишку и все остальные столпились у поручня правого борта. Острова эти были прорезаны бесчисленными бухточками и проливами, извивающимися между группами мангровых деревьев, кроны которых иногда соединялись в воздухе, образуя мосты или затененные тоннели. Порой острова были так малы, что состояли из одного-единственного дерева, порой попадались целые леса. Корабль плыл вдоль этого странного берега более часа, прежде чем кто-то вскрикнул и показал рукой: в нескольких сотнях шагов впереди мангровые заросли неожиданно прерывались. Открывался проток, где между берегами, поросшими искривленными деревцами, текла широкая медленная река, впадающая в море. Они вошли в середину потока, а потом все матросы «Ажуды» замолчали, широко раскрыв глаза. В устье реки стоял на якоре корабль.

Это была каравелла, размерами меньше, чем даже «Пикансу», длиной футов в семьдесят, и оснащенная так же, как «Ажуда», хотя мачты у нее были ниже в два с лишним раза. Через несколько минут Тейшейра и дон Франсишку молча сидели бок о бок в баркасе, меж тем как шестеро матросов налегали на весла. Когда они приблизились, он увидел название «Санта-Лючия», выцветшей краской выведенное на носу. Тейшейра посмотрел на палубу в поисках каких-либо признаков жизни, но никого не обнаружил. Людей не было, если только вся команда не пряталась под палубой или в трюме. Вскоре баркас начал ударяться о его борт, и Тейшейра увидел, как напряглись ягодицы дона Франсишку, когда он перелезал через поручень. Донеслось ворчание, затем металлический лязг, который, видимо, издала абордажная сабля, нелепо зажатая меж его зубов и упавшая на палубу. Тейшейра, безоружный, последовал за ним. Моряки, сидевшие в баркасе, смотрели на него, не выказывая никакого желания присоединиться. Он не стал настаивать.

Полубак был всего лишь платформой, поднятой на фут над основной палубой. Там, поджидая его, стоял дон Франсишку. Тейшейра снял крышку с бочки с водой, принайтовленной к грот-мачте: почти полная, кишащая крошечными плавучими тварями. Они двинулись к корме, к единственной на корабле каюте, которая была встроена в полуют. Вся «Лючия» пропахла промозглой необитаемостью. Маленький стол, стул, две койки-рундука: воздух в каюте был затхлым. Дон Франсишку с грохотом откинул крышку люка.

— Они все забрали с собой, — сказал он.

Тейшейра глядел на то, как дон Франсишку неуклюже двигается в тесной каюте, на его широкую спину, на толстую шею. Шило, с помощью которого моряки зашивают паруса, вошло бы в эту плоть и едва ли оставило бы рану. Он был могуч и туп — наихудшее сочетание.

Они снова вышли на палубу. Бросившая якорь не более чем в нескольких сотнях шагов, «Ажуда» в сравнении с этим суденышком представлялась огромным деревянным левиафаном. Тейшейра запрокинул голову. Фок-мачту чинили: у самого верхнего рея различалось светлое свежее дерево. Паруса были аккуратно свернуты. Парусина выглядела новой. Дон Франсишку был занят тем, что втыкал свою саблю в палубу, затем, перегнувшись через поручень, он проделал то же самое с бортами «Лючии».

— Она вся прогнила, — сказал он; Тейшейра не ответил.

Вдвоем они подняли крышку люка и спустились в трюм. Внизу едва ли можно было распрямиться в полный рост, и они на ощупь пробирались во мраке, нагибаясь под бимсами, подпиравшими палубу. Зловоние, исходившее от водяного балласта, было нестерпимым. Там, где усохла конопать, меж досок прорезывались щели света. Тейшейра настойчиво пробирался вперед, нашаривая ногами случайные концы каната, незакрепленные доски, все, обо что он мог бы споткнуться. Огромная деревянная колонна прямо перед ним — это, должно быть, бизань-мачта. Обогнув ее, он обнаружил клетку.

Клетка была пристроена к кормовому шпангоуту. Толстые столбы упирались в палубу внизу и бимсы вверху. Три обтесанных бревна, квадратные в сечении, образовывали нечто вроде плинтусного окаймления, и от них вплоть до верхней палубы были крест-накрест набиты доски. В роли задней стены выступала переборка, отделявшая трюм от рулевой рубки. Фидалгу производил грохот, карабкаясь куда-то на другом конце корабля. Наконец он обратил внимание на то, что Тейшейра не производит ни звука, и подошел. Некоторое время они разглядывали сооружение, затем дон Франсишку ударил по одному из столбов своей абордажной саблей. Та в нем застряла.

— Прочная штука, — сказал он. — Для чего она, хотел бы я знать?

— Конина, — сказал Тейшейра.

— Что?

Оно жрет конину…

— Месть крестьянина, — сказал Тейшейра и увидел, как оцепенел при этих словах фидалгу, пораженный, вероятно, тем, что обвинение оказалось столь запоздалым и столь неприкрытым. — Чем вы воспользовались? — продолжил он. — Селитрой? Полынью? Вы рыцаря не смели убивать и потому коня его сразили…

— Не будь вы сумасшедшим, я бы прикончил вас здесь и сейчас. — Интонации фидалгу были размеренными, уравновешенными. — Ваш бред ничего не значит — ни для меня, ни для других. А коней убиваете вы, если припоминаете…

Тейшейра чувствовал, как набухает и сгущается его тревога, и не мог понять, что именно ее вызывает. Хотя вот эта клетка, пустая клетка… Может, он все еще болен, все еще не в себе?

— К чему бы мне было ждать, пока вы заболеете? — продолжал дон Франсишку. — Вы что, в самом деле воображаете, что я в одиночку спускался туда с бутылкой яда, как вы говорите? Думаете, что хоть кто-нибудь на корабле примет вашу сторону и встанет у меня на пути? Может быть, Осем? Дон Эштеван? Наш лоцман, чье имя вы грозились запятнать по всем Индиям? Матросы, чьи товарищи умирали, глотая свою кровь, чтобы вы могли прочесть письмо своего драгоценного патрона?

Был один матрос, подумал он, матрос, который приходил, чтобы меня предупредить. Но как его звали?.. А теперь он мертв. Дон Франсишку толкнул его и прижал к перекладинам клетки.

— Я мог бы заколотить вас в этой клетке, мы уплыли бы, и никто не сказал бы ни слова. Я мог бы отпилить вам голову и вышвырнуть ее за борт…

Тейшейру подташнивало; воздух в трюме был зловонным и спертым. Лицо фидалгу маячило прямо у него перед глазами — сгусток теней, следовавший за ним, когда он пытался отвернуться.

— Но я не стану этого делать, — продолжал тот. — Я исполню свой долг и доставлю вас целым и невредимым к вашему возлюбленному дону Перешу. При мне останутся мое глупое крестьянское лицо и потрепанная одежда. Я буду повиноваться вам, и меня не в чем будет обвинить. Но что будет с вами, надутый придворный, с вашими цветистыми фразами и пустой клеткой? Что с вами тогда станется?

Он оттаскивал его от клетки и толкал на нее снова, с каждым разом все сильнее. Тейшейра не сопротивлялся.

— Зверь издох, — прошипел фидалгу. — Он гниет…

Снова оказавшись на борту «Ажуды», Тейшейра спустился вниз. Он не мог смотреть на то, что, как он понимал, должно было последовать. Из своей каюты он слышал, как дон Франсишку кричит на матросов, организуя из них бригаду, которая первым делом снимет и свернет парусину, а затем пустит в дело молотки и гвоздодеры. Раздались стук и скрип гвоздей, вытаскиваемых из дерева. Гулкий грохот, эхом раскатывавшийся по всему судну, — это, должно быть, укладывались в неровные штабели столбы и доски, готовые к отправке в трюм. Последовала тишина — или же то, что последовало, было тихим. Он вспомнил, как Осем рассказывал ему, что смазывает шкуру зверя ланолином. Тот, должно быть, плавно скользил сейчас по палубе. Неожиданно раздались голоса матросов, и к ним присоединился голос дона Франсишку, перекрывающий все прочие: «Раз-два… взяли!»; пауза, в течение которой он удерживал дыхание, закрыв лицо руками, затем — громкий всплеск и наконец радостные возгласы команды — громкие, долгие, звучавшие для Тейшейры язвительной насмешкой.

По словам добрейшего доктора Фарии, его святейшество намечает турнир, состязание, чтобы проверить легендарную враждебность этого «Ганды» к слону. Об этом сообщают многие писатели, дон Маноло уже обеспечил его первым из этих зверей, и приготовления продолжаются. Наш Папа полон решимости. Не забавляет ли вас это, дон Жайме? Так же, как это забавляет меня?

В сумерках пришел Осем, чтобы вытащить его из каюты на палубу. Тейшейра лежал на койке, стиснув в руке письмо. Какое-то время оба молчали.

— Ганда издох спустя два дня, как мы отплыли от Сан-Томе, — сказал наконец туземец.

Он кивнул, но ничего не сказал в ответ. Слышно было, как на палубе вверху разговаривают дон Франсишку и Эштеван.

— Вы не хотели ничего слышать. — Это прозвучало почти извинением. Он снова кивнул.

— Он разлагался, в нем завелись черви…

— Знаю! Я знал об этом!

Разговор наверху внезапно оборвался. Дон Франсишку рассмеялся. Оба прислушались к этому смеху.

— Среди раджпутов, моего народа, — сказал Осем, — к телам относятся крайне пренебрежительно. Я имею в виду, когда они умирают. — Он полуулыбался, говоря негромко, как бы с самим собой. — Обычно мы их сжигаем или бросаем в реку. Та часть, которую вы называете душой, все равно возвращается, иногда в виде камня, жабы, птицы… В виде чего угодно. Все зависит от удачи — или от того, какую жизнь ты вел перед смертью. Более умудренные, чем я, знатоки оспаривают последнее положение и, сами понимаете, смотрят на это иначе. Возможно, Ганда вернется к вам, дон Жайме. В виде рыбы, или ящерицы, или, может быть, даже человека, с которым вам предстоит повстречаться.

— Но вернется ли он в виде самого себя? — таким же тоном спросил Тейшейра. Он сбросил ноги с койки. — Отмечалось ли когда-либо подобное вашими умудренными знатоками?

— О таком я не слышал, — сказал, поразмыслив, Осем. — Но это возможно.

Тейшейра поднялся на палубу. Труп держался на воде в нескольких сотнях шагов от «Ажуды», по ее левому борту. Из воды выдавались его ноги и раздувшееся брюхо — насест для стервятников, которые опускались небольшими стаями и клевали плоть зверя, хлопая крыльями и хрипло покрикивая друг на друга.

— К утру течение унесет его прочь, — сказал Осем.

Он отвернулся и взобрался по трапу на палубу полуюта. Дон Франсишку, Эштеван и Гонсалу удивленно подняли головы при его появлении. Он уселся, и с минуту никто ничего не говорил. Это неловкое молчание нарушил Эштеван. — Когда отплываем? — спросил он.

— Отплываем? — негромко воскликнул Тейшейра. — Мы же только что прибыли!

— Дон Жайме, мы понимаем, как вы разочарованы, — мягко сказал Гонсалу. — Ваша миссия…

— Именно так, моя миссия. Полагаю, дон Франсишку так же хорошо, как и все остальные, понимает, в чем состоит моя миссия, не так ли, дон Франсишку?

— Готов повиноваться вашим приказаниям, — ровным голосом сказал фидалгу.

— Все мы готовы, — сказал Эштеван. — Но, видите ли, дон Жайме, наши припасы ограниченны. Погода может перемениться, и тогда нас выбросит на мель…

— Выбросит на мель? Думаю, друг мой, вы путаете январь с августом. А что до припасов, то мы стоим на якоре в устье пресноводной реки, которая, если мне не изменяют глаза, изобилует рыбой.

Он переводил взгляд с одного лица на другое.

— Мы остаемся здесь, — сказал он с неожиданной властностью. — Остаемся, пока не вернутся негодяи, чье судно бросило здесь якорь перед нами.

Его тон заставил всех замолкнуть. Гонсалу и Эштеван переглянулись.

— А если они не вернутся? — спросил последний.

— Мы остаемся, — снова сказал он.

На этот раз оба посмотрели на фидалгу, чье лицо на протяжении всего разговора оставалось непроницаемым.

— Так что, дон Франсишку? — раздраженно воззвал к нему Эштеван. — Вам нечего на это сказать?

— Совершенно верно, дон Эштеван, — ответил тот. Он обращался к боцману, но взгляд его был устремлен на Тейшейру. — Если дон Жайме приказывает остаться, мы остаемся. Говорить здесь больше не о чем.

Тейшейра встал и вернулся к себе в каюту. Лежа на койке, он слышал, как на палубе возобновились негромкие разговоры. Те трое перешептывались до глубокой ночи, но смеха больше не было.

На другой день Ганда все еще оставался недалеко от корабля. С его ног свисали лохмотья мяса и кожи, и он, облепленный стервятниками, покачивался на волнах и дрейфовал по собственной причудливой траектории, то приближаясь, то удаляясь, но все время оставаясь в пределах видимости с «Ажуды». В последующие дни птиц стало еще больше: к остроклювым белым цаплям и чайкам присоединились цапли серые, а как-то раз объявился коршун: он унес одного зазевавшегося стервятника, но выронил свою добычу среди мангровых деревьев. С неба, лениво хлопая крыльями, спустились два ястреба, вскрыли желудок и обжирались до тех пор, пока не утратили способность летать. Стоя на шканцах, Тейшейра наблюдал за тем, как свежуют и обдирают труп. От ног Ганды остались одни только кости, украшенные гирляндами хрящей, а брюхо сделалось гигантской разверстой раной, черной от запекшейся крови и продуктов разложения. Река должна была бы вытолкнуть Ганду в море. Тяжесть костей должна бы утянуть его на дно. Когда труп обнаружили акулы, вокруг забурлила и вспенилась вода, но он по-прежнему оставался на плаву — зловонный, в клочья изодранный остров, неуничтожимый, никуда не плывущий.

— Здесь нет реки, которая могла бы его «вытолкнуть», как вы выражаетесь, — отрывисто сказал ему Гонсалу, когда любопытство вынудило его наконец спросить об этом. Тейшейра счел его тон пренебрежительным и собрался было уходить, но лоцман заговорил снова. — Здесь, скорее, имеется течение, проходящее вдоль кромки устья и такое слабое, что его едва ли можно назвать течением. Эта «река», как мы думаем, только из него и состоит. Но где-то там, позади, — он указал на многие и многие акры мангровых деревьев, тянувшихся в глубь суши так далеко, как простирался взор, — протекает река, и притом такая, подобной которой мы не видели ни во сне, ни наяву.

— Но разве это не ее устье? — упорствовал Тейшейра.

— Возможно, самый его краешек. Но само устье? Мы уже проплыли мимо ее устья — устья, удушаемого илом и деревьями, которые там укоренились. Это заняло у нас больше пяти дней. Подумать только, — теперь, казалось, он лишь смутно осознавал присутствие Тейшейры, — река с устьем в шестьдесят лиг шириной! Течение в ней, должно быть, сильнее, чем в Тежу. Штормы у одного берега, возможно, даже и не видны с другого…

Гонсалу глядел на низкорослые изогнутые деревья, как будто сквозь ветви и выступающие из воды корни мог различить этот громадный поток. Тейшейра посмотрел туда же, но его взгляд притягивала «Лючия». Где вы? — спрашивал он у ее исчезнувшей команды.

Той ночью тишина, обычно спускавшаяся на корабль и окружающие его воды, была нарушена странным звуком. Слабый крик, дикий и полный муки, пробудил спавшего на полуюте впередсмотрящего, тот поднял сначала дона Франсишку, а потом и Тейшейру. Они собрались на палубе, чтобы послушать, и вскоре обнаружили, что к ним примкнула добрая часть команды. Звук нарастал, потом вроде бы ослабевал, потом опять становился громче. Все переглядывались, недоумевая, что могло быть его источником, но не могли ничего различить во тьме.

— Животные? — предположил Эштеван.

Шум, казалось, окружал их со всех сторон, однако не приближался.

Рассвет все разъяснил, но поставил перед ними другие вопросы, более тревожные, чем те, что были измышлены в коконе ночного незнания. Небо на востоке посветлело, и из воды, подобно частоколу теней, появилась знакомая линия берега. Тогда стали различимы смутные очертания, дразнящие, плохо очерченные силуэты. Шум стал тише и прерывистее. Слабые завывания и блеяние. Матросы переглядывались, по-прежнему озадаченные. Очертания становились четче, но от этого понятнее ничего не стало. Их было больше двух десятков, а остальные предположительно находились на участках водного пространства, все еще укрытых в тени. Первым это увидел один из матросов. Он закричал, точнее, закричал бы, но его возглас уже обратился в икоту радостного изумления.

— Что? Что он говорит? — требовательно спросил дон Франсишку, но объяснение матроса было излишним — Эштеван тоже наконец понял то, о чем его глаза сообщали ему вот уже несколько минут, хотя разум отказывался это воспринять.

— О господи! — воскликнул он.

Они были и с левого борта, и с правого, и у носа, и у кормы, собираясь по двое, по трое, и головы их покачивались вверх и вниз, как будто они паслись; они испуганно мемекали. Моряки в изумлении оглядывались по сторонам. Их окружало стадо коз.

— А посмотрите-ка туда! — крикнул Эштеван и указал выше по течению.

Приближалась еще одна флотилия.

— Боже мой! — сказал дон Франсишку. — Свиньи!

И еще козы, и низкорослые быки, и целые стаи кудахчущих кур… Они были привязаны к плотам, сооруженным из переплетенных лозой стволов: древесина была легкой и настолько мягкой, что ее свободно продавливал большой палец. Вскоре вся открытая вода вокруг них заполнилась плотами разного размера — в зависимости от того, кто плыл на них: пассажиры блеяли, и рычали, и лопотали, и визжали. Проплыли гомонящие обезьяны на длинном плоту, затем — птицы с ярко-желтыми клювами, а выше по течению появлялась все новая и новая живность.

Спустили баркас, который засновал между этими плавучими платформами, цепляя их по две, по три, а затем буксируя к «Ажуде», где матросам не терпелось забить козлов и свернуть головы курам. Вскоре, однако, стало ясно, что они не в состоянии справиться со всем этим изобилием — плоты теперь начинали появляться и из зарослей мангровых деревьев по обе стороны от корабля. Команда довольствовалась наблюдением. Большая человекообразная обезьяна бесстрастно восседала, перегнувшись через поручень плота, и разглядывала лица тех, кто глазел на нее. Опрокинулся в воду сорвавшийся с привязи бык. Позже плоты сделались больше, на них, широко расставив ноги, чтобы устоять на качающейся поверхности, неподвижно стояли целые стада животных. Одна плохо собранная платформа ударилась о «Лючию» и разбилась на куски, обронив в воду гикающих бабуинов, которые частью утонули, а частью стали добычей барражирующих акул.

К заходу солнца этот поток вряд ли ослабел. Тейшейра смотрел на созданий, окружавших судно, затем в море, где на зыби покачивались два десятка голов или более. Быки, главным образом. Он повернулся на запад и прикрыл глаза ладонью, чтобы защитить их от огромного огненного шара, опускавшегося за горизонт. Неподалеку от берега среди эскадрона визжащих кабанов, приводя их в ужас, проплыла ящерица длиной с человека. Повернулся на восток: флот существ, плывущих на своих ковчегах.

— Его больше нет. — Позади него стоял Осем. — Вы ищете Ганду, дон Жайме. Он исчез.

Туземец был прав. Тейшейра бессознательно искал глазами труп.

— Откуда они берутся? — вслух высказал он свое недоумение. — Какой цели могло бы это служить?

Осем не отозвался. Его взгляд устремлялся вверх по реке, обшаривая покачивающиеся головы и туловища, которые плыли к ним даже и сейчас. Тейшейра увидел, что лицо смотрителя приняло странное выражение, которое не изменилось, когда тот раскрыл рот и обратился к Тейшейре рассеянным голосом.

— Я говорил, что это возможно, дон Жайме.

Он не отрывал глаз от удаленного одинокого плота.

Тейшейра посмотрел на плот, завладевший вниманием Осема, плохо видный на таком расстоянии, но по мере приближения становящийся все более различимым. Он выглядел более основательным, чем остальные плоты, и предохранялся от крена в ту или иную сторону двумя балками, напоминавшими маленькие каноэ. Кроме того, он был крупнее, предоставляя более чем достаточное пространство стоявшему на нем единственному животному. Некоторые из матросов смотрели теперь на него вместе с ним, а на полубаке, заметил он, застыли, как статуи, дон Франсишку и Гонсалу, устремив взгляды на ту же платформу. Затем этот плот проплыл позади «Лючии», двигаясь так медленно, словно волочил за собой якорь. Минута проходила за минутой, на «Ажуде» воцарилась полная тишина — все, кто был на борту, наблюдали. Тейшейра поймал на себе несколько встревоженных взглядов, брошенных украдкой, словно это происходило по его желанию, словно его потребность была буксиром, тянувшим к «Ажуде» это плавучее средство. Оно снова появилось из-за каравеллы. Потом животное подняло голову; силуэт его четко вырисовывался на фоне воды. Тейшейра почувствовал, что все его сомнения раскрошились в пыль. Он посмотрел вверх и увидел, что дон Франсишку уставился не на зверя, а на него самого, разинув от потрясения рот.

— Посмотрите! Посмотрите туда! — воззвал ко всем Эштеван.

Он указывал на балки, которые и в самом деле были маленькими каноэ, как понял теперь Тейшейра. Их обвивали толстые канаты — частью для того, чтобы крепить каноэ к плоту, а частью для того, чтобы удерживать на месте их содержимое, потому что, когда хитроумное сооружение приблизилось, Тейшейра увидел, что в каждом из узких каноэ было по пленнику: двое человек были связаны по рукам и ногам, двое караульных ворочались в своих будках, разделенные один от другого неподвижным зверем, воскресшим Гандой, который уделял внимания их акробатическим упражнениям не больше, чем извиваниям двух червей.

IV. И корабль плывет…

Те же самые старые неприятности, обычные проблемы…

«Это было…» звучит слишком прямолинейно, задает совершенно неверный маршрут, на котором вскоре сталкиваешься с такими очевидными гносеологическими ловушками для простофиль, как «Да неужели?» и «Если это так, откуда нам это известно?». В «Представляется…» закралась некая казуистическая нотка, и присущее ему высокомерное сомнение выступает в качестве perpetuum mobile для отступления. «Можно видеть…» уже не так плохо или, допустим, «можно понять», хотя последнее априори создает определенные трудности для предмета, равно как и сам «предмет», подумай об этом… И — «думать»! Опять то же самое, та же проблема, та же неприятность. Это мнимая ходьба, ловкость рук, меж тем как сама вещь требует грубого обращения и жесткости рук рабочего. «Если бы было так (как оно было), это было бы…»

Так что же? Как это ухватить? Уклоняющиеся от дела пальцы извиваются и медлят в неуклюжих перчатках условного наклонения. Задаются неверные вопросы, и даже когда он лежит с закрытыми глазами, зарывшись куда-то с головой, меж тем как мозги его тушатся в приторно-сладком роме, — даже тогда это поднимается по его капиллярам, источается из его желез, начинает полыхать за горячими ширмами его век. Его воображаемые руки ощупывают сморщенную резиновую кожу; желанная греза, которая, как всегда, заканчивается тем, что он швыряет это на пол и выбивает из него кислотную желтизну дневного света. Ему хочется, чтобы она была мертва, эта пульсирующая хрящевая выпуклость, выделяющая что-то липкое, и поэтому он мечется, рычит, обслюнявливает свой рукав. Хотя он никогда ее не видел, это ничего не доказывает. Он узнáет ее в тот же миг, как эта клейкая мерзость потечет к нему, если только ему удастся когда-нибудь выбраться из нее наружу. Но это ему не удается. Сколько рыб видели море? Оно огромное, оранжевое, оно сплошное чрево. Ему оно известно как Слизень.

Сопротивление бесполезно. Это слизистое чудовище попросту слишком велико, слишком надежно тебя обволакивает, и самые полновесные удары только отскакивают от его резиновых перегородок — у него множество выступов, клапанов и целые анфилады сфинктеров, — откатываются на мнимого атакующего, из-за чего все его члены дребезжат и подскакивают, как безумцы, прыгающие на батуте, а голова его раздувается и топорщится, как мешок с тонущими котятами, и наконец остается лишь втиснуть свой череп в ближайший дряблый уголок, прижаться лицом к неразрушимой мембране, измазанной липкой гадостью, и оплакивать очередное крушение надежд. Нет, из этого слизня выбраться невозможно. Выхода нет. Все стычки начинаются с рокового недоразумения. Вы, мы, они, он, она, оно и все остальные — никто не находится снаружи, пытаясь пробраться внутрь, но пребывают внутри, пытаясь выбраться наружу.

Просвечивающие трубки слизня и его многочисленные желудки — это упругие коридоры и камеры безграничной и вечной резиновой тюрьмы. Здесь все приглушено, смазано, затушевано, затуманено. На эти эластичные стены Зигфрид шел со своим Бальмунгом, Карл Великий — со своим Фламбергом, а Цезарь — со своей Желтой Смертью. Нож Задкиила перерезал глотки тысячам козлов, прежде чем затупиться в этих слизистых топях, а бритва Оккама сломалась о тот факт, что это отдельно взятое существо не имеет ни желания, ни потребности в самовоспроизведении. Даже четырехрукий Магомет, одновременно размахивающий Халефом, и Мезамом, и Аль-Батаром, и Зульфикаром, добился только того, что еще теснее вклинился между этими дрожащими мембранами, сильнее увяз в железистых секрециях, плещущихся вокруг его лодыжек, стоит ему нанести четырехкратный удар в пол. Толку никакого. Все они прошли через это, все испытали на себе натиск этой однородной дряни, ее фальшивые аффекты, безотрадное овладение всеми чувствами. Ансиас, Галас и Мунифакан, применив самые передовые технологии, о которых еще только грезят нюрнбергские оружейники, к сплавам, полученным из молота Тора и пилы, которой четвертовали Иакова Младшего, могли бы соорудить некий чудовищный уничтожитель слизня, который произведет нужное действие, но пока остается лишь старое как мир правило терпения и целая пригоршня изношенного благочестия. Вряд это уменьшит оранжевость или слизистость, а ведь есть еще и безвыходность. До чего же оно неприятно, это «что-то-вроде-лени».

Но находиться внутри слизня чревато также неопределенностью, разнообразными мучениями, необъяснимыми вспышками и болями, внезапным металлическим привкусом, быстро преходящей сладостью и слабыми звуками: шуршанием сухих листьев по выщипанному пастбищу, царапаньем трости по стене. Это перемежается ледяной неподвижностью, и — секунда, другая — раскачивающимся аркам снова не удается опрокинуться. Существуют долины столь топкие и плоские, что там больше нечему падать, нечему производить хотя бы малейший толчок, нечему случаться… В следующее мгновение это опять становится грохотом, хлопающими парусами, воплями, всплесками яблок, брошенных в зловонную стоячую воду под пирсами. Мальчишки кричат, что эта старуха — ведьма. Кто-то подходит, чтобы отвесить им по затрещине, и куски этой картины уже уносятся прочь, чтобы их заменили другие куски: чувство невесомости, лежащие на груди руки, солнце, накаляющее его голову и час за часом кипятящее мозги, пока разочарование раскачивает его взад и вперед, баюкает его, устраивает в своих покоях. Он знает, что это значит, но все равно сопротивляется, все глубже зарываясь лицом в мягкие углы, пока пульсирующий оранжевый свет не меркнет, сменяясь спокойной темнотой. Так оно лучше. Гораздо лучше. Он медленно погружается все глубже.

А потом все возвращается! Естественно: ему свойственно возвращаться с оглушающим разум постоянством. Быстро следует удар Мягким Молотом, затем — Капанье-на-самом-пределе-слышимости и ощущение, будто из ушей сыплется мелко просеянная мука. Ужасно! Он опять сопротивляется, но ему не хватает времени — секунды-другой… Затем являются обычные фантомные звуки, бульканье и грохот, несколько беспорядочных приступов боли (трудно сказать, в каком именно месте), внутренняя щекотка, зуд, настоятельно требующий расчесывания. Слизень жаждет его возвращения, и он не может более сдерживать его натиск. Это, конечно, на самом деле не слизень, та штуковина, внутри которой пребывает и он, и все мы, и все времена. Это нечто иное, еще худшее. И можно ли его вообще как-то поименовать…

Капитан Альфредо!

…из пропитанного ромом укромного уголка, который он выдолбил для себя в удаленной полости своего черепа, этот тиранический зуд, этот туго натянутый слизистый мешок, которым снабжают нас при рождении? Конечно, есть. Это…

— Капитан Альфредо ди Рагуза! Просыпайтесь, вы, пьянчуга!

Жажда. Кричащие люди. Он обоняет запах морских брызг и затхлость — затхлость быть самим собой. Открывает один глаз. Все, как всегда, начинается снова. Голова болит (в этом и состоит ее назначение). Он снова пришел в… Небо зеленое, как апельсин. Это…

Не-е-е-е-ет…

Да.

…в сознание.

Паруса неряшливо убраны, впередсмотрящий не выставлен, вся команда ретировалась под палубу, где рулят по заднему компасу, лениво наваливаясь на румпель. В славные свои дни капитан Альфредо гонял бы их кофель-нагелем, но сегодня то время осталось далеко позади, а сам он, как отмечено, все еще довольно-таки похож на мешок с репой, валяясь мертвецки пьяным на палубе наверху. Великан выволок его наружу и бросил там по приказу того, кто называет себя «капитаном Диего», когда они были в полулиге от пирса. Теперь все четверо совещаются у него в каюте, прямо над этим сборищем лентяев. Здесь темно, потому что они так глубоко, и вдвойне темно, потому что настала ночь, и втройне — потому что сердца их разбухли от дурных намерений, вымученного чувства товарищества и просачивающегося наружу черного страха. Они переговариваются полушепотом, много кивают и думают о четверке наверху: о Сальвестро, Бернардо, этом «Диего» и таинственной девушке с платком, закрывающим лицо, которая его сопровождает. Да, о ней тоже. Все они в одной лодке.

На прошлой неделе, в укромном уголке задней комнаты «Последнего вдоха», Якопо провел несколько почти одинаковых встреч с вереницей местных соискателей, привлеченных толками о неумеренных расценках за службу на борту рахитичного судна, уже несколько месяцев гнившего возле пирса. Из уст в уста переходило имя некоего дона Антонио, и выяснялось, что это тот самый «дон Антонио», который без возражений принимал немыслимые цены, предлагаемые припортовыми купцами скорее ради того, чтобы поторговаться, нежели в надежде на согласие. Пьяницу, валившегося во время этого скрытного трепа на прилегающий стол, Якопо называл их капитаном. Предлагавшиеся расценки были, по слухам, до нелепости щедрыми, в чем крылся некий подвох, как полагало большинство будущих моряков. Подвох касался пассажиров — ожидалось, что их будет двое. Теперь, похоже, возник еще один подвох — неожиданное развитие событий или неприятный сюрприз. Число пассажиров подскочил до четырех.

— Дон Антонио ни разу не упоминал об этой девчонке, — бормотал Якопо, главным образом себе самому. — И о Диего тоже, если на то пошло. Не очень-то мне по нраву его вид. А, Бруно?

— Бруно — это вот он, — сказал моряк, к которому он обращался. — Я — Лука.

— Ну, тогда Лука, — сказал Якопо. — Как ты насчет того, чтобы помериться силами с этим Диего?

— Только не я, — сказал Лука.

Восемь человек стояли в деревянной коробке не более чем в три шага шириной, ощутимо разделявшейся надвое тяжелой балкой, которая была румпелем «Санта-Лючии». Подвешенный над ним компас сообщал, что они направляются на один или два градуса западнее юго-юго-запада. Корабль лениво покачивался, почти неподвижный в этих водах, лишенных течений и приливов.

— А как насчет тебя, Энцо?

Энцо помотал головой. То же самое сделали Артуро и Пьеро. Бруно и Роберто соскребали с румпеля сухой лишайник и не подняли взгляда. Три месяца назад в задней комнате «Последнего вдоха» это звучало так просто. Теперь, на плаву, это вдруг стало казаться устрашающим. Их было восемь человек, а наверху — вполовину меньше народу, причем один из четверых был всего-навсего девчонкой — или так они предполагали. Она еще не поднимала платка, скрывавшего ее лицо. Может, она была мальчишкой. Может, у этого капитана Диего такие вкусы. Убить содомита было бы куда приятнее.

— Ну а как ты, Руджеро?

Энцо, Бруно, Пьеро, Роберто, Лука и Артуро обернулись на Руджеро. Сами они все были из одного теста — низкорослые, плотные, с вьющимися черными волосами; все явились из деревень, разбросанных возле Фьюмичино и острова Изола-Сакра. Они могли бы быть кузенами и теперь неуверенно посматривали на Якопо из-под густых бровей, сразу же отводя глаза, стоило тому перехватить их взгляды. Робкие деревенские кузены смотрели в равной мере подозрительно и любопытствующе на более высокого, чем они, мастерового: тот взошел на борт, имея при себе перекинутую через плечо сумку с инструментами, и ничего не говорил, если к нему не обращались напрямую. Втиснувшись в узкий дверной проем, проделанный в переборке между рулевой рубкой и нижней палубой, и упершись ногами в противоположные дверные косяки, он вроде бы был занят тем, что выковыривал грязь у себя из-под ногтей.

— Мое имя — Руджеро Ди Пальма Кастильоне, — отозвался он, не поднимая головы. — Меня взяли плотником в дурацкое плавание к Гвинейскому побережью — от имени дурака по имени Антонио, которого ни разу не видел. Толковали о каком-то звере, о том, что потребуется клетка, а может, еще и лодка. Помню, мы обсуждали это с типом по имени Альфредо, капитаном этого корабля и, как оказалось, пьянчугой, — и с вами. — Он указал на Якопо. — Теперь — поправьте меня, если я ошибаюсь, — вы хотите, чтобы я перерезал горло какому-то типу, потом — его женщине, потом — двум его компаньонам. Правильно я понимаю?

— Я же не мог объявить о своей цели в присутствии капитана Альфредо, — начал Якопо.

— Что ж, тогда мы должны добавить его к списку, — насмешливо сказал Руджеро. — Сколько в нем теперь? Пятеро?

Последовала короткая пауза. Якопо уставился на Руджеро, а остальные обменивались между собой темными взглядами.

— Он расскажет, — сказал наконец Энцо. — Он им все расскажет. — Он вскинул глаза к потолку.

— Тогда шестеро, — незамедлительно отозвался Руджеро, — включая меня, если вы сможете решить, кто из вас, храбрецов, займется этим делом. — Он не сводил глаз с Якопо.

— Не думай, что я не займусь, — проворчал Энцо.

— Заткнитесь-ка оба, — вмешался тогда Якопо. — Просто Руджеро ничего не знал еще час тому назад. Так что он удивлен, вот и все. Все выйдет любо-дорого, если мы будем держаться вместе. Все, как я говорил; мы от них избавимся. Поведем «Лючию» к Тунису. Я знаю там кое-кого, кто хорошо нам за нее заплатит. Деньги разделим между собой…

Когда он дошел до этого, вмешались Энцо и Артуро — им хотелось знать, как именно он предлагает разделить деньги, сколько кому достанется и прочая, и прочая, и прочая, потому что, хотя они очень мало знали о плаваниях, а еще меньше — об убийствах, они разбирались в дележке, в долях, в практических трудностях, связанных с тем, кто что должен получить и почему. Они гнули спину в пойме Тибра с той поры, когда еще и не мечтали о Риме, и ожидали кончины своих папаш с поры еще более ранней.

— Нет, — объяснял Энцо Артуро после часового препирательства. — Ты получаешь двадцать семь долей. Ты же прекрасно знаешь, тебе достанется тот виноградник, что за участком старухи Изабеллы, как только умрет твой дядя, и не говори мне больше о своем кузене, что живет у Тольфы, он с тем же успехом мог бы жить и на Луне. Ты не женат, поэтому не получаешь девяти долей за жену, к тому же позади твоего участка есть стена, и поэтому ты теряешь еще три доли. С другой стороны, это правда, что твой брат умер и тебе приходится кормить его жену, но у нее нет детей, да и вряд ли появятся, если ты не будешь распускать руки. Да и участок брата теперь твой.

— Я одолжил Пьеро больше пятидесяти сольдо, — встрял Лука. — Как насчет этого?

— Насчет чего? — огрызнулся Энцо. — Ты и так уже получил тридцать девять долей, жадный ублюдок…

И так оно и продолжалось — шестеро матросов спорили между собой, ссылаясь на своих умерших и живых жен, на своих больных дядьев и голодных детей, на свои пустые колодцы и усохшие лозы, на свои поля, на которых не произрастало ничего, кроме камней. Якопо смотрел, слушал и ничего не говорил. Никто и ничто не прерывало их шестистороннего словопрения, кроме звука распахнувшейся наверху двери, когда кто-то вышел из каюты, а потом снова захлопнувшейся при его — или ее — возвращении. Оба раза они умолкали, поспешно поднимая глаза, но мгновением позже снова оказывались среди своих изгородей и канав, своих водных долей и прав на проезд, усердно разрубая на куски — уже сейчас — тот самый корабль, на котором плыли. Руджеро продолжал трудиться над своими ногтями и не участвовал в их обсуждениях, пока Лука не обратился к Энцо с вопросом:

— А как насчет этого?

Все еще раз обернулись на плотника.

— Так что, — сказал Энцо, — ты в деле или нет?

Руджеро проговорил своим ногтям:

— Высадите меня в Тунисе. Не надо мне ваших тридцати одной с половиной долей или чего там еще. Я пилю и сколачиваю дерево, вот и все.

Энцо кивнул.

— Тем лучше. Только не вставай у нас на пути, плотник. И не раскрывай слишком широко рот, если не хочешь проглотить какое-нибудь свое долото.

При этих словах Руджеро улыбнулся, затем, распрямившись, исчез за дверью.

— Надо бы его тоже убить, — сказал Лука. — Я ему не верю. Он все расскажет, точно расскажет…

— Заткнись-ка, ты, — сказал Якопо. Это были его первые слова, произнесенные после того, как остальные начали делить между собой корабль. — Не трогайте его, и он вас не тронет. Всех нас повесят, если поймают, его тоже, и он это понимает.

Упоминание о виселице заставило всех замолчать. В тесной деревянной коробке было жарко. Они опять помрачнели, встревожились и стали болезненно щуриться, глядя на желтый свет масляной лампы. Тупость, жадность и страх, подумал Якопо. Сыновья земли — и все в море.

— Между собой вы будете делить половину того, что мы выручим, — сказал он. — Другая половина достанется мне. — Он смотрел, как набухает их ярость, как расширяются у них глаза, как выступает на их лицах угрожающее выражение. — Если только никто из вас не хочет нанести первый удар… Кто-нибудь хочет быть первым? Лука? Пьеро?

Он по очереди заглянул в лицо каждому. Энцо опустил взгляд последним, но таки опустил.

— Нет желающих? Что ж, тогда, надо полагать, этим займусь я сам. — Говорил он легко, играючи. Им так хотелось оказаться на берегу, дожить до старости и раздобреть. — Я убью первого, поскольку ни у кого из вас не хватает духу. Потом мы разделаемся с остальными. Все мы, имейте в виду. И вместе.

Теперь они были напуганы и в то же время испытывали облегчение. Он завел их достаточно далеко.

— Который будет первым? — Этот вопрос задал Лука, губы у которого были нервно поджаты.

— Здоровяк. Бернардо. Без него управиться с остальными будет легче. — Прямые черные волосы обрамляли его лицо, словно шляпа без полей. Смотревшие на него люди испытывали тревогу и молчали. — Я сделаю это сегодня же ночью, — заявил он, — если только они когда-нибудь выберутся из этой чертовой каюты.

Все семеро пристально посмотрели на потолок.

— Чем это они там занимаются? — спросил Энцо, отрывая взгляд от досок у себя над головой и ни с того ни с сего устремляя его на Луку.

— Разговаривают? — с сомнением в голосе отозвался Лука. — О чем бы они могли разговаривать?

Якопо не ответил. Он думал о случайных замечаниях дона Антонио насчет «двух наших шутов» — эта фраза изменялась крайне редко. Однажды он окрестил их «нашими звероловами», причем даровал этот титул с весьма саркастической интонацией; однажды, тем же тоном, он назвал их «нашими узаконенными бандитами», и эта фраза озадачивала Якопо до тех пор, пока он не увидел, как они вдвоем спешат за «капитаном Диего» и девчонкой через причал к пирсу, никем не замеченные, поскольку все взгляды были прикованы к барке и ее облаченному в сутану пассажиру. Они шли в ногу, по сути, маршировали, а когда этот капитан приказал поместить девчонку в каюту, предварительно вытащив и бросив на палубу ее пьяного обитателя, а потом занять свое место на корме, чтобы снять шляпы перед его святейшеством, они повиновались без промедления или раздумий. Тогда выражение «узаконенные бандиты» стало означать для него только одно.

— По-моему, раньше они были солдатами и вместе воевали, — сказал наконец Якопо. — Когда-то.

Все как один нахмурились, и он тут же проклял свой длинный язык.

— Давным-давно, — добавил он поспешно.

Но они уже внутренне мотали головами, ускользая от него прочь, возвращаясь к своим тяжким трудам, к нудным земляным работам. «Солдаты» были темным пятном, появлявшимся на их горизонте, чудовищем с десятью тысячами молотящих конечностей, которое за ноги выволакивало их из домов, а потом их женщин и детей… Никто не предупреждал их, что эти люди будут солдатами. Якопо презрительно их оглядывал. Дон Антонио как-то забыл упомянуть о том, что один из «шутов» на две головы выше его самого, что к ним примкнет их бывший командир, если он и вправду им был, который, ко всему прочему, проведет на борт женщину. Дону Антонио придется ответить на несколько вопросов, если они когда-нибудь встретятся снова.

— Здоровяка беру на себя, — бросил он им. — Потом будем действовать все вместе.

Покидая клетушку, Якопо споткнулся о порог. Он услышал, как двое из матросов захихикали ему вслед.

Сначала это были муравьи. Потом они превратились в червей, в клубок червей размером с яблоко (а затем и с кочан капусты) — неугомонный и скользкий клубок в недрах его желудка. Рот его наполнялся слюной, которую он сглатывал каждые несколько секунд или около того. Черви пили ее, размахивали своими хвостами и спаривались, производя других червей — более крупных. Может, он съел что-нибудь не то, но ведь он ничего не ел с прошлого вечера в «Сломанном колесе», когда у него в глотке исчезли пять или шесть пирогов Родольфо; те не выказывали никакого намерения вернуться. Может, он выпил что-нибудь не то, да, вполне вероятно, или же это все нервы, которые продолжали дребезжать с того мгновения, когда он выпустил из рук карлика, полет которого оборвался на полпути, и оказался лицом к лицу с тем самым человеком, который преследовал их под Прато, а также в Риме, переваливая через горы и преодолевая реки, пока наконец не настиг их здесь, в рыбачьем порту, ожидающих корабля, чтобы уплыть «куда-нибудь, где безопасно», — так он это понимал. И вот их преследователь здесь, на борту корабля.

Каждые несколько минут Бернардо поглядывал на Сальвестро и видел, что его друг поглощен разговором с тем самым человеком, от которого они и бежали: с полковником, который теперь, кажется, не собирался их убивать и который, кажется, теперь был не «полковником», но «капитаном». Так что, по всей вероятности, все дело было в нервах Бернардо, а если нет, то в этом странном заплесневелом запахе, царившем на корабле, в ядовитых испарениях того рода, что вызывают лихорадку, а если и не в этом, тогда в движениях самого судна, хотя они были легкими, почти неощутимыми. Из мебели в каюте имелось что-то вроде стола, встроенного в кормовую переборку, табурет и стул, на которых сидели, соответственно, Сальвестро и Диего, открытый спереди буфет, сплошь заставленный пустыми бутылками, а также две койки, расположенные одна над другой. На нижней сидел он, на верхней спала девушка. Никто из них до сих пор о ней не упоминал. Один угол был завален грудой грязного тряпья, возможно одежды. В другом стоял маленький сундук, обитый полосами железа и запертый на три внушительных замка. Время от времени его содержимое позвякивало, особенно когда корабль качало. Черви, пироги, выпивка, нервы, вонь или движения «Санта-Лючии»… Бернардо чувствовал, что его очень скоро может стошнить. Капитана Альфредо в каюте не было. Не было и ведра.

— Несвятая Троица, — говорил Диего, покачивая головой. — Альдо, Медичи и я. Если бы на переговоры с ним отправился я, все было бы по-другому. Медичи, разумеется, не собирался этого допустить, а что до Альдо, то он был болен, болезнь пожирала его изнутри, и я — у меня не было особого желания дышать тамошним воздухом. Этот запах ощущался даже в прихожей… Нет, они говорили наедине.

Этот кусок Бернардо уже слышал и даже почти его понял. Он помнил долгое ожидание у стен Прато. Точнее, долгое голодание. Потом это и произошло. Диего и кардинал обсудили с Альдо условия сдачи… Нет, эту часть он понял неправильно. Кардинал обсудил условия с Альдо, и Альдо сдал город, на условиях, которые… Он не вполне уловил то, что было сказано насчет «условий». Потом кардинал прискакал обратно в лагерь и рассказал о вызывающем поведении Альдо, которое стало предлогом для всего, что последовало затем. Бернардо чувствовал, что с этим что-то было не так, но была ли в этом вина Диего или кого-то другого, пока оставалось для него неясным.

— Мальчик это знал, — говорил Сальвестро. — Сын Альдо. Из-за этого он считал своего отца трусом.

— Значит, все они знали, — ответил Диего. — Неудивительно, что Медичи держал их взаперти. Альдо, однако, был очень даже храбр. У него не было выбора…

Для Бернардо все это разворачивалось слишком быстро. Он воспринял кусок о переговорах, кусок о сдаче города, но кусок об Альдо и его семье был ему не по зубам. Да и «условия» ничуть не прояснились. Он слышал, как перевернулась на другой бок девушка на койке над ним. Очень скоро его затошнит. Да, очень скоро.

— Медичи вышел из той комнаты, качая головой и жалуясь на «свиноголовость» своего старого друга Альдо. Он был чуть ли не в слезах, этот шарлатан. Помню даже, как он пытался убедить Кардону не атаковать. Вообрази, что было бы, если бы тот согласился! — Диего быстро ухмыльнулся, но потом его лицо снова осунулось. — Кардона, конечно, должен был все понимать. Даже тогда он должен был сознавать, что Альдо не мог не сдаться, что Медичи лжет ему без зазрения совести, а рядом был я, офицер, непосредственно ему подчинявшийся… Он должен быть знать, на кого именно падет вина.

Он говорил каким-то задыхающимся голосом.

Лоб у Сальвестро собрался складками.

— Почему? — сказал он наконец. — Почему он хотел, чтобы город был разграблен?

— Я жду возможности спросить у него об этом. Жду возможности спросить о многих вещах. Зачем бы еще я оказался здесь, на борту плавучей помойки, выполняя дурацкое поручение человека, которого ненавижу больше всех на свете?

Разговор плавал и извивался вокруг этого вопроса. Бернардо напряженно за ним следил, уверенный, что если будет слушать достаточно внимательно, то роль Диего во всем этом деле и его присутствие на корабле сделаются совершенно понятными — или, по крайней мере, перестанут быть столь необъяснимыми. Зверь, постепенно улавливал он, занимал центральное место в проекте Диего, который намеревался получить доступ к Уху Фернандо. Возможно, Ухо тоже было центральным, но все равно одно явно вело к другому: Зверь был ключом к Уху, и это имело какое-то отношение к «Славе». Когда доступ к Уху будет получен, все остальное более или менее встанет на место. Будет петиция, обращенная к Фернандо (через Ухо) против несправедливости, учиненной с Диего человеком, которого (по его выражению) он «ненавидит больше всех на свете». Это мог быть только Папа, догадался Бернардо, основывая свою уверенность на том факте, что всякий раз, когда звучали слова «Медичи» или «Лев», им неизменно предшествовали эпитеты «мерзкий» или «подлый», а сопровождались они придаточными предложениями, предвещавшими насилие, — например, «чью голову я смертельно хочу увидеть на колу». Это Папа был убийцей в Прато, хотя и через действия людей, не знавших, кому они служат (здесь был упомянут Руфо), которые полагали, что они служат Диего, меж тем как на самом деле служили Папе, а потому должны были, когда их поймают, выступить свидетелями против Диего, но им или кому-то из них удалось бежать, а Диего все равно оказался в опале. И эти люди в той же мере были жертвами обмана, что и Диего, потому что их убедили, будто они защищают семью Альдо, хотя на самом деле они охраняли ее только для того, чтобы убийцы, которыми были не они, могли расправиться с семьей Альдо позже. А потом в убийстве обвинили бы этих людей, с Диего заодно.

В этой последней части было что-то очень знакомое. Обвинение в том, чего он не совершал, — это затронуло глубинные струны в душе Бернардо. Он наблюдал, как Сальвестро и Диего воздвигают здание догадок и предположений, глядя друг на друга через стол. Потом его осенило: под «людьми», убийцами семьи Альдо, которые не были убийцами семьи Альдо, и солдатами, служившими Диего, которые не были на службе у Диего (хотя думали, что были), о которых эти двое говорили между собой, на самом деле подразумевались он сам и Сальвестро.

Последовало что-то еще об этих людях — тех же самых, которые, если будут найдены и Зверь, и доступ к Уху Фернандо, станут первым звеном в цепи событий, которые помогут вывести на чистую воду «человека, которого я ненавижу больше всех на свете», где его вина сделается очевидной, и таким образом будет восстановлена честь Диего и, наверное, их честь тоже, хотя Бернардо был далеко не уверен в том, что терял ее — или вообще имел ее, чтобы мог затем потерять. Ко всему прочему, тошнило его все сильнее. Он икнул и сглотнул.

— Кардинал Медичи, — говорил Сальвестро.

— Да. Наш возлюбленный Папа. Гореть ему в аду…

— Я пойду наружу, — вмешался в разговор Бернардо.

Двое обернулись на него, и девушка тоже подняла голову, разбуженная незнакомым голосом. Два других говорили уже несколько часов.

— Меня тошнит, — добавил Бернардо, бросился к двери и захлопнул ее за собой.

Сальвестро и Диего тупо посмотрели друг на друга, словно не понимая, как оказались в деревянной клетушке, плывущей посреди моря, меж тем как мгновение назад стояли на твердой почве в маленьком городке на выходе из долины Муньоне, в сотнях миль к северу. До них чуть слышно донесся звук рвоты: бульканье на палубе, мягкий всплеск за бортом.

— Мы были в авангарде, когда поступил приказ наступать. Я нашел Альдо в его дворце, в той самой комнате, возле которой ждал, пока он разговаривал с Медичи. При нем была одна только старуха. Охраны не было, а будь там охрана, мы бы ее перебили. Никто его не защищал, ты же помнишь? — (Сальвестро кивнул.) — Он был почти уже мертв, разлагался изнутри, судя по запаху. Он сказал только: «Значит, то, что рассказывают об испанцах, правда», а потом попросил о встрече со своей семьей, но, как я думал, все они бежали. Он улыбнулся, когда я это сказал, и, по-моему, так было лучше. Он уже знал, что умрет жалкой смертью. Позже прибыл кардинал и попросил у меня разрешения произвести последний обряд «для его старинного друга». Я, естественно, согласился. Еще одна ошибка. Когда он ушел, Альдо переменился, едва ли не обезумел. Он снова спросил о своей семье, и я сказал, что они уже далеко, возможно даже во Флоренции. На этот раз он стал возражать, громогласно заявил, что они по-прежнему в городе, что я должен найти их и охранять, как для его блага, так и для моего собственного. Он был умным человеком. И уже понял, что происходило. Я не обратил на него внимания. Я ничего тогда не понимал.

— Но вы же выслали патрули, разве нет? — спросил Сальвестро.

— Слишком поздно, — сказал Диего и уставился на масляную лампу. Этот вопрос мог быть задан кем угодно.

Дверь снова открылась, и Бернардо осторожно переступил через порог. Она захлопнулась за ним, и этот звук заставил Диего вскинуть голову, словно бы пробудив ото сна.

— Меня вырвало, — сообщил Бернардо. Сальвестро бросил на него испепеляющий взгляд.

— Что? — запротестовал Бернардо. — Что с того?

— Остальное ты знаешь, — сказал Диего, — если то, что ты говоришь, правда. — Он глядел на Сальвестро. — «Последнего обряда» для Альдо не было. Медичи захватил его семью в качестве заложников, чтобы добиться от него молчания, а вас хотели выставить людьми Диего и тем самым возложить вину на Диего. Человеком Медичи был Руфо, но вы не спрашивали, как его зовут, так ведь?

Сальвестро не ответил, поэтому Бернардо кивнул головой. Ему было немного лучше, хотя лоб его по-прежнему усеивали бисеринки холодного пота. Луна была очень яркой. Его рвота напоминала замоченную в воде рубашку, и он, по-видимому, пропустил несколько важных эпизодов, пока выходил. Сальвестро растолкует их ему позже.

— Альдо умер на двадцать пятый день разграбления, — продолжал Диего, — хотя два дня об этом никому не было известно, даже Медичи ничего не знал. Еще один день, и я бы спас его семью. — Здесь он нахмурился. — Ему сообщили об этом сами жители Прато. Овцы, выкликающие волка.

— Колокола, — сказал Сальвестро, и теперь пришла очередь Диего кивнуть.

— На другой день уже начали перешептываться. От меня стали отворачиваться те, с кем я вместе сражался по всей Италии, вдоль и поперек. Я и нашел тела, но это ничего не доказывало. Позже состоялся трибунал, и ваш старый приятель Гроот исполнил все трюки, которым его обучили в подвалах под крепостью…

— Гроот! — вломился в разговор Бернардо. — Гроот жив?

— Жив, — подтвердил Диего. — Разве не это привело вас в Рим?

— Нет, это монахи, ну, на самом деле это мы их привели, — начат Бернардо и уже приготовился к долгому выстраиванию своих мыслей для рассказа о том, как это они оказались в Риме, но тут Сальвестро знаком велел ему сидеть тихо.

— Так или иначе, он жив, — продолжил Диего. — Причем живет на пенсион от Папы, я полагаю. — В его голосе звучало слабое насмешливое удивление. — Он признался в убийствах, совершенных по моим приказам. Этого было достаточно.

— Гроот никого не убивал! — опять вмешался Бернардо. — Он и я, мы там были одни, а потом появились другие солдаты…

— Это неважно, — нетерпеливо сказал Диего.

— Но он не…

— Я знаю! — Диего в первый раз повысил голос и тут же сморщился, словно тем самым выказал каким-то образом слабость. Он начал говорить спокойнее, рассказывая о последовавших унижениях, о том, как стали держаться от него в стороне равные ему по положению, как ворчали люди, которыми он командовал, наконец, об откомандировании в Рим, где ему пришлось ходить за послом, «как мастиф на привязи», по его выражению. — Суда никакого не было, — сказал он. — За этим проследили Медичи и Кардона. А что до Уха Фернандо, то это весьма уклончивый орган, он крайне разборчив в отношении губ, которым дозволено к нему приближаться, и слов, которые им разрешается произносить. Порой Ухо Фернандо даже становится совершенно глухим. Иногда приходится бить рядом с ним в барабан только для того, чтобы быть услышанным… — Он на мгновение остановился, поглощенный этой мыслью. — И я добьюсь, чтобы меня услышали. Это мое право. — Он поднял голову и улыбнулся, но не Сальвестро или Бернардо, а лежавшей на верхней койке девушке. — Это произойдет перед церковными чиновниками и прислужниками Папы, перед портингальцами, и арагонцами, и кастильцами, и, кто знает, может, даже перед французами? Двое головорезов будут моими свидетелями и адвокатами… Моим адвокатом будет чудовищное животное.

— Эзоду.

Бернардо взглянул вверх, напуганный этим голосом. Девушка неотрывно смотрела на Диего, подперев голову ладонью, без какого-либо выражения на черном лице. Они не сводили друг с друга глаз несколько долгих секунд.

— Эсс-оду-у, — старательно повторил он. — Так она называет Зверя.

— Думаю, — сказал Бернардо. — Думаю, что…

Опять эти черви, пока еще слабосильные, но крепчающие с каждой секундой. Они уже прошли через стадию яблока и приближались по размерам к небольшому кочану капусты, начинали елозить и размножаться и сформировали небольшой авангард, чтобы взобраться вверх по его пищеводу. Бернардо сглотнул, поднялся и снова поспешил к двери. Сальвестро заметил, что на лице у девушки появилась и исчезла слабая улыбка.

— Она знает этого Зверя, — сказал Диего. — Она его видела…

— Она? — Девушка села на койке.

Диего уставился на нее.

— Ее зовут Эусебия, — сказал он. — Или Уссе.

В ответ на это Эусебия-или-Уссе фыркнула, прочищая нос.

— Уссе, — сказала она. — Эусебия годится только для того, чтобы чесать кому-нибудь пятки.

— Уссе, — рассеянно повторил Сальвестро.

«Эусебия» и «Уссе». «Сальвестро» и «Никлот», который был так далеко, так давно, где-то брошенный и потерянный. Для чего годилось имя Сальвестро?

В каюте было тихо, и все движения «Лючии» сводились к убаюкивающему колыханию, содрогания замедлились настолько, что стали напоминать покачивание ведра с водой, осторожно поднимаемого из колодца. Сальвестро погрузился в смутные мысли о своем побеге из Прато, о маленькой девочке, скрывшейся в темноте. Об Узедоме, о том, как он извивался, когда его, свалив с ног, волочили к берегу. О Риме… Был еще какой-то мальчик, плывший в черной воде Ахтервассера, нырявший все глубже и глубже. Это он? Или он тот, кто убегал? Для этого имя Сальвестро годилось.

Взгляд Диего метнулся к двери.

— Это сколько же ему желудков требуется опорожнить?

Сальвестро помотал головой, прогоняя ненужные мысли, и поднялся на ноги.

Снаружи он увидел, как бушприт пересекает тонущий ковчег луны «Лючии», и с кормы ему показалось, что их судно увлекается вниз по длинному белому коридору отраженного света. Мачты были затенены, а все паруса убраны, кроме зарифованного фока, ставшего узкой полоской отсвечивающей парусины. На уступчатой палубе царила путаница острых углов и теней, и сначала Сальвестро подумал, что Бернардо нигде на ней нет. Потом на узком участке палубы между главным люком и полубаком, который находился прямо перед фок-мачтой, но был прикрыт корпусом насоса, он увидел сгорбленную тень, припавшую к полу, словно в попытке спрятаться. Он прищурился, но лунный свет, рассекаемый линями, бросал на скорчившееся тело решетку светотени, которая не давала толком всмотреться. Выглядело все так, будто один человек склонялся над другим, который пытался подняться. Он увидел руку, твердо прижимавшую… что-то. Он напряженно всмотрелся. Голову.

— Эй! — крикнул он, пробираясь вниз, на крышку люка.

Но во время движения что-то ухватило его за лодыжки, с громким глухим ударом опрокинув на палубу. Он оглянулся и увидел большой мешок — возможно, с репой, — бездумно брошенный на палубе. Он снова поднялся на ноги, чтобы добраться до тех двоих, и с вызовом обратился к агрессору:

— Кто ты такой, чтобы…

Бернардо в удивлении обернулся. Он стоял на коленях рядом с кем-то, кто лежал на палубе ничком. Этот кто-то пытался подняться, и в то же время казалось, что он пытался не подниматься. Сквозь его стиснутые зубы прорывалось сдавленное ворчание.

— Это Якопо, — пояснил Бернардо. — Он поранился.

— Ну так перестань наваливаться ему на голову, — велел Сальвестро, потому что Бернардо держал помощника капитана за затылок и не давал ему подняться.

— Не могу, — пробормотал Бернардо. — Он все время пытает встать.

— Вот и пусть встанет… — Сальвестро хотел было отчитать Бернардо, но потом заметил, что одна из рук помощника вытянута вдоль палубы, что кисть его с растопыренными пальцами распластана и прижата к доскам обшивки и что причиной этих неправильностей является шестидюймовый заостренный штырь, который вошел в кисть чуть ниже сочленения между большим и указательным пальцами и пригвоздил руку к палубе.

Якопо осторожно повернул голову.

— Думал. Он. Выпадет. За борт. Схватил. Поскользнулся.

Открылась дверь каюты.

— Осторожно! Там мешок с репой! — крикнул Сальвестро Диего, и тот преодолел препятствие, просто перепрыгнув через крышку люка.

— Так вот что это такое, — сказал Бернардо. — Я дважды из-за него падал.

Диего подоспел через секунду.

— Наступить на руку, — сказал он. — Потом ухватиться за рукоятку. И тянуть.

Прежде чем кто-либо еще успел пошевелиться, Якопо издал чудовищный крик, и все его тело пружиной взвилось с палубы. Диего распрямился и шагнул назад.

— Странный инструмент для такого позднего часа, — заметил он, взвешивая штырь в руке.

Якопо морщился и неповрежденной рукой рылся у себя в кармане в поисках тряпки, чтобы обмотать раненую руку. Секунду казалось, что он ничего не слышит. Потом он сказал:

— Я клетневал растяжку кливера по правому борту, когда… — Тут он обернулся и неожиданно вскрикнул: — Что еще за черт?!

Уссе неслышно прошла по узкому продольному мостику и стояла теперь позади Диего. Якопо ошеломленно смотрел на нее.

— Мавританка?

Ему никто не ответил.

— Разумеется, — проговорил Диего, рассеянно глядя в указанном направлении, — растяжка кливера…

Он повернулся и стал пробираться обратно к каюте. У двери он остановился и ткнул «мешок» ногой. Девушка что-то ему сказала, и Диего ткнул его снова. Послышалось ворчание.

— Завтра мы его разбудим, — сказал он ей.

Луна теперь была по левому борту и опускалась за горизонт. Якопо оставил их, не сказав ни слова, и медленно спустился в люк.

— Он теперь не хочет нас убить, правда? — спросил Бернардо.

— Правда, — отозвался Сальвестро, — Хотя какая, к псу, разница.

Он думал о богато одетых мужчинах и женщинах, теснившихся на скамьях трибуны. Ярусы лиц образовывали пирамиду, на вершине которой восседал Папа. Он не был похож на человека, который напутствовал их, гарцуя на коне перед воротами Прато, — возможно, располнел, а может, дело было в его одеянии. Они с Бернардо упорно махали, как им было указано, пока толпа на пристани не стала застывшей массой неразличимых тел, а люди под навесом трибуны не усохли до маленьких кукол, толкающихся и карабкающихся под водительством того, кто был наверху и дергал за ниточки. Береговая линия стала серой кляксой, а затем они оказались здесь и теперь плыли посреди моря.

— Думаю, — сказал Бернардо. — Думаю, сейчас меня…

Сальвестро поглядел поверх темных вод, в которых плыл корабль. «Лючия» легонько поскрипывала, а волны перешептывались между собой. Желудок Бернардо опорожнился внезапным потоком, за которым быстро последовали два поменьше, которые разбрызгались по водной поверхности, образовав тонкие желтые пленки, те удлинялись, растягивались и, наконец, разрывались. Он зевнул. Бернардо сплюнул. Звезды вверху безразлично мерцали. Под ними был неподвижный воздух и корабль, который более или менее плыл дальше.

Капитан Альфредо…

— Капитан Альфредо ди Рагуза! Просыпайтесь, вы, пьянчуга!

Он кричал уже битый час, или же так ему казалось. Диего чувствовал, что горло у него начинает саднить. Первоначальные мягкие тычки сменились полновесными ударами ногой по ребрам, прежде чем из-под туловища выпросталась рука и ощупала палубу в непосредственной близости от себя. После быстрой последовательности шлепков голова ненадолго приподнялась, но ни один глаз не открылся. Потом она снова скрылась. Рука возвратилась на прежнее место. То, что осталось, по-прежнему выглядело как мешок.

Диего удвоил усилия, и вот впервые появилась нога, робко вытянувшись в сторону, словно ступня искала чего-то твердого, на что можно опереться, и при этом уговорила присоединиться к себе бóльшую, но и более боязливую часть конечности. Вторая ступня последовала за своей двойняшкой-первооткрывательницей и устроилась на отдых рядом с ней. Мешок-который-был-капитаном-Альфредо остановился, чтобы поднакопить сил. Затем, неуверенно и неуклюже выставляя себя на свет, разлитый над Тирренским морем, словно это рассеиваемое облаками сияние было вулканическим взрывом иссушающего кожу пламени, переходя к бодрствованию с осторожностью эфесского отрока и начав быстро извиваться над сырыми мшистыми досками обшивки, появилась рука. За ней последовала другая, с мясистым стуком шлепнувшись рядом со своей товаркой. Толстые волосатые пальцы стали шарить вокруг — сначала слабо, затем все более настойчиво.

— По-моему, он что-то ищет, — сказал Сальвестро; остальные члены команды внимательно наблюдали.

— Бутылку, — прохрипела куча у их ног, все еще похожая на мешок, но становящаяся все более капитано-Альфредо-подобной в ответ на действие этих раздражителей.

Последовал слабый стон, и голова снова начала подниматься. Редеющие вьющиеся седые волосы разделяли лицо капитана на загрубелые участки, поросшие какой-то стальной стружкой, кожа под которой была испещрена красными пятнами и располосована лопнувшими венами. Краснота преобладала на носу — непомерно большом багровом штевне, на котором когда-то давно полопались прыщи, оставив кроличий садок дыр чуть выше ноздрей, пещеристых и густо поросших волосами. Во рту у капитана было погребено множество зубов — их надгробные камни склонялись друг к другу под разными углами. Издав сетование, рот так и остался открытым, позволяя исследовать себя таким образом или же ожидая, чтобы в него вставили требуемую бутылку. Когда стало ясно, что этого не произойдет, открылись глаза.

Глаза капитана Альфредо удерживались на месте толстыми выступами розовых век, которые морщились и собирались в складки, втягиваясь, чтобы обнажить собственно глазные яблоки. Их радужки были того синего цвета, который в серости штормовых туч ждет, чтобы солнце растворило его, распространив по всему безоблачному небу, — пугающе яркий кобальт, в данном случае оттеняемый столь же пугающе яркой розовостью там, где полагалось быть белкам. Эти глаза уставились на лица, глядевшие сверху. Рот что-то пробормотал («Ах, слизень…»?), затем осознал, что все еще открыт, и закрылся. С минуту или около того ничего больше нельзя было услышать или увидеть. Диего подумывал о ведре воды, но, прежде чем он успел претворить эту идею в жизнь, где-то в середине человеческой кучи, бывшей капитаном Альфредо, началось медленное шевеление, сопровождаемое ропотом и рокотом, ахами и охами, писком изношенных хрящей и скрипом старых костей, меж тем как окоченевшие мышцы изгибались и напрягались, пропитанные алкоголем кровеносные сосуды выдавливали венозную и артериальную жидкости в дремлющие конечности, а жизненно важные органы пытались вспомнить функции. Слюнные железы восполнили запасы мокротного клейстера, от которых отпрянул язык, и в пустой желудок закапали пищеварительные соки — в упреждающем ударе против предвкушаемой «первой за день». Прозвучало негромкое пуканье, и началась битва с тяготением. Члены начали двигаться: нога, другая нога, рука, другая рука… Спустя наполненную ворчанием минуту голова капитан Альфредо оказалась выше, а ступни — ниже всего остального. Формально он теперь стоял.

— Он в самом деле проснулся? — несколькими мгновениями позже спросил Артуро; его приятели вгляделись пристальнее.

Капитан Альфредо пребывал в вертикальном положении. Глаза у него были открыты. Он дышал. Но, казалось, он совершенно не осознавал присутствия тех, что сгрудились вокруг него, не говоря уже о корабле и море, в котором он покачивался. Диего подался вперед и легонько постучал его по носу. Глаза было моргнули, затем стали смотреть так же тупо, как раньше.

— Бутылка, — сказал Диего.

Глаза повернулись и застыли на нем.

— Сюда, — произнес он, указывая назад, в сторону каюты.

Капитан Альфредо последовал за ним.

Сальвестро был оставлен снаружи, среди членов команды, которые шаркали ногами по палубе, сплетали и расплетали руки, прочищали глотки и находили разные штуковины, чтобы вертеть их в руках или облокачиваться на них. Какое-то время никто ничего не говорил. Бернардо стоял немного ближе к баку, перегнувшись через борт и делая рвотные потуги. Якопо сидел на корточках с рукой на перевязи. Он шумно вздрагивал, когда его забинтованная кисть ударялась о грудь, и Сальвестро заметил, что матрос по имени Энцо ухмыляется. Из каюты сколько-то минут не доносилось ни звука. Дверь оставалась закрытой, и люди снаружи предавались праздности. С нижней палубы поднялся Руджеро с досками в обеих руках, увидел кучку матросов, собравшуюся на палубе у грот-мачты, и спросил, что происходит. Якопо ткнул здоровым большим пальцем в сторону полуюта:

— Альфредо проснулся.

Руджеро аккуратно сложил свои доски под переходным мостиком и пробрался вперед, чтобы обследовать поврежденную фок-мачту. К ее оставшейся части немного ниже линии облома были привязаны три шеста, чтобы казалось, будто мачта цела. Он с любопытством поглядывал на Бернардо, которого все еще рвало. Люди на палубе продолжали бездельничать. Вскоре из каюты на полуюте громкий голос недоверчиво выкрикнул:

— ЧТО?!

И несколькими минутами позже:

— ОТКУДА?..

В следующие дни по палубам корабля расхаживал задумчивый капитан Альфредо. Его пьяное ковыляние превратилось в валкую и важную походку, многоцелевую иноходь, которая была разработана и усовершенствована в течение последних трех десятилетий, чтобы удерживать его на ногах при любой качке, наклонявшей палубу менее чем на шестьдесят градусов, и которой теперь он передвигался по «Лючии», чтобы знакомиться с командой. Обнаружив, что «рыбаки», нанятые его помощником и лоцманом, были скорее из разряда «уда-и-леса», нежели «лодка-и-сеть», он опечалился еще больше. Тем не менее Альфредо разделил их на вахты, одной из которых командовал сам, а другой — Якопо, на которого капитан возложил дополнительную ответственность за обучение членов команды азам моряцкого дела, потому что никто из них не мог отличить эрнс-бакштага от браса, не говоря уже о разнице между штагом и вантой. Сальвестро и Бернардо были выставлены впередсмотрящими и размещались на полубаке, пока не будет починено «воронье гнездо» на фок-мачте прямо над ними. Тем временем оно напоминало о своем существовании, регулярно сбрасывая им на головы куски дерева, а однажды во время вахты Бернардо оттуда упал большой кусок известняка, хотя выяснилось, что его случайно уронил Якопо, чей крик «Осторожно!» донесся долей секунды позже падения камня слева от затылка Бернардо, а спустя еще долю секунды сверху явился и сам Якопо, который провалился сквозь дно разрушающегося сооружения и непременно переломал бы себе ноги, не поймай его Бернардо. Капитан Альфредо привнес в свою важную походку перемежающееся топанье, а его доморощенная команда начала входить во вкус тонких различий между, скажем, выбленочными тросами (предназначенными для лазания), гитовами (предназначенными для втягивания) и мартин-бакштагами (предназначенными для того, чтобы держаться от них подальше, потому как мартин-гик обломился много лет назад, а бушприт собирался за ним последовать). По указаниям, которые проревел Альфредо, были подняты паруса, а после долгих часов, проведенных на палубе полуюта с картами, компасом, краспицей, таблицами деклинаций, нахмуренным лбом и высунутым меж зубов языком, был установлен и курс. Они прошли в виду Устики, а несколькими днями позже показался остров Ла-Галита, от которого горячие пыльные ветры, дувшие с побережья, отбросили «Лючию» на северо-запад. Руджеро носился по кораблю с заостренным гвоздем, который втыкал в разные бимсы, планки и поручни, а затем оставлял на них таинственные пометки куском желтого мела. Каждый раз, проделав это, он поднимал сумку с инструментами, висевшую у него на плече, все выше, хмурился и ворчал себе под нос, пока не стал выглядеть так неприступно, что даже капитан Альфредо не вставал у него на пути. В двадцати лигах к югу от Картахены с жуткой одновременностью лопнули два штага, из-за чего рей бизани тяжело рухнул на палубу вместе со стоявшим на нем Якопо. Бернардо, которому случилось быть внизу, аккуратно отошел в сторону, а затем вытащил помощника из путаницы линей и парусины, и Якопо уковылял прочь со слегка вывихнутой лодыжкой. Бернардо продолжил свой путь к кормовому поручню, где должным образом исторг за борт завтрак того утра: соленые анчоусы и галеты. Сходные вложения были сделаны им у мысов Кабо-де-Гато, Пунта-де-лас-Энтинас, Кабо-Сакратиф, Пунта-дель-Кала-Мораль и во многих других точках между ними. Огромные желтые пятна плыли в кильватере «Лючии», проявляя в этих спокойных водах замечательную силу сцепления и, как ни растягивал их ветер, оставались видимыми на расстоянии до двух фарлонгов, меж тем как мелкие рыбешки питались ими и подыхали. Диего на палубе видели редко, а девушка не показывалась вообще. К тому времени, когда Сальвестро увидел Гибралтарскую скалу, немного впереди («по курсу», поправился он) и далеко справа («по правому борту»), они находились в море двенадцать дней, а «Лючия», чего не могла не заметить команда, оказалась с носа до кормы покрыта маленькими желтыми иероглифами. Руджеро завершил свой осмотр.

— Прежде чем мы начнем, я хотел бы объяснить, что означают эти пометки, — сказал он капитану Альфредо.

Они сидели на корточках на носу корабля, неловко растопырив ноги среди сваленных там канатов и швартовов. Руджеро поднес масляную лампу к массивному полукруглому шпангоуту, который с обеих сторон загибался кверху на уровне пояса и на котором был нарисован круг с точкой внутри.

— Этот значок напоминает человека, попавшего в водоворот, и означает червоточину, — сказал он.

— Верно, — сказал капитан Альфредо.

Руджеро пробрался в спутанные кольца канатов, хватавшие их за ноги, и указал вниз, где носовые шпангоуты проходили под передним гаком. Значок здесь был простым крестом.

— Этот похож на человека, плывущего лицом вниз, после того как его корабль разбило штормом, — и означает гниль. А вот этот, — пробравшись глубже, он указал на неправильный овал, — этот выглядит как рот человека, кричащего в ужасе, когда волны погребают его под собой, и означает, что шпангоут по неизвестной мне причине имеет консистенцию свиного жира и так же упруг, как мокрый шнурок. Ну что, начнем?

Имелись и другие значки: один — для ржавчины, другой — для плесени, еще один — для участков, густо поросших белыми грибами, вторым была благодать в трюме, а один — кружок, пересеченный линией, то есть человек, перерезавший собственное горло, как пояснил Руджеро, — обозначал низкое качество работы. Последнюю фразу капитан Альфредо находил все более раздражающей, пока Руджеро продвигался к корме по нижней палубе, мимо гамаков, в которых дремали Энцо, Артуро и Пьеро, среди бочек и бочонков, поднимая лампу, чтобы указать на щели в бархоуте или на те места, где фальстем отставал от форштевня. На свет являлся заостренный гвоздь, погружавшийся на четыре или пять дюймов в шпангоуты, которые после его извлечения сочились в местах проколов неопределимой черной жидкостью. Не лучше дела обстояли и в трюме, где другие бочки, гниющие канаты, кусочки дерева от сотен невидимых поломок, а также маленькая гребная лодка плавали в зловонной жидкости глубиной в фут. Руджеро постукивал молотком по балкам и доскам, пока весь корпус не наполнился эхом сырых и рыхлых звуков. Опустившись на колени в жидкую грязь, он шарил в ней молотком, пока не раздалось отчетливое дзинь!

— А! — сказал капитан Альфредо.

Руджеро осуждающе задрал бровь, затем еще раз ударил по предмету, погруженному в жижу.

— Полагаю, ты хочешь знать, что это такое… — начал капитан.

— Я знаю, что это такое, — осадил его Руджеро. — Это якорь. Я хочу знать другое — что он здесь, внизу, делает? И почему за последние двадцать лет ни единый кусок дерева на этом корабле не видел кисти для осмолки? А еще — как этот изъеденный червями, гниющий и плесневеющий ночной горшок вообще держится на плаву? Это, — он указал на зловонные помои, плескавшиеся вокруг их ног, — надо убрать. Придется залатать насос, а также фок-мачту. Я еще даже не смотрел на реи, но если все остальное на этом «корабле» показатель…

Здесь он остановился, ибо возмущение плотника на какое-то время оказалось слишком велико, чтобы выразить его словами. Капитан Альфредо воспользовался возможностью еще раз взглянуть на гребную лодку — он не помнил, чтобы видел ее когда-либо вплоть до сегодняшнего утра.

— Это же дерево, — задыхающимся голосом подвел черту Руджеро, после чего замолчал окончательно, словно был столь глубоко оскорблен дурным отношением к своему любимому материалу, что мог лишь шумно дышать в яростном ошеломлении.

— Ну да, — отозвался капитан. — Корабли, они обычно из дерева.

Позади них раздался чей-то голос:

— И добавьте клетку к этому списку, плотник. — Обернувшись, они увидели, что на трапе стоит дон Диего. Он обратился к капитану Альфредо: — Мы входим в пролив. — Помолчав, добавил, словно вспомнил об этом только что: — А Якопо упал за борт, — после чего исчез наверху.

Когда капитан Альфредо снова появился на палубе, Бруно и Бернардо поднимали его помощника на канате.

— Я просто стоял здесь и, понимаете ли, ждал, — объяснял Бернардо, полностью вытащив Якопо из воды, — потом наклонился вперед, чтобы, ну, вырвало меня, вот в чем дело, — продолжал он, ухватывая промокшего помощника под мышки и перекидывая его через борт, — а Якопо вдруг, — при этих словах он опустил его на палубу, — словно бы перепрыгнул через мою голову…

— Не знаю, что такое на меня нашло, — задыхаясь, проговорил помощник. — Минута — я здесь. Другая, — он махнул рукой, — там, в море.

— Сейчас не время канючить об этом, — сказал Альфредо, с тревогой поглядывая на подветренный берег, который, хотя и оставался еще в добрых двух лигах от правого борта, надвигался на них быстрее, чем ему хотелось бы.

Здесь время от времени дули восточные ветры, которые, если ему не изменяла память, назывались «левантинцами», а после Тарифы были мели, но если ты шел в подветренную сторону от последних, то в итоге терял первые.

— Через минуту мы поднимем кое-какие паруса, но прежде всего мне нужно, чтобы кто-нибудь на носу замерял глубину лотом.

Он окинул взглядом собравшихся на палубе, затем указал на того, кто стоял позади всех остальных.

— Как зовут?

— Сальвестро, — ответил Сальвестро.

— Сгодишься.

Лот представлял собой большой заржавелый крюйсов, привязанный к линю, который по всей длине был размечен на сажени узелками стренг. Он плюхнулся в воду, и Сальвестро вытравил восемь саженей линя, чувствуя, что тяга воды усиливается, а сам линь изгибается, когда тяжелый крюйсов уносит под киль.

— Свободно! — крикнул он и вытянул лот из воды.

«Воронье гнездо» в тридцати футах у него над головой отрыгнулось облаком червивой древесной пыли и уронило на палубу кусок доски. Сальвестро снова бросил лот в воду. Берег был изгибающейся песчаной лентой, увенчанной чахлыми с виду деревьями. Он оглянулся. Бернардо помогал Энцо и Луке поднять треугольную бизань. Когда этот большой парус поймал ветер, они поспешили закрепить тросы, а «Лючия» стала очень медленно отклоняться влево. Они удалялись от берега, и вода, более неспокойная, раскачивала судно. Если бы он нырнул прямо сейчас и пустился к берегу, то в пределах часа оказался бы стоящим на твердой почве. Надо сейчас, говорил он себе. Он полагал, что они зайдут в Тунис или даже еще в Неаполь. Или же встанут на рейде у Марселя, а если нет, то уж непременно зайдут в Картахену… Во всех этих расчетах он ошибся, и теперь они находились в проливе, который выведет их из моря в океан, так что это требовалось сделать сейчас же, без промедления, без раздумий.

— Свободно! — крикнул он и снова бросил лот в воду.

Берег удалялся быстрее, чем он ожидал. Тяжесть слабо дернула его за руку, увлекая вниз, в воду, и если бы он только пожелал… Он посмотрел на хаотически чередующиеся впадины и подъемы на поверхности моря. Сейчас? Вытянув линь, он отвернулся и сплюнул. Он знал, что не прыгнет.

— Что дальше? — прокричал Бернардо в сторону полуюта, где к капитану Альфредо присоединился дон Диего.

Капитан указывал то на паруса, то на воду. Диего кивал. Сальвестро понял, что судно очень медленно поворачивается. Двое быстро говорили между собой, а потом Альфредо проревел матросу на румпеле:

— Круто влево! Круто, как только можешь!

Корабль приостановился, затем продолжил поворачиваться.

— Проклятье! — выругался капитан.

Энцо, Лука и Бернардо смотрели на него снизу вверх, пока он размышлял.

— За мной, матросы! — крикнул он, спрыгивая с полуюта и бегом бросаясь по продольному мостику. Трое последовали за ним на полубак. — Здесь надо прибавить парусности, — сказал он, указывая на фок-мачту. — Надо развернуть нос, а то и моргнуть не успеем, как окажемся на берегу.

Корма корабля была направлена в сторону берега, и их сносило назад. Лука прыгнул на выбленки, за ним последовал Бернардо, но ни один из них еще даже не добрался до паруса, когда сама мачта накренилась. Штаг по левому борту разорвался, по правому — провис, и остаток «вороньего гнезда» обрушился на палубу в облаке древесной пыли и щепы. Все застыли.

— Слезайте, парни, только потихоньку, — сказал капитан Альфредо.

Когда Бернардо ступил на палубу, мачта снова содрогнулась. Купитан настороженно посмотрел вверх, на парус, затем вниз, на воду.

— Вроде водоворот какой-то, — пробормотал он себе под нос. — Но и ветра много. Если сможем его поймать…

Его глаза блуждали туда и сюда, лоб избороздили морщины. Все, кроме Пьеро, стоявшего на румпеле, были на палубе, даже девушка, смотревшая на приближавшийся берег в мрачном молчании. Сальвестро поднимал и бросал лот, каждые несколько секунд оглядываясь через плечо. Море у береговой линии было более бурным, теперь он это видел. Там были низкие утесы, а под ними — скалы. Море вспенивалось, разбиваясь о них. Он бы там утонул.

— Лодка! — внезапно крикнул Альфредо. — Артуро, Бруно, в трюм…

Потребовалось несколько минут, чтобы убедить Бернардо, и еще несколько минут, чтобы опустить лодку за борт, поскольку казалось, что она обречена перевернуться, как только коснется воды. Произошел короткий спор относительно требуемой длины и толщины троса, за которым последовали смутно окрашенные паникой поиски чего-нибудь впереди фок-мачты, достаточно прочного, чтобы выдержать натяжение, — но в итоге все и вся оказались на местах: Пьеро — на румпеле, Диего и Уссе — на полуюте, усыпанный древесной пылью Сальвестро — среди колец якорной цепи, угрюмый Альфредо — на полубаке, а промокший до нитки Якопо — с ним рядом. Руджеро забил последний гвоздь в самый твердый из кнехтов, и Энцо, Артуро, Роберто, Бруно и Лука ухватились за канат на случай, если гвозди не выдержат. Затем Бернардо начал грести.

Он греб влево, что заставило корабль развернуться, а потом стал грести вперед, словно дергая корабль за собой. Корма маленькой лодки погружалась в воду, выступая из нее всего лишь на дюйм, а трос, соединявший ее с носом «Лючии», поднимался из моря, когда Бернардо с такой силой налегал на весла, что они, казалось, непременно должны сломаться. Вскоре ветер снова наполнил паруса «Лючии», руль оттолкнулся от незнакомого течения, и судно начало набирать скорость. Бернардо просто продолжал заниматься своим делом, держа расстояние в пятьдесят футов между собственным плавучим средством и потрепанным двух-с-половиной-мачтовым, и когда Альфредо подвигнул команду несколько раз с нарастающей громкостью поприветствовать их подобного быку спасителя и крикнул тому, чтобы он поднимался на борт, то великан лишь провопил в ответ: «Нет!» — и не перестал грести. Он греб по диагоналям, потом стал грести зигзагами, потом выписал несколько неправильных кругов. Трос хлопал позади него, и команда снова разразилась одобрительными криками, а громче всех кричал Сальвестро, который еще и бешено хохотал. Геркулесовы Столпы медленно проползли мимо, последний мыс скользнул за корму, и перед ними предстал океан. Бернардо теперь стоял, опуская весла под углом и выколачивая из воды сверкающие капли. Гребная лодка подпрыгивала и вращалась на более ощутимой зыби, виясь впереди большего судна, словно последнее было недалеким хищником, выманиваемым на чистую воду. «Лючия» неуклюже двигалась вслед крохотному суденышку, весь ее остов прогибался, как полупустой винный мех, мачты и реи скрипели и стонали, пиллерсы, транцы, бимсы, шпангоуты и доски обшивки скреблись друг о друга с пронзительным звуком: пропитанное влагой, изъеденное червями, замышляющее мятеж судно без Зверя на борту.

Сальвестро вытянул лот и смотал линь. Бернардо был по левому борту, держась вровень с носом «Лючии» и не выказывая никаких признаков усталости. Две или три лиги отделяли их от побережья. Африка, понял Сальвестро. Позади него кто-то крикнул, чтобы все остальные получили свою жратву, и почти в то же мгновение впереди раздался легкий всплеск. Он с любопытством глянул поверх борта. Мимо проплыл бушприт.

Якопо подпрыгивал, чтобы его вес не приходился на вывихнутую лодыжку, и сальные волосы шлепались у него на лбу. Его разглядывали шесть пар сомневающихся глаз. Проткнутая рука болталась на перевязи.

— Сегодня ночью, — сказал он. — И больше никаких ошибок.

Пьеро кивнул, но никто другой не последовал его примеру. Они опять теснились как сельди в бочке. Оплошности мало-помалу лишали помощника суровой ауры и того титула, который они ему даровали поначалу. Якопо Рука Смерти?.. Нет, теперь он был Якопо Клоуном, до нитки промокшим буффоном, который сплевывал на палубу морскую воду и лопотал, будто не знает, «что такое на меня нашло»… Его они не боялись, но опасались его отступничества, потому что это заставило бы их разинуть рты и обратить свои лица друг на друга, такие напряженные и бледные нынешним вечером, когда они сгрудились здесь, как скот, неловко переминаясь с ноги на ногу. Уже полные недоверия, они подняли бы его на смех, если бы он снова провалился. Они хотели знать как. Он сказал им. Кивков стало больше. И переминаться стали сильнее. Промозглый корабельный запах, прилипший к каждому уголку судна, смешивался с маслянистым дымом лампы и вонью их немытых тел. Здесь, внизу, они не могли не обонять друг друга. На «Лючии» не было крыс, но имелись они сами.

— Первым уделаем Бернардо, — сказал Якопо, опуская руку на румпель. — А потом — всех остальных, чик, чик, чик.

— Сальвестро! Смотри!

Бернардо стоял в лодке, откинувшись назад, чтобы нос ее, задравшись, вышел из воды, и ожидая, что громадная подошва очередной волны доставит его на гребень. Руки его напряглись, затем погрузили весла глубоко в воду, с силой потянули их, раз, другой, третий, и маленькая лодка взмыла к небесам на вздыбленной морской воде, на секунду оторвавшись от поверхности, прежде чем снова обрушиться вниз в огромной туче брызг. Ухмыляющийся Бернардо торжествующе помахал рукой. Сальвестро помахал в ответ.

Позже, уже после полудня, капитан Альфредо велел Сальвестро отсоединить канат от кнехтов и протащить его на корму, где снова привязать к гакаборту, чтобы проделки Бернардо перестали сбивать корабль с курса. Мало-помалу он удалялся от берега, который теперь был не более чем дымчатой голубой полоской далеко по левому борту, уменьшающейся и утончающейся. Переведенный на новое место, Бернардо поначалу развлекался тем, что подскакивал в кильватере корабля, а потом, вонзив посреди полета одно весло в воду, обнаружил, что гребную лодку можно заставить делать пируэты. На усовершенствование этого маневра ушло еще несколько часов, в течение которых он прервался только затем, чтобы поесть. Резкие движения маленькой лодки привели в порядок его желудок, расстроенный мягкими рысканиями и колыханиями большего судна, и аппетит вернулся к нему в полной мере. За соленой рыбой и свининой, исчезнувшими у него в глотке, последовали большие ячменные оладьи, которые Артуро зажарил на горячих углях жаровни. Бернардо проглотил целую дюжину этих покрытых золой лепешек, после чего снова принялся за греблю.

— Чудное дело — плыть в такой вот денек, — сказал капитал Альфредо. Его обрамленные розовой каймой глаза блуждали, оглядывая работавших наверху матросов, затем устремились за корму, на Бкрнардо, от которого исходили всплески и гиканья. — А этот парень умеет орудовать веслами, — восхитился он. — С тех пор как мы отплыли, был червяк червяком, а теперь поглядите-ка на него! — Он на пробу постучал ногой по палубе. — Может, она и не очень добротно построена — в общепринятом смысле, имею я в виду, — но все же это хороший корабль, наша «Лючия», правда?

Сальвестро согласился, что это так. Берег ускользнул за горизонт, и садившееся солнце выглядело тонким красным диском, глубоко врезавшимся в розовое море. Ближайший берег был в двадцати милях, а возможно, и больше. Он услышал, как открылась дверь каюты и дон Диего сделал несколько шагов по мостику, соединявшему полуют с полубаком. Он посмотрел через борт, затем на темнеющее небо. Когда он повернулся и увидел Сальвестро с капитаном Альфредо, стоящих на носу, то его взгляд скользнул по ним так, будто оба они были просто частью царившего на палубе беспорядка. После первой ночи их плавания Диего почти ни с кем не говорил, кроме капитана Альфредо, предпочитая оставаться в каюте вместе с девушкой, которая показывалась еще реже его. Сальвестро осознал, что Диего, в отрыве от наваленных на него обвинений, стал размытым, абстрактным, каким-то получеловеком, и по-настоящему оживляется лишь во время приливов желчи, которая затемняет его лицо и заставляет вскипать в горле кровь, стоит упомянуть о Медичи. Если бы Папе суждено было мирно скончаться в своей постели, размышлял Сальвестро, Диего на другом конце света впал бы в оцепенение, неотличимое от смерти. Без своей ненависти и ее предмета он был бы таким, каким выглядел сейчас: праздным, двигающимся как во сне, невыразительно уставившимся в воду, словно он что-то в ней потерял и не может от нее оторваться. Он простоял там несколько минут, удостоил их двоих небрежным кивком и снова исчез в каюте.

Когда солнце скрылось за горизонтом, капитан Альфредо велел матросам убрать паруса. Якопо присматривал за ними. Ночь наступила быстро, и почти совсем стемнело, когда паруса были взяты на гитовы и усталые люди спустились под палубу. В небе висела полная луна, бледный свет которой на несколько минут полностью исчезал, когда она проплывала за облаками. Сальвестро обнаружил, что остался на палубе один, и посмотрел за корму, на гребную лодку, которую колыхало и килевой, и бортовой качкой на конце троса, привязанного к гакаборту. Бернардо в ней спал. Сальвестро быстро огляделся, потом ухватился за трос и начал его вытягивать. Когда лодка почти уже билась о корму «Лючии», Бернардо зашевелился и проснулся.

— Что это ты…

— Ш-ш-ш!

— Но?..

— Заткнись!

Сальвестро перебрался через борт и стал спускаться в лодку. Он использовал задние шпангоуты и балки побольше в качестве ступенек, осторожно нащупывая их ногами и пробираясь вниз по отвесной корме. Из-за закрытых люков каюты на полуюте приглушенно донесся человеческий голос. Голос Диего. Ниже, у конца румпеля, просачивался слабый свет. Сальвестро заглянул внутрь и увидел Якопо и остальных, собравшихся в рулевой рубке. Потом Бернардо взялся за весла и подвел подпрыгивающую платформу прямо под него. Сальвестро водил ногой туда-сюда, отыскивая ею дно лодки, движения которой, казалось, делались тем более беспорядочными, чем ближе к ней он подбирался.

— Прыгай, — шепнул Бернардо.

— Уже прыгаю, — прошипел он в ответ.

Он упал на Бернардо, который и сам повалился на спину, и в ночной тишине громко стукнули весла. Маленькая лодка поплыла назад, прочь от «Лючии», пока натяжение троса не заставило их остановиться. Сальвестро встревоженно оглянулся, но на палубе никто не появился, а единственными звуками были плеск воды, поскрипывание мачт «Лючии» и его собственное дыхание.

— Я не вернусь на борт, — сказал Бернардо. — Меня тошнило с тех пор, как мы отплыли, и я не вернусь, так что, прежде чем ты начнешь мне что-нибудь говорить, я скажу тебе вот что: я не вернусь, вот и все.

— Теперь тебя не тошнит, так ведь?

— Дело не в этом. Если бы я оказался там, — Бернардо указал «Лючию», — то через минуту снова стал бы тужиться, в точности к раньше. То же самое было бы. Ты не знаешь, что это такое, когда тебя все время тошнит. Просыпаешься — тошнит. Встаешь — тошнит. Ешь — тошнит. Пьешь — опять тошнит. Ложишься — тошнит, так что не можешь уснуть…

— Бернардо…

— …и даже все сны о том, как тебя тошнит, если не о собаках, а когда о собаках, то собак тоже тошнит…

— Бернардо, если бы ты просто…

— …и их тошнит прямо на тебя, потому что, когда ты просыпаешься снова, то оказываешься весь измазан их блевотиной. Тебя может затошнить, даже когда ты спишь, так что ни на секунду не думай, что я вернусь на борт, чтобы меня снова затошнило…

— Бернардо, заткнись. Никто из нас…

— …потому что я не вернусь. Это из-за тебя мы провели зиму в том рыбном сарае, это ты заставил нас идти в Рим, и вот как это все началось…

— Бернардо, никто из нас туда не вернется.

— …так что это ты в этом виноват… Чего?

Вот каково это море, разметавшееся тело воды, смолистая мембрана, которая прогибается и растягивается под весом скользящих по ней корпусов, опускаясь, морщась, открывая обманчивые впадины под покрывалами морской пены. Толстые волокна истончаются и разлетаются под сильными ветрами; мотки ее пряжи разматываются или рвутся. Вспухают упругие пузыри, которые затем лопаются, становясь отверстиями, глубокими ямами, длинными водными глотками, ведущими ко дну океана. Поверхность покрывается волдырями и отслаивается, как лак внутри жаровни. Вода внизу расплывчата и расплавлена: на короткое время она лишена кожи. Ее ничем не обрамленная масса ничего не поддерживает — ни кораблей, ни тех, кто на них плывет. Когда-то это море было… Но это было не то море. «Лючия» тянула за собой почти лишенный волн, точно пруд, кильватер, в котором плыла гребная лодка, а на ее банках сидели два застигнутых ночью человека и спорили.

— Я сказал, — сказал Сальвестро, — что никто из нас туда не вернется. Мы поплывем к берегу, потом потихоньку станем плыть вдоль побережья. До какого-нибудь дружественного порта тут не больше полусотни миль. Будем действовать постепенно. Сейчас помоги-ка мне с этим тросом…

— Грести к берегу? Ты хочешь, чтобы я греб всю дорогу…

— Ты же греб целый день, — парировал Сальвестро. — Тогда ты не причитал.

— Но как же насчет остальных? Как насчет Диего? И насчет Зверя? — Голос Бернардо жалобно возвысился.

— Диего? Ты что, его не слушал? Не думаешь же ты, что Папа станет сидеть и вежливо слушать, пока мы будем рассказывать всему миру, что он убийца женщин и детей, а храбрый полковник Диего совершенно ни в чем не повинен?

Бернардо боролся с этим новым оборотом дел. Он и старый-то оборот все еще пытался выстроить в какое-то подобие смысла. Там была сдача-города-которая-не-была-сдачей, а потом вопрос, по чьей вине это произошло, а еще — люди-которые-не-были-людьми-Диего. Он сам, Сальвестро и Гроот. Теперь во все это был втянут Зверь, обещавший разрешить все эти проблемы и недоразумения. Было еще что-то насчет «Уха Фернандо» и привлечения его внимания.

— Но когда мы раздобудем этого Зверя… — начал он.

— Зверя? — перебил его Сальвестро. — Ты имеешь в виду животное с броней вместо шкуры, Зверя, которого можно выманить только с помощью девственниц и у которого есть огромный рог, используемый им в качестве меча, чтобы выпускать кишки своим врагам? — Он с недоверием посмотрел на своего сотоварища. — Его не существует, Бернардо. Никогда не существовало, так же как и драконов.

— Но Диего…

— Диего обезумел. Это дело свело его с ума, или он и раньше был сумасшедшим, или же таким уродился, откуда мне знать. Здесь мы все находимся на борту корабля, который отправится на дно с первым же штормом, и плывем к побережью, где полно дикарей, которые, возможно, перережут нам глотки, плывем в поисках несуществующего животного, чтобы доставить его тому, кто больше всех на свете желает нашей смерти.

— Если все это так, тогда почему же он здесь? — запротестовал Бернардо. — Как это так получается, что ты намного умнее всех остальных, а, Сальвестро? Если его не существует, тогда почему он…

— Это дурацкое поручение, — прошипел Сальвестро, снова оглядывая палубу, встревоженный тем, что слышал на ней какие-то звуки. — И Диего это известно так же хорошо, как любому другому. А теперь помоги мне развязать этот канат.

Бернардо не шелохнулся.

— Так почему же он этим занимается? Почему вообще он здесь? — настаивал он, и в его угрюмых интонациях Сальвестро узнал обычную прелюдию к неохотному согласию великана.

Сальвестро склонился над тросом, его пальцы попытались вытащить первую петлю из неподатливого сложного узла.

— Потому что ему больше некуда деваться, — пробормотал он, а затем добавил погромче: — Ты собираешься помочь мне с этим или нет?

— Просто потяни внутрь.

Сальвестро поднял голову и увидел, что «Лючия» находится более чем в сотне футов от них. Трос ушел под воду. Сальвестро потер мышцы рук, все еще болевшие от забрасывания лота, затем стал вытягивать трос, пока не добрался до конца. Оказалось, трос был не отвязан, но разрезан. Корма «Лючии» уменьшалась — черная стена, тонущая в ночи. Бернардо взялся за весла. Сальвестро бросил конец троса на дно лодки. Они были одни.

Тогда они начали грести. Сальвестро велел Бернардо забирать влево, и тот принялся мощно налегать на весла. Вскоре он вошел в ритм и начал бормотать себе под нос: «Раз-два, раз-два…» Ночь окутала их темнотой и урезала все, что их окружало, до узкой полоски воды. Лодка, занимавшая этот участочек океана, подпрыгивала вверх и вниз и раскачивалась из стороны в сторону. Когда несколькими часами позже зыбь усилилась, Сальвестро обеими руками ухватился за борта. Они взбирались вверх на волны и спускались с них, а нос лодки время от времени подбрасывал кверху целую занавесь из брызг. Вскоре Сальвестро промок до нитки, но ночь была теплой. Еще час, и они увидят разбивающийся о берег прибой, отсвечивающий белым в лунном сиянии. Или, возможно, берег просто воздвигнется под ними и вытолкнет корпус из воды еще до того, как они увидят землю.

Прошел еще один час. Бернардо спросил о воде, и Сальвестро осознал, что не сделал никаких запасов на случай бегства. Позже Бернардо спросил, когда же они достигнут земли, потому что он начинал уставать. Зыбь была не сильнее, чем прежде, но теперь она ударяла в нос лодки, сбивая ее с выбранного направления, и Бернардо приходилось останавливаться и делать поворот. В темноте и однообразии океанской поверхности, где единственными их ориентирами были они сами, движения лодки терялись на фоне куда более масштабных движений воды, и казалось, что они плывут в никуда. Бернардо вытаскивал нос лодки из подошв волн, в которые она зарывалась, и втаскивал ее на склоны. В конце концов они поменялись местами, но, проведя всего несколько минут на веслах, Сальвестро почувствовал, что его плечевые суставы вываливаются из своих гнезд, а полости заполняются пылающим песком. Он налегал на тяжелые весла и тянул. Ладони вскоре покрылись волдырями, а онемевшие пальцы начали соскальзывать. После того как он в третий раз выронил правое весло, Бернардо шагнул к нему, чтобы отсадить на другую банку.

— Скоро взойдет солнце, — сказал он, когда они поменялись местами. — Тогда мы увидим берег.

После этого они не разговаривали.

Небо посветлело, но не со стороны кормы. Сальвестро наблюдал, как по правому борту постепенно — сообразно тому, как с моря снимается тьма, — формируется горизонт. Вверху странные розовые огни, излучаемые все еще невидимым солнцем, растягивались в сверкающие ленты. Вокруг них тянулось неосвещенное море, угольно-черное на фоне зари. Прошла целая вечность, прежде чем показался первый огненный осколок солнца, но к тому времени небо уже просветлело, и, неустойчиво встав в лодке, Сальвестро увидел, что горизонт окружает их со всех сторон, словно они находятся в центре водного мира, будучи единственными его обитателями. Их маленький надел погруженной во тьму воды за ночь разбух до целого моря, но беглецы оставались заточены внутри его, как и прежде, — расширение их владений ничего им не давало. Сальвестро уставился на восток. Солнце медленно высвободилось из воды. Берега видно не было.

Солнце поднялось выше — то же самое солнце, что так приятно согревало их на борту «Лючии». Теперь оно обдавало их жаром и вскоре вынудило обоих стянуть через головы рубашки и сильно сощуриться, спасаясь от слепящего света. У Сальвестро пересохло во рту, язык обратился в жесткую кожистую полоску. Когда он сглатывал, в горле словно скрипел гравий. За ночь лодку развернуло на девяносто градусов. Он велел Бернардо грести на восток, прямо на солнце, потому что, как он полагал, берег должен был находиться там. Должно быть, в темноте они плыли вдоль него; поверить в это не составляло труда. Они продолжали плыть, хотя Бернардо был уже на пределе и весла, которые он прежде при каждом гребке погружал глубоко в воду, находя там опору, теперь скользили в нескольких дюймах под поверхностью и поднимали тучи бессмысленно отнимающих силы брызг. Сальвестро понял, что даже самого слабого течения хватило бы, чтобы взять верх над этими усилиями. Он снова взялся за весла, а Бернардо грузно осел на носу. Когда через несколько минут здоровяка одолел сон, голова его ударилась о планшир, и Сальвестро даже не подумал его поднимать. Вокруг его глаз образовались соленые корочки. Губы растрескались и кровоточили. Слабые гребки становились все слабее, затем прекратились вовсе, и он, обнаружив, что силы уходят, даже если просто тянуть за собой весла, уложил их в лодку. Обхватив руками колени и прижав их к груди, Сальвестро посмотрел на Бернардо, который лежал напротив него, неподвижный как труп, и попытался окликнуть великана, но из пересохшего рта вырвалось лишь подобие карканья. Красные облака, плававшие на периферии его поля зрения, были остаточными образами солнца, впечатанными в сетчатку раскаленным молотом. Волны ударялись в борта лодки, заставляя ее выписывать судорожные круги. У Бернардо открылся рот. Солнце било прямо ему в лицо, и голова его опускалась все ниже. Лодка поворачивалась и поворачивалась, нежно покачиваемая морем. Они дрейфовали.

Прошло несколько минут или часов — они то впадали в дремоту, то выпадали из нее, на разный манер пробуждаясь и снова изнемогая, — время отсчитывалось только по медленным вращениям лодки. Ее углы и выступы въедались в изголодавшиеся по сну тела. Лодка носила их, натирая то одно, то другое — и каждый раз на несколько мгновений выталкивая из ступора. Солнечный свет сверкал, отскакивая от воды, и Сальвестро казалось, что эти лезвия через глаза проникают прямо внутрь его черепа. Там трепетал и пульсировал узел охваченной огнем плоти. Солнце то ли должно было через несколько часов сесть, то ли недавно поднялось. Он не знал, где восток, где запад. Сон окутал его плащом убийцы. Он ударялся головой, но теперь это было безболезненно и звучало так же, как удары о борта корабля оторванных реев, плававших в трюмных помоях «Лючии». Он слышат этот звук сквозь сон. Тук, тук, тук… Другая жизнь. Он донесся снова, приглушенный и неравномерный стук. Сальвестро потряс головой. Он попытался открыть глаза, но их покрывала соленая корка. Он глубоко залез себе в рот и слюной протер склеившиеся ресницы. Удерживая один глаз открытым, он склонил голову за борт. На него уставился Якопо.

Сальвестро отпрянул, из-за чего лодка опасно закачалась. Сомнений не было. Глаза у Якопо были открыты, волосы выглядели именно так, как он их запомнил. Он плыл рядом с лодкой, параллельно, подчиняясь тем же капризам течения, тем же легким толчкам и ударам. Голова его расслабленно покачивалась возле борта. Горло было перерезано от уха до уха.

Донесся звук с того места, где сидел Бернардо, — тяжкий вздох. Сальвестро стер соль с другого глаза. В лицо помощнику капитана плескалась вода, но глаза его смотрели вверх не мигая. Бернардо снова вздохнул и указал за борт.

Они походили на полузатопленные бревна — маленькая флотилия, что покачивалась в воде. Шестеро? Ближайший был не более чем в двадцати футах от лодки. Бернардо потянулся за веслами, и они вместе вставили их в уключины. Самый дальний был в пятидесяти ярдах и привлекал не только их внимание.

Борта «Лючии» вздымались из воды, как огромные утесы. Ее мачты выглядели шпилями, а паруса были слишком тяжелы, чтобы их мог поднять ветер. На палубе стоял только Руджеро — перегнувшись через борт, он выуживал из воды ближайшее тело с помощью багра и отрезка цепи. Руджеро перебрасывал цепь поверх тела, чтобы ее тяжесть подтягивала труп ближе к нему. Увидев их, он остановился. Бернардо ухватился за цепь. Сальвестро перевернул тело, взял его за плечо. Это был Лука, тоже с перерезанным горлом. Они оставили лодку привязанной борт о борт с кораблем и осторожно вскарабкались на борт.

Лицо у Руджеро застыло от шока. Они с жадностью напились воды из бочки, потом повернулись к нему.

Он смотрел на них молча, но онемел ли он из-за событий этой ночи или же из-за их собственного появления, сказать они не могли. Где-то под палубами раздался громчайший мужской голос, и Руджеро зажал уши руками, словно не мог его слышать. Этому реву противостояли пронзительные интонации Уссе, и по одному этому Сальвестро понял, что внизу кричит дон Диего — хриплым, срывающимся голосом. Руджеро присел на корточки, бормоча себе под нос: «Ужасные часы, ужасные часы…» Рев Диего внезапно оборвался, и Сальвестро мягко отвел руки плотника от его ушей.

— Что здесь произошло? — спросил он.

Руджеро помотал головой и отвернулся. Он так и продолжал сидеть на корточках, когда они его оставили.

Капитан Альфредо лежал, распростертый, на палубе полуюта, в руке у него была открытая бутылка, а вокруг валялись несколько пустых. Он держал бутылку над лицом и постепенно ее наклонял, пока тонкая струйка не проливалась ему в рот. При появлении Сальвестро с Бернардо он быстро сглотнул и попробовал приподняться на локте, но сдался после пары бесплодных попыток.

— Думал, больше мы вас не увидим, — сказал он. Слова его были смазаны и трудноразличимы. — Перерезали канат, чтобы вас унесло, так ведь? Несчастные ублюдки.

Он громко отрыгнул. Затраченные усилия, казалось, совершенно его истощили.

— Кто? — спросил Сальвестро.

К его ногам подкатилась пустая бутылка. Он взял у капитана полную и присел рядом. Спиртное обжигало огнем.

— Якопо. Все они, кроме Руджеро. Набросились на нас, как собаки. — В горле у него негромко забулькало, голова мягко ударилась о палубу. — Два кораблекрушения. Трижды брали на абордаж. Однажды высадили на необитаемом острове. Штормов было больше, чем можно запомнить. А теперь — это. — Альфредо тихонько постучал по палубе. — И кто же теперь поведет нашу старушку? — пробормотал он.

У Сальвестро стало покалывать в затылке. Наступившая тишина настораживала его, заставляла напрягаться его внимание. Он медленно обернулся. За спиной у него стоял Диего со скрещенными на груди руками. Лицо у капитана было пустым и каким-то осунувшимся. Казалось, он нисколько не удивлен их присутствием. Они с Сальвестро молча смотрели друг на друга, потом позади Диего появилась Уссе. Солдат опустил голову и не сводил с Сальвестро глаз, пока тот не вынужден был отвести взгляд. Когда он посмотрел снова, капитана с девушкой уже не было. Он услышал голос Уссе, донесшийся из каюты под ними. Встав на колени рядом с капитаном Альфредо, он расталкивал его, пока тот не раскрыл затуманенных глаз.

— Мы могли бы заковать их в кандалы, — сказал капитан. — Связали их внизу, да. Всех скрутили, но не… — он болезненно сглотнул, — не для этого. Они визжали как свиньи.

— Якопо и остальные?

Капитан застонал, заявляя тем самым о своем опьянении. Сальвестро не отставал от него.

— Вы их связали, — настаивал Сальвестро. — Для чего?

Что-то в его тоне затронуло пропитанный спиртом мозг Альфредо. Его глаза широко раскрылись, а одна рука попыталась дотронуться до Сальвестро или ухватить его за рубашку.

— Не для этого, — повторил он. — Диего мне обещал. — Он задыхался и сопел, когда говорил. — Он пошел вниз. Девица — за ним. Это она его заставила. Я их слышал, слышал, как она это сделала. И Диего перерезал им глотки.

Его рука дотянулась-таки до рубашки Сальвестро и ухватилась за нее, когда он вытолкнул эти слова наружу. Сальвестро мотал головой.

— Как? — настаивал он. — Что значит — «она его заставила»?

Он никак не мог этого понять.

— У нее над ним власть, — продолжал Альфредо. Кашлянув, он притянул Сальвестро ближе и прошипел ему в ухо: — Кто еще управляет нами? Кто еще, Сальвестро? Это она. Теперь мы все у нее в руках.

Акулы пожрали тела. Альфредо протрезвел. Корабль плыл дальше, Сальвестро понял, что той ночью они гребли, описывая правильную широкую окружность, в центре которой пребывала практически неподвижная «Лючия», и к ее носу они в итоге и прибыли. Отклонились ли они на запад, в открытый океан, а затем снова пошли в сторону берега, или же на восток, к берегу, от которого затем отдалились, — этого Сальвестро так и не понял. Он все думал: а ведь сначала лодка, двигаясь по кривой, подходила все ближе и ближе к берегу. Но вот где-то посреди этой лишенной ориентиров тьмы один-единственный гребок усталых рук Бернардо стал уводить их обратно — возможно, когда от берега они отстояли не более чем на долю лиги. Жестокая шутка, которую они сыграли сами с собой.

Урезанная команда «Лючии» наобум выставляла вахты, вместе поднималась по вантам, откачивала воду, рулила, кормилась и спала. Руджеро в трюме орудовал пилой и молотком. Он построил клетку и починил насос. Бернардо провел один полный тошноты день, откачивая жижу из трюма, после чего вернулся в гребную лодку, которую «Лючия» буксировала, как и прежде. Уссе работала вместе с мужчинами, карабкалась по мачтам, раскачивалась на концах реев и дергала за тросы, управляющие жестким полотном, когда требовалось увеличивать парусность либо взять паруса в рифы. Ее черная кожа лоснилась от пота, когда она спрыгивала на палубу, постепенно восстанавливала дыхание, а потом вливала себе в рот воду из питьевого бачка. От малейшего движения ее конечностей под кожей вздымались маленькие плоские островки мышц. Сальвестро смотрел на девушку голодными глазами, потом вспоминал о Якопо и остальных, вспоминал, что Диего тоже на нее смотрит. Солдат стал более замкнутым, рассеянным и подавленным. В нем скрывался безумец, тот, который ревел и бесновался в трюме. Теперь он молчал, но Уссе, разговаривая с Диего, понижала голос, словно боялась рассеять хрупкие чары, сковывавшие эту его часть, и остальные четверо были в его присутствии настороже, опасаясь затаившейся в нем угрозы. Руджеро показал Сальвестро в трюме бимсы с засечками, оставшимися там, где их зацепил клинок Диего, потом — гниющие, потом — изогнутые шпангоуты и растрескавшиеся доски, через которые просачивалась вода, набухавшая крупными каплями, прежде чем скатиться вниз, пополнив лужу на дне.

— Мы связали их здесь, внизу, — сказал он, вонзая свой гвоздь в грот-мачту там, где она входила в киль. — Спиной к спине. Она обошла вокруг них… Энцо, по-моему, был уже мертв. — Руджеро не отрывал взгляда от толстого комля мачты. — Но не остальные.

Сальвестро огляделся по сторонам, стоя в протекающем трюме. Масляная лампа Руджеро разливала тусклый свет в ограниченном пространстве, меж тем как шпангоуты отбрасывали увеличенные тени вдоль бортов, тени корабля вдвое больших размеров. Когда они сидели здесь, привязанные спинами к мачте, вода, должно быть, доходила им до пояса. Они наверняка видели, как девушка тихо спускалась вниз, смотрели, как она шла вброд по направлению к ним, озадачивались ее присутствием… Он повернулся к трапу. Руджеро снова занялся своими проверками и починками.

Они миновали Берег Белых Песков и после этого стали прижиматься к береговой линии, потому что, памятуя об указе дона Маноло сбрасывать прямо в море моряков всех кораблей, кроме португальских, капитан Альфредо настаивал на том, чтобы держаться как можно восточнее от Канарских островов. В канун святого Мартина они наблюдали прилив у мыса Бохадор, внушавший морякам законный ужас: он разбивался о северный берег мыса и выталкивался обратно в океан. Корабль лавировал вниз вдоль берега, устремляясь из одной точки в другую по цепи спрямленных дуг, соединявших залив Рыбы с рекой Золота, хотя то была не река и никакого золота там не содержалось, потом — с заливом Гонсалву де Синтры, который на самом деле был небольшой бухтой, а Гонсалву де Синтра в действительности погиб, когда плавал у острова Наар в заливе Аргин, находившемся около восьмидесяти лиг к югу, затем — с заливом Сан-Сиприано, откуда они вышли в день святого Григория, и мысом — Санта-Ана, куда они добрались в канун святой Цецилии. После же длинной отмели Кабо-Бланко земля отодвинулась в сторону и появилась снова в виде расплывчатого багрового пятна по левому борту. Негромкая перекличка отдаленных цапель, становящихся на крыло, а затем, на протяжении многих дней, — ничего. Не было ни мысов, ни кос, ни рек, а береговая линия, когда они ее видели, представлялась низким и нескончаемым песчаным гребнем, отороченным белыми бурунами. Солнце поднималось из-за него, взбиралось над кораблем и погружалось в океан на западе. Они просыпались, работали, засыпали снова. Руджеро соорудил фишбалку, чтобы поднять якорь из трюма. Сальвестро карабкался вверх и вниз по выбленкам. Бернардо дождался, чтобы волдыри у него на ладонях зажили, и вокруг «Лючии» снова запрыгала гребная лодка, подчеркивая своим радостным плесканием неоспоримую медленность продвижения главного судна, меж тем как Бернардо стоял на ее корме и переставал молотить несчастную воду лишь затем, чтобы поспать или забросить себе в глотку изрядную порцию соленой свинины, — веселая двуногая зубатка с прекрасными зубами и аппетитом. По мнению Сальвестро, там ему было гораздо лучше. На «Лючии» царила атмосфера розни, дымчатая завеса взаимного пренебрежения и несовместимых желаний. Их курс представлял собой сумму различных маршрутов, плаваний, исполненных противоположных надежд, движением по касательной, компромиссным направлением, по-настоящему устраивавшим только девушку. Однажды на рассвете они обогнули острова Зеленого Мыса, а на следующем — мыс Мачт, где в роли «мачт» выступали три огромных, давным-давно высохших пальмовых дерева. Северо-восточные ветры дули устойчиво, и паруса переустанавливали только к ночи. Альфредо сидел на полубаке, положив рядом компас и развернув у себя на коленях карту Диего, на которой время от времени вычитывал зловеще-туманные фразы: «Сенегал есть окончание земли темных мавров и начало земли черных», или: «Острова Бижагош окружены мелями и песчаными банками, намываемыми Рио-Гранде примерно на пятнадцать миль к северу от устья», или, этак грубовато-небрежно: «Тангуарин. Избегать». Когда они плыли мимо Малагетского берега, их курс постепенно отклонялся к востоку, и наконец, после того как корабль обогнул мыс Пальмас, солнце стало каждое утро подниматься над носом, а каждый вечер — опускаться прямо за кормой. Здесь они в последний раз видели землю, потому что карта сообщила, что португальцы держат форты в Аксиме и Мине. Плыть у португальцев на виду они не осмелились. С невидимого берега дул сухой ветер, который покрывал все и всех на палубе мелкой красной пылью. Руджеро подогнал и остругал последние доски, чтобы приладить новую верхушку к фок-мачте, и они вместе с Сальвестро целый день балансировали на рее, пока Руджеро отсекал расщепленный конец бревна, выпиливал паз и закреплял в нем лапку верхнего отрезка с помощью трех аккуратно подогнанных шипов. Восстановление «вороньего гнезда», как и бушприта, сочли безнадежным делом, и в любом случае у них не было больше дерева.

Всплески и колыхания мягкого западного течения находили достаточно опоры на обросшей ракушками подводной части «Лючии», чтобы тащить судно вперед, и в итоге кренящийся, покачивающийся, протекающий, пропитывающийся влагой, становящийся с каждой пройденной лигой все более желеобразным, с бортами, отстающий от шпангоутов, и со шпангоутами, изрешеченными червями, с трюмом, омываемым ядовитой жидкостью, характерной для днищ разлагающихся кораблей, — и неискоренимой, несмотря на усердные упражнения с помпой, которые дважды в неделю совершал Бернардо, — с мачтами, расшатавшимися в гнездах, с их удивительными отклонениями от вертикали, вызывавшими интересные искажения перспективы, если бросить взгляд вверх, с канатами, истончавшимися до состояния нитей, с набухшими шпангоутами, сочившимися влагой, с податливыми палубами, прогибавшимися и опускавшимися, упорно борясь с волнами миролюбивого моря, тяжело падая с гребней повыше и давя те, что поменьше, задыхающейся камбалой, пробираясь к земле, корабль плыл дальше.

Бернардо развлекался на гребной лодке, Альфредо занимался навигацией на полуюте, Диего налегал на румпель или пребывал неподвижным в каюте, Руджеро же суетился на нижних палубах, и его деловые отметки выглядели теперь внезапными желтыми высыпаниями, покрывавшими кожу злосчастного пациента, а самого его на протяжении всех ночей не оставляла лихорадочная тревога по поводу того, что все сооружение может просто разломиться пополам, развалиться на куски, даже раствориться… Все это, однако же, не затрагиваю Сальвестро. И Уссе. Сколько еще ей теперь оставалось?

Она в одиночестве стояла на полубаке — носовая фигура, вырезанная из эбенового дерева, — с такой сосредоточенностью устремив взгляд вдоль узкого коридора их курса, что, появись по левому или по правому борту киты или водовороты, она бы на них не взглянула даже мельком. Она укоренилась там, и «Лючия» следовала вперед, ведомая не чем иным, как силой ее воли. Никто не смел ее отвлекать. Скоро Уссе доставит их к огромному смутному пятну, которое они обогнули и вдоль которого проплыли. Его пыль уже была с ними. Там было их будущее, ожидавшее, когда придет время поселиться в их раскачивающихся телах и отнять их силу, пока она будет резвиться среди них, такая же непроницаемая, как сейчас. Наблюдая за ней, Сальвестро чувствовал себя вором. Только величайшая, устрашающая решимость могла бы объяснить ее поступки. Что она чувствовала, обращая нож против бунтовщиков? Какая огромная и узловатая рука обкатывала ее собственную, когда она вырезала в их плоти знаки своих намерений? Наблюдения ничего не давали Сальвестро. В отсутствие Уссе Диего впадал в расслабленные грезы, характер его помимо воли размягчался. При девушке к нему возвращалась целеустремленность. Он верил в нее, и Сальвестро видел, как наступления и отступления ее воли отражались на оцепенелости солдата. Она заселяла его, когда это было ей по нраву. По своему усмотрению она становилась инструментом его избавления от опалы. Или же все они были орудиями ее возвращения, и все другое ничего не значило. Он не понимал. Альфредо первым крикнул: «Земля! Земля по правому борту!» — но Уссе, должно быть, увидела ее намного раньше старого моряка. Она не шелохнулась, даже не повернулась. Они проплыли мимо берега Мины и Невольничьего берега. Теперь они находились восточнее того и другого. Береговая линия была здесь обозначена странным лесом, простиравшимся вверх и вниз по побережью, насколько хватало взгляда, лесом, растущим из моря, или набором бессчетных островков, или зарослями, прорезанными тысячами ручьев и протоков, — зарослями неведомых деревьев, корни которых торчали высоко над водой. Они плыли вдоль этого берега добрую часть дня, и Уссе ничего не говорила. Уже почти наступили сумерки, когда растущие из моря необычные деревья остались за кормой и с подветренной стороны открылся залив. Окаймленный пальмовыми деревьями и питаемый широкой рекой, он был первым разрывом в бесконечной поросли. Сальвестро видел, как напряглось тело Уссе, когда она озиралась, скользя взглядом то вперед, то назад. Потом она простерла вперед руки и выкрикнула что-то на неизвестном ему языке. Мужчины собрались на палубе и смотрели на нее снизу вверх. Она разговаривала сама с собой на собственном языке, вне их, уже далекая и такая же непроницаемая для их взглядов, как затененная масса суши, заполнявшая горизонт впереди нее. Но вот Уссе порывисто обернулась, и всех потрясло ее внезапно ожившее лицо.

— Родина! — крикнула она. — Моя родина!

V. Нри

Представьте себе крошечный ручеек, который пробивается из стены ущелья, смачивает покрывающий скалы мох и собирается в выемке на вершине темно-красного гранитного утеса. Из углубления вытекает ручей и вскоре соединяется с двумя другими, едва ли большими, чем он сам. Они, берега которых отстоят друг от друга не более чем на шаг, смешиваются — Темби, Таминконо и Фалико, — бурлят и пузырятся, блестят на солнце, когда тенистое ущелье внизу сменяется засушливой саванной, и устремляются на северо-восток в соответствии с уклоном скального ложа. Океан ждет, когда настанет пора принять эту речушку, — новорожденный поток становится вдвое сильнее, и два дня течения на запад привели бы его к морю… Однако, извиваясь между возвышенностями своих родных мест и пустыней, раскинувшейся к северу, разбухая от маленьких притоков, слепо направляясь вперед по затопляемым равнинам, не знавшим вкуса воды со времени озеленения сахеля, поток становится широкой мелководной рекой, в забытье стремящейся туда, где рельеф площе, под молотами-близнецами солнца и ветра. Притоки сдаются, но река продолжает течь. Облака, соблазнительно зависшие над дальними горами, не беременны ничем, кроме пыли. Сами же горы — это дюны, ландшафт самого низкого звания. Что происходит, когда происходить больше нечему? В песках?

И через них случается пробираться реке. Иногда она отступает. Иногда расщепляется, разветвляется на рукава или же увлажняет болотами и пойменными озерами каменное однообразие окружающей пустыни. Лишенные деревьев берега поднимаются и опадают, русло сужается и расширяется, пока не оказывается, что некоторые части реки правильнее считать озерами, а другие — водопадами. Небольшие области, полные извилистых ручьев и песчаных банок, обозначают ее самоубийственное продвижение в пустыню, где соляные ямы и сухие, изъеденные ветром речные ложа, которые жара обратила в камень, служат предостережением другим рекам, не столь удачливым. Она продолжает течь на северо-восток — огромная сверкающая безмятежность, направляющаяся в сухое забвение. Затем, через шестнадцать сотен миль от истока, она поворачивает.

Дождь, выпадающий во влажный сезон, обрызгивает землю крупными каплями, терпеливо просачиваясь через растрескавшийся гранит и пористый известняк, накапливаясь в грязных лужах и лужицах, которые переполняются, сочатся струйками и каплями, собираясь в болотца и водоемы, которые уже сами объединяют усилия, растут, проходя по ступеням иерархии родников, ручейков, канавок и ручьев, чтобы достичь любого из сотни катящихся разбухших потоков, огромных грязевых водоворотов, в которых колыхаются и дыбятся выкорчеванные с корнем деревья, цепляясь за истощающиеся песчаные берега, прежде чем их снова поднимет половодье и унесет вниз, к месту встречи, которое может оказаться ленивым речным рукавом, тянущимся обратно в затапливаемую долину, или пенным потоком среди утесов, или слабым ручейком, или болотом, или сочащимся влагой мхом… Спуск воды неизбежен, и поэтому все реки встречаются в Реке.

А Река поворачивает на юго-восток, прочь от пустыни и вниз, в саванны и леса, раскинувшиеся в ее нижнем течении, жадно высасывая нижние притоки, набухая, увеличиваясь, катя перед собой грязь и обломки скал, размывая берега и создавая обреченные озера и обратные потоки, загибаясь в сторону океана, словно серп или словно рана, которую мог бы нанести серп, если бы его острое стальное лезвие длиной в две с половиной тысячи вскрыло жилу серебра в милю шириной. Серебра, потому что Река блестит, несмотря на весь несомый ею ил, и безмятежна, несмотря на всю свою огромность. И она замедляется, несмотря на приближение океана, в котором находит свой конец. Она ленится, и ее излучины изгибаются так напряженно и причудливо, что зачастую между их выступами формируются протоки. Она разделяется, и разделяется дальше, и задерживается в стоячих малярийных заводях, которые выносят солоноватую застойную жидкость в бесчисленные ручьи, ныне являющиеся ее руслом. Ил тоже собирается, иногда образуя небольшие острова. Если бы здесь было море, эти островки и песчаные банки пополнили бы собой какой-нибудь архипелаг. Но здесь не море. Река остается рекой, хотя она и сопротивляется здесь, внизу, близ устья, близ океана, подчеркивающего ее малость, океана с его солеными водами и упорным желанием быть непохожим на реку. Последовательно отлагающиеся аллювиальные наносы лишь меняют местами части ландшафта, и маленькие иловые острова, которые Река выставляет в качестве преграды против собственного мощного течения, просто дрейфуют вокруг, растворяясь и срастаясь, исчезая и появляясь вновь…

…Отец…

…никогда не становясь полностью землей и полностью водой. Это местный компромиссный ландшафт, застрявший на стадии изменчивости, водянистое болото, дельта, упрямый остаток неустойчивой мягкой почвы, которую Эри укрепил клинком, выкованным для него кузнецом из племени оки.

— …Дочка? Ты вернулась?

Итак: норовящая отступить Река, что медлит и тянет время за плотным ковром из мангровых деревьев и сотней миль аккумулированной речной грязи — ила. Ее ручьи и острова составляют губчатый лабиринт, в котором Река счастлива была бы блуждать вечно, бездействуя, застаиваясь, никогда не выбираясь окончательно к шероховатому, колючему побережью. Тем временем в ней появляются медленные кругообороты потоков, ложные течения, просачивания, все виды водных уверток. Но дрейф всегда направлен в сторону моря. Все реки заканчиваются в море, растворяясь там и отправляясь к небу, чтобы выпасть дождем на какой-нибудь отдаленной водосборной площади, положить начало другой реке и в конце концов — еще одному растворению. Вода этого безмолвного плавучего мира выжидает в лужах и узких заливах, фальшивых лагунах и обманных озерах. Проливы между мангровыми деревьями — это плоские коричневые зеркала воды, где выставленные в воздух и отраженные водой корневые системы устремляются одновременно и вверх и вниз, словно подвешенные над бездонными оврагами. Небо кажется пудрено-белым блестящим пространством, а отраженные птицы летают вверх ногами, рыбные орлы и белые цапли, странные пеликаны, поднимающиеся из настоящих глубин, чтобы выловить жирных карпов и окуней: всплеск, блестящая лента рыбьих мускулов извивается и тонет в зеркальном мире — или же поднимается в небо. Поверхностные волнения и рябь окаймляют грязевые отмели жидким сиянием. Ил — это пастельная голубизна, или чернота, или же мраморная смесь того и другого. Он воняет, заглушая более нежный запах воды. Когда берега расширяются и эта заросшая джунглями невнятица расступается, уступая место небольшому озерцу или лагуне, над поверхностью поднимается и висит в воздухе слабый торфяной запах, приправленный водорослями и болотным газом. Сваеподобные корни более крупных мангровых деревьев окружены браслетами из синевато-черных устриц. На илистом дне покоятся бесцветные крабы. Из темно-зеленой кроны дерева падает созревший проросток, его тяжелые стержневые корни пронзают мягкий ил и распугивают крабов, которые разбегаются. В воздухе тяжело хлопает крыльями цапля. Теперь, когда паводок спал, вода по большей части неподвижна. Дует гарматан, но здесь он мягок — не более чем сырая дрожь, ночной бриз. В тихой, окаймленной деревьями лагуне над поверхностью воды на несколько дюймов выступают тонкие жерди исанговой ловушки. Три пироги, в каждой из которых по человеку, искусно маневрируют, чтобы захлопнуть ее крышку. Позади мангровых деревьев стоят группы высоких пальм-рафий. Что-то невидимое в подлеске издает каркающий звук. Что-то движется в воде — рыбаки слышат это, — плюх, плюх, плюх, плюх… Со странной размеренностью. Небольшая гребная лодка появляется из-за изгиба ручья и медленно вплывает в лагуну.

Позже вождь с торжественным лицом осторожно снял обугленную кожицу с жирной рыбины идо, вскрыл ей брюхо, вынул кости и предложил Уссе первый из дымящихся филеев. Через щели в изгороди, окружавшей его участок, она видела лица уставившихся на нее людей, но что привлекло их — визит Эзе Ада, появление трех белых или же просто приход незнакомцев, — она не знала. Трое рыбаков, проводивших их до деревни, сидели на корточках чуть подальше от очага. Вождь был очень стар и улыбался про себя, когда Уссе с вежливыми преувеличениями нахваливала еду. Рыбаки переводили взгляды с девушки на ее сотоварищей, но стоило ей бросить взгляд в их сторону, те притворялись, что смотрят на нечто совершенно иное. На ее спутников это не распространялось. Их рассматривали откровенно и пристально, словно они были причудливо вырезанными статуями, прихотливое изящество которых требовало подробной оценки. Когда Диего сделал вид, что замахивается на них, вождь проговорил что-то резким голосом, и после этого местные довольствовались наблюдением издали.

— Одна женщина отсюда взяла мужчину, брат которого живет в деревне ближе к побережью. Мужчина тот умер, и она ушла с его братом ниже по побережью. Иногда она сюда возвращается. Она плетет корзины. Внизу у них там эти бамбуковые хижины.

Теперь вождь вырезáл филеи для остальных.

— Должно быть, простыла в это время года, сейчас ведь время гарматана. Так или иначе, она продает свои корзины в Иколо и заходит к нам по пути туда. У них там торгуют каждую неделю. Она заходит каждую десятую или двенадцатую неделю, разговаривает здесь со своей семьей. Этот брат — хороший человек. И там у них вдоволь еды. Знаешь это место?

При этих словах Уссе подняла голову — с того времени, как они сюда прибыли, к ней впервые обращались с вопросом. Она проглотила кусок рыбы и помотала головой.

— Как-то раз там были люди из племени нри. Это случилось еще до того, как она туда попала. Брат ей рассказывал. У них были бедствия из-за джу-джу, которое установил их вождь. Потеряли нескольких человек в Реке. Большие бедствия. Это была деревня иджо, как и здесь. Не нембе. Теперь там стало лучше.

Он сделал жест рукой, возможно, указывая направление, и Уссе увидела, что его взгляд опустился на закрытый калабаш, стоявший позади него. Он повернулся к ней спиной.

— Хорошая рыба, — сказала она. — Не слишком сухая.

— Хочешь пить?

Он щелкнул пальцами одному из троих рыбаков, и тот с готовностью поднялся на ноги и начал поочередно опускать чаши в калабаш. Уссе осторожно отпила. Пальмовое вино оказалось густым и сладким, пары его опьяняли, а тепло прогревало до самого нутра.

— Пейте медленно, — сказала она троим, сидевшим напротив. — Оно крепче, чем кажется на вкус.

— Кто эти люди? — вопросил Диего. — Те, о ком ты рассказывала?

Она помотала головой. Вождь надолго приложился к своей чаше, наблюдая за обменом репликами, но ничего не понимая.

— Акулы, — сказала она, внезапно вспомнив. — В той деревне были беды из-за акул.

Вождь кивнул.

— Теперь там намного лучше. Жители во множестве убивают их после дождей, когда поднимается вода. Мы посылаем им настой катеху. Если пропитать сети, те гниют медленнее. Эта женщина говорит, что у их вождя целые ожерелья из акульих зубов. Он думает, что из-за этого зубы у него никогда не выпадут. — Вождь ухмыльнулся, показав ей полный набор сияющих зубов. — Катеху действует лучше. Как мне кажется.

Пока они говорили, голова Диего покачивалась взад-вперед. Остальные двое были заняты своей рыбой, отрываясь от нее лишь затем, чтобы отхлебнуть из чаши. За изгородью появилось еще больше лиц. До этой деревни они добирались по такому узкому ручью, что мангровые деревья смыкались над их головами, образуя глянцевый зеленый туннель. Ручей впадал в лагуну, очень походившую на ту, где они соорудили свою ловушку, с той разницей, что в центре ее находился пологий остров, на котором насчитывалось около дюжины огороженных участков. Внутри их стояли иловые хижины, крытые пальмовыми листьями, — на сваях, в четырех-пяти футах над землей. Двое детей, ворошивших угли на дне наполовину готового каноэ, при подходе незнакомцев стали кричать и подпрыгивать, но замолкли, увидев, что сидящие в пирогах люди смотрят на новоприбывших с сомнением.

— В этом году у нас много раков, — сказал вождь, — Говорят, урожай в глубинных областях опять выдался плохим. Жуки истребляют ямс. Тамошним жителям надо бы есть раков. Ловушки делать так просто…

Он начал описывать эти ловушки, длинными пальцами нарисовав в воздухе конические корзины, а затем мимически изобразив спусковой механизм. Уссе заинтересованно кивала. Трое ее спутников смотрели на вождя с большим вниманием: было смешно наблюдать, как они одновременно поворачивают головы, следя за его жестами. Уссе вспомнила первые свои недели в Риме, когда она ничего не знала, ничего не понимала. Язык человеческих рук был единственным, который она тогда понимала. Издавна существовал культ руки, называвшийся Игендой, но он предназначался для воинов и торговцев, и все его правила касались либо успеха в бою, либо обретения богатства. А должен бы существовать культ для разговаривающих рук, при том для разных языков… Ее разум блуждал среди этих мыслей, а вождь продолжал объяснять, как ловят улиток в простые корзины. Он описывал корзины в прежней манере, как поняла Уссе, отчасти из гостеприимства к троим мужчинам, которые не уразумели бы ничего другого, отчасти из доставляемого этим удовольствия (ловушки, что он описывал, были сложены под забором), а отчасти, но это стояло на последнем месте, из любопытства. Здесь не голодали. Урожай не погиб. Не было ни войн, требующих умиротворения, ни закисания почв, которое надо было прекратить, ни духов, чтобы их изгонять. Вождю хотелось знать, что здесь делает она сама, старшая дочь Эзе Нри, приплывшая через мангровые деревья с тремя спутниками, чьи лица словно присыпаны пеплом. Но он не смел обратиться к ней с прямым вопросом. Отметины на ее лице — ичи — запрещали проявлять любопытство. Сами нри запрещали делать это.

— Эти люди со мной, — сказала она. — Мы приплыли от побережья. Завтра нам надо пробираться дальше вверх по реке. Там, в заливе, осталась большая лодка, и на ней мы оставили двоих — таких же, как эти. Им нельзя причинять вред.

— Возле того залива есть деревня нембе, — сказал вождь, явно испытывая облегчение: ведь ее дела не затрагивали его самого. — Некоторые из моих людей знакомы с ними, но они очень свирепы. И они слышали рассказы, что ходят вдоль побережья. Они ненавидят белых… — Он поворошил угли в очаге. — Утром я вышлю людей, и они расскажут этим нембе, что говорит Эзе Ада. Может оказаться слишком поздно.

Теперь было уже совершенно темно. Перешептывания по ту сторону изгороди стихли, но Уссе видела, что дюжина или больше жителей деревни по-прежнему выжидают там, наблюдая за ее подопечными и за ней самой. «А что ты думаешь об этих людях?» — спросила она у себя. Ей хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Вождь заявил, что спать она будет в этой самой хижине, а он отправится в хижину своего сына, который сейчас отбыл в глубь материка торговать мангровой солью. Он замешкался, скользнув взглядом по троим мужчинам, и девушка заметила, что по лицу его пробежало беспокойство. Она заверила его, что те не сделают ничего сверх того, что уже делали, а именно: ели, пили, затем спали, как обычные люди. Зловредные духи ищут, кому бы навредить, и обитают в тех местах, где зарождается зло. Утром она разровняет и очистит землю, на которой спали мужчины, если от них останется какая-то отметина. Выслушав это, вождь коснулся правой рукой своего лба, подал знак женщине, стоявшей за изгородью, и та вошла, глядя себе под ноги, хотя до этого разглядывала их достаточно бесцеремонно. Она выгребла угли из очага и стала раскладывать их в неглубокой яме под планками кровати, на которой Уссе предстояло спать. Чтобы ей было тепло, объяснил вождь.

Она легла и стала дожидаться, когда заснут мужчины. Спустя какое-то время, когда из всех хижин больше не доносилось звуков, она неслышно поднялась и пошла к воде. Гарматан был прохладным ветерком, едва шевелившим листья деревьев, но все же руки у нее покрылись гусиной кожей. Она села и прижала колени к груди, обхватив их руками. Проделанное путешествие больше не было силой, толкавшей ее вперед. Как только великан, работая веслами, завел шлюпку под мангровые деревья, Уссе ощутила другую тягу, беспокойное нетерпение. Путешествие, дергавшееся позади нее, было бесполезным хвостом. Она отсекла его. Все это теперь стало неважным; девушку притягивало ее собственное предназначение. Она закрыла глаза, воображая мангровые деревья вокруг, затем саму себя, как она отталкивает их прочь, мановением руки проделывая в них огромную просеку. Оставалась вода. Вода могла бы просто утечь. Но куда? Есть ли такое место, где поместится так много воды? Ее запах щекотал Уссе ноздри. Она воздвигла земляной конус, и вода устремилась вниз по его склонам. Земля под ней была твердой. Уссе оттолкнулась от нее, поднимаясь, позволяя земле удаляться от ее ног с необыкновенной скоростью. Теперь ничего не было. Она осталась одна, не здесь, не в деревне иджо, на островке из речного ила, но где? Она ждала. Эри упал с неба, или же так гласило предание, когда его рассказывали маленьким детям. Игуэдо говорила ей, что существует другое небо, позади неба, которое можно видеть. Это было то небо, не привычное голубое, с его знакомыми облаками и знакомым солнцем. То небо. Это небо. Никогда не заходи слишком далеко, когда спишь… Клохтанье и запугивания Игуэдо. Такие, как ты, маленькие девочки, могут заблудиться… Уссе сидела далеко внизу, возле лагуны, а за спиной у нее похрапывали ее трофеи. Эусебия умерла — туда ей и дорога. Она была Эзе Ада, старшей дочерью Эзе Нри.

Отец?

Эри упал с неба, которое было образом тех мест, где она не бывала. Он упал на сотрясающуюся землю, мягкую и грохочущую, которую успокоил и укрепил клинком из кузни оки. Она выжидала какое-то время, сидя на корточках и прислушиваясь.

— …Дочка? Ты вернулась?

Эри был первым из Эзе Нри. Он погрузил свой клинок по самую рукоять и почувствовал, как тот дрожит и извивается. Вцепившись в него обеими руками, Эри смягчал эту дрожь и вскрывал землю, вытаскивал клинок и вонзал его снова, пока содрогания не прокатились вверх по лезвию и не замерли у него в костях. Он был сильным человеком. Вложив клинок в ножны, он оглядел землю вокруг себя. Земля была в пятнах. Эри испугался содеянного.

Ты успокоишь мою родину? Пробудишь меня ото сна?

Отец, я привела белых…

Эри сказал: «Ала, Мать Земли, я запятнал тебя своей работой. Что мне делать?» Ала услышала его и обратилась к другим Алуси — к Игве-на-Небе и Аро-Времени, к Ифеджиоку, охраняющему ямс, и к Агву, богу-шутнику. Игве послал дождь, чтобы смыть пятно, но оно глубоко въелось, засохло и никак не смывалось. Аро заглянул в будущее, но, насколько он мог видеть, пятно оставалось на месте. Ифеджиоку ничего не сказал. Агву надо всеми ними насмехался. Тогда Ала пришла к Эри и велела ему очистить землю, ибо, когда Аро размотал достаточно времени, выяснилось, что земля снова начнет содрогаться, станет мягкой, как море, и его народу придется снова успокаивать ее и укреплять.

Зри сказал: «Но как я узнаю, когда настанет это время? Я — Эри, и я не знаю. Как я скажу им?»

Ала объяснила ему.

Я доставлю их к тебе.

Как ты обещала.

Как я обещала…

Когда она поднялась, небо на востоке уже светлело. Устало идя обратно, она заметила в слабом утреннем свете, как чья-то голова тихонько — украдкой — опускается на циновки из рафии, предоставленные вождем для троих ее спутников. Она снова забралась на кровать и стала искоса оглядывать пространство внутри изгороди, наблюдая за троими мужчинами, один из которых притворялся спящим. Но все трое выглядели одинаково: раскрытые рты, разметавшиеся конечности, смеженные глаза.

Ил менял цвет, голубой и черный уступали место темно-ржавому, по мере того как они удалялись от пределов досягаемости морских прибоев и вода в лагунах и ручьях становилась все менее соленой. Сальвестро зачерпнул ее горстью и плеснул себе в рот. Все еще солоноватая, но не так, как вчера, тем более — как позавчера. Он понимал, что путь их лежит на север.

Среди мангровых деревьев начали показываться веерные пальмы и огромные тополя со странной листвой — частью зеленой, частью красной. Берега ручьев, вдоль которых они плыли, у самого края воды густо поросли тростником и приземистым кустарником, меж тем как необъятное сплетение вайи и лиан скрепляло панданусы, пальмы и другие деревья, названий которых Сальвестро не знал, в сплошные утесы. Некоторые лагуны были покрыты саурурусом, и их лодка оставляла за собой темный проход среди мясистых листьев, которые тут же смыкались вновь, но затем раздвигались носом следующего каноэ. Или одного из следующих каноэ, потому что после той первой ночи им уже не приходилось плыть в одиночестве. Каждое утро они отправлялись из какой-нибудь рыбацкой деревни, предложившей им свое гостеприимство, с эскортом, и тот сопровождал их до места очередного ночлега. Каноэ были гораздо быстроходнее их гребной лодки и обычно имели на борту четверых или шестерых молодых людей, которые держались на почтительном расстоянии, плывя им вслед или стрелой вырываясь вперед, чтобы разрезать лианы в труднопроходимых протоках тяжелыми, острыми как бритва мачете, потому что кроны подлеска зачастую свисали над ручьями, и тогда эти водные тропы становились прохладными зелеными туннелями, где всепоглощающая тишина болота, казалось, сгущается во что-то непроницаемое. Сальвестро ощущал острую потребность громко кричать и одновременно нежелание нарушать полный покой, шатром раскинувшийся над этими беззвучными местами. Уссе предупреждала, что здесь, в тихих водах, выжидают и прислушиваются крокодилы и водяные змеи. Но его стремление хранить тишину не имело к этому никакого отношения. Разговаривали они между собой редко, да и то вполголоса. Бернардо греб. Диего неотрывно смотрел поверх борта, и лицо его совершенно ничего не выражало, словно он предельно изнемог от недосыпа. Когда они добирались до места, где предстояло заночевать, — в каждой очередной деревне вождь и старейшины становились все более изощренно-почтительными с Уссе, — то казалось, что эти чары снимаются насовсем или на время, потому что Сальвестро с Бернардо говорили в такие часы о чем попало, Уссе обменивалась приветствиями с местными, часто указывая на своих спутников, вокруг звучала болтовня, человеческая речь среди водного безмолвия, но Диего все равно говорил мало или вообще ничего не говорил.

Чем дальше они продвигались на север, тем более торжественными становились приемы, оказываемые им в деревнях. Солнце скрывалось за растительностью, ограждавшей болото, и по воде ползли длинные тени. Сопровождающие подбирались тогда немного ближе и поторапливали их. Они огибали излучину, и внезапно появлялись знакомые хижины на сваях, а на берегу их поджидала небольшая группа людей, позади которых собирались все остальные, переговариваясь между собой, пока не замечали лодки. Они втаскивали лодку на берег, и все жители деревни склоняли головы, пока Уссе не произносила чего-то торжественного на своем языке, после чего местные стояли уже не шевелясь, а глаза их блуждали между молодой женщиной и ними. И все же, какими бы сердечными ни были взаимные приветствия, деревенские избегали смотреть на Уссе впрямую, неловко упирая руки в бока. Они боятся ее, постепенно осознавал Сальвестро, и это имело какое-то отношение к той местности, куда они направлялись, — то ли Рии, то ли Нрии. Сальвестро спросил насчет названия, и Уссе велела им всем впредь его не повторять.

Ели они рыбу, а иногда что-то вроде овсянки, серое и липкое, и заливали это сладким ликером, который местные называли «томбо». Сальвестро опрокидывал в рот столько чаш, столько мог, напиваясь до потери сознания. Вечер подходил к концу, и глаза у него слипались, но не от ликера. Усталость изматывала его, как лихорадка. Болели руки и ноги, в голове стучало. Казалось, Сальвестро едва-едва способен бодрствовать. И все же спать он не мог.

Муравьи, подумал он в первую ночь. Крылатые муравьи.

Они встретили троих человек на пирогах, которые показали им путь по напоминающему длинный шалаш ручью к своей деревне, где они поели и выпили. Это была их первая ночь на твердой почве после Рима, после плотно утоптанной грязи под мостом Святого Ангела. Уссе и какой-то старик, вроде бы вождь, тихо разговаривали между собой на своем языке. Сальвестро ничего не понимал, пока старик не начал изображать руками какие-то предметы — по-видимому, лодки разного вида. Перед этим рыбаки с любопытством разглядывали их судно, которое было шире в средней части и гораздо короче, нежели их пироги. Старик, должно быть, расспрашивал о нем. Позже им дали циновки из рафии, чтобы удобнее было спать на жестком земляном полу. Уссе заняла сделанную из планок кровать в другом конце хижины. Сальвестро помнил, как его голова бессильно опустилась на землю и сон накрыл его огромной теплой волной. Его потянуло куда-то вниз, прочь от товарищей, лежавших по обе стороны от него, от этой деревни, ото всего — в уютную тьму. Потом это все и началось.

Проснувшись в первый раз, он обследовал грубые волокна циновки, нащупывая выбившееся волокно, которое, по его предположению, как-то проникло ему в ухо и так натерло, что пришлось пробудиться. Он отщипнул ногтями множество грубых волокон и снова погрузился в приятный сон… Или клещи! Он, видимо, опять проснулся — те пытались влезть ему в волосы или в уши, чтобы отложить там яйца, из которых выйдут новые клещи, если только клещи и в самом деле откладывают яйца. Скорее в уши, потому что на этот раз его вроде бы разбудил какой-то звук. Это лапки насекомых царапали его барабанные перепонки. Проснувшись, он ничего такого не услышал и снова начал задремывать, ничем не тревожимый. Он заснул, но ненадолго: раздался шепот, очень отдаленный или очень приглушенный. Муравьи? Крылатые муравьи? Или, может, далеко-далеко через подлесок пробирается какое-нибудь животное побольше и звуки его неуклюжих движений разносятся в неподвижном ночном воздухе?.. Однако воздух не был неподвижен. Дул ветерок. Ветерок, который шуршал листьями деревьев, листьями размером со сковороду и листьями размером с наперсток; зонтики соцветий, вайи, лианы — все это сухо скреблось друг о друга там, далеко, в не отмеченных на карте болотах. Нет, это было чем-то другим, это шелестящее, свистящее, беспокойное шевеление, которое проникало ему в уши, прерывистое шипение, умолкавшее, как только он пробуждался, и возобновлявшееся, как только он засыпал. Выглядело это так, будто звучит множество голосов: беглые подъемы и понижения, разные регистры, — но все вместе оставалось совершенно непостижимым и сводило с ума… Сальвестро сел. Все прекратилось. Через открытую дверь хижины он видел светлевшее небо, воду, едва-едва отличимую от возвышавшихся над ней мангровых деревьев, потом какую-то фигуру, поднявшуюся у края воды и направившуюся к нему. Уссе? Да. Он опустил голову, понимая, что до рассвета остается уже недолго, самое большее час. Единственный драгоценный час. Голоса смолкли. Но на следующую ночь они вернулись.

Итак, их почти беззвучное путешествие среди беззвучных болот продолжалось, среди разнообразных пальм и деревьев повыше появлялись глянцевитые темно-зеленые папоротники, а ближе к вечеру водную поверхность разбивали окуни с зубами как у собак, заглатывая водных мушек, откладывавших личинки. Мангровые деревья исчезли, ручьи стали шире, а участки суши между ними — выше. У Сальвестро вокруг глаз образовались черные круги, и он проводил эти дни, дремля в тесной лодке, то вплывая в сон, то выплывая из него, — он знал, что из двух или трех ближайших ночей спокойно проведет лишь одну. Ручьи превратились в длинные цепочки лагун. Потом, несколькими днями позже, когда слева от них проплывала роща деревьев абара, он мельком увидел за ними что-то блестящее, пронзающее древесный полумрак. Земля там сужалась, переходя в косу, затем в стрелку, и когда маленькая гребная лодка обогнула последнюю завесу кустов, перед ними оказалась открытая вода: огромное озеро, противоположный берег отстоял от них на милю или больше. Куда ни посмотришь, везде была только вода. Бернардо приналег на весла, устремляясь к взъерошенному султану дыма, на который указывала Уссе, но чем дальше он продвигался, тем сильнее отклонялся его курс от намеченного. Они плыли по вогнутой дуге и почему-то никак не приближались к цели. Сальвестро обернулся на плотную растительность, сквозь которую они плыли до этого, на приземистый горб зелени, невыразительное побережье. Пироги, сопровождавшие их, за ними не последовали.

— Это река, — отрывисто сказал Диего.

В тот день это были первые слова, которые он произнес. Сальвестро в недоумении посмотрел вперед, будучи не в состоянии охватить разумом такое огромное количество воды, как этот пролив, простиравшийся на многие мили в обоих направлениях. Он казался бесформенным и бесконечным, чересчур большим, чтобы куда-нибудь течь.

В конце концов Бернардо достиг дальнего берега несколькими ярдами ниже широкой лестницы, ступени которой были сделаны из стволов деревьев, расколотых пополам и закрепленных на месте толстыми клепками. Несколько женщин, обернутых в хлопчатобумажную ткань ярких расцветок, занимались стиркой, стоя на коленях на нижней ступени и колотя кулаками по мокрой одежде, а потом снова погружая ее в мутную воду. При подходе лодки они оторвались от работы, с нескрываемым любопытством глядя на ее пассажиров, пока — та была ярдах в десяти от берега — к ним не обернулась Уссе. Те, что стояли на нижней ступени, так и застыли, словно пригвожденные к лестнице теми линиями, что были вырезаны на лице девушки. Но большинство стиральщиц, не остановившись даже, чтобы поднять свои корзины с бельем, вспорхнули разом, как стая птиц, и врассыпную бросились вверх.

Привязав лодку, они ступили на берег. Оставшиеся женщины осторожно наблюдали, как незнакомцы поднимаются по лестнице. Уссе провела их по тропе к деревянной арке у входа в деревню. Там стояли трое молодых людей, и Сальвестро ожидал, что они поклонятся ей, или припадут к ее ногам, или опустят головы, как делали жители остальных деревень. Вместо этого они широко заулыбались, обняли девушку и завязали с ней оживленный разговор. У всех троих были одинаковые отметки на лицах, такие же, что и у Уссе, и все трое держали в руках тяжелые посохи, украшенные искусной резьбой. Во время беседы Сальвестро, Бернардо и Диего неловко переминались поодаль. Время от времени Уссе оборачивалась и указывала на них, а мужчины кивали и быстро скользили по ним оценивающими взглядами. В конце концов один из них дал белым знак приблизиться, и они всемером вошли в деревню, которая оказалась больше всех, виденных ими до сих пор, да и иловые изгороди в ней были гораздо выше.

— Это и есть Нрии? — спросил Бернардо у Сальвестро.

Уссе обернулась и сказала «нет». Один из троих мужчин спросил у нее о чем-то и кивнул, получив ответ. В дверных проемах начинали появляться люди, провожая глазами странную процессию, следовавшую между хижин и огороженных участков. Сальвестро, Бернардо и Диего были отведены к маленькой двери, глубоко вдававшейся в стену.

— Завтра здешние люди возьмут нас с собой вверх по реке, — сказала им Уссе. — Вам принесут еду и воду. Отправляемся очень рано.

Она поворачивалась, чтобы уйти, когда Диего нарушил свое молчание.

— Кто эти люди? — спросил он, указывая на ожидавшую ее троицу. — Откуда мы знаем, что им можно доверять?

— Это мои братья, — коротко ответила Уссе.

Дверь вела в маленький двор, с трех сторон огороженный стенами. Длинное низкое здание, перед которым простиралась поднятая терраса, замыкало его с дальней стороны. Очаг, расположенный посреди двора, был выметен. С одной из сторон имелось сооружение, похожее на клетку и тщательно покрытое пальмовыми листьями, но пустое. Трое белых остались одни.

Передняя часть здания разделялась на три комнаты, и в каждой было по две двери, одна из которых выходила на террасу, а другая — в гораздо более обширное помещение, крышу которого поддерживали столбы из темного дерева. Путь к двум самым дальним комнатам пролегал через это неосвещенное пространство: ни в стенах, ни в крыше не было никаких отверстий. Они были узкими, как коридоры, и располагались одна за другой, причем дверные проемы были сдвинуты относительно друг друга, так что в последней комнате царила полная темнота, и оценить ее размеры Сальвестро смог, лишь обшарив руками гладкие стены. Везде было чисто, но в воздухе стоял затхлый запах, как будто туда долгое время никто не входил. На террасе лежала груда подстилок. Сальвестро развернул их, и они с Бернардо улеглись. Диего помедлил какое-то время, словно раздумывая, следовать их примеру или нет. В конце концов он повернулся и побрел обратно в здание.

— Диего болен, — сказал Бернардо, когда тот исчез. — Я видел его прошлой ночью. Он весь дрожал.

— Если Диего и болен, то только на голову, — отрезал Сальвестро.

— Как это — на голову?

— Тихо, не то он услышит, — прошипел Сальвестро, кивая в сторону дверей. — Он не знает, что делать. Почти не разговаривает. Ему известно не больше, чем нам.

Бернардо подумал над этими словами.

— А нам ничего не известно! — выпалил он.

— Правильно, — сказал Сальвестро. — Ничего. Так что же нам следует делать?

Бернардо, не зная, что сказать, помотал головой.

— А следует нам вот что: пригнуть головы и как-нибудь изо всего этого выпутаться. И если «все это» означает, что Диего потащит за нос какого-то зверя, а нам придется следовать сзади с лопатой, то мы с тобой сделаем вот что…

Он изобразил пальцами подчеркнуто осторожную семенящую походку, проведя рукой мимо самого кончика носа Бернардо.

— Как из Прато, — сказал Бернардо, глядя на шагающие пальцы. — Или из Рима.

Как из Мууда, подумал Сальвестро. Как из Процторфа, из Марна, изо всех других деревень, откуда он крался прочь под покровом ночи. Как с острова.

Он сказал:

— Ты и оглянуться не успеешь, как мы вернемся в «Сломанное колесо» и будем уминать пироги Родольфо. Кто знает, может, у нас останется место и для хлеба?

— Для хлеба, — эхом отозвался Бернардо, смакуя несколько сумбурных воспоминаний. — И для пива?

— И для пива тоже, — подтвердил Сальвестро. — Для целых бочек пива.

В животах у них ностальгически заурчало.

Обещанная еда была доставлена позже: две старухи внесли во двор большой глиняный горшок, поставили рядом большой калабаш с водой и удалились, ни разу не посмотрев в сторону тех двоих, что наблюдали за этими действиями с террасы. Внутри горшка колыхалась серая студенистая масса, в которой были целиком сварены кукурузные початки. Бернардо опустил в горшок палец.

— Соленое, — сообщил он, сняв пробу. — Где Диего?

Диего пребывал во тьме самой дальней комнаты.

— Сир, приношу вам приветствия от Фернандо Католического, короля всей Испании. Я — дон Диего из Тортосы, слуга моего короля…

Нет. У этих слов был привкус золы. Они падали с языка, словно камни. Он начал снова.

— Сир, мой король велит мне обратиться к вам от его лица. Приветствия от Фернандо Католического, короля всей Испании, который желает подарить некоего Зверя Папе Льву… Святому отцу, Льву, нашему Папе… Медичи, не святому и не отцу, моему врагу и пособнику моего крушения. И однако же желание моего короля, а следовательно, мое собственное, состоит в том, чтобы это было исполнено. Итак, по этой причине я предстаю перед вами, король Нри.

Он стоял на коленях. Во тьме пустой комнаты он видел их перед собой, видел их разлагающиеся тела: Медичи, Кардоны, наушников и клеветников.

— Он мой враг. Я хочу его смерти.

Собственный голос звучал в его ушах незнакомо, может быть, слишком хрипло. Он провел языком по зубам. Когда придет время произносить эту речь, Уссе будет стоять рядом со своим отцом. Она теперь была другой. Он больше не знал ее. Принцесса Нри…

— Сир, — начал он снова, — для меня было огромным наслаждением семь раз возлежать с вашей дочерью, и в этом искусстве она проявила огромную опытность и сноровку. Я поимел ее в разных местах и несколькими способами, включая турецкий. Ввиду этого я молю вас вручить мне Зверя, в здешних краях называемого Эзоду, и сим обещаю вам, что на рог, который растет на конце его носа, я посажу некоего жирного понтифика, называемого в моей стране Львом. Я — Диего из Тортосы, хотя не был там долгие годы и не имею намерения вернуться, и являюсь слугой Фернандо Католического, короля всей Испании, хотя и не служу ему после бойни в Прато, а его ставленникам, скорее всего, удастся меня повесить…

Он опять остановился, чувствуя, как в горле поднимается смех, — это было странное ощущение одышки, булькавшей и клокотавшей в грудной клетке, устремляясь кверху.

— Моих спутников называют Сальвестро Быстрая Нога и Бернардо Дюжая Рука. Откуда они происходят — бог весть. Я, однако же, Диего из Тортосы…

Он снова прервался. Смеялся ли он? Было ли это смехом?

— Являюсь слугой Фернандо Католического.

Не было никакой разницы, что говорить.

— Являюсь слугой… — начал он.

Было такое чувство, что он смеется: у него болели бока, внутренности тужились от икоты веселья, рвавшейся в горло. Рот открывался и закрывался. Тело содрогалось, но тишины ничто не нарушало. Если это было смехом, то совершенно беззвучным.

Рядом с горшком уже лежали два подчистую обглоданных початка, когда Сальвестро снова появился на террасе.

— М-м-м? — спросил Бернардо.

— Говорит, что поест позже. Оставим ему его долю.

— Пм-м-му?

— Он молится, — объяснил Сальвестро, — и не хочет, чтобы его беспокоили.

Конический вулкан высотой по пояс выкашливал из своей верхушки тонкие голубые струйки дыма. Влажные дернины, окутывавшие его бока, шипели и подрагивали от пара. Тлевшее внутри дерево потрескивало, когда огонь добирался до сучков в поленьях. Дерн предназначался для недопущения воздуха, недопущение воздуха подразумевало медленное прогорание дерева, а при медленном прогорании дерева получался древесный уголь. Кроме наблюдения за всем этим дел было совсем немного: добавлять дернины, когда дым пробивался по бокам, и обеспечивать огню приток воздуха, вороша его палкой, когда дым начинал редеть. Огонь не должен гореть слишком свободно. Огонь не должен гаснуть. Готовить древесный уголь ему наскучило.

Мальчик равнодушно поворочал палкой — почерневшим от огня шестом из дерева ироко, который был длиннее его самого. Добавил кусок дерна. Прислушался к приглушенному посвистыванию и шипению глубоко внутри конуса. Скоро стемнеет. Он уложит оставшиеся дернины и вернется на участок, где стоит хижина старика. В тени раскоряченных деревьев, окружавших поляну, ничего не росло, кроме ползучих лоз, которые извивались и скользили вниз по склону, предположительно в поисках воды. Дальше земля обрывалась, образуя расселину, по которой бежал ручей. Дом старика стоял на другой стороне, вне собственно деревни. Немного раньше мальчик отогнал шимпанзе, а сейчас прислушивался к уханью совы. Ему было велено овладеть искусством бронзового литья, и предполагалось, что этому его научит старик. Пока что он только готовил древесный уголь.

Он ткнул куски дерна кулаком и побрел по краю поляны. Под ногами хрустели кожистые листья ползучих растений. Шест волочился позади него. Небо выглядело чашей сгущавшейся синевы, и ее окаймляла неровная полоса из крон деревьев. Деревня покоилась в широкой низине между пяти крутых холмов. В длину она была куда больше, чем в ширину, и даже при дневном свете изобиловала тенями. Вверху, на гребне, располагалось джу-джу, имелись и другие, расставленные со всех сторон деревни; они образовывали защитное кольцо, предупреждая о вторжении, хотя вторгаться сюда никто никогда и не думал. Только люди народа нри осмеливались входить в Нри. Жилище старика окружала иловая стена, которая выглядела так, словно готова обрушиться от хорошего удара ногой. Старика, насколько это было известно мальчику, никто никогда не тревожил. Он подумал, что неплохо бы подобраться туда и повалить наземь раскрошившийся палисад. Так делали ммо, если кто-то неправильно себя вел, и он, как только подрастет, примкнет к ммо. Тогда он себя покажет. Он снова посмотрел вверх и увидел луну в первой четверти, висевшую высоко над головой. Огонь шипел и дымил: приземистый и раздражительный древесно-угольный божок. Пора было накладывать остаток дернин и идти домой. Ему не нравилось готовить древесный уголь. И старик ему тоже не нравился.

Ниже поляны поток мчался между несколькими толстенными тополями. На протяжении последних нескольких футов земля с обеих сторон круто загибалась книзу, но если хорошенько разбежаться и прыгнуть, можно было перелететь через воду и вскарабкаться по другой стороне, не замочив ног. После этого земля становилась ровной, а потом шли несколько участков кокосовых пальм, принадлежащих Игуэдо. Жилище старика находилось где-то за ними — «где-то», потому что мальчик, как ни старался, не мог окончательно определиться с его местонахождением. Там имелся давно заброшенный термитник, потом колючие кусты с длинными, отливавшими багровым листьями, потом какие-то деревья… Это было где-то за ними, хотя он без труда отыскивал это «где-то». Гнусавое нытье старика оцарапало ему уши за сотню шагов, а гоготал тот еще отвратительнее, чем обычно. Как птица-носорог, когда ей выщипывают перья. Раз так, значит, Игуэдо внутри, и, значит, будет ужин. Он протиснулся вперед через подлесок.

Дверь в изгороди всегда оставалась полуоткрытой — несколько прогнувшихся досок, связанных волокнами рафии. Игуэдо варила ямс в очаге посреди двора. Он почуял запах выкипающей горечи, когда старуха принялась толочь ямс.

— Эй, наш парень пришел! — крикнула старуха, когда он с неохотой проскользнул в обшарпанную дверь.

Из хижины донеслось несвязное бормотание, потом в дверном проеме появился старик: этакий мешок хвороста с провисшей на локтях кожей и копной белых волос на макушке. Он опять напился, так что теперь стоял, слегка нагнувшись вперед, и щурился, пытаясь разглядеть его в сумерках. По крайней мере, вел себя старик так, словно был пьян. Мальчик еще ни разу не видел, как тот пьет, но за грудой хлама, который старик называл своими инструментами, стояли кувшины с вином. Старик нетерпеливым жестом велел ему поскорее входить. Когда он куда-нибудь шел, то казалось, что ноги у него совсем окостенели, однако мальчик однажды видел, как он перепрыгнул через ручей с двумя узлами древесного угля, переброшенными через плечо, а затем вскарабкался по противоположному берегу, что твой козел. Старик этот был проворен, тощ и жилист.

— Ты что, думаешь, Игуэдо все без нас съест, а? Такая-то старая щепка? — сказал старик. — Хватит пялиться в горшок, иди сюда.

Игуэдо глянула на него и рыгнула. Старик рассмеялся.

На верстаке у старика топырился какой-то столбик из влажной глины. Мигали и дымились две лампы с пальмовым маслом. Старик хлопнул мальчика по спине и указал на предмет, стоявший на верстаке.

— Что ты об этом думаешь, парень?

Старик, такое впечатление, просто обожал выставлять напоказ разнообразные недостатки мальчика, настоящие и мнимые. Так, его грудная клетка оказывалась впалой, как внутренность калабаша, ноги — кривыми, как у бабуина, ступни — медлительными, как черепахи, и при этом куда менее привлекательными на вид. Его пуканья были менее звучными, чем у плодоядного голубя, а пенис можно было принять за крысиный хвостик. Подобные замечания всегда сопровождало старческое хихиканье, призванное их подсластить. Вчера старик заявил, что ходит мальчик так, словно в задницу ему забилась змея, после чего буйно хохотал, восхищенный собственным остроумием, — все это ему представлялось очень забавным. Да, он был тощим и длинным, но не больше, чем другие мальчишки. Ходил он нормально — с нормальной скоростью. Пенис у него был больше крысиного хвостика. Но этот усохший старик и в самом деле лишится чуть ли не всяких удовольствий, если перестанет осыпать меня оскорблениями, рассуждал мальчик; как следует все обдумав, он решил не давать этому зубоскалу с обезьяньим лицом затрещину (первое побуждение) и не совать ему в ухо козий навоз (второе побуждение), но переносить все выпады с величественной стойкостью и с тем презрением, которого они заслуживали. Это, самое последнее, унижение было менее откровенным, чем обычно, но все же стояло в одном ряду со всеми остальными. Мальчик окинул штуковину долгим взглядом, удержался о, того, чтобы швырнуть ее на пол или в старика, но изогнул губы со скрытой насмешкой и сказал:

— Ну?

Это был тщательно вылепленный глиняный пенис, по меньшей мере в восемь дюймов длиной, стоявший торчком на своем комле, с телом, головкой и толстой веной, что извивалась вдоль него, напоминая питона, наполовину погруженного в воду.

— Ну? Что это значит — «ну?». Что ты, парень, об этом думаешь?

— Ничего.

Вошла Игуэдо, бросила один-единственный взгляд на штуковину и тут же заухала от смеха.

— Ну так что же, старик? — задыхаясь, проговаривала она между приступами хохота. — Теперь твои глаза укатились туда же, куда и яйца? — Она подняла пенис и принялась им размахивать. — Ты сделал его, чтобы я не скучала, а, старичок?

Старик зашелся до колик, когда она стала тыкать штуковиной в его сторону.

— Осторожно, — увещевал он. — Он… еще не… — Договорить он был не в состоянии.

— Еще не затвердел? Это ты хочешь сказать? — Она опять расхохоталась. — Еще не затвердел? Ох, да это у тебя не затвердевал со времен Эри!

Оба повалились на пол от неистового смеха. Мальчик смотрел на них сверху вниз. Зрелище было более чем отталкивающим — двое стариков, ведущих себя таким образом. Как будто они пьяны. С таким же успехом они могли бы кататься голыми, прямо вот здесь, перед ним. Нечто подобное каждую ночь, похоже, и происходило. Он стоял, раздумывая, не лучше ли просто уйти, но парочка постепенно успокоилась, смех и непристойные шутки перешли в фырканье и сопение, ахи и охи. Старик задрал на него глаза.

— Игуэдо, он нас не одобряет. Взгляни-ка, как он на нас смотрит, а?

— А кто бы тебя, старик, одобрил? — парировала она, поднимаясь, чтобы принести еду.

Когда они уселись на циновки, старик принялся целыми горстями закидывать ямс себе в рот, жалуясь, по своему обыкновению, на его горьковатый вкус.

— Да у тебя же тыщу лет копилось во рту обезьянье дерьмо, старая ты ленивая свинья! — рявкнула в ответ Игуэдо. — Вот откуда этот вкус. Почему бы тебе не прополоскать свою пасть?

Старик скатал у себя во рту шарик из толченого ямса и выплюнул его через дверь.

— Все равно завтра сам себе будешь готовить, если только сумеешь с этим управиться и не отравиться! Будешь жрать, что захочешь, и сам себе жаловаться.

Старик так и уставился на нее.

— Готовить? Мне?

— Иду в Оничу, — коротко ответила Игуэдо.

Мальчик ел не отрываясь, стараясь как можно меньше на них смотреть. Сейчас снова начнут разоряться, думал он, а потому глядел в свою чашу с едой, жевал, глотал и не поднимал глаз. Большая часть мужчин была в Ониче. Там проводилось собрание, которое как-то касалось онье оча — белых людей, — о которых все говорили и которых никто не видел. Если бы его приняли к себе ммо, то и он тоже был бы в Ониче, обсуждая, что делать с белыми людьми, хотя в потаенных своих мыслях он все еще путал их с прокаженными, ведь и о тех и о других говорили только шепотом, да и слова при этом звучали почти одинаково. Вместо этого он торчит здесь, растрачивая жизнь на древесный уголь да на стариковские причитания.

— Что это им в Ониче понадобилось от тощей старухи? — заканючил старик, слегка подвывая. — Зачем тебе туда идти?

Игуэдо заговорила отрывистее, чем прежде.

— Уссе вернулась.

Мальчик в изумлении вздернул голову.

— О, да посмотри-ка, как он ушки навострил! — протянул старик. — Слегка неравнодушен к ней, а, парень? М-м-м? Ты бы с этим поосторожней, а не то она откусит тебе твои маленькие яйца!

Он подтолкнул мальчика локтем, и тот нахмурился.

— Твои кто-то давным-давно откусил, — ощерилась на него Игуэдо. — Все равно они там гнили, ты же так долго не пускал их в дело.

— Вот почему у тебя изо рта так воняет, — рассмеялся старик, — ты ведь всегда сосала их, как только удавалось до них добраться.

При этих словах он сотряс воздух ветрами.

Игуэдо с секунду испепеляла его взглядом, затем подалась вперед и спокойно опорожнила свою чашу старику между ног. Мальчик смотрел то на одного, то на другую, уверенный, что на этот раз дело дойдет до драки. Старик опустил глаза на дымящуюся массу, потом поднял их на Игуэдо. Та не сводила с него взгляда. Он набрал горсть горячей слякоти, осмотрел ее, перебрасывая из одной руки в другую, отправил к себе в рот, прожевал и ухмыльнулся.

— Тупой старикашка, — сказала Игуэдо.

Все трое стали есть в молчании.

— Я думал, что Уссе умерла, — сказал мальчик, выдержав подобающую паузу.

Игуэдо помотала головой.

— Ее нашли иджо на берегу моря.

Тогда в разговор снова встрял старик, лепеча всякие глупости и поддразнивая мальчика, словно тот признался в какой-то великой страсти. Он изо всех сил старался не обращать на это внимания, продолжая есть и вспоминая, как эта внушавшая немалый страх дочь Анайамати, бывало, брела по деревне в мрачном молчании или дралась со своими братьями, пока у всех троих не шла кровь носом. Он, как и все его друзья, боялся Уссе. Они были маленькими мальчиками, а она — дочерью Эзе Нри. Потом в один прекрасный день она ушла из деревни и больше не появлялась, и их матери начали бранить их, ссылаясь на ее пример, веля не ходить туда, не ходить сюда, потому что «так делала Уссе, а вы сами знаете, что с ней случилось…».

Но на самом деле никто совсем ничего не знал. «Уссе» была чем-то вроде того мальчишки из сказки, который не хотел мотыжить участок своей матери, где росли масличные пальмы, удрал в лес, отрастил себе хвост и превратился в обезьяну. Что же с ним сталось? — гадал мальчик. Он не вернулся. А Уссе ушла не потому, что не хотела мотыжить землю, или носить воду, или рубить дрова, или даже готовить древесный уголь. Она исчезла из-за белых людей. А теперь вернулась обратно. Возможно, по той же причине, а возможно, из-за своего отца, который вот уже многие годы как не может проснуться… Или из-за чего-то совсем другого. Никто никогда не знал, о чем она думает, эта Эзе Ада.

Игуэдо принялась выскребать горшок. Старик похлопал себя по животу и огласил воздух затяжной отрыжкой.

— Что ж, завтра будем есть аду и пить воду из ямы, — проворчал он себе под нос. Потом обратился к мальчику: — Какой теперь высоты твоя куча угля? С тебя будет?

Мальчик помотал головой. Древесный уголь был свален в углу двора. Старик прекрасно знал, насколько она велика. Если сегодняшние труды принесут обычные два узла, тогда, прикинул он, эта куча станет выше его головы. Тогда с выжиганием будет покончено — и, может быть, ему удастся отправиться в Оничу, где он еще ни разу не бывал. Он никогда нигде не бывал, кроме этой деревни.

Старик поднялся и подошел к задней стене, где со штабелей деревянных лотков, которые благодаря ручкам и мелким отделениям походили на дурно изготовленные храмы чи, свисали многочисленные мешки. Неожиданно он повернулся и швырнул через комнату больший белый камень. Мальчик пригнулся, но камень ударился об пол перед ним. Старик что, пытается его убить?

— Пчелиный воск, — сказал тот, идя обратно с пустым мешком. — Хочешь заняться этим вместо древесного угля?

Мальчик разгневанно смотрел на него.

— Успокойся, успокойся. Когда эти старые кости перестанут путаться под ногами, нам ничто не помешает взяться за работу. Этот воск, подними его — ну, давай же, — он для формы. Ты поймешь, в чем здесь штука. А это, — он поднял глиняный фаллос, — будет внутри его, точно так же, как вот это, — он сделал вид, что распахивает набедренную повязку, — будет внутри Игуэдо. А, Игуэдо? — Он стал хихикать, все громче и громче, а Игуэдо принялась визжать, хотя оставалось не слишком-то ясным, от ярости или же от счастливого изумления. — А, Игуэдо? Хе-хе-хе-хе…

Мальчик бросил воск и воспользовался случаем, чтобы выскользнуть за дверь. Грубые они и тупые. Но завтра, подумал он, завтра он научится литью бронзы. Если только старик не врет.

— …хе-хе-хе-хе…

— Ступай наружу. Рук, что ли, нет?

— Что? Стучать себя по брюху, когда у меня есть барабан? Хе-хе-хе-хе…

Звуки, доносившиеся изнутри, становились все более пронзительными, потом начали постепенно стихать. Сдавленный смешок мог принадлежать и старику, и Игуэдо. Последовало какое-то ворчание. Мальчик не прислушивался. Уссе — вот кого они все хотели и к кому никто из них не смел приблизиться. Он на пробу потянулся рукой к своему паху, но тут в хижине начал раздаваться гортанный вой — урчание, шедшее из глубин живота, которое затем поднималось и прорывалось через нос высоким попискиванием: «Ургх… ри-и-и! Еургх… ри-и-и! Ур… ри-и-и!»

Это был голос Игуэдо. Мальчик пытался от него отвлечься, но затем старик заворчал вместе с ней, возможно, даже стараясь ее переворчать, потому что производимые им звуки были по меньшей мере столь же громкими. Мальчик вспоминал, как выглядит лицо Уссе, но единственным, что всплывало в памяти, были шрамы ичи. Все равно сейчас она выглядит по-другому, заключил мальчик, и снова потянулся к паху. Там все сделалось мягким.

Ее волосы были заплетены в пучки: жесткие, окрашенные красным сандалом, они торчали во все стороны и падали ей на лицо, словно мясистые стебли плотоядного растения. Метки ичи отливали синевой там, где в шрамы были втерты ягоды ули. Кроме того, она жевала эти ягоды, так что нёбо ее потемнело, а зубы сверкали, что слоновая кость, стоило ей заговорить. Братья стояли позади нее, бесстрастные и неулыбчивые.

— Пойдемте. Сейчас отправляемся.

Сальвестро, Бернардо и Диего всеми способами старались скрыть, как потрясло их ее преображение. Казалось, она не принадлежит к этому месту, да и вообще ни к какому, если уж на то пошло. Они прошествовали к большой пироге, гребцы которой, должно быть, нервничали и при ее приближении стали мелко подергивать головами. Вскоре они уже разрезали воду — весла рассекали ее на ломти, увлекали их вперед, затем на мгновение замирали в людских руках, роняя обильные капли, и тут же наносили удары снова: двенадцать клинков, двенадцать ран в секунду, наносимых безропотной жидкости, которая с легкостью исцелялась позади них.

Уссе видела, что уже появляются первые песчаные отмели, длинные холмы из смеси грязи и песка — уровень реки понижался. Земли, расположенные выше по течению, присылали вниз разнообразный плавающий мусор, пристававший к отмелям: сломанные ветви, плоты из водорослей, утонувшую живность, которую крокодилы разорвут на части и поместят в свои мрачные хранилища под поверхностью воды. Голоса в реке были спутаны и нечленораздельны. Жители Гао, расположенного в нескольких неделях вверх по реке, во время каждого наводнения бросали в реку своих богов, и сейчас они тоже уткнулись в отмели, поврежденные, никому ненужные, ни на что здесь не способные. Она не обращала на богов внимания: ни на Баану, ни на Гангикоя, ни на Муссу, ни на Маму Кирию-прокаженную. Белые люди сидели впереди нее — их поместили подальше от гребцов, опасавшихся их прикосновений, но слишком напуганных, чтобы сказать ей об этом прямо. Вокруг не происходило ничего, кроме медленного колыхания реки, огромной расслабленной мышцы, чьи озорные подергивания напоминали Уссе, что эта мышца может — если пожелает — снести все, что перед ней, единым взмахом, расщепляя леса, разрушая горы, обращая землю в первоначальную грязь. Где тогда будет Эри? Кто помешает этому, если не нри? Белые люди были предостережением. Намоке понимал это, но ничего не сказал. Именно она нырнула в слепящую воду, позволила ей дергать себя и колотить, как только ей заблагорассудится. Она всплыла и вернулась, и это ей в уши барабанит голос Реки, голос, слышать который осмеливалась только она. Раскрашенная и вооруженная, она вела свое собственное войско против течения.

Братья у нее за спиной говорили о встрече в Ониче при помощи намеков и иносказаний, используя странные обороты речи и темные, замысловатые пословицы, чтобы их не могли понять гребцы из деревни. Они были взволнованы и встревожены — Уссе слышала по их голосам. Накануне ночью она почти не спала, так хотелось им услышать о том времени, что она провела с белыми людьми: все трое, широко раскрыв глаза, расспрашивали об их храмах (огромных, выстроенных из камня, но грязных), их священниках (так же богато одетых и столь же могущественных, как их собственные), их правителях (о которых она ничего не знала). Кто они — воины, кузнецы или пахари? Они — все сразу, все у них перемешано, так что почти не поймешь, Кто есть кто. Живут они в огромных городах, почти таких же огромных, как Бини, и дома там выстроены из камня, но в них — опять-таки — очень грязно, потому что туда свободно входят собаки и гадят на пол. Моются они лишь изредка. Она не упомянула о любви Фьяметты к ваннам. Еда у них очень обильная и зловонная. Зимой там в десять раз холоднее, чем во время гарматанов, но что такое снег, они представить так и не смогли. Подняв глаза, Уссе обнаружила, что братья недоверчиво поглядывают друг на друга, и тут же поняла, что они совсем не изменились. Она плюнула на пол перед ними, тремя своими глупцами братцами. Спросить о том, что происходило в Ониче, не было времени. Деревенские женщины убрали ей волосы, хватая их беспокойными пальцами и вытягивая пряди, в которые затем втирали густую сандаловую краску. Голова теперь была ясной, она чувствовала себя странно невесомой. Она не искала спящего духа своего отца, а тот, если и искал ее, не нашел. Она рассказала братьям истории, которые тем хотелось услышать, и описала им тех людей, что сидели теперь перед ней. Братья кивнули на манер мудрых стариков, все трое разом.

— Да. — Она помахала перед ними пальцем. — Все, как я вам говорила. Вы мне тогда верили, а? Слушали вы свою сестру Уссе?

Она заставила их ощупать свое запястье там, где оно было сломано и где теперь образовались маленькие костные наросты.

Так она их устыдила, а теперь они все вместе были в пироге, притиснутые друг к другу, и белые тоже: трупы в своих лохмотьях. Она глянула вперед, на солдата, вспоминая те случаи, о которых предпочла не рассказывать. Все, что она с ним испытала, совершенно ее потрясло — взять хотя бы то, как пыхало жаром от его тела, когда она ложилась с ним рядом, и каким неистовым было у него лицо, пока они совокуплялись. И этот его пот, пот белого человека. Она смотрела на его спину, когда та показывалась из-за спины великана. Третьим был тот, кто следил за ней той ночью, первой ночью, когда она искала и нашла своего отца в деревне иджо. В этом она была уверена и мысленно называла его теперь не иначе, как Вором. Солдат, Великан и Вор. Это было похоже на начало какой-нибудь детской сказочки: «Черепаха и Леопард прогуливались в лесу…» или: «Заяц и Собака встретились возле родника…» Она чувствовала, что ее усыпляют движения лодки, разлитый в воздухе илисто-водяной запах, негромкое ворчание гребцов, работавших веслами в неизменном ритме. Солдат, Великан и Вор плыли в лодке в загадочную страну вместе с жестокой принцессой по имени Уссе. Они хотели поймать самого безобразного зверя на свете…

…Эзоду и Эньи прогуливались в лесу… А, Уссе? Это ты помнишь, моя жестокая принцессочка?

Вздрогнув, она пробудилась. Блеск реки. Шлепанье весел. Апиа потянулся вперед и коснулся ее плеча. Она стряхнула его руку, погружаясь в себя, чтобы понять, откуда идет тот голос.

Отец?

Эзоду и Эньи были когда-то лучшими друзьями. Они обычно встречались у родника, а? Хе-хе-хе-хе…

А потом он исчез. Она быстро выпрямилась. Ушел так же внезапно, как появился. Ее отец играет с ней шутки? Странно. Не похоже на него. Может, это сон расположил его к играм? Потом она заметила Вора.

Тот сидел совершенно прямо, и лицо его было озадаченным. Она заметила это лишь потому, что он вертел головой по сторонам — ошеломленный, испуганный, недоумевающий. С выслеживающими глазами и подслушивающими ушами. Мог ли он слышать то же самое, что она? Возможно ли, чтобы белые слышали такие голоса? За Вором надо присматривать внимательнее. Он теперь снова устраивался поудобнее, поправляя свою обтрепанную шляпу и натягивая ее так, чтобы та прикрывала глаза. Теперь будет спать, подумала она, или притворяться, что спит. Нри выведет его на чистую воду. Нри всех их разоблачит.

Гребцы стали забирать к правому берегу, где сплошные густые заросли подкрадывались к самой кромке воды, вздымаясь перед ними, пока над лодкой не начали возвышаться плотные утесы растительности, в которых кроны огромных тополей выглядели колеблющимися уступами и навесами. Еще ближе — и стена раздробилась на сучья и ветви, колючие кусты, украшенные крошечными алыми цветами и петлями лилового вьюнка. Там и сям обнаруживались прогалины, через которые она мельком видела прохладную, тенистую лесную чащу. Потом берег снова отступил, а немного позже из леса вырвалась река Энгенни, чтобы смешать свои более яркие, но тоже коричневые воды с великим потоком, по которому они плыли; течением Энгенни пирогу оттолкнуло еще дальше. Они почти достигли Ндони, приближался вечер, но останавливаться они не захотели. Позже таким же образом покажется река Ораши с пучком меандров, который, казалось, отскочил от основной водной массы, а после этого слияния появится деревня Осомари. Но там они тоже не остановятся. Весла вздымались и падали, вздымались и падали. Спины людей сгибались и напрягались, чувствовалось, что они устали, однако ход пироги не ослабевал. У Атани река расширялась, и противоположный берег ужимался до далекого крохотного гребня, где многие годы назад, в другой жизни, какой-то мальчик ловил рыбу в затененной заводи, а она сидела, зарываясь пальцами ног в прохладную землю, и наблюдала за ним. Там они и остановились.

Сначала белые люди были болезнью, и никто не знал, что делать. Они являлись из-за моря в больших лодках с белыми крыльями, и рты их были полны крови и обмана, которые они выплевывали на тех, кого встречали. Их оружием были легкие мачете, слегка изогнутые, и огненные палки, которые они подносили к своим глазам. Раздавался мягкий хлопок, появлялся дым, а потом тот, на кого была направлена палка, падал замертво. Грудные клетки у них были толстыми как стволы деревьев, а ноги — тонкими, как прутья. Они молчали, часто целыми днями, а потом вдруг разражались криком, меж тем как их тела оставались совершенно неподвижны. Большинство из них были чрезвычайно уродливы и дурно пахли. Они не закапывали своих экскрементов. Они были задиристыми и могущественными волшебниками. У них не было женщин. Их речь походила на кашель. Суша их пугала, и они проводили на ней как можно меньше времени. Сильно разозлившись, они могли одним взмахом руки уничтожать целые деревни. Земля, на которой они стояли, взрыхлялась, а почва так разогревалась, что дымилась. Оскорбить их было невозможно. Никто не знал, что делало их такими злыми, или безобразными, или белыми, или красными, или какого там они были цвета, во всяком случае, не знал никто из племени иджо, а потому это, скорее всего, было какой-то болезнью, безумием, злым духом, поселившимся в их головах, заткнувшим им глотки и неизгоняемым. Большинство из этих домыслов, как понимал Намоке, были чепухой.

Четыре раза приходили и уходили дожди с той поры, когда они с Уссе сидели в хижине старого иджо и слушали, как тот ворчал и шкворчал, перепрыгивая от Нембе на морском берегу к акулам на их рыболовных участках, а затем, после калабаша пальмового вина, к белым людям… Анайамати еще не впал в свой сон, но уже был близок к этому, и он был осторожен, их Эзе Нри. Слишком осторожен, как считала его раздражительная и непоседливая дочь. Знатные люди усаживались рядом, разбивали кокосовый орех, передавали друг другу калабаш и говорили об этих «белых людях». И снова говорили. И опять. Она была слишком нетерпелива, дочь Анайамати, слишком необузданна, и в конце концов она взорвалась, высмеивая их осмотрительность, расхаживая перед ними с заносчивым видом и бросаясь предположениями, что никто из них и не пикнет, а потом разрыдалась, совершенно в них разочарованная. Была ли она права? Анайамати при виде такого позора покачал головой, а потом нарушил тяжелое молчание словами: «Иногда мне кажется, что она сама Эзоду…» Он комично закатил глаза, и все рассмеялись, щадя его чувства, а потом вернулись к томбо и пустопорожней болтовне. Слышала ли она их? Они были осторожными старыми людьми, действующими так, как обычно действуют осторожные старые люди, и принимающими решения, свойственные осторожным старым людям. Она все равно ушла бы, говорил себе Намоке.

Позже они узнали, что в племени бини, живущем к западу от них, на том берегу реки, уже были несколько белых возле Уготона, хотя в сам город их и не пускали, а еще больше их было на побережье моря, где они выстроили каменную крепость. Голод уводил людей племени нри все дальше, туда, где прежде они никогда не бывали, и, куда бы они ни зашли, везде теперь рассказывали об этих белых. На востоке и на юге, вплоть до Мпинде в землях, где правил Нзинге Нвембе, на западе и севере, вплоть до земель народа дьюла, снова и снова слышали они все те же истории. Однажды у побережья появлялись огромные лодки, увешанные белыми парусами, затем лодки поменьше гребли к берегу, и в них были белые люди, которые торговали, хорошо или плохо, а потом снова уплывали до следующего года. Каждый год они задерживались чуть дольше, и иногда некоторых оставляли (в качестве выкупа? или то было наказание?), а иногда строили для себя дома. Согласно Нвембе, они добрались до Нголы, населенной племенем мбунду, после него самого, точно так же, как до него появились в землях племени калабари, а до этого — среди нембе, иджо и еще западнее, в землях бини и варри, а в северных землях, дальше по побережью, вплоть до пустыни, где ничего не растет и обитатели которой ничего не строят, но каждый день, проснувшись, спасаются бегством от ярости солнца, пока не настанет ночь и они снова не уснут. Белые люди являлись с севера. Уссе отправилась за ними в погоню. Теперь она возвращалась. Люди нри слушали эти истории и отмечали, что рассказчики испытывают неловкость. Белые люди были слабы и малочисленны, но что-то в них пугало. Что-то скрытое от них самих. Возможно, глупые иджо были правы, думал теперь Намоке: белые люди были болезнью.

И никто не знал, что делать. Ни узама, вожди народа бини во главе с обой Эсиги, теперь пробиравшиеся вдоль берега реки и похожие на аистов в своих белых одеяниях. Ни советники Алафина из Ойо, мудро кивавшие друг другу недалеко от них. Ни Аворо из Эси, тайно совещавшийся с полусотней своих предков в изысканно выстроенном святилище джу-джу, которое его подданные воздвигли за хребтом, а по окончании переговоров разберут на части и унесут. (Когда же у них у всех иссякнет терпение? — гадал Намоке. Через неделю? Через месяц?) Ни Тсоеде, эзе племени Нупе, который прибыл в паланкине высотой с тополь, переносимом шестьюдесятью рабами, и которому еще предстояло с него спуститься. Ни Ачаду от аттахов Иды, постоянно укрытый широкополой шляпой, с которой свисали платки, доходя ему до лодыжек, ни óни народа ифе, приславший самого старшего и самого младшего из своих сыновей. Ни посланцы властителя Конго, один из которых утверждал, что был в доме короля белых, но рассказывал лишь, что там было холодно, ни люди из страны Ндонго, правительница которой разрешила белым торговать, начиная от устья реки Данде. Ни одум — вечно пьяный вождь тех калабари, что живут на Авоме. Никто из племени аро, или племени урагга. или племени экверре, или племени этче, или племени аса, или племени ндокинор, или племени оки, — некоторые уже возвращались в свои деревни, те были всего в трех-четырех днях пути. Ни племя анам, жившее за рекой у Асабы, ни нди-мили-нну, ждавшие возникновения песчаного острова, который в это время года появляется посреди реки, медленно поднимаясь над поверхностью, прежде чем в одно прекрасное утро не вырастает до своих истинных размеров, ни иджо и нембе, мирно разбившие лагерь вместе — в своем роде чудо. Ни люди племени озо, которым принадлежит эта деревня или принадлежала раньше, прежде чем слово, посланное от нри, собрало более тысячи человек из примерно трех дюжин народов внутри лагеря, расползшегося по берегу реки почти до той излучины, где к широкому течению присоединялась Анамбра. Никто из них не знал, что с этим делать, как не знал, например, о том, откуда приходит дождь и куда уходит, или почему в один год ямс растет хорошо, а в другой — плохо. Поэтому они обратились к нри, и нри созвали всех на переговоры, ненадолго превратившие Оничу в город.

Земля по обе стороны лагеря слегка поднималась, образуя отлогие горбовидные гребни выглаженной дождями и высушенной солнцем красной глины, которая выступала из леса и внезапно обрывалась у края реки. Выбрав удобную позицию, Намоке глядел вниз на россыпь выстроенных наскоро хижин, навесов и святилищ, крытых циновками из рафии или из длинной травы, которая в изобилии росла после отступления половодья. Люди, сновавшие между домами этого неосновательного города, были советниками, вождями, священниками, принцами, носителями разных титулов, а с учетом сопровождавших их слуг и рабов население города было во много раз больше. Все они, так или иначе, желали этих переговоров, и теперь, спустя всего двенадцать дней после их начала, они выказывали нетерпение. Те, у кого уже имелись торговые сношения и договоры с белыми, разорвали их в знак уважения к тем, кто считал, что чужеземцы ничем не лучше крыс в курятнике. Никто ни в чем не соглашался с другими, а общим было лишь желание, чтобы нри ответили на вопросы, порожденные их беспокойством… Они хотели, чтобы на грозовом облаке перед ними явился Эзе Нри и сказал им, что делать, и это было крайне глупо, потому что люди нри никогда никому не указывали, что делать. Благодаря нри было созвано это собрание, не более того. Намоке шел, волоча обутые в сандалии ноги среди свежих побегов травы, пробивавшихся сквозь запекшуюся железистую почву. На отлогий глинистый берег, простиравшийся ниже, были вытащены не меньше четырех десятков пирог. Дальше по берегу стояло обири, со всех сторон открытое, с высоко поднятой над землей крышей, державшейся на толстых столбах дерева абара, и с полом, устланным циновками из рафии. Там уже сидели несколько икверре, ожидая начала сегодняшних переговоров. Его посох-офо — короткий сук и пучок палочек вокруг него — неустойчиво стоял на небольшом табурете, украшенном искусной резьбой. Эти палочки казались вполне безвредными, пока оставались там — так, немного дерева для растопки, разоренное гнездо, — однако же, если бы он прошел через лагерь, воздев их над головой, воткнул бы их в мягкую почву, потом выдернул бы их за корни, а затем разбросал вокруг эту почву, словно она была семенами, тогда все они вскочили бы на ноги и пустились наутек, Все до единого. Бежали бы так, как бегут от смерти… Какой соблазн! Над лодками нечетким зеленым пятном пронесся зимородок. Намоке обернулся и посмотрел вниз по реке. Прошло два дня с тех пор, как Гбуджо, Апиа и Онугу получили весть от иджо о том, что их сестра плывет через мангровые болота, и отправились вниз по реке, чтобы ее встретить. Но сейчас на реке не было ничего, кроме нескольких рыбацких каноэ и пирог, отчаливших от острова и доставлявших вождей нди-мили-нну на переговоры. Он повернулся и направился к обири, сопровождаемый взглядами экверре, и заносчивых бини, и посланцев из Конго и Ндонго, и представителей племен ока и нупе, а также самого старшего и самого младшего из сыновей óни народа ифе, вместе с их (отдельными) эскортами слуг… Все они ждали его, ждали переговоров, ждали слов от Эзе Нри.

Слабое белесое свечение в небе, свойственное для времени гарматана, усиливалось, переходя в резкое сияние. Время шло, и люди медленно прибывали, разговаривая поначалу мягко, затем все более резко, собираясь в небольшие группы, которые быстро превращались в партии, в узлы разногласий и противоречий, пока перед Намоке не предстал целый лес машущих рук и указующих пальцев, а шум не сделался неистовым громыханием жалоб, негодующих восклицаний, неявных оскорблений, оправданий, обращенных к скептическому слуху, опровергаемых построений, основой для которых служили разные доводы, соперничество, тупоголовость… Как, размышлял он, спокойно расхаживая между бранящимися, изо всего этого может возникнуть согласие? Он снова посмотрел в сторону реки, частично закрываемой троими нупе, наседавшими на несчастного калабари, который возражал, что трое людей из его деревни были убиты белыми — во всяком случае, однажды утром отправились торговать с ними рыбой и больше не возвращались. Река в этом месте была очень широкой, длинный ее отрезок, тянувшийся до Асабы, нарушался только песчаным островом, где был разбит лагерь нди-мили-нну. Обычно там устраивалась большая ярмарка. Намоке поразмыслил о ежегодном возникновении острова посреди мутных речных вод, о твердой земле, поднимающейся из забитого илом потока, где могли в дружеской обстановке встречаться торговцы, чтобы покупать товары или обмениваться ими. Может, согласие возникнет таким же образом? Потом он вспомнил о явлении, которое жители Иды называли янгби, — о кратковременном вздутии реки, которое должно было произойти через неделю-другую, — тогда вода поднимется по колено. Янгби длилось всего несколько дней, ровно столько, сколько требовалось, чтобы смыть этот остров.

День клонился к вечеру, и дебаты в обири становились угрюмыми и сварливыми. Ока по имени Джиофо яростно спорил с рослым бини, который бесстрастно стоял перед ним, скрестив длинные руки под своим одеянием.

— Они нуждаются в золоте, рабах, бивнях Эньи, перце. Прекрасно! — Джиофо размахивал в воздухе пальцем. — Но это только сегодня. А завтра? Что им тогда понадобится? С каждым годом их прибывает все больше — вы и сами это признаете, — а вы, бини, предоставляете им землю, чтобы они там жили, и даже защищаете их, когда они грабят людей на побережье…

— Оба Эсиги изгнал их, когда начались переговоры, как и обещал. Кроме того, они слабые, и большинство из них мрут от лихорадки, — успел вставить бини.

— Да! — вскричал Джиофо. — Их даже воздух терпеть не может, на земле, которой они касаются, ничего не растет. Земля, к которой они притронулись, запятнана! Мертва!

Намоке переводил взгляд с одного на другого: с бини, раздраженно трясшего головой, на Джиофо, не прекращавшего орать. Подобные стычки постоянно случались на переговорах, и гам этих перепалок звучал для него жужжанием разъяренных шершней. Что хорошего могло из этого выйти?

— Погоди, погоди, — закончил Джиофо, поворачиваясь теперь к Намоке. — Когда Эзе Нри вынесет свое суждение, тогда и увидишь!

— Когда Эзе Нри заговорит, — произнес бини так, будто обращался к самому себе, — то все прояснится. Возможно, и в твоей голове тоже. — Он презрительно отошел в сторону.

Лишившись оппонента, Джиофо переадресовал свои сетования Намоке.

— Эти бини считают себя лучше всех остальных, а? Что вообще они делают? Только и знают, что посиживают да поглаживают свои красивые длинные пальчики, а толку? Посмотри-ка. — Он протянул к нему свои собственные руки с короткими и толстыми пальцами. — После прошлого урожая эти руки выковали сотню клинков, а уж сколько до того, не знаю — со счета сбился. А эти бини — тьфу!

Он сделал вид, что плюет на пол — в обири это было табу, — и запричитал снова, Намоке же спокойно кивал, ожидая возможности ускользнуть. Но Джиофо все бубнил и бубнил, и голос его впивался Намоке в голову, словно стреловидный червь, а там и без того звучало уже множество голосов, проникших в череп наподобие уховерток и теперь извивавшихся и глодавших его мозг. Когда Эзе Нри заговорит…

Где этот голос? Все ждали его, но запас терпения иссякал, что служило, например, причиной горячности Джиофо, продолжавшего свои громогласные обличения, которые все чаще повторялись: его горечь произрастала из того же беспокойства, которое привело сюда всех, а источником беспокойства было незнание. Железо сломано… Кузнец, должно быть, в этой именно пословице находит особый смак, мрачно думал Намоке, хотя, конечно, не находит его в тех обстоятельствах, на которые она намекает. …и никто не знает, что делать. Немного масла, чтобы легче было проглотить сухие слова. С благодарным удивлением он вдруг осознал, что его мучитель наконец замолчал. Поблизости располагалась группа жителей Иды, говоривших между собой. Когда Намоке перевел на них взгляд, они тоже замолчали. Внушающее суеверный страх молчание собиралось и вспухало у него за спиной — молчание, никого не примиряющее, словно соперники среди рыночного гомона заметили друг друга и прервались посреди фразы, уставившись друг другу в глаза так пристально, что коридор их внимания, все более безмолвного и густого, расширяется, вбирая в себя все сборище. Итак, рты либо закрывались, либо оставались открытыми, и через несколько секунд все обири умолкло, а все присутствовавшие там уставились вперед, на то самое место, где Намоке стоял раньше. Тогда он ощутил ее присутствие. Значит, пробормотал Намоке, поворачиваясь вместе со всеми остальными, она вернулась.

Уссе стояла на самом краю обири. Там на нее падал солнечный свет, и устремленным на нее глазам, привыкшим к тени, ее волосы казались ярко-алым головным убором, а лицо — эбонитовой маской с синими прорезями. Линия гребня рассекала ее надвое: красная обожженная солнцем земля и белесое небо над ней. Уссе сделала один шаг вперед, и те, что были ближе всех остальных, повалились навзничь, словно она толкнула их. По-прежнему никто ничего не говорил. Намоке стал пробираться сквозь безмолвную толпу. У нее расширились глаза, когда он протиснулся через тела, прижатые друг к другу в усилии сохранить защитную дистанцию между собой и ею, — живым джу-джу, противостоящим им и их ослепляющим. Намоке ощущал ее силу сквозь них — эта сила лежала, свернувшись кольцами, внутри раскрашенного тела, могучая и неприкасаемая, как питон. Ее дыхание наполняло их легкие, накачивало их так сильно, что если бы она с шипением потянула воздух в себя, они бы упали, рухнули наземь, как опустошенные оболочки, которых Нри лишил душ… Теперь она стала могущественнее, осознал Намоке. Она снова сделала шаг вперед, подняла и простерла вперед руку, тем самым вырезая собственные очертания в окаменевшем воздухе. Ее пальцы закупорили их напрягающиеся уши, и ей надо было только вытянуть из них пробки, чтобы поток слов хлынул в головы, изливаясь изо ртов. Они были заточены в клетки порознь друг от друга и связывались вместе лишь этой извивающейся рукой, которая вытягивалась из Уссе и охватывала их, каждого по отдельности, — она поворачивалась, но руки и ноги ее оставались неподвижны, точно ее позвоночник был столбом, воткнутым глубоко в землю, где Ала его ухватила сильными белыми подушечками пальцев и стала медленно вращать. Итак, она медленно поворачивалась между рекой слева от нее и лесом справа, и если бы она заговорила мгновением раньше, рассуждал позже Намоке, тогда все они образовали бы ту форму, в которую она их втискивала, пали бы в ее тень, не выходя за границы этой тени; образ ее проступал твердым островом тьмы на яркой, мягкой почве переговоров, в которых все они тонули, оплотом Эзе Ада… Ан нет.

Им повезло, думал Намоке позже, ночью того же дня, когда она сидела перед ним просто как Уссе. Она была дочерью его брата, плотью от плоти его, — та маленькая девочка, что любила болтать и сочинять небылицы о встречах с Игуэдо в лесу. Теперь он ее узнавал. В обири она предстала незнакомкой, слишком изменившейся для того, чтобы он мог разглядеть ее под видением, которое обратилось к собравшемуся там народу. Белым повезло, что их не разорвали в клочья. Или, может, Алуси спустились с небес и укрепили крошившиеся стены, которые удержали людей перед видением Эзе Ада на достаточно долгое время, чтобы успели явиться ее братья и утащить прочь незваных гостей. На мгновение он подумал, что тот, кого она называла Солдатом, вытащит свой клинок, который носил сбоку в длинном металлическом мешке. Его рука скользнула было в ту сторону, но Уссе заметила это и что-то прошипела на его языке. Гбуджо схватил его за плечо. Тот позволил повернуть себя таким образом, а двое других, Великан и тот, которого она называла Вором, убежали.

— Вы должны были держать их у пироги, — презрительно распекала она теперь своих братьев. — Глупцы вы, все трое. Ничего не изменилось.

Ее испепеляющий взгляд вызывал их попробовать это опровергнуть. Все трое хмурились и ничего не говорили.

Это произошло очень быстро. Оборванные одежды сбили с толку людей в обири, и какое-то время они просто не понимали того, что сообщали им глаза. Потом они поглядели на лица тех — и понимание пришло. Намоке вспомнил звук, который издали глотки собравшихся, — это было удушье, шедшее из самого нутра. Трое белых вошли в обири, Солдат встал между Эзе Ада и ее слушателями и заговорил на своем языке, звучавшем так, словно рот у него был забит землей. Казалось, он обращался… К нему. К Намоке.

Остальные двое держались позади, замечая, что лица смотрящих на них людей становятся все более враждебными, замечая, как по плотной толпе прокатывается узнавание, прокатывается ужасающее изумление. Появились Гбуджо и его братья, запыхавшиеся, взволнованные, и это всколыхнуло людей. Они двинулись вперед, и Уссе повернулась. Тогда пришел его черед быть изумленным, разгневанным, потрясенным до оцепенения. Она схватила его посох-офо и стала размахивать им, как оружием, пока ее братья утаскивали незваных гостей. Сколько времени требуется, чтобы гребень волны людского гнева опрокинулся и разбился, обрушившись кулачным ливнем на их стиснутые тела, на их ошеломленные красные лица? И сколько времени надо на то, чтобы утащить их в безопасное место? Один удар сердца? Два? Я потерял тогда голову, признался себе Намоке. Действовал не думая.

Сейчас отчетливо слышалось шипение масляной лампы. Снаружи было темно, в хижине — сумрачно. Трое братьев избегали взгляда своей сестры.

— Ну и?.. — угрюмо окликнул ее Гбуджо.

— Никто из них ничего не знает, кроме этого Папы. Зачем еще он прислал этих белых? Что он велел им ему привезти, а? Черепаху? Бабуина?

— Они ничего не помнят, потому что помнить нечего.

— Значит, люди нри тоже хотят забыть. В костре снаружи много пепла. Вотри его себе в лицо, и ты станешь похож на белого человека, а забывать, как они, ты и так научился. Какие у меня забывчивые братья! Забыть, что белых людей надо держать в лодке, забыть свою сестру, забыть Эзоду. А теперь смотрите, белые в Орибу, сестра вернулась, а Эзоду…

— Эзоду — это сказка, которую матери рассказывают своим детям… — презрительно сказал Гбуджо.

— У женщин нри хорошая память. Это мужчины нри бегают, словно цыплята с отрубленными головами. Они хотят ощущать себя важными, собираться в одном месте с другими цыплятами и вести серьезные переговоры. Это же так чудесно — булькать горлом и всем вместе важно расхаживать. Вы знаете, кто такие белые. Люди нри знали белых с тех пор, как Эри взял клинок у кузнеца из племени ока. Люди нри ждали белых с тех пор, как Эньи и Эзоду…

— Хватит, Уссе! Это старые истории, на них табу…

— Табу? Да их дети распевают! И не собираешься ли ты рассказать их народу бини? Народу ифе? А как насчет иджо? Они тоже любят истории. Зачем эти большие переговоры, когда люди нри уже знают, кто такие эти белые люди? Это дело нри, оно началось вместе с нри. И теперь к ним вернулось. Хочешь рассказать всем им об этом? Подумай, каким большим и важным ты мог бы выглядеть. «О люди леса! Люди нри однажды нарушили свое собственное табу. О люди соленых вод! Это было давно, во времена Эри. О люди Реки! Люди нри пятнали землю…» Хорошая будет речь, а, братья? Все бы слушали вас, так и навострив уши.

Она окинула яростным взглядом всех четверых.

— Ты так уверена, Уссе? — Намоке говорил мягче, чем ее братья. — Так убеждена, что это то, из-за чего белые пришли сюда? Так уверена в том, кто в действительности они такие?

— Из-за чего они пришли сюда? — эхом отозвалась она. — Они сами не знают. Кто они такие? Да, я уверена. Я жила среди них, а ты — нет. Какое мне дело, если ты не можешь в это поверить без того, чтоб у тебя заболела голова? — Она повернулась к братьям. — Верьте нашему отцу. Он видит их даже сейчас, в своем сне. Скоро он тоже узнает их и поймет. Или трое моих мудрых братьев видят дальше своего отца, яснее, чем сам Эзе Нри?

Она замолчала. Намоке смотрел, как она выпрастывает из-под себя ноги и вытягивает их перед собой на подстилке. Чье любопытство, гадал он, могло бы заставить его попросить у сестры объяснений? Ее деланое безразличие лишь прикрывает подлинное, думал он, настолько она уверена, настолько убеждена в том, что знает, или полагает, что знает. Переговоры теперь казались чем-то очень далеким, и сам он очистился от их назойливого шума. Ей нет необходимости понимать себя, подумал он. Это лишь истощало бы ее силы.

— Это чепуха, — спокойно сказал Гбуджо. — Наш отец… Уссе, ты ведь знаешь. Железо сломано. Оно было сломано еще до того, как ты исчезла. Наш отец… — Его слова иссякли.

— Мертв, — прямо сказала она.

Намоке слышал, как Апиа с шумом перевел дыхание. Он удивился и собственному своему потрясению от удара, нанесенного самим этим словом, — надо же, выплюнуть этакое слово прямо в лицо Эзе Нри.

— Ты несешь чепуху, — холодно повторил Гбуджо. — Железо сломано, как сказал я и как, должно быть, сказала моя сестра, потому что я не слышу своей сестры, когда рот у нее забит навозом. Это чепуха, потому что наш отец никогда не видел белых людей и никогда их не увидит, а если ты доставила сюда этих троих по его, как ты говоришь, просьбе, то это лишь доказывает, что ты почтительная дочь… — Он снова замолчал. — Ты хорошо поступила, сестра, что привела их так далеко. Твои братья приветствуют тебя, тебя, Эзе Ада. Привести их так далеко лишь затем, чтобы увидеть их гибель, — это тяжелый удар. Нести тяжелый груз лишь затем, чтобы рассыпать его у двери…

И здесь он вынужден был прерваться: в том, как его сестра подтягивала к груди колени, как обхватывала их руками, как раскачивалась взад-вперед, и в ее негромких мяуканьях и вздохах, — все это говорило не о слезах горького разочарования, хотя братья ожидали именно этого, но о буйном веселье. Она смеялась над ними. Она смеялась над всеми ними: Гбуджо, Апией, Онугу, даже над ним. Намоке озадаченно нахмурился, вспоминая, как он бросился к ней, испугавшись силы, скрытой в офо, которым она замахивалась на бурлящую толпу, думая, что сила эта может превратить ее руки в обгорелые обрубки, пронзить ее, прорасти в ней и разорвать своими ветвями ее плоть, вспороть ее, вскрыть… Он ринулся тогда вперед, и огромная масса людей ринулась вместе с ним, стена, за которой Уссе их удерживала, раскрошилась, и тела стали изливаться бурным потоком… Они загнали троих белых в лес, где те должны были умереть. Белые люди не знают, как жить в лесу. Все, что она сделала, ни к чему не привело. А теперь она над ними смеется.

— Бедный Гбуджо! — выпалила она. — Думаешь, я не знаю, что это ты привел их к обири? Бедный Апиа! Думаешь, я не слышала, как ты кричал, призывая всех гнаться за ними? А ты, Онугу, маленький мой братик, думаешь, я не видела, как ты раздавал им дубинки — там, за кокосовыми пальмами? Думаешь, я не догадалась, что там будут припасены дубинки? Глупые, глупые мои братья: если вы не слушаете, то как же можете понять? Представьте себе, что то, о чем я говорю, правда — пусть у вас слегка поболят сейчас головы, — представьте себе, что они — это именно то, что я вам говорю. Думаете, Алуси позволят вам пролить их кровь? Думаете, они позволят людям нри снова запятнать землю?

Все трое избегали на нее смотреть. Да, подумал Намоке, она к нам безразлична. Понимает, что мы ничего не значим. Как бы ее братья ни старались, никакой роли в этом им не отведено. Она подалась вперед, смотря прямо им в глаза и предпочитая думать, что за их потрясением стоит непонимание или тупость.

— Две сотни человек загоняют троих белых в лес. И белые ускользают. Скажите-ка теперь, мои умные братья, как такое происходит? Они что, бегают как леопарды? Летают как птицы? Исчезают? Трое ничего не знающих белых, которые и ходить-то едва могут, чтобы не упасть, которые крушат все вокруг себя, что твои буйволы…

Она поворачивалась от одного к другому, выкрикивая каждому в лицо один и тот же вопрос:

— Отвечай, как?!

Братья молчали.

— Они у Игуэдо, — сказала она категорическим тоном. — Неважно, верите вы или нет. Они живы. И скоро будут в Нри.

У всякой мерзости есть своя патология. Мелкие ручейки и притоки размывают отдаленные возвышенности, а затем лесные реки делят между собой водосборные площади, отлагая тощие слои драгоценного черного ила вдоль украшенных сочной растительностью берегов. Каждый такой берег — это пышная лента камышовых и тростниковых зарослей, где в поисках рыбы бродят цапли и красноногие утки, это зеленый палисад волокнистых стволов, могучая живая изгородь, укоренившаяся в мелкозернистой рыхлой почве. И это обманка, потому что через три шага почва делается тощей и песчаной, начинается лес, в котором узловатые канаты разветвленных и неглубоких корневых систем извиваются, поднимаясь и погружаясь снова в выщелоченную и изобилующую гравием землю, ища в дальних землях фосфаты для лесных великанов с непомерным аппетитом — красных, железных и камедных деревьев, абаши и эритрофлеумов, которые истощают и без того бедные почвы на мили вокруг, не питая ничего более полезного, чем самонадеянная потребность быть выше своих соседей.

Блуждающие корни этих многоногих монстров, напоминающих Гидру с ее волосами-змеями (Сальвестро вот-вот споткнется об один из таких корней) закачивают древесную пищу на высоту в сотню футов и более, где глянцевитые кроны впитывают дополнительный солнечный свет, словно объемистые зеленые губки, и производят ярко окрашенные цветы, по большей части маленькие и изысканно задуманные. Птицам они очень по душе. Все остальное пребывает ниже и находит свой путь во мраке, потому что все проблески и промельки способствующих росту солнечных лучей, проникающие сквозь светопожирающий лиственный полог, перехватывают самые сильные из претендентов, в число которых входят пятидесятифутовые бальзамические деревья, мягковолокнистые атласные деревья, рожковые деревья с перистыми листьями и длинными подвесками стручков, сенегальские пальмы, образующие плотные заросли, гвинейский перец, андироба, и все они простирают жадные до солнца листья, подбирая оставшиеся лучики и беглые вспышки, так что дно леса освещается лишь самыми смутными крапинками и отблесками, тем, что случайно утекло сверху. Здесь растут папоротники, а иногда — пушица. Лианы забрасывают свои лассо, ползут вверх, перепутываются и снова спускаются. По-настоящему здесь процветают лишайники и мхи, а сами деревья роняют семена, у побегов которых вряд ли достанет времени, чтобы образовать непроходимые заросли, прежде чем их родители заморят их голодом. Земля внизу перегружена и опустошена взаимоисключающими аппетитами древесных чудовищ, меж тем как солнце вверху умело на этом играет, чтобы завлекать их все дальше и дальше от их тощего основания, чтобы они тянулись все выше и выше в отчаянном состязании, целью которого является удушение всего вокруг, — и вот корни оказываются неспособными питать крону, листья истончаются, затем жухнут, коричневеют и опадают, медленно кружа вниз, к лесному дну, где быстро начинают становиться перегноем у подножия стофутового ствола, совершенно бесполезного и уже гниющего, который рано или поздно — неизбежный финал — обрушивается среди своих соседей-победителей: разящее, сокрушительное, катастрофическое падение гигантского древесного трупа, сплетения ветвей, сучьев и ярких орхидей. Пища для термитов.

Но временами — или изредка, или всего раз-другой — лиственный купол разрывается. Открывается залитая солнцем гавань. Из земли выпрыгивает ползучий пырей и живет в счастливом дружестве с маленькими кустами и цветами, ярко-красными рододендронами, например, со случайным диким ямсом. Растения цветут, дают семена, и из значительной части этих семян получаются обновленные версии того, что цвело здесь раньше, не настолько большие для того, чтобы удушать соседей, но вполне достаточные для самовоспроизведения. Проблема питания разрешается путем бессловесных подпочвенных переговоров, итогом которых становится справедливое распределение благ, удовлетворяющее все стороны. Вокруг жужжат и танцуют неторопливые, лишенные страхов и предпочтений пчелы, занимаясь опылением внутри этого маленького парадиза — хотя и окруженного хмурыми утесами давящего леса, — этой счастливой экотопии, где вокруг прыгают воловьи птицы, невзирая на отсутствие волов, где прекрасные цветы можно собирать целыми охапками, хотя никто их никогда не собирает, где нет места паразитирующим лианам, и поэтому те ничего здесь не душат, где все остается нетронутым, чистым и мирным.

Затем гниющий ствол весом в двадцать пять тысяч тонн, воздев плеть, сработанную из собственных ветвей и шести видов ползучих растений, обрушивается из ниоткуда и разравнивает все вокруг, а злобные маленькие ростки дают побеги, чтобы укрыть эту область светонепроницаемым лиственным занавесом, убивая все, что внизу, и заново утвердить мерзкие нормы леса, которые, начиная со скудости почвы и кончая плохим освещением, от стержневых корней до самых верхушек крон, сводятся к медленной голодной смерти, детоубийству, древесной жестокости и жадности. Так все происходит в вертикальном направлении.

Но по сторонам-то, по сторонам… Гигантские черные стволы вздымаются из крапчатых горбов нижних древесных крон и поддерживают пустотелые купола вверху. В лишенном земли и неба слое воздушного пространства, подвешенном между нижним и верхним пологами, снуют плодовые голуби и цесарки. «Верх» несколько светлее «низа», но оба составлены из непрочной зелени, словно один есть точное отражение другого, так что вдоль и поперек простираются сплошные отражения. В этой промежуточной зоне с измерениями полная неразбериха (что есть высота?), белки, ящерицы, небольшие обезьяны и шимпанзе взбираются и спускаются, не различая особо этих диаметрально противоположных движений, а высокомерные и забывчивые деревья, отнюдь не способствуя правильной ориентации, десятилетиями поощряют эту смертоносную чехарду. Неудивительно, что крыланы спят вниз головой: «вверху» и «внизу» здесь являются зыбкими понятиями, вертикаль становится невозможной, превращаясь в серпантинные петли, причудливые извивы, лемнискаты поворотов и разворотов… От слова «верхушка» здесь, вверху, нет никакого толку, да и внизу пользы от него ненамного больше.

Внизу, под нижним пологом, и пребывает сейчас Сальвестро, на земле, или даже на уровне земли, ибо он только что споткнулся об один из зловредных, узловатых, трудноразличимых корней. Встревоженный глухим ударом зяблик всматривается вниз и видит то, что представляется ему очень большим и неубедительно окрашенным под краба коричнево-белым существом, неподвижно лежащим в грязи. Похожее на хомячка животное, уши которого украшены кисточками, подергивает носом, выглядывая из норки, и замечает единственный почернелый палец, видимый через дыру в подошве башмака Сальвестро. Запутавшись при падении в лесной растительности, Сальвестро умудрился набрать в рот земли, кислой на вкус и очень скрипучей из-за обилия песка. Потеряв на мгновение возможность дышать, он не в состоянии выплюнуть землю и вынужден ее проглотить. Похожее на хомячка животное удаляется обратно в норку. Зяблик осознает, что ошибся, и утрачивает интерес к происходящему. Заблудившийся муравей-солдат, несущий в своих жвалах веточку, сталкивается с огромным и необычайно трудным препятствием. Сальвестро кашляет. Землетрясение? — гадает муравей и роняет веточку. Сальвестро принимается двигать пальцами ног, потом и другими членами, поочередно проверяя их на предмет возможных порезов и переломов, тратя на это много времени, потому что он все еще не выпутался и все равно не может встать, потому что последние звуки погони растаяли несколько часов назад и, наконец, потому что начиная с того мгновения он оказался безнадежно затерянным посреди этого леса за тысячи миль от дома (что бы ни понимать под домом) и, не имея ни малейшего представления о том, где сейчас находится, не видит необходимости идти куда-то еще, где он точно так же не будет знать, где он. Если его обнаружат, то, видимо, забьют насмерть дубинками — это сделает маленький отряд горланящих черных людей под предводительством братьев Уссе. Толпа, готовая вершить самосуд. Кажется, он всю жизнь собирает такую толпу вокруг себя.

Итак, он лежит какое-то время лицом вниз, прямо в грязи, глотая воздух и вихляя ногами, а потерявшийся, как и он сам, муравей, резонно предположив, что это нечто, значительно превосходящее его по размерам, может и двигаться намного быстрее его, карабкается по рукаву рубашки, пролезает в маленькую дырочку и запутывается среди вьющихся волос подмышки Сальвестро, где и укусит его ровно через восемь минут. Пора подниматься, одновременно думают Сальвестро и муравей, пусть даже один клочок леса очень похож на другой…

Он встает и вглядывается во мглу. Бесформенные пятна менее плотной листвы и нерешительные просветы во мраке, так напоминающем подводный, плывут и дрейфуют, как шаткие облака, нависая над землей и направляясь наобум, иногда сталкиваясь друг с другом и сливаясь, иногда разбухая или же усыхая и сходя на нет. Теней здесь нет — свет слишком расплывчат, — только пасмурная светотень, налетом покрывающая лес и смазывающая контуры его обитателей, ломая очертания и обескровливая краски, так что они мутнеют и накладываются друг на друга, в избытке производя усредненные оттенки светло-коричневого и хаки. Увиденный в полусвете лесного дна, один кусок леса в самом деле почти неотличим от другого. При взгляде сбоку то же самое касается и всего, что в пределах этого куска находится. Вдоль горизонтальных осей соответствий и иерархий массивные контрфорсы тополей вполне могут оказаться двадцатифутовыми термитниками, или гниющими пнями умерших кедров, или задыхающимися от лиан атласными деревьями, в то время как сами лианы и другие ползучие растения напоминают — отнюдь не отдаленно — змей, больших и маленьких, причем маленькие желтые змеи выдают себя за молодые пальмовые ветви, молодые пальмовые ветви — за бамбук, а бамбук — за различные виды слоновой травы (которая, однако, не имеет к слонам никакого отношения, хотя существует некий жук — очень острый в зажаренном виде, — обожающий трухлявую древесину и добывающий ее с помощью изогнутого и заостренного рога, расположенного на кончике его носа…). Сок, стекающий по стволам копайских деревьев, бродит и пахнет как лесные орхидеи, или так оно было бы, если бы сами орхидеи не пахли падалью. Леопарды на отдыхе выглядят (и так же редки) как смутно пестреющие пятна солнечного света, падающего на влажную черную землю. Леопарды в движении похожи на умирающих и падающих из своих похожих на стручки гнезд трутней, а последние напоминают высоко ценимые, но ядовитые клубни тололо. Нелетающие насекомые притворяются сучками, листьями, ядовитыми плодами и несъедобными лишайниками. Лес распространяется во все стороны посредством имитации и поиска аналогов. Попугаи — его герольды, а первобытный хамелеон — его король: вот он идет, пестрясь и переливаясь в соответствии с местностью, поднимая за раз лишь одну лапку и опуская ее снова с преувеличенной осторожностью, как если бы земля все еще оставалась мягкой, как если бы один неверный шаг мог привести к тому, чтобы он с верещанием погрузился в грязь, покрывавшую все в те времена, когда Эри еще не сделал ее твердой, превратив ее в ту землю, которая все здесь определяет, для всего является и патологией, и вылинявшей основой… Все здесь в конце концов лишается корней, опрокидывается, падает, возвращается в ожидающую почву, откуда когда-то поднялось. А в промежутке все здесь выглядит, или пахнет, или ощущается на вкус, или звучит как что-то другое.

— Ay!

Кроме Сальвестро. Потерявший шляпу, натерший мозоли, исцарапавший ноги, с грязью во рту, с дырой в башмаке, оборванный, потный, голодный Сальвестро пока что не похож ни на что другое в этом лесу. Было время — давным-давно и далеко-далеко, — когда он почувствовал бы себя здесь как дома. Эти деревья и кусты, кедровые чащи и колючие кустарники вызывали в его памяти другой лес, более влажный и холодный, но все равно узнаваемый в этой своей чудовищной и преувеличенной версии. Может ли он снова в него погрузиться? Может ли этот лес в каком-то смысле сделаться тем? Сальвестро грязен и растрепан, волосы его взъерошены и все в репьях. Если бы он мог снова разучиться говорить, смешаться со всем этим, раствориться в мелких шорохах и потрескиваниях, свистах и жужжаниях, скрипах, карканьях и кашлях, потерять себя в этом лесу, как если бы он был тем… Сможет ли он снова стать таким, каким был тогда? От чего именно убегал он несколько часов назад, когда они втроем ворвались в лес, разделились там, чтобы сбить с толку преследователей, и бросились вперед, даже не договорившись о месте встречи? Сальвестро, опять спасающийся бегством с места преступления, преследуемый праведным гневом толпы, орущей вослед вору, укравшему самого себя прямо у них из-под носа. Может он вернуться в прежние времена или нет?

Нет, они или слишком далеки, или недостаточно далеки. Если он и вернется куда-то, то не в лес. Не в тот и не в этот. Он задолжал себя где-то в другом месте, другим кредиторам.

Так или иначе, муравей кусает Сальвестро, и Сальвестро раздавливает муравья. Затем он отмечает, что день идет на убыль и прохладная утроба леса становится еще мрачнее, и бредет меж гигантских стволов или перелезает через их подобные плавникам контрфорсы, ногами расчищает себе путь через заросли папоротников и заносы ярко-желтого хлопчатника, карабкается через овражки, в которых плещутся и журчат крохотные ручьи, задирает голову, чтобы увидеть высоко вверху сплетения ветвей, украшенных гирляндами лиловых вьюнков и опутанных одеревеневшими лианами, следует вдоль полосок голой земли, которые ведут по всем направлениям к местам пересечения, откуда исходит еще больше полосок, — и, насколько понимает Сальвестро, он никуда не идет, а просто двигается через лес, принюхиваясь и неверно истолковывая летучие запахи земли, древесной плесени, свиного навоза, грибных спор, виноградного лука, кисло-сладких перцев, меж тем как земля поднимается длинным вогнутым склоном, по которому Сальвестро, кажется, взбирается целую вечность, потом она выравнивается, и некий новый запах, клубясь, доносится к нему сквозь деревья, острый, знакомый, процеженный через лес, спеша наполнить его подрагивающие от любопытства ноздри… древесным дымом.

След запаха извивается и поворачивается, ведя Сальвестро за нос вокруг зарослей усыпанных цветами кустов в два раза выше его роста. Он крадется и подбирается ближе, продолжая принюхиваться. Потом останавливается.

Десять тысяч человечков висят, раскачиваясь, среди ветвей дерева офо. Их руки, ноги, головы и туловища — это палочки, соединенные узелками и разбухшими наростами, приблизительно обозначающими локти, колени, лодыжки, шишковатые плечи, паховые области, телесные сочленения и хрупкие конечности. Трупы упавших грудами лежат вокруг ничем не примечательного ствола. Среди веточек растут редкие черные цветки, совсем небольшие. Деревья офо кровоточат, если их надрезать, но никто их не надрезает, никто не прикасается к ним, никто даже не приближается к рощам, где они растут.

Но Сальвестро не замечает деревьев офо. Его внимание привлечено другим: длинная упитанная ящерица жарится на костре под присмотром древней старухи, этакой живой котомки из кожи и костей, которая скачет вокруг, тычась и клохча, разрываясь между ящерицей над костром и двумя сидящими на земле мужчинами, которые вроде бы заняты только тем, что тупо глазеют на языки пламени. Теперь уже почти совсем темно, но костер отбрасывает достаточно света на лица этих двоих. Он идет вперед, к старухе, ящерице и двум своим неподвижным товарищам. Ящерица пахнет на удивление аппетитно. Краснолицые в свете костра, Бернардо и Диего выглядят довольно угрюмо. Мое возвращение непременно их взбодрит, думает Сальвестро.

Впоследствии он пришел к убеждению, что все началось с воска. Конечно, в действительности это началось гораздо раньше, но для него точкой отсчета стал кусок грязно-белого воска. Старик раскалывал его, пока у него не оказалось два ломтя, каждый величиной с его кулак. В свете лампы они выглядели желтыми, затем, когда он поднес их к огню, стали красными, а в чаше для плавления приняли цвет самой этой глиняной посудины, которая была черной как сажа. Сальвестро уставился в чашу и увидел, что на него смотрит его собственное лицо.

— Красавчик, — прокаркал старик. — Теперь нам нужно ведро воды. Ступай и полюбуйся собой в нем.

Мальчик ожидал обычного сопровождающего остроту смешка, но на этот раз смешка не последовало. За последние несколько дней старик стал тише и раздражал его не так сильно, хотя все же порядочно. Его насмешки стали неуверенными, почти угрюмыми. В отсутствие Игуэдо ему не перед кем было разыгрывать сценки, и, возможно, причина крылась в этом. Или, может, в том, что вскоре они должны были заняться литьем, потому что в отличие от дерева, или глины, или воска бронза сохраняется вечно, а стало быть, литье — это дело серьезное. Эзе Нри находят друг друга, когда заканчивают видеть свои сны, первый и последний, Эри и его собственный Анайамати. Их ммуо никогда не умирают, чего не скажешь об их телах. Им приходится сбрасывать тела, чтобы закончить видеть свои сны, так что литейщики изготовляют их образы для людей нри, чтобы люди помнили, как они выглядят. Эзе Нри хранит воспоминания своих предшественников в голове, а их тела — в виде бронзовых статуй, так что тела тоже не теряются. Они тоже важны.

Мальчик шел под лиственным шатром, раскачивая ведро за ручку. Листья на кустах выглядели черными, а не багровыми. Было почти темно. Он крепко врезал ведром по термитнику. Отсюда до развалившегося поселения Анайамати было несколько сотен шагов вниз по реке, но никто туда не входил года три или даже больше, и Нземабва — высший совет — собиралась у Намоке. Он всегда полагал, что Эзе Нри живет в самой дальней части деревни. Теперь он был там и ждал, когда придет Уссе. Неся воду, он обернулся на кокосовые пальмы Игуэдо. Кусты и деревья за термитным холмом казались непроницаемой чащей, хотя пройти через них было очень просто. Может быть, поэтому он никогда ничего не знал об участке старика, пока не началось это его странное ученичество, хотя обманчивые свойства чащи не объясняли того, почему он неизменно оказывался перед обветшалой дверью, какой бы тропой ни пошел. Литейщики бронзы — люди таинственные и со странностями. Это хорошо известно.

— Фенену.

Он вскинул голову, в равной мере испуганный обращением к нему по имени и внезапным появлением Игуэдо. Женщина стояла у края кокосовых пальм.

— Для воска? — спросила она, когда мальчик приблизился; тяжелое ведро при каждом шаге тянуло его в сторону.

Он кивнул. Они молча зашагали между огромными стволами трехгранных тополей.

Спустя какое-то время мальчика одолело любопытство, и он спросил:

— Значит, ты вернулась из Оничи?

Игуэдо недоуменно на него посмотрела, прежде чем проворчать, что да, вернулась, но предпочла больше ничего не говорить.

Мальчик прикусил язык на минуту или около того. Ему не терпелось узнать новости о состоявшихся там переговорах, о людях нри и других народах, о ком-то еще, кто мог туда прибыть.

— Ну так что они говорят об этих белых людях? — беспечно спросил он.

Вопрос по какой-то причине прозвучал смешно. Возможно, из-за его голоса. Игуэдо тихонько захихикала, и мальчик ощутил знакомый прилив раздражения и смущения одновременно. Это утомительно, когда тебя поднимают на смех, стоит тебе раскрыть рот. Деревенские мальчишки сбивались в ватаги и выкрикивали оскорбления в адрес кого-нибудь одного; иногда он сам был жертвой, а иногда оказывался в ватаге. Поодиночке, однако, никто так не поступал. В одиночку, смутно думал он раньше, старуха вела бы себя по-другому. Он вспыхнул и отвернулся, топая через кусты с ведром, через край которого выплескивалась вода. Затем старуха окончательно сбила его с толку.

— А ты хочешь увидеть белого, Фенену?

Он резко повернулся, поначалу заподозрив, что она его разыгрывает. Игуэдо положила руку ему на плечо, и оба они остановились. Она не смеялась, во всяком случае, не смеялась над ним. Он осторожно кивнул.

— Не теперь, — сказала она, — но скоро. — Потом, заметив в его взгляде недоверие, добавила: — Их трое. Трое человек, которых доставила Уссе.

— Где они? — спросил мальчик.

Почему-то они говорили шепотом.

— Здесь, — сказала она. — Здесь, в Нри.

Когда он внес ведро с водой, старик оторвал взгляд от плавильной чаши. Он уже открыл было рот для обычного оскорбления, когда на пороге появилась Игуэдо.

— Вот, значит, как, — сказал он кисло. — Долгонько, однако.

Неясно было, обращается ли он к мальчику, к старухе или к обоим разом. Он взмахнул рукой, словно отгоняя мух, явно разрываясь между дальнейшими причитаниями и началом работы. Чаша, висевшая над огнем, теперь почти до краев была наполнена расплавленным воском. В другой руке у него был непотребный глиняный обрубок, которым он постукивал по полу.

— Убери с дороги эти подстилки и поставь ведро вот сюда, — приказал старик. — Поторопись, малыш, если хочешь, чтобы мы сегодня хоть немного поспали.

Мальчик сделал, как ему велели, радуясь возможности дать руке отдохнуть. Если бы он стал растирать мышцы, старик отпустил бы замечание насчет его хилых плеч, поэтому он стоически скрестил руки и ждал, что последует дальше. Игуэдо все еще стояла в дверях. Ему казалось, что он слышит, как женщина что-то говорит, но когда он поднял голову, то увидел лишь, как те двое обменялись взглядами — вопрос и ответ, бессловесные и мгновенные. Он повернулся и искоса посмотрел на старика. Тот ухмыльнулся, поднял глиняный обрубок и помахал им у себя перед носом.

— За работу.

Его хлопоты в этой «работе», как вскоре выяснилось, сосредоточивались не вокруг плавильной чаши, не вокруг воска в ней, не вокруг глиняного обрубка и даже не вокруг огня. А вокруг ведра.

Старик взял обрубок и, удерживая его кончиками пальцев за основание, очень быстро погрузил его целиком в чашу, словно пронзая расплавленный воск, затем, удерживая головкой книзу, вынул и, отведя руку в сторону, опустил в ведро. Когда он извлек обрубок, глина оказалась покрыта тонкой восковой оболочкой. Старик подержал ствол неподвижно, пока по нему стекала вода, одним движением запястья стряхнул в ведро последние капли, затем опять погрузил обрубок в воск, и все началось заново. Воск образовал на темно-красной глине блестящую пленку, затем, по мере утолщения слоя, сделался молочно-белым покрытием. Старик погружал, вынимал, переносил, опускал, извлекал и отряхивал этот предмет, а другой рукой поддерживал огонь, погребая все новые поленья под кучами углей, чтобы пламя под плавильной чашей оставалось низким.

Задача мальчика состояла в том, чтобы следить за каплями воска, отрывавшимися от ствола, прежде чем старик успевал опустить его в ведро. Ударяясь о воду, они превращались в гладкие белые бусины и быстро шли ко дну. Ему полагалось выуживать их и бросать обратно в чашу, не мешая движениям старика и не нарушая их ритма. Игуэдо где-то снаружи, думал мальчик, потому что она пожала плечами в ответ на сварливое приветствие старика, а когда он снова поднял голову, ее уже не было в хижине.

Старик раскачивался взад-вперед, рука его двигалась вниз и вверх, в сторону и обратно, и оба они вошли в ритм, который почти не нарушался и действовал на мальчика усыпляюще. В хижине было тепло. Огонь пыхал жаром и менял цвет от красного до черного, в соответствии с движением воздуха над углями. Они работали в тишине, нарушаемой лишь слабым шипением и потрескиванием огня, — так думал мальчик, пока постепенно не осознал, что к этому примешивается какое-то бормотание, одновременно очень тихое и очень близкое. Губы старика шевелились, но слова были совершенно неслышными или слишком запутанными для ушей мальчика, чтобы он мог разобрать их и понять. Это его отвлекло. Не отрывая взгляда от своего напарника, он в сотый раз опустил руку в ведро. Когда он извлекал маленькую бусинку упавшего в воду воска, его запястье ударилось о предплечье старика, который остановился и впервые с начала работы посмотрел ему в глаза. Мальчик ожидал, что последует замечание о его неуклюжести или невнимательности.

— Слои, — сказал старик. — Надо разравнивать слои.

Глиняный обрубок был сердцевиной, а та глина, которой они позже покроют воск, станет формой. Сам воск выступит в роли образа для отливки, а отливать они будут Эзе Нри, который был не одним человеком, но многими, каждый из которых покрывал собой предыдущего, вплоть до самого Эри.

— Трудно вместить их всех, — ворчал он. — С каждым разом все труднее.

Когда слои достигли толщины человеческой руки, старик в передний раз погрузил воск в воду и велел мальчику принести корзину с инструментами для резки, которые представлялись тому маленькими заостренными палочками и ножами с коротким лезвием. Было очень поздно, и у него болела голова от усталости, хотя почти всю работу выполнил старик, выглядевший, однако, таким же бодрым, как всегда.

— Эри сидел на муравейнике, — сказал старик, — и повсюду вокруг него земля была мягкой, как ил. Бесполезной. Ничего нельзя было на ней вырастить… Ты меня слушаешь или уши занавесил?

— Да, — пробормотал он. — Эри сидел на муравейнике.

Все знали эту историю. Он должен был изучать литье бронзы, а не слушать сказки, которые мать рассказывала ему, когда он был едва ли ей по колено. Руки старика усердно двигались вокруг воска, поворачивая его то так, то этак, — он обрубал его и обстругивал, почти не глядя на то, что делает.

— Значит, этот Эзе Нри будет сидеть, это из-за Эри и его муравейника. Смотри, — отлетел большой кусок воска, — это будет его лоном. Здесь — колени. А что было дальше?

— Он взял клинок из кузни оки. И клинком сделал землю твердой.

— Как?

Мальчик стал рассказывать наизусть:

— «Эри прорезал реки, чтобы осушить землю, одну на восток и одну на запад, а там, где они встречались, он прорезал третью, самую большую реку, которая идет на юг».

— Так и было, так и было. Тяжелая работенка, а, парень? Тяжелее, чем принести ведро воды. Тяжелее, чем выжигать древесный уголь. — Он повернул к двери и гаркнул: — И тяжелее, чем варить ямс! — Ответа не последовало. Старик пожал плечами. — Итак, он прорезал реки. Значит?

Мальчик подумал.

— Мы дадим ему клинок.

— Куда?

— В руку.

— В какую?

— В правую.

— Туда пойдет Отонси. Без Отонси не будет расти ямс.

— Тогда в левую.

— Там будет клык Эньи. Этот рассказ следует позже.

— Когда?

Он почувствовал, как сквозь усталость, из-за которой немели руки и ноги, пробивается любопытство, но старик только нетерпеливо мотнул головой.

— Позже. И рассуждаешь ты, как какой-нибудь резчик по дереву. — В знак презрения он плюнул в огонь. — Эри уже прорезал реки. Ему не нужен клинок, и у этого Эзе Нри не будет никакого оружия, к тому же отливать что-то подобное слишком сложно. Он всегда выглядит какой-то палочкой. Забудь о клинке. Вместо этого мы дадим ему широкие плечи и крепкий хребет. Вся тяжелая работа… — Старик хихикнул. — А теперь, что насчет ушей?

Так оно и продолжалось. Старик ковырял, скреб, выдалбливал и трогал, перекидывая воск из одной руки в другую, работая по большей части двумя инструментами, зажатыми между пальцами, меж тем как остальные лежали у него на коленях, постоянно поясняя значимость той или иной черты и понуждая мальчика отвечать. Из мягкого воска постепенно возникала сидящая фигурка. К Отонси и клыку Эньи старик добавил пучок веточек офо, который поместил между ступнями фигурки. Из грудной клетки проступила нагрудная пластина в форме леопардовой головы, а из макушки головы произросла прическа из завитого и переплетенного шнура с нанизанными на него бусинами. Старик добавил браслеты и ожерелья или, точнее, соскребал там воск, пока они вдруг не появились, как будто он выкопал их из земли.

— Эри всегда там, — бормотал он. — Поскреби землю — и найдешь под ней Эри.

Но голова у мальчика так и плыла. Веки норовили сомкнуться. Эта ночь и работа, которая ее наполняла, казались бесконечными. Он больше не отвечал старику, только кивал, если тот к нему обращался. Ему было непонятно, как он до сих пор не заснул.

Наконец старик взялся за инструмент, которым до сих пор не пользовался, — за нож, лезвие которого настолько истончилось, что больше напоминало иглу. Удерживая фигурку на коленях, он начал прорезать длинные тонкие линии, каждая из которых начиналась от уха, проходила по скуле и заканчивалась только у угла губ. Он повернул запястье, чтобы расширить эти линии до желобков. Мальчик смотрел, как множатся метки ичи, покрывая лицо фигурки с обеих сторон.

— У Эри было двое сыновей, — сказал старик. Он мог бы обращаться к этому лицу, что слепо смотрело на него снизу вверх. — Помнишь их имена, парень? Мм?

Он заморгал, стараясь прогнать туман в голове. Двое сыновей? У Эри был один сын. Такие вещи знали все. Один сын. Он в этом не сомневался.

— Ификуаним, — ответил он. — Он был вторым Эзе Нри.

Старик кивал, разглядывая образ, который он создал.

— У другого имени не было. Теперь есть. Но тогда…

Он отнял нож от воска и аккуратно уложил его в корзину, затем поднес фигурку к свету. Когда он медленно поворачивал ее в руках, отблески гаснувшего огня и свет масляных ламп играли на покрытой насечками поверхности. У мальчика болели глаза, и все же он втайне восхищался мастерством исполнения. Клык, изгибавшийся вдоль грудной клетки, был вряд ли чем-то бóльшим, нежели складка, а посох Отонси почти полностью закрывался державшей его рукой. Детали прически передавались скорее намеками, а нагрудник в виде леопардовой головы, казалось, рвался вперед, хотя и был всего лишь выпуклостью с тремя дырочками в ней. Мальчик пересчитал пальцы на руках и ногах. Веточки офо — простой кусочек воска с проделанными в нем желобками — были до жути схожи с настоящими. Все эти подробности обнаруживались только в тени, потому что когда старик подносил фигурку ближе к свету, та казалась почти лишенной черт. Он фыркал и хмурился, разглядывая ее.

— Что-то здесь не так, — сказал старик. — Видишь это, парень? Видишь, что не так? — Когда он наконец помотал головой, к старику вернулась его обычная брюзгливость, и он принялся высмеивать его, как раньше. — Не видишь? Это же прямо на тебя смотрит! Как выглядит Эзе Нри? Как выглядят все люди нри? Да ведь ответ прямо перед твоим прыщавым носом…

И так далее, и тому подобное. Мальчик слишком устал, чтобы обращать внимание. Глаза у него закрылись, и он понял, что если не будет их открывать, то голос старика уплывет прочь и ноющие, завывающие, язвящие насмешки смолкнут. Теперь он хотел только спать.

— Какого цвета воск? — упорствовал голос, в котором появилось нечто новое — гнев.

Гнев на что? Ему было безразлично. Затем старик выплюнул ответ на свой же вопрос — и дальше было только безмолвие сна.

— Вообще никакого! Цвет воска — это цвет ничего…

Они шагали гуськом — тропы были узкими проходами в папоротнике, доходившем до пояса; шли молча, потому что всякий раз, когда кто-нибудь из них произносил хоть слово, старуха останавливалась и сжимала кулак у себя перед губами, точно желая поймать этот звук и задушить. Диего в любом случае ничего не говорил, но Бернардо, казалось, был неспособен понять этого простого запрета: он каждые несколько минут норовил повернуться к Сальвестро, который шел за ним, и с уст его срывался первый слог еле сдерживаемого вопроса. Но речь Бернардо тут же обрывалась жестом старухи, с каждым разом все более энергичным, так что весь их разговор сводился, по сути, к «Ка…».

Все равно они могли мало что сказать друг другу, и даже это малое было сказано ночью:

— Она, наверное, просто держит нас здесь, пока не подойдут остальные.

— Или откармливает нас на убой.

— Или травит.

— Мы можем просто уйти.

— Она пойдет за нами.

— Придется ее убить.

— Или связать.

— Чем?

— А куда мы пойдем?

Молчание. Языки огня, болезненные для глаз оранжевые проблески в окружающей тьме.

— Значит, лучше нам остаться здесь?

— По крайней мере, до утра.

— А мясо у нее недурное.

— Что-нибудь осталось?

— Только голова.

Последовали звуки жевания, затем хруст, затем сон, а следующее утро застало их шагающими через лес вслед за старухой, по пояс в море папоротников: они молотили по ним руками, как трое злосчастных гребцов каноэ. Сальвестро и Бернардо не имели ни малейшего представления, куда и зачем они идут, Диего замкнулся в молчании. После попытки произнести свою речь у реки он больше не сказал ни слова. Обезьяны верещали и прыгали по веткам высоко над головами. Хрипло кричали птицы, перелетая с ветки на ветку. Лес жужжал, и стрекотал, и чирикал, и рычал, а маленькая процессия с трудом пробиралась сквозь мясистые вайи и усики, шлепая по земле натертыми ногами.

Спустя час или более папоротники начали редеть, а затем и вообще исчезли. Они снова увидели собственные ноги, а тусклый солнечный свет становился ярче, по мере того как в самом верхнем пологе открывались прогалины, — лучи, целые связки лучей вонзались в листву деревьев пониже. В лесу стало тише, земля полого поднималась. На вершине склона деревья исчезали, и открывался обширный вид.

Впереди тянулись два расходившихся гребня, земля между ними понижалась, образуя ущелье, которое углублялось и расширялось, становясь длинной и глубокой лощиной, поросшие лесом края которой круто спускались ко дну. На дальнем ее конце было такое же ущелье, и лощина походила на корабль с заостренным носом — по крайней мере, так показалось Сальвестро. Кроны деревьев сливались друг с другом, покрывая борта и дно этого судна зеленью. Словно мхом, подумал он. Или плесенью, если вспомнить «Лючию». Там и сям поднимались жидкие струйки дыма. Что-то поблескивало. Вода?

— Где мы? — спросил наконец Бернардо, и на этот раз старуха не призвала его к молчанию.

Он взглянул на Сальвестро, ожидая ответа, но тот только пожал плечами. Реку они не пересекали, а значит, должны были находиться к востоку от нее. Задняя часть долины все еще оставалась в тени, и, судя по положению солнца, они сейчас стояли лицом к востоку. Перед ними простиралась глубокая лощина. Помимо этого, Сальвестро ничего не знал. Старуха знаком велела следовать за ней вниз по тропе, которая шла влево, а затем резко вниз, исчезая среди деревьев. Сальвестро и Бернардо повернулись, но Диего так и стоял неподвижно, словно прикованный к этому месту. Старуха снова знаком позвала их за собой.

— Здесь, — сказал Диего.

Сальвестро обернулся, удивленный тем, что солдат заговорил. Старуха сказала что-то на своем языке. Взгляд Диего был устремлен в лощину.

— Вот здесь я отыщу Зверя, — сказал он.

Дочка…

Почти уже там. Люди тогда стекались обратно из леса по двое, по трое, оставив бесплодное преследование и истощив свою ярость. Следы их шумливых рысканий были ранами в прохладе леса, которые залечились так же быстро, как были нанесены. Она провела пальцем вниз по щеке. То были неглубокие порезы, сделанные для вида.

Позже, когда ее братья тихонько покинули хижину и они с Намоке остались одни, она обратила свое раскрашенное лицо к старшему, к брату своего отца. В воздухе между ними висел осадок ее презрения.

— Я думал, что в честь твоего возвращения состоится празднество, — сказал наконец Намоке. — Воображал, как ммо устроят маскарад для Эзе Ада, как все нри усядутся вместе пировать. Представлял себе большое гулянье. А порой думал, что ты умерла. Я не мог тебя увидеть. Не мог увидеть твоей жизни. — Он устало пожал плечами. — Трудно было поверить в то, что ты умерла, но еще труднее — в то, что ты жива. И среди белых…

— Однако вы не похоронили моего отца, — сказала она. — Как младший сын, Онугу мог бы обмыть его тело вместо меня. Такое допускается, если нет Эзе Ада и если согласны те, кто входит в Нземабву. Моим братьям очень этого хотелось, так ведь? Кто был против этого?

— Анайамати хотел бы, чтобы его дочь обмыла его тело, успокоила его дом. Он сейчас тебя ждет.

— Я слышала его, — сказала она; Намоке резко вскинул голову. — Ты — главный в Нземабве, — продолжала она, не обращая внимания на его удивление. — Кто еще выскажется вместо меня? Алике? Может, Эвенетем?

Намоке улыбнулся. Алике и Эвенетем были известны своей неразговорчивостью.

— Мне надо, чтобы ты снова выступил вместо меня. Народу нри надо, чтобы ты выступил вместо меня. Помнишь иджо, который рассказывал нам о белых? Того старика с ожерельем из акульих зубов? Ты обо всем догадывался еще тогда, знаю, что догадывался.

Намоке мотал головой.

— Твои братья тебе не лгали. Это старая история, вряд ли даже история вообще. Наши дети распевают ее друг другу, но не взрослые. Если бы я встал перед Нземабвой и сказал, о чем ты просишь, все с умилением вспомнили бы о своем детстве, но действовать не стали бы. Они бы стали смеяться, и я вместе с ними, мы бы вместе посмеялись над моей глупостью.

— А кто будет глупцами, если это правда? — с напором спросила она. — Я знаю это, и ты тоже.

— Даже если это правда, кто скажет, что эти белые такие, как ты утверждаешь? Их мало, они далеко, и они такие слабые…

— Значит, ты созываешь всех на переговоры ни о чем? Бини явились сюда не для того, чтобы ловить в реке рыбу. Нгола не посылала своих людей, чтобы охотиться в здешнем лесу на свиней. Они приходят к народу нри, как приходили всегда, и что мы им говорим? Что белые люди падают с неба? Анайамати уже видит их в своих снах. Скоро они будут в Нри, и он узнает их так же хорошо, как я. Что тогда скажут нри? Как они поступят?

На протяжении всей этой речи накал в ее голосе усиливался, наконец она уже почти что кричала на дядю, и молчание, воцарившееся затем в хижине, оказалось даже тяжелее, чем то, которое последовало за уходом братьев. Намоке выждал несколько долгих секунд, прежде чем ответить.

— Хороший вопрос, — похвалил он ее. — Ты всегда задавала хорошие вопросы, Уссе, даже когда была маленькой девочкой. Предположим, старая история правдива, и предположим, белые люди именно таковы. Что тогда скажут нри? Как они поступят?

Здесь Намоке остановился, и она увидела, что на лице у него промелькнуло странное выражение — узнавание, смешанное с чем-то еще. Возможно, с разочарованием.

— Я не знаю, Уссе. Если то, что ты говоришь, правда, я не знаю, что будут делать люди нри. Я не твой отец, не Эзе Нри. Мне неведом обряд, который вывел бы это пятно.

— Нет, ты его знаешь, — спокойно сказала она.

Намоке помотал головой — теперь он был озадачен. Имелись обряды для того, чтобы заставить расти ямс и кокосовые и масличные пальмы, обряды против дождей, против засухи, против наводнения. Были обряды по случаю рождения детей и смерти стариков. Существовали обряды для возведения табу и обряды для их уничтожения, тысячи и тысячи обрядов, которые были известны только людям нри и только ими могли исполняться. Имелись обряды для очищения земли от любого пятна, которое могло на нее пасть… Но того, которого сейчас требовала Уссе, не было. Он сосредоточенно сузил глаза, глядя на нее поверх огня, когда она начала пересказывать песню, которой он не пел с самого детства, сперва просто проговаривая слова, затем воспроизводя их нараспев, как ребенок, постепенно усиливая ударения, повышая выразительность, пока простой ритм не утвердил себя посредством повторения, потому что у каждого стиха была одна и та же форма: вопрос, за которым следовал ответ, и последний делался все более навязчивым, поскольку, хотя все вопросы были разными, ответ всегда оставался одним и тем же.

— Эньи знает, Эньи знает, — снова и снова пела Уссе своему дяде.

Дочка?..

Нди-мили-нну больше заботятся о своих лодках, чем о жилищах, размышлял Намоке, глядя поверх воды. Низкий щит от ветра, который они соорудили на северной стороне песчаной банки, только подстегивал гарматан, который порывами дул вниз по реке и, сталкиваясь с жалким препятствием, хаотично переваливался через него, чтобы обрушиться на их небрежно покрытые пальмовыми листьями биваки. Циновки из рафии, которыми они латали дыры в крышах, мотались во все стороны в крепчавшем ветре, словно угрожали унести ненадежные пристанища, заставив их умчаться прочь по сверкающей реке или подняв их к дымчато-белому небу стаей неуклюжих, разваливающихся на части птиц, роняющих бамбуковые шесты и пальмовые листья. Обитатели пренебрегали этими жилищами, являясь туда только для сна, и предпочитали собираться возле своих лодок: в песок временного острова были глубоко вкопаны толстые столбы, служившие швартовочными тумбами. Нди-мили-нну относились к земле настороженно. Дожди так и норовили ее размыть и перенести в другое место. Разлив реки был постоянной величиной, в большей мере, чем ежегодно затоплявшиеся берега. Вскоре запоздалое эхо такого разлива смоет остров, на котором они разбили свой лагерь, как это бывало всегда. На фоне колючего сверкания реки его песок выглядел отдаленной бесцветной полоской, видимой лишь благодаря крохотным, с муравьев, фигуркам, которые готовили свои суда к ежедневному пересечению реки для участия в переговорах. Первые из нди-мили-нну уже отталкивались от суши, направляя свои пироги по плавной кривой, неизменно приводившей их к облюбованному ими разровненному участку илистой почвы. Намоке наблюдал за пирогами, пока ему не стала видна вода, стекавшая с весел. Обири позади него уже оглашалось смешанными языками, которые использовались разными племенами для общения между собой. Он ощутил в себе новый прилив беспокойства. Членам Нземабвы предстояло собраться на участке Чимы, в самой деревне, там, где их не услышат участники переговоров. Он сказал Уссе, что решение, к которому она стремится, ничего не будет значить без Эзе Нри. Это было его последним доводом. Она улыбнулась и сказала только, что Эзе Нри не так далеко, как ему думается. Что, преемник Анайамати уже избран? Ее слова могли означать что угодно или вообще ничего не означать, но они все равно его расстроили. Теперь он ждал Агуве и Илонвагу, тревожно оборачиваясь каждые несколько секунд и разыскивая их взглядом среди мельтешивших под гребнем людей. Меж небольших групп людей, раздраженно отступавших в сторону, подпрыгивал паланкин. Первые нди-мили-нну уже причалили и втаскивали свои пироги на илистый берег.

— Дядя.

Он быстро обернулся. Перед ним стояли те двое, кого он ждал, и между ними — Уссе. Они обменялись официальными приветствиями, после чего Намоке повел их в деревню по короткой тропе. Уссе шагала позади всех троих. Так пасут козлов, думал Намоке. Не так ли она доставила сюда белых? Если все, на чем она настаивала, было правдой, то те трое уже находятся в Нри. А если это было правдой, то все уже началось и времени не оставалось. Она будет сидеть рядом с ним, когда он обратится к Нземабве. Говорить сама она не будет.

Однако именно к словам Уссе потянулся Намоке, когда, оказавшись среди скованных его бесстрастным самообладанием людей, которых знал с детства, почувствовал, что почти теряется перед незнакомым каменным выражением на этих знакомых лицах. Потянулся к звучанию слов Уссе, к тем интонациям, которые она в них привносила, — среднее между презрением и умасливанием, — притягивая его лишь затем, чтобы оттолкнуть, а затем снова притягивая к самой сердцевине своей веры… Теперь он нуждался в них, не в самих этих словах, но в тех очертаниях, которые они могли бы придать миру, наблюдаемому безмолвными членами Нземабвы, сшивая его и латая разрывы в его ткани. Нуждался, чтобы убедить их. Он начал с того, что заговорил об Эри и его первом сыне, и все восприняли это как проявление традиционного благочестия, медленно кивая головами по мере развертывания рассказа. Потом Намоке стал говорить о втором его сыне, что было преданием, которое люди Нземабвы держат про запас, тайной, которую они разделяли между собой. Он рассказывал им о борьбе в грязи возле источника, говоря без нажима, словно сам не вполне решил, насколько это предание заслуживает веры, снова и снова возвращаясь к участникам боя и их деяниям, подчеркивая ту или иную подробность или подразумеваемый смысл, медленно переиначивая рассказ и даже давая понять, что добивается этого путем повторения ключевых фраз, пока их значение не начинало сдвигаться, скользить — тогда он отбрасывал эти слова и использовал другие. Говорил он негромко, и собравшимся приходилось подаваться вперед, чтобы улавливать сказанное. Уссе сидела сбоку от него, неподвижная и безмолвная, как и обещала.

Он сказал:

— Когда пришли белые, иджо поняли, кто они такие. Бини тоже поняли, и калабари, и ифе. Нет сомнения, что поняли правители Ндонго и Конго. А также аворо из Эси и аттахи из Иды. Все они поняли… — Намоке остановился и обвел взглядом кольцо лиц. — Но, как нам известно из мудрых выступлений в обири, все они поняли это совершенно различно…

Большинство тех, кто был помоложе, улыбнулись. Он перехватил взгляд Онугу, сидевшего в дальнем конце круга. Теперь он мог бы их позабавить, если бы захотел, мог бы коснуться их разочарования из-за ссор и перебранок, которые происходили в заполненном до краев обири. Или мог бы завести речь о том, как они обеспокоены.

— Только народ нри был озадачен и спрашивал: «Кто эти белые?» — Он произнес это недоумевающим тоном, взвешивая момент, оценивая готовность слушателей. — Только тот народ, которому больше всех полагалось бы это понимать, словно мы забыли собственные древнейшие предания. Как будто больше мы в них не верим и вместо этого предоставили распевать их маленьким детям, чтобы те бросили их, когда вырастут. Что ж, теперь мы все выросли. Некоторые из нас даже немного более, чем…

На этот раз никто не улыбнулся. Они колебались между осторожностью и любопытством, а под этим Намоке ощущал странный пыл. Хотели ли собравшиеся, чтобы кто-то из них нарушил молчание? Он не мог остановиться. Это было последней частью, куском, который должен был лечь в один ряд с тем, что он уже сказал и все восприняли. Он чувствовал, как разное по силе и свойствам внимание или омывает его, или сосредоточивается на нем, или свободно растекается, еще не захваченное. Сами слова сути дела почти не касались. Намоке руководствовался приливами и течениями среди своих слушателей, их симпатиями и антипатиями, нащупывая дорогу вперед. Он начал говорить об Эзоду. Его взгляд размеренно двигался по кругу — Алике, Энвелеани, Обалике, Эвенетем, вслед за ним — братья Уссе, Онугу, Апиа, Гбуджо, затем Нвамкпо, Ониоджо, Агуве, Илонвагу и так далее, вплоть до единственного члена Нземабвы, которого он не мог видеть и который держал перед ней речь, — до него самого.

Он не был в состоянии разобрать их настрой, вспоминал он позже. Ему казалось, что он их потерял, хотя его голос удерживался на спокойной ноте, взятой с самого начала, сохранял свое убедительное равновесие. А решение, к которому они шли, все равно было неизбежным и не зависело от его усилий. Оглядываясь назад, он понимал, что ритуал начался уже тогда, зов, собиравший зверей, уже несся через обири, уже был непреодолим. Анайамати и его своевольная дочь… Но тогда, у Чимы, лица их ни о чем ему не сообщали. Он говорил, и все слушали. Он видел, что взгляды собравшихся скорее ускользают в сторону, чем встречаются с его собственным, чувствовал, что они отвлекаются. Они куда-то уплывали или же их утаскивало прочь, словно некий злой колдун приступил к своей невидимой работе, зарывая куриные лапки и бормоча тарабарские заклинания. Они на него не смотрели. По существу, с испугом осознал он, они совсем не обращали на него внимания.

Их глаза были устремлены на Уссе, которая не шевелилась и не произносила ни слова. Сначала Намоке подумал, что она смотрит на своих братьев, потому что лицо ее было обращено к ним, но ее взгляд либо не достигал их лиц, либо продолжался позади них, проникая через иловую стену и уносясь за пределы деревни. Или же этот взгляд был обращен на нее саму. Запечатанная, недоступная для них, она была эхом, звучавшим для нее одной, и все присутствующие могли только прижимать ладони к стенам окружавшего ее помещения в поисках отзвуков.

Именно тогда они достигли его. Ее раскрашенное лицо было далеким, равнодушным ко всему внешнему. Раньше он ей не верил, осознал Намоке.

Отец?..

Она была заточена, ее уединение оглашалось гулкими ударами и столкновениями, грохотом чего-то, что пыталось пробраться сквозь стены или же, наоборот, выбраться наружу.

Собери животных.

Ее губы повторили это приказание, складывая слова, которых людям Нземабвы больше не требовалось слышать и которые стали повторять они сами, намного громче, пока производимый ими шум не заглушил пререкания. Их наследие было старинной ошибкой, древним пятном. Они были стражами без выбора, должниками древнего предания, жертвами шутки, сыгранной давным-давно.

Хе-хе-хе-хе…

— Влажная глина, сухая глина, вода, зола, мякина и козлиная шерсть, — сказал старик. — Моя кисть из свиной щетины, мешалка Игуэдо, солнечный свет, железные кольца, висящие там, на задней стене, два тонких бронзовых прута и большой запас терпения. Нам все это понадобится.

Он прикрепил две полоски воска к модели, так что они стали смешно торчать из колен фигурки. По-видимому, полоски должны были служить литниками. Мальчик еще не решил, стóит ли знание того, что такое литники, насмешек, которые вызовет этот вопрос.

— Глина, бронза и железо — это те материалы, которые каждый Эзе Нри должен собрать для своей коронации, — продолжал старик. — Бронза должна поступить от нупе, которые торгуют с людьми пустыни, железо — от народа ока, а глина — из русла реки Анамбры. Все это он должен сделать тайно.

Он поворачивал фигурку, указывая на складки и углубления, на глазницы в леопардовой морде, на тонкие желобки, прочерчивающие руки.

— Эта часть будет трудной, — сказал он, тыча кончиком мизинца в неровное пространство, образуемое ногами фигуры и пучком палочек из дерева офо между ступнями.

Подняв фигуру, он прищурился и наконец закивал самому себе, как бы говоря, что с любой обнаруженной трудностью можно справиться.

— Теперь давай растирать.

Старик начал отмерять разные субстанции из расставленных на скамье тыквенных бутылей, а мальчик принялся возиться со ступкой и пестиком, растирая сухую глину и золу в сероватый порошок, в котором почти терялась бледная краснота глины. Пошарив в своей корзине, старик извлек тонкое шило. Держа фигурку в одной руке, он стал проделывать отверстие чуть ниже нагрудной пластины, время от времени вытаскивая инструмент и внимательно разглядывая его острие, — и наконец, когда он потер его между большим и указательным пальцами, тусклое красное пятно указало, что достигнута сердцевина глиняной болванки. Старик проделал еще одно отверстие в спине фигурки, затем вставил в них два бронзовых прута, вкручивая их до тех пор, пока слабое сопротивление воска на уступило зернистому трению глины.

— Зачем они нужны? — спросил он.

Мальчик нахмурился. Имелась глиняная сердцевина, затем шел воск, затем снова глина, из которой они сделают форму. Воск будет заменен бронзой, а эти прутья, высовывавшиеся менее чем на длину пальца, тоже были из бронзы. Глина покроет их, думал он, значит, они могут служить для поднятия формы. Воск растает и вытечет наружу…

— Эти прутья — для того, чтобы удерживать сердцевину, когда растает воск, — сказал он.

Старик уставился на него, на какое-то время лишившись дара речи.

— Да. Без этих прутьев сердцевина опустилась бы на дно формы. Вот для чего нужны прутья, — Ошеломление начало исчезать с его лица.

— Что такое литники? — спросил мальчик.

— Выйди за дверь и помочись. Хороший пример литника, — фыркнул старик, уже совсем оправившись от изумления. — Куда девается воск, когда мы вливаем бронзу? Куда девается моча, когда мочевой пузырь полон? Литник — это выходное отверстие для горячих жидкостей. — Он взял у мальчика ступку с порошком и погрузил в нее палец. Добавив полковша воды и перемешав порошок, он превратил его в плотную черную пасту. Еще немного воды — и паста сделалась густой жидкостью. Старик взял кисть и опустил ее в ступку. — Бронза дышит, — пробормотал он, покрывая фигурку мягкой жидкостью и пользуясь кончиком кисти, чтобы загонять жидкость во все щели и углубления. — Значит, ей нужна кожа, через которую она могла бы дышать.

— Это как литники, — сказал мальчик. — Иначе куда бы девалось все дыхание?

Старик что-то недовольно проворчал. Закончив покраску, он передал блестящую черную фигурку мальчику.

— Поставь ее снаружи, но не на солнце. Пусть медленно высыхает на воздухе.

В послеполуденные часы скользкое покрытие высохло, сделавшись матово-серой скорлупой. Старик размешал глину в калабаше, добавив к ней козлиную шерсть и мякину. Задача мальчика теперь состояла в том, чтобы раскатывать ее в маленькие полоски, длиной примерно с его большой палец и настолько тонкие, насколько получится. Старик накрутил шариков и начал осторожно прилаживать их к восковой фигурке, так, чтобы смесь заполняла различные ее полости. Крошечной деревянной лопаткой он стал вдавливать маленькие кусочки в укромные уголки и трещины, затем взял одну из полосок и намотал ее на голову фигурки. Уже смазанные первым покрытием, детали модели совершенно исчезали из виду, когда он закупоривал их, обворачивал и покрывал шариками и полосками из новой смеси. Мальчик зевнул.

— Заскучал? — спросил старик. — Думаешь, теперь ты достаточно знаешь о литье?

Когда он закончил, в фигурке едва угадывался сидящий человек — с двумя короткими прутьями, высовывавшимися из грудной клетки и спины, с какими-то необъяснимыми комьями на плечах и выпуклостью между ступней. Мальчик снова вынес эту штуковину наружу, выбрав место в тени от южной стены участка, рядом с кучей древесного угля. Бриз обеспечивал приток воздуха, который требовал старик. Там были уложены друг на друга несколько камней, и мальчик поместил покрытую глиной фигурку на самый верхний, затем уселся рядом и стал ждать, когда она высохнет.

Так оно и продолжалось: он ждал, снова вносил фигуру в хижину, раскатывал полоски глины и смотрел, как старик их прилаживает, выносил болванку обратно, ждал снова, и с каждым разом очертания сидящего человека смазывались все сильнее. Фигура стала муравейником — сначала в рытвинах, затем гладким, — потом приземистым бревном, стоящим на своем основании, и единственными намеками на содержимое глины были восковые литники, высовывавшиеся наружу, словно усики многоножки, да шишки бронзовых прутьев сверху. С обеих сторон от них старик соорудил маленькие глиняные стенки, постепенно расширяя их и утолщая, пока они не образовали две чаши, установленные под углом к форме, с каналами, ведущими к самим прутьям. Похоже на пень с ушами, подумал мальчик и снова вынес форму наружу. Новое ожидание. Новая сушка. Наконец старик нанес последний слой глины, который был единым толстым куском, значительно более влажным, чем предыдущие, разгладил его и велел мальчику принести железные кольца.

— Теперь он в глине, — угрюмо сказал старик. Новая нотка в его голосе заставила мальчика поднять голову. — Знаешь, для чего они нужны?

Он взял кольца и ударил ими друг друга. Кольца глухо прозвенели, и мальчик помотал головой.

— Чтобы удерживать его внутри, пока мы будем его готовить.

Старик перестал обращать на мальчика внимание. Имелся кусок воска внутри куска глины, на оба конца которого старик натягивал железные кольца, «чтобы удерживать его внутри». Теперь мальчик жалел, что спросил о литниках. Если бы он не спросил тогда, то спросил бы сейчас. Но он уже спрашивал и потому не мог сделать это снова. За один день можно было проглотить лишь определенное количество гордости. Старик обмазал кольца глиной, погрузив их в форму. Он теперь сидел сгорбившись и работал быстро. Внезапно он распрямился, вскочил на ноги, поднял форму и с глухим стуком бросил ее на скамью.

— Не один, — провозгласил он. — Два.

Он сделал паузу.

— Два!

Мальчик напрягся. Старик обладал дурными привычками, он был раздражителен, а язык у него по грубости мог сравниться с невыделанной шкурой и болтался во рту более грязном, чем старая корзина для рыбы. Еще старик пил. Дыхание у него было таким же зловонным, как у собаки. Но до сих пор он не производил впечатления сумасшедшего. Мальчик приготовился к бегству. Потом он вспомнил о несвязных речах, которые тот произносил, когда прорезал на лице Эзе Нри метки ичи, о самых последних подробностях. Он тогда почти засыпал.

— Два сына у Эри? — отважился он спросить.

Старик кивнул, забыв откликнуться на этот проблеск мысли с обычным для себя оскорбительным удивлением. Он стоял, распластав ладони на скамье, но теперь, когда он обернулся и свет странно упал на его лицо, мальчику показалось, что он старше, чем был раньше. Гораздо старше. Это длилось всего мгновение, которое потребовалось старику, чтобы присесть.

— Ификуаним и его безымянный брат. Когда Эри умер, они разделили его землю на две части. К западу от реки простиралась земля его брата. Слышал это предание, парень?

Старик, похоже, забыл, о чем говорил раньше — или, по крайней мере, о том, как заявил о невежестве мальчика. Помотав головой, тот выслушал рассказ старика о том, как Ификуаним со своей стороны реки выкорчевывал лес, выращивал ямс и кокосовые пальмы, ловил и приручал козлов, а потом крупный рогатый скот и даже собак.

— Ификуаним работал под открытым небом, под солнцем, которое опаляло его, чтобы люди могли есть то, что он выращивал.

Все это знают, думал мальчик. Но когда старик заговорил о брате, мальчик начал понимать, что старик и в самом деле может оказаться слабоумным или же попросту лжет. У Эри был один сын. Один, а не два. Не было никакого «брата».

— …но другой брат не любил мотыг, не любил топоров, не любил валить лес, корчевать пни, выращивать и пропалывать. Он также не любил солнца. Что ему нравилось, так это охотиться. Он оставил на своей земле нетронутый лес и сам оставался в нем.

Старик говорил быстро и невнятно.

— Он был таким хорошим охотником, что его боялись даже леопарды. Каждый раз, убив леопарда, он брал себе всего один зуб, а ожерелий из леопардовых зубов у него было целых двадцать. Он сделал себе охотничий рог из бивня кабана, который был выше его самого, каждый день он наполнял свой мешок для дичи настолько, что требовалось не меньше десяти человек, чтобы его поднять. Но ему все равно не удавалось прокормить свой народ. Поэтому он стал переправляться через реку.

Теперь мальчик все понял. Отлично понял. Он с готовностью кивал после каждой фразы и тихонько поддакивал, слушая внимательно, почтительно, завороженно. Ему было совершенно ясно, что задумал старик. Он уйдет отсюда и расскажет всем своим приятелям, что у Эри было два сына, вот на что старик рассчитывал. Значит, снова пытается его одурачить. А друзья решат, что он полный болван…

Нипочем тебе меня не провести, подумал мальчик, и поощрительно улыбнулся, когда старик начал рассказывать о том, как Ификуаним гонялся за своим братом и никак не мог его поймать.

— Так продолжалось, пока он не отправился к Эньи, — сказал старик. — Ификуаним нашел Эньи у водопоя, где тот набирал хоботом воду, чтобы окатить себе спину. Эньи был рад помочь — ведь брат охотился и на него. Он велел Ификуаниму не выслеживать своего брата повсюду, потому что брат вскоре должен был там появиться. Возле водопоя собиралось много дичи.

— И что случилось потом? — спросил мальчик, старательно расширив глаза.

Старик на время умолк — чтобы выдумать продолжение, заподозрил его единственный слушатель. Когда он заговорил снова, голос его стал грубым, словно старик сожалел, что начал плести эту небылицу и теперь хотел только одного: поскорее с ней покончить.

— Что случилось потом? Да то, что они его поймали. Поймали у водопоя, в точности как обещал Эньи, и вываляли его в глине с головы до ног. Потом они продолжили, пока слой глины не стал таким тяжелым, что он не мог устоять на ногах и упал на четвереньки, как Зверь. Они сорвали с него ожерелья из леопардовых зубов, приладили охотничий рог прямо к кончику его носа. Всякий раз, когда он пытался убежать в лес, Эньи и Ификуаним гнали его обратно к водопою и снова обмазывали глиной. И не давали ему подняться, пока глина не затвердевала на солнце.

Вот теперь-то мальчик узнал эту сказку. Эньи, озерцо, бивень, прилаженный к носу… Все это было взято из детской песенки. он ее смутно помнил. Старик, должно быть, принимал его за простачка.

— Он оказался заперт, словно черепаха в своем панцире, и ему было слишком стыдно показаться перед своим народом в таком виде, поэтому он пытался содрать глину, терся о деревья. Потом он старался отломать рог, который ему воткнули в нос, и бодал камни, но тот никак не отламывался. Он торчал прямо посреди его лица. Вот почему его называют Эзоду, что значит «бивнененавистик». Это был его собственный охотничий рог. Кабаний бивень. Они всунули его туда, чтобы насмеяться над ним.

Да, да, да, подумал мальчик. Они пели об этом, когда были маленькими. Это было по силам самому тупоголовому младенцу. Одни распевали вопросы, например: «Откуда у Эзоду рог?» или «Почему Эзоду цвета ила?». А другая группа пела ответ, всегда один и тот же: «Эньи знает! Эньи знает!» И заканчивалось все тоже одинаково. Одна группа пела: «Почему Эзоду убежал?» И тогда другая отвечала: «Когда-нибудь Эзоду вернется!» Вот и все.

Старик умолк и покивал, как бы в подтверждение того, что рассказ окончен. Теперь он снимал со скамьи влажную форму. Мальчик понял, что надо как-то отозваться.

— А что случилось с братом после всего этого?

Старик пожал плечами.

— На этом все заканчивается. Ификуаним был вторым Эзе Нри. На землях, где прежде охотился брат, он вырастил кокосовые пальмы и ямс. А всем зверям заявил, что брат охотился сам по себе. Ничего себе история, a?

Мальчик согласился: неплохая история.

— Никогда никому ее не рассказывай, понял?

Мальчик кивнул, но неуверенно, потому что старик разглядывал его со странным выражением на лице.

— Хочешь знать почему? — спросил старик. И, приняв молчание мальчика за согласие, продолжил: — Потому что тогда ей поверят не больше, чем сейчас веришь ты.

Он воздел руку, прежде чем мальчик успел возразить, и опустил взгляд на форму, которую в неустойчивом равновесии удерживал под мышкой другой руки.

— А теперь другая история, куда короче. Что говорят люди нри, когда Эзе Нри прекращает видеть сны? Что они говорят, когда его дочь обмывает его и укладывает на покой?

Он внимательно разглядывал кольца, опоясывавшие форму, не глядя на мальчика.

— Железо сломано, — ответил мальчик.

Старик кивнул.

— Все так, все так. Но железо на самом деле никогда не ломается. Теперь вынеси это наружу. Когда высохнет, будем лить бронзу.

Он или они? Особь или вид? Зверь множествен, и компоненты его очевидны: Сальвестро, Бернардо и Диего; трехгорбый дромадер или же растягивающийся амфибрахий, то зигами, то загами огибающий углы извилистой тропы, повороты которой не только смягчают крутизну склонов долины, но и заставляют путников поворачивать головы то туда, то сюда, закручивая их и лишая чувства направления, перспективы, пропорции… Куда они шли, кроме как вниз? Над их головами снова сомкнулся кронами лес, и солнце скрылось из виду. Снова принялись лезть под ноги корни, и постоянно возникала угроза взаимного столкновения, потому что троица норовила сбиться в кучу при каждом внезапном повороте, и тот, кто шел сзади, вынуждал переднего ступать на ползучие лозы, затаившиеся в предательской гуще зелени и опутывающие лодыжки. Впереди поспешала старушка, державшаяся на ногах куда увереннее, чем они. Эта тропа, вскоре понял Сальвестро, предназначена скорее для того, чтобы ее преодолевать, чем просто следовать по ней. Ударяясь, сбиваясь с шагу, валясь, с трудом поднимаясь на ноги и продолжая путь, Сальвестро, Бернардо и Диего спускались в Нри до самого вечера.

Однако в конце концов земля стала ровной, и все трое остановились перевести дух, упершись ладонями в колени, меж тем как старушка стояла рядом как ни в чем не бывало. Сальвестро чувствовал, как идет на убыль колотьба у него в голове. Прошлой ночью он улегся у костра и погрузился в беспросветный сон — облегчение от того, что наконец можно отдохнуть, потянуло его вниз, дневные воспоминания сомкнулись над ним и погребли его под собой. Потом вдруг снова зазвучали голоса, еще более неистовые, чем прежде. От злобных выкриков он метался и ворочался, пытаясь вытрясти их из головы, но те крепко там засели, и не было никакой возможности бежать — ни ему, ни им. Эта колотьба началась, как только он встал, разбуженный на рассвете старухой. Теперь она терпеливо ждала, скрестив руки на плоской груди. Пульсация накатывала и отступала волнами. Старушка знаком велела идти за ней, затем привела их в лес.

Вскоре Сальвестро понял, что вид с кромки долины обманул его, потому что здесь, внизу, лес прерывался перелесками и полянами, где возделывались участки земли, сверху совершенно невидимые. На расчищенной земле почву сгребали в большие, правильной формы кучи, словно бы там набухали чудовищные репы. Попадались рощи молодых пальм с ярко-красными плодами. Тропа вилась змейкой между маленькими освещенными посадками, вонзаясь в лесную тень и снова из нее вылетая. В этом лесу было тише, чем в том, через который они прошли раньше. Лишь время от времени звучало приглушенное пение птиц.

Сначала стали появляться тропки поменьше, вели то влево, то вправо, но через несколько минут они исчезли. Немного погодя не стало и посадок. Тропа шла дальше, петляя между деревьями с высокими кронами и проходя, согласно наблюдениям Сальвестро, по северному краю дна долины, слегка загибаясь. Она была уже достаточно широка, чтобы трое, если бы захотели, могли идти в один ряд. Тогда старушка пошла первой, Диего за ней, а они с Бернардо поплелись сзади. Никого нигде не было видно.

— А где же люди? — спросил Бернардо.

Никто не ответил. Вскоре тропа начала сужаться. Наступающие с обеих сторон колючие кусты и пучки травы сжали ее в тонкую линию, которая то появлялась, то исчезала, причем разрывы делались все длиннее, пока не стало казаться, что в этом лесу еще не ступала нога человека. Трое пробирались среди древесных стволов вслед за старушкой, которая вроде бы вела их так же уверенно, как и раньше. Сальвестро сдался и перестал гадать о неведомом месте назначения. Он просто шел туда, куда старуха вела их. И его спутники тоже.

Справа от них земля начала понижаться, поначалу неощутимо. Когда она снова сделалась ровной, путники оказались на прогалине. Сквозь просвет в пологе леса виднелся крутой склон, замыкавший долину с севера. Посреди прогалины почва была обуглена и сера от пепла — кто-то жег там костер. Сальвестро протянул руки к его остаткам. Совсем остывшие. Старуха уже призывала их идти дальше. Он услышал журчание воды, плеск ручейка. На дальнем конце прогалины земля понижалась, образуя небольшой, высотой меньше человеческого роста, откос, вероятно, прорытый этим ручьем и ставший затем его ближним берегом. Один за другим они грузно попрыгали вниз, после чего пришлось карабкаться на противоположную сторону. Перед ними оказались несколько тополей, потом кокосовые пальмы, а дальше шли непроходимые заросли кустов с темно-багровыми листьями. Старуха свернула. Им надо было идти вниз по течению ручья.

— Что это? — несколько минут спустя спросил Бернардо.

Раньше Сальвестро лишь пожимал плечами в ответ на вопросы великана. У него было не больше, чем у сотоварища, понятия о том, куда делись все люди. Может, там вообще не было людей. «Посадки» могли оказаться просто прихотливыми капризами леса, а тропы — протоптаны животными. Старуха же водила их туда и сюда просто для своего удовольствия, не более того. Теперь он последовал взглядом за вытянутой рукой великана. Слева от ручья деревья начинали редеть, и между их стволами, шагах в ста, солнечный свет падал отвесно на какую-то гладкую поверхность — то ли на высокую стену, то ли на неестественно ровный земляной вал. Вид разбивался на части стволами деревьев, и Сальвестро никак не мог понять, что это такое.

— Не знаю, — ответил он.

Ни старуха, ни Диего их не стали ждать и теперь стояли впереди. Сальвестро и Бернардо ускорили шаг, чтобы догнать их, и оказались на краю пыльного участка расчищенной земли, служившего чем-то вроде переднего двора, за которым стояло некое сооружение.

То, что предстало перед ними, действительно было гладкой иловой стеной высотой в пятнадцать или даже в двадцать футов. Она образовывала одну из сторон четырехугольной ограды, о размерах которой можно было только догадываться. Ограда шла от расчищенного участка обратно в лес, пока не терялась из виду. В передней ее части, если это была передняя часть, имелась лишь одна маленькая дверь, настолько глубоко уходившая в стену, что поначалу затененное углубление представлялось туннелем. После долгого лесного хаоса эти стены, огромные и правильные, казались каким-то потрясающим нарушением правил.

— По-моему, мы пришли, — сказал Бернардо из-за спины Сальвестро.

Старуха залопотала что-то на своем языке, странные звуки и ритм которого лишь подчеркивали чужеродность сооружения. Не прекращая говорить, она повела их к двери, на поверхности которой выступали два вырезанных лица. Старуха надавила руками на оба лба, словно пытаясь втолкнуть их обратно в дерево. Как видно, она хотела что-то объяснить мужчинам, но те не понимали ее. Тогда старуха толкнула массивную дверь плечом, отступила в сторону и указала на Бернардо.

Здоровяку понадобилось нанести два могучих удара, прежде чем дверь содрогнулась. Все трое приложили свои плечи к этой нелегкой работе, дюйм за дюймом пробивая себе проход, обрушивая комья сухого ила, которые осыпались им на головы, и выдалбливая в земле полукруглый рубец. Оказалось, что дверь слажена из единого куска твердой древесины: она была высотой с Сальвестро, но шире, чем грудь Бернардо. Время, влага и жара покоробили раму, а петли провисли, и дверь всем своим весом уперлась в землю. Они снова принялись за дело, наваливаясь и толкая, потея и ругаясь, пока наконец щель не расширилась до бреши, в которую мог протиснуться даже Бернардо. Он нанес последний сокрушительный удар и с торжеством повернулся к старухе.

Та исчезла.

Земля была расчищена на пятьдесят или более шагов в каждую сторону. Троица озиралась вокруг, но старухи нигде не было видно. Вокруг открытой площадки полукругом стояли деревья, будто они наступали вплоть до этой черты, а потом были остановлены какой-то невидимой силой или запретом. Часом раньше они втроем еще шагали под их кронами. Теперь деревья казались враждебными. Что-то переменилось, смутно подумал Сальвестро. Старуха словно растворилась в воздухе. С дверью, которую, похоже, не открывали годами, удалось справиться… И что-то еще. Ощущая беспокойство, он оглянулся и увидел, что Бернардо, по-прежнему встревоженный, продолжает озираться вокруг.

— Она вела нас сюда, — неуверенно сказал Сальвестро. — Теперь мы здесь, зачем же ей оставаться?

Последнее замечание он адресовал Диего, но тот лишь глядел себе под ноги и с полуулыбкой кивал своим мыслям, одновременно покоряясь и восхищаясь некоему только ему ведомому соображению.

— Но что теперь? — взорвался Бернардо и снова оглядел окружавший их лес. — Что нам теперь делать?

Больше идти было некуда. Диего уже проскальзывал в дверь.

Двор: широкая полоса открытого пространства, простирающаяся от одной боковой стены до другой. В центре стояло сооружение, похожее на то, в которое входил Диего, когда они выбрались из лодки. На четырех крепких столбах покоилась крыша из переплетенных пальмовых ветвей, но листья высохли, сморщились и теперь, разбросанные, валялись на земле. Со всех сторон сооружение было открыто. Они стояли под голой решеткой, на которую некогда была уложена крыша, и оглядывали широкий фасад здания, образовывавшего, насколько можно было различить, остальную часть ограды. Передняя стена через неравномерные промежутки была усеяна множеством низких дверных проемов. Все молчали. Сальвестро осознал, что источником странного ощущения, испытанного им всего несколько секунд назад, было на самом деле отсутствие кого- или чего-либо. Этот двор, огромное приземистое здание перед ними, простиравшееся дальше, чем достигал взгляд, прогалина снаружи и окружающий лес — все было совершенно безмолвным.

Он снова посмотрел на Диего, но тот напряженно скользил взглядом по дверным проемам, словно то, что он искал, могло внезапно промелькнуть во тьме, царившей внутри, как-то потревожить эту тьму и тем себя обнаружить. Сальвестро вспомнил последние его слова, сказанные, когда они стояли над долиной, вспомнил, как уверенно Диего их произнес. Военный терялся, плыл, цеплялся за истончавшуюся нить своих поисков. Это случилось на реке, а может, в задней комнате, где он, Сальвестро, застал Диего «за молитвой». Или на корабле. Наверное, его могли бы вернуть Уссе или Зверь. Никого из них капитан здесь не найдет.

Ничего здесь нет, кроме помещений, а за ними — других помещений, а за теми — еще и еще.

Они вошли в здание и начали продвигаться, минуя перегородку за перегородкой. Солнечный свет, проникавший через открытые проемы, освещал передние комнаты, но когда они углубились внутрь, пришлось щуриться и вглядываться во тьму, нарушаемую лишь слабыми проблесками, проникавшими сквозь крышу. Комнаты, лишь почти одинаковые по размеру, соединялись между собой арочными проходами, не выстроенными в одну линию и, видимо, прорезанными в той же мягкой глине, из которой были сложены стены. Углы и изгибы комнат были изогнутыми плоскостями, а полы заворачивались кверху так, что невозможно было сказать, где кончается пол и начинается стена. Только крыша оставалась неизменной, всюду плоской и высокой — не дотянуться. Постепенно их глаза приспособились к мраку, и, осторожно пробираясь по извилистым анфиладам, они начали осознавать, что здание было не просто необитаемым. Оно было пустым. Ни в одной из комнат ничего не обнаружилось.

Поначалу они продвигались вместе, путь прокладывал то один, то другой, кто-то заглядывал в боковую дверь, меж тем как двое других шли вперед, затем они менялись ролями, а потом стали совершать индивидуальные вылазки, которые продолжались все дольше; наконец Диего что-то проворчал и отправился налево, а чуть погодя Бернардо словно забыл о своей первоначальной тревоге и просто вошел в противоположную от Сальвестро дверь. Они избрали разные пути — не следуя какому-то замыслу, а просто потому, что не было настоятельной причины оставаться вместе. Солдат, Великан, Вор: разобщенное трио или же рассеченный амфибрахий, оставшийся без единого горба дромадер, волочащийся в трех направлениях одновременно.

Сальвестро оказался один в узком помещении, сужавшемся в конце. Следующее оказалось еще уже, а затем он попал едва ли не в треугольник. Тупик. Он продолжал идти. Затвердевший ил стен и пола заглушал звук шагов. У Сальвестро теплилась смутная мысль насчет того, что надо продолжать двигаться вперед, но вот он достиг внешней стены здания. Теперь надо было либо идти по анфиладе комнат вдоль нее, чтобы снова оказаться в передней части здания, либо найти какой-нибудь выход в задней. Он не очень-то понимал, что можно извлечь из этих соображений, однако же двигался дальше, медленно переходя из комнаты в комнату и старательно запоминая углы, под какими углами они расположены друг относительно друга, потому что само здание препятствовало прямому проходу через него: эти неравносторонние ячейки гигантских сот отклоняли его от цели, при каждом повороте заставляя гадать, идет ли он в прежнем направлении или слегка от него отклонился. Походка его становилась неуверенной, и, осознав, что это лишь усиливает трудность и без того сложной задачи, он двинулся вперед смелее, заставив себя ускорить шаг. Он быстро переходил из одного помещения в другое, почти бежал, думая, что уже следующий тупик обозначит пределы здания, затем уверенно вступил в одну из самых больших среди уже виденных комнат и устремился в пространство.

— Бернардо!

Здание, в конце концов, не было совершенно пустым. Не было оно даже и необитаемым.

Великану потребовалось какое-то время, чтобы его отыскать. Руководствуясь периодическими выкриками Сальвестро, он двигался наудачу, и чем дальше это продолжалось, тем больше он терялся и утрачивал терпение. Он был не против бесцельного блуждания из комнаты в комнату, но теперь стал думать, что все они специально расположены так, чтобы ему препятствовать. Крики Сальвестро становились то громче, то тише, то раздавались прямо у него в ушах, то становились приглушенными, в зависимости от того, поглощали помещения звук или же усиливали. Несколько раз он останавливался, чтобы все обдумать, и предоставлял Сальвестро кричать минуту-другую, а потом возобновлял поиски. Обдумывание ничего не давало. Поэтому он брел наудачу сквозь мрак, выкрикивая обнадеживающие, по его мнению, фразы: «Я здесь, Сальвестро!», или «Почти добрался!», или «Уже скоро!». Наконец ответный голос, вместо того чтобы глухо или звонко выкрикнуть его имя, произнес совершенно ясно и отчетливо: «Стой».

Бернардо остановился.

Он стоял на краю какой-то ямы с отлогими краями. Пол в этой комнате тоже был чашеобразным, но понижался так, что в итоге выглядел как внутренность огромного перевернутого колокола. А в роли неугомонного языка выступал Сальвестро, который стоял внизу и глядел на него. И там, ниже, было что-то еще…

— Ну же, Бернардо! Спускайся. Просто сядь на край и съезжай вниз.

— Тогда мы оба там застрянем, — возразил тот.

— Как это — «застрянем»? Я спускался и поднимался обратно уже с десяток раз. Это просто.

Бернардо недоверчиво вгляделся, затем соскользнул в яму.

— Что это такое? — спросил он.

— Ступай и посмотри сам, — отрезал Сальвестро.

Бернардо стал карабкаться ниже.

Это был человек или тот, кто некогда был человеком. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, которое, казалось — свет здесь был еще слабее, чем в других местах, — вырезали из единого куска дерева. На нем был какой-то головной убор. Длинное одеяние, распахнутое на груди, открывало несколько ожерелий и кулон с вырезанной на нем мордой какого-то зверя. Отчасти сжатый в кулаке и отчасти покоящийся на одной из рук, виднелся слоновий клык, основание которого упираюсь в твердую глину пола, а кончик поднимался чуть выше плеча; в другой руке человек держал массивный посох с прикрепленными вверху дисками. Между ступней лежал плотно увязанный пучок веток.

Бернардо вгляделся в лицо человека.

— Он что, не дышит?

— Нет, — сказал Сальвестро из-за его спины.

Лицо да, собственно, и все тело с виду пребывали в столь совершенной сохранности, что оба понизили голоса, опасаясь разбудить сидящего.

— Мертв, что ли?

— Да, — сказал Сальвестро. Потом добавил: — Прикоснись к нему.

Бернардо осторожно притронулся к одеянию. Ткань в месте прикосновения рассыпалась. Бернардо удовлетворенно кивнул.

— Нет, — сказал Сальвестро. — Прикоснись к нему самому. К телу.

Великан снова приблизился к фигуре, раздумывая, где бы потрогать. Ну, скажем, лоб. Да. Он протянул руку, чтобы прижать ладонь ко лбу сидящего.

— Брр!

В ужасе отшатнувшись, Бернардо отпрыгнул назад и заорал:

— Сальвестро, черт тебя подери, ты же говорил, он мертвый!

— Да, мертвый.

— Но он же еще теплый…

Сальвестро ничего не сказал. Проделав то же самое раньше, он и сам отскочил. Но потом, преодолевая странную смесь страха и отвращения, которые перехватывали ему горло, он прижал руку к груди сидящего. Грудь была совершенно неподвижна. Сердце прекратило биться, легкие перестали дышать, причем очень давно — судя по состоянию ткани, наброшенной на плечи. Человек был мертв. И все же его тело оставалось теплым. Лицо Бернардо выражало испуг и непонимание. Он, казалось, не мог отвести взгляд от мертвеца.

— Кто это? — спросил он шепотом.

Сальвестро собрался было сказать, что не знает, но тут тишину помещения нарушил третий голос.

— Король Нри! Я доставил вам приветствия от Фернандо Католического, короля всей Испании. Я — дон Диего из Тортосы, слуга моего короля…

Оба они с изумлением уставились на Диего, который стоял на краю ямы, прижав одну руку к груди, а другую простерев перед собой, дабы придать веса своим словам.

— Сир, мой король велит мне принести вам приветствия от его имени. Я добрался сюда, чтобы молить вас вручить мне Зверя, которого в здешних местах называют Эзоду, ибо таково желание моего короля, а следовательно, и мое также. Итак, я прибыл к вам за этим, король Нри. Это, — он указал на уставившуюся на него пару, хотя сам на них не смотрел, — мои спутники, Сальвестро и Бернардо. Они из… Откуда они, я не знаю, но они мои слуги. А сам я — Диего из Тортосы, слуга Фернандо Католического, короля всей Испании…

Он приостановился, чтобы перевести дух, затем его голос зазвучал снова.

— Король Нри! Я доставил вам приветствия от Фернандо Католического. Я — дон Диего из Тортосы, слуга моего короля, короля всей Испании…

Страшная разноголосица. Сначала животные из леса: щебет, рык, мычание и визг, причем все их крики перемешаны, ибо звери объяты бессмысленной паникой. Блеянье коз, которых гонят вдоль берега реки. Кто-то протискивается сквозь толпу со связкой пищащих цыплят.

А разве люди вели себя хоть сколько-нибудь иначе? Их одобрительные слова так и ударяли ей в уши — невероятная смесь кудахтанья, возгласов, разрозненных криков, бессмысленных воплей, всех тех звуков, что порождаются возбуждением. Она находилась в самой гуще этого, испытывала давление тел, все прибывавших и прибывавших. Теперь ей оставалось лишь твердо стоять на ногах, чтобы пути, по которым они следовали, огибали ее. Ей показалось, что она мельком увидела Гбуджо. Его убитое лицо. Люди ручьями истекали из своих хижин и отгороженных участков. Она слышала стук молотков, удары топоров, вонзающихся в деревья. Да, думала она, стоит отправить их в лес, если так предписывает Эзе Нри. Посреди реки нди-мили-нну спешным порядком сворачивали свои биваки. Остров уменьшается и скоро будет затоплен: янгби уже шло вниз по реке, и та вскоре снова поднимется. Нри теснее сгрудились вокруг нее. Намоке где-то там, ближе к переднему краю, подумала она. Охотники давно отправились в путь. Шум, все более сильный шум назойливо стучал по ее черепу, пока тот не зазвенел, пока все это неистовство не прошибло ее до костей. Они были почти готовы. Времени больше не оставалось. Она отдалась всему этому гаму и грохоту — пусть колотит, лишь бы быстрее управиться.

Затем в полет ринулся огромный рой: сперва — отдаленное жужжание, миллион звуков, перепуганных между собой. Она не могла выделить ничьего в отдельности голоса из этого нарастающего рева, из огромной волны понуканий и призывов: быстрее, быстрее, быстрее…

Жди, сказала она себе.

Эзоду топчется на наших могилах…

Она не обращала внимания на их сетования, просеивая массу голосов, которые теперь обрушивались на нее, и каждый старался перекрыть все остальные.

— Нри! — воззвал голос, который мог принадлежать Намоке.

Они отправлялись. Нри, эхом откликнулась она, и тотчас отозвались духи: Нрруррри-и-и-и-и-и… Издевательский смех вознесся над их причитаниями: Хе, хе, хе… Она знала, кто это был. Эри — вот уж кто ничем бы себя не выдал, и ему одному ни до чего не было дела. Они были твоими сыновьями, подумала она. Смех стих. Ноги повели ее сами. Кое-где виднелись факелы. Слишком много было там голосов, слишком много поколений, и чем дальше уходила она, тем гуще все это становилось и сильнее наваливалось на нее: иловая стена, сквозь которую она не могла пробиться. Она не могла найти, кого искала.

Дочка?

Голос был далеким, но отчетливым и не смешивался с остальными. Она могла последовать за ним — одинокое насекомое с перышком, приклеенным к спинке каплей смолы. Она могла бежать за ним. преследовать его, пока он не предпочтет остановиться.

Она погналась, а люди вокруг нее словно увлекали ее за собой, приближаясь к ней и не сводя с нее глаз, меж тем как она уносилась, мчалась за своей игривой добычей. Она знала, что окружающие ничего этого не видят. Все звуки, издаваемые людским роем, сделались для нее едва слышным лепетом. Она удалялась все дальше, или погружалась все глубже, или тянулась назад и чувствовала, что сама вся растягивается в своем преследовании, а тот ускользал от нее с такой легкостью, что, казалось, это не она гонится, а ее уводят или даже утаскивают прочь. Люди вокруг нее находились так близко, что она ощущала тепло их тел. Они будут обступать ее со всех сторон по пути из Оничи в Нри: деревушка у реки, затем лесные тропы. Потом склон, ведущий в их деревню. Плантации нри и русло ручья. Они окажутся перед куском пыльной, лишенной растительности земли, перед дверью, настолько тяжелой, что никто из людей не в состоянии ее открыть, перед изгородью, которая уходит все дальше, и дальше, и дальше… Комнаты Эзе Нри. Там она их покинет. Она — Эзе Ада, и все эти имена ей знакомы, все места известны. Однако внутри себя она сейчас находилась так далеко, что боялась: ей никогда не удастся вернуться. Что, если она не найдет дороги обратно? И тогда голос звучал снова, тот голос, за которым она гналась, звучал теперь холоднее, чем прежде.

Слишком поздно…

Мальчик набрал полный калабаш древесных углей из кучи во дворе, затем принес его старику, который что-то проворчал и стал пригоршнями подсыпать топливо в огонь — побольше туда, где пламя полыхало ярко, и поменьше туда, где угли еще не занялись.

— Огонь должен гореть равномерно, — сказал старик, разбрасывая последние несколько кусочков над крохотным языком пламени, лишь мгновение назад искоркой пробившимся к жизни. — Равномерно вот так, — он провел ладонью горизонтально, — и вот этак. — Он стал рассекать ладонью воздух на ломти, тоже горизонтальные, всякий раз опуская руку чуть ниже. — Огонь надо готовить медленно. Слоями, как глину. Когда тебе нужно больше жару, убираешь один слой, и вот он тебе, жар. Это просто.

Мальчик кивнул. Таскать уголь он начал незадолго до полудня. Сжигание древесного угля, решил он, очень похоже на его приготовление. Пока не было ни единого признака, что они занимаются чем-то еще, кроме подготовки костра. Никакого указания на то, что им наконец предстоит заняться литьем.

— Прекрати кивать. Стоишь здесь, словно твоя матушка, когда варит ямс, и ни слова не понимаешь из того, что я тебе говорю. Все должно быть равномерно. Надо все делать так же. Горячая глина и холодная или бронза расплавленная и застывшая. Разные вещи друг друга не любят и трескаются при встрече. Нельзя же, чтобы Эзе Нри треснул, а? — Старик мельком глянул на форму, стоявшую на скамье рядом с короткими металлическими штырями, и мальчик подавил ухмылку: чаши, прикрепленные к ее верхушке, по-прежнему напоминали уши. — Если бронза расколется, железные кольца ничем не помогут. Они держат только форму…

Мальчик едва было не кивнул, но сдержался.

— Да, — сказал он, взял калабаш и отправился во двор за очередей порцией угля.

— Я еще не все рассказал тебе об огне! — крикнул старик ему вслед. — Нам пока не нужен уголь!

Мальчик и ухом не повел.

Он начинал уставать от этого старика, раздраженный его нытьем, его нудными шутками. Даже оскорбления сделались скучными. Он теперь просто не обращал на них внимания, хотя это случалось все реже и реже, да и слова становились все менее обидными. Когда это случилось в последний раз? Кажется, что-то насчет литников? Он наполнил калабаш углями и отнес его обратно в хижину.

Ближе к вечеру вернулась Игуэдо. Когда садилось солнце, высокий гребень отбрасывал на лес длинную тень, заполнявшую долину словно беззвучное наводнение. Старуха как будто возникла из ниоткуда: прислонившись к дверному косяку и скрестив на груди руки, она, казалось, все время там стояла, наблюдая за ними. Старик поспешно поднял взгляд и снова повернулся к огню, плоскому блюду, полному жара, который шел от пола хижины и пульсировал черным и красным. В качестве кочерги он использовал железный прут, кончик которого светился тусклым оранжевым светом. Когда старик опустил прут в ведро с водой, раздалось короткое шипение и пыхнуло паром. В хижине было душно, и слабые дуновения воздуха, проникавшие через дверной проем, по контрасту казались ледяными. И старик, и мальчик вспотели. Каждый вдох обжигал им горло. Игуэдо казалась безразличной, она просто стояла, смотрела на них и не делала никаких замечаний.

— Готово, — сказал наконец старик. Потом, как будто обращаясь к форме, сказал: — Теперь ты никуда не денешься.

Огонь трепетал, пуская беспламенные сгустки жара в два лица, склонившиеся над ним. Жар, казалось, проникал внутрь головы, вспыхивая там и причиняя боль, но теперь они не могли от него отвернуться, удерживая тяжелыми щипцами форму и перемещая ее так, чтобы поставить в самую сердцевину огня. Когда это удалось сделать, старик подгреб углей к краям и принялся укладывать бронзовые обрубки в чаши на верхушке формы. Не уши, сказал себе мальчик. Плавильные тигли. Старик передвигал тусклые прутья щипцами, ворошил, раскладывая по-новому, и что-то при этом бормотал. Мальчик озадаченно нахмурился и придвинулся ближе, чтобы разобрать слова.

— Теперь тебе там тесновато, теперь порядок. Тебе оттуда не выбраться, а? Глина слишком твердая? Ну конечно же…

Последовала пауза, но несколькими секундами позже старик продолжил, как бы не подозревая, что его кто-то слышит.

— Как ни старайся, а вот так никуда тебе отсюда не деться. Содрать ее с себя? Не выйдет. Выбраться можно только одним путем. Думаешь, можно носиться по лесу, как зверь, чтобы солнце не опаляло тебе спину, чтобы твоя чудная белая плоть, мягкая, словно сыр, не загрубела, — а брат пусть работает… Чтобы половина народа голодала, прежде чем ты соизволишь взяться за мотыгу? Что ж, теперь мы тебя поймали, и есть только один способ выбраться отсюда. Мы тебя изжарим, вот что мы сделаем. Мы тебя расплавим. Сожжем тебя, вот что мы сделаем…

Сомнений не было: все эти реплики он адресовал форме для отливки. Мальчик через плечо бросил взгляд на Игуэдо, которая качала головой, сокрушаясь такой глупости.

— Безмозглый старикашка, — сказала она. В голосе ее не было и тени расположения. — Тебя самого скоро в глину закатают.

Старик не поднял взгляда. Он возился с бронзовыми прутьями в тиглях, которые теперь, поддаваясь жару, начинали сгибаться и оплывать. Его рука слегка дрожала, когда он протянул ее над жаром, чтобы шевельнуть один из прутьев кочергой. Мальчик видел, как от усилия лицо старика исказилось гримасой. Он думал об оскорблениях, которыми осыпал его старик, о своем собственном молчаливом терпении, о своем унижении, если тот действительно имел в виду именно то, что говорил. Как глупо. Почему он с этим мирился? И от кого? От слабоумного старикашки, который и говорить-то не мог ни о чем другом, кроме как об Эри или его сыновьях. Он вспомнил дурацкую историю, выдуманную стариком. Дурацкую, даже если все так и произошло на самом деле.

— Ификуаним украл землю своего брата, — сказал он.

Старик поднял голову.

— Ты сам так сказал. Это он был вором, а не его брат.

Старик казался изумленным, едва ли не ошарашенным. Прекрасно, подумал мальчик.

— Ификуаним — вот кто поступил дурно. А после того, как он поступил дурно, он еще и повел себя как глупец. Закатать своего брата в глину и изгнать его из леса…

— Он его не изгонял, — пробормотал старик. — Этого он не делал. Эзоду сам убежал.

Мальчик пропустил его слова мимо ушей — это ничего не меняло.

— Ификуаним глупец. Глупо так поступать. Надо было вогнать тот рог в шею брата, а не прилаживать к кончику его носа. Надо было его убить…

— Что ты понимаешь, парень? Что ты… — Это было сказано тем же презрительным тоном, что и раньше, но теперь, похоже, старик попросту начинал брюзжать. Старый блеющий козел.

— Что случится, когда глина треснет? — настаивал мальчик — А, старик? Что случится, когда Эзоду вернется? Когда этот брат вернется в те места, некогда принадлежавшие ему, — что тогда произойдет?

Старик выпрямился, повернулся и посмотрел мальчику в глаза. Если не считать слабого шипения огня, в хижине стало совершенно тихо. Они уставились друг на друга, и мальчик подумал, не зашел ли он слишком далеко. Он хотел просто подразнить старика, вот и все. Теперь же ответ будет сокрушительным и непредвиденным. И он останется в дураках. Но секунды все растягивались, а старик по-прежнему молчал. Да ему просто нечего сказать, понял мальчик. Старик что-то бормотал, но слишком тихо, чтобы можно было расслышать. Мальчик придвинулся ближе. Старик взял щипцы, продолжая бормотать.

— …никогда не случится. Никогда. Он в глине. Вернуться? Он не может вернуться. Расколоть глину? Глина не расколется. Он там вроде личинки. Извивается и корчится, пытаясь выползти наружу. Но не может. Не выползет. Никогда…

Бронза начала плавиться. Мальчик посмотрел через плечо старика и увидел, что тугая поверхность подрагивает. С секунду цвет ее становился насыщеннее, а затем словно весь жар огня обрушился на металл: нестерпимое сияние — на одно мгновение цвет меда — и никакого цвета вообще. Вместо этого явился свет, чистый, ослепительно-белый свет, на который мальчик мог смотреть не дольше, чем на солнце.

— Теперь мы его достанем, — негромко сказал старик, и пока он это говорил, расплавленная масса света точно разбухла.

Неожиданно самый верхний тигель начал извергать брызги. Капли бесцветной жидкости падали в огонь, который был наготове и тут же обращал их в извивы едкого дыма.

— Дурной запах, а, парень?

Мальчик не ответил. Старик взял свои тяжелые щипцы и ухватил форму посередине. Железные кольца стали источать красное и белое сияние, когда он поднял и наклонил форму, расплескивая металл, заливая содержимое тиглей в желоба каждого из противоположных каналов, пока потоки света и жара не встретились друг с другом. Руки старика дрожали от тяжести, которую приходилось удерживать. На спине проступили бугры мышц. Мало-помалу старик наклонял форму, и все его тело закостенело от напряжения. Бронза медленно втекала в форму. Потом она вроде как стала течь быстрее. А потом вдруг ее не стало.

Старик повалился навзничь, грудь его вздымалась. Вода в ведре забурлила, поглотив щипцы. Мальчик протиснулся мимо Игуэдо и, пошатываясь, вышел во двор. Кожа его горела, и когда ее коснулся прохладный ночной воздух, мальчику показалось, что он нырнул в холодную воду. В ногах чувствовалась слабость, его лихорадило. Он уселся рядом с тем, что осталось от кучи древесного угля, и, возможно, даже уснул, но надолго ли, ему было неведомо. Он не знал, слышат ли он звуки, доносившиеся из хижины, или это ему приснилось. Когда Игуэдо потрясла его за плечо, было еще темно.

— Фенену. Фенену, вставай. Пойдем в дом.

Он встал и потряс головой, чтобы в ней прояснилось. В хижине он увидел старика, грузно лежащего на земле среди разбросанных черепков формы. Когда мальчик вошел, старик приподнял голову; в лице его что-то изменилось. Теперь на нем отражалась скука и что-то еще: возраст. До этого он был старым, ныне же стал древним, и мальчик не мог объяснить себе, в чем именно выражалась эта перемена. Он приблизился, одновременно зачарованный и испуганный этим преображением.

— Эри прорезал реки. — Голос старика был едва не громче шепота. — Эри укрепил землю. Он вырастил ямс, — пробормотал он.

— Да, да, да! — вмешалась Игуэдо грубо и раздраженно. — Эри сделал так, чтобы сияло солнце, росла трава, пели птицы и плавала рыба. Все такое. Да, Эри укрепил землю. Да, Эри посадил ямс. Но теперь земля твердая. Теперь ямс растет. Реки прорезаны. Что толку теперь от Эри?

— Старуха…

— Что толку, а? Пора сунуть Эри в его яму. Дать ему бивень Эньи, чтобы тот напоминал ему о его сыновьях…

— И о его дочери? Первой Эзе Ада?

— Думай, что говоришь, старик!

Крикнув это, она шагнула вперед и даже замахнулась. Мальчик, оказавшийся между ними, попытался вжаться в самый дальний угол хижины. Старик поймал его за запястье. Хватка его была теперь слабой. Мальчик с легкостью смог бы вырваться, стоило ему захотеть.

— Ификуаним не был не прав, — сказал старик. — Не был. Но и прав тоже не был. Он сотворил Эзоду, он и Эньи…

— Да? — откликнулся мальчик.

Он ничего не понимал в происходящем. Что-то неправильное крылось в этой столь внезапно вспыхнувшей вражде между Игуэдо и стариком, что-то застарелое и приевшееся.

— Теперь ты сам должен решить, — сказал старик.

— Решить? Что решить?

Старик помотал головой. Мальчик почувствовал у себя на плече руку Игуэдо.

— Пойдем со мной.

— Но что? Что я должен решить? — настаивал мальчик.

— Тебе обо всем скажет Уссе. А теперь пойдем со мной, — сказала Игуэдо.

Старик отвернулся.

Мальчик поднялся и направился было к двери, но когда дошел до нее, то обнаружил, что Игуэдо направилась в заднюю часть хижины и теперь что-то искала в темноте. Она резко взмахнула рукой, призывая его к себе. Где-то там старик держал свои инструменты. Огромная груда старых корзин, части сломавшейся мебели, изношенные циновки, скорлупа кокосовых орехов, странные палки и прочий неисчислимый хлам — все это было привалено к стене. Игуэдо расчищала к ней проход, швыряя то, что попадалось ей под руку, через плечо, так что посередине хижины образовывалась новая груда. Мальчик нагнулся, чтобы ей помочь, и вскоре там не осталось ничего, кроме хрупкой рамы с переплетенными пальмовыми ветками внутри, — выходило нечто вроде ширмы. Игуэдо отбросила ее в сторону, и обнаружился низкий дверной проем.

— Сюда.

Он ожидал, что окажется среди кустов, которые, как ему представлялось, окружали огороженный участок со всех сторон. Вместо этого он увидел еще одну комнату, очень узкую. Под ногами он ощущал сухие листья, покрывавшие утоптанную землю. Значит, стена, оставшаяся позади них, была чем-то вроде перегородки, а в той, что впереди, действительно имелся выход наружу. Женщина повела его влево, и они снова пригнулись, проходя через низкий дверной проем. Еще одна комната. Или зал. Листья под ногами исчезли. А крыша над головой вроде бы сделалась выше.

— Ты что-нибудь видишь? — спросила она.

Он сказал, что да, видит, хотя совершенно не понимал, как такое возможно. Арочный проход в одной из боковых стен вел в другой зал, больше предыдущего по размерам, а следующий оказался еще больше. Затем последовали несколько комнат поменьше, где стены и полы были сделаны из затвердевшего ила, гладкого и прохладного на ощупь. Полы имели форму чаши и плавно поднимались по краям, переходя в стены. Мальчик провел пальцами по арке, ведущей в следующую комнату, и лишь тогда до него дошло, что на участке старика ну никак не могло быть столько комнат, да и сам участок не мог простираться так далеко. Далеко ли он зашел? И где оказался?

Внезапно встревоженный, он остановился. Что-то тяжелое ударило его по ноге. Игуэдо несла корзину — судя по ее виду, тяжелую. Мальчик догадывался, что в ней такое.

— Где мы? — спросил он. — Куда мы идем?

Ее лицо оставалось бесстрастным, спокойным.

— Ты хотел увидеть белых людей, — напомнила она ему.

— Белых людей? — Он помотал головой и при этом увидел, что лицо ее расплывается в улыбке. — Я передумал, — сказал он поспешно. — Я хочу вернуться.

…слишком поздно…

— Нет, не поздно, — возразил он. — Мы просто повернемся, пойдем обратно, потом свернем… — Он пытался вспомнить. — Свернем…

— Вернуться нельзя, — сказала она, железной хваткой сжав его запястье. — Реки текут только в одну сторону. Возьми-ка это.

Она протянула ему корзину.

— Что это? — спросил он, хотя вес бронзы подтверждал его недавнее предположение.

— Ты знаешь, что это.

Верно, подумал он. Но это не может предназначаться мне. Только Эзе Нри носит свой образ в бронзе.

— Передашь это Уссе, — сказала старуха. — И не задавай мне вопросов, на которые ты и так знаешь ответы. Только Эзе Ада может обмыть тело Эзе Нри. Только она может короновать его преемника.

— Уссе? Но ведь она?..

Он осекся. Еще один вопрос, на который он и так знает ответ. Мальчик отвел взгляд, понимая, что подразумевала старуха. Он знал, что не услышит за это время никаких шагов, никакого движения, вообще ни звука. Все, что он слышал, было биением его собственного сердца. И он знал, когда повернулся, что ее там не будет; что когда он наконец решит двигаться, то не найдет ее; что когда он будет окликать ее по имени, то ответа не последует. Вопросы и ответы на них. Все они известны. Ни один из них не понятен. Он мог лишь ощупью двигаться дальше, пробираясь через залы своего неведения.

— Игуэдо! — крикнул он и продолжал выкрикивать ее имя, пока в ответ не прозвучал ее голос:

— Игуэдо? Эту сказку, Фенену, рассказывают только женщиты.

Ее голос, но не ее.

— …итак, государь, именно таким образом и по этим причинам я передаю приветствия от Фернандо Католического, короля всей Испании. Я — дон Диего из Тортосы, как я уже упоминал, слуга моего короля, который велел мне приветствовать вас в здешних местах. Итак, передаю вам приветствия, король Нри, от короля всей Испании, чье желание состоит в том, чтобы передать Зверя Папе Льву, святому отцу, нашему Папе…

Так оно и продолжалось, итак-это и поскольку-то, то громче, то тише, и, как показалось Сальвестро, длилось не один час. Диего стоял над ними и произносил речь, которая разбухала и растекалась, поворачивала обратно и отпрыгивала в сторону, изобиловала парафразами и восклицаниями, повторяла саму себя и допускала отклонения настолько далекие, что они охватывали подвиги Диего при Равенне, то, как его предали в Прато, его унижение в Риме, а также его путешествие к здешним местам, называемым Нри. Время от времени речь, оставаясь единым целым, возвращалась к первоначальному приветствию, и слова «Король Нри!» уведомляли о том, что все начинается сначала, хотя по мере того, как текло время — и речь вместе с ним, — это обращение к мертвецу, сидевшему рядом с ними в яме, все больше приобретало характер знака препинания или же якоря, с помощью которого Диего вместе со своим грузом зависал в потоках этой диатрибы, и тому ничего не оставалось, как уносить его снова и снова. Было во всем этом, однако, и некое движение вперед или же усиление накала, думал Сальвестро, или воображал, или грезил. Теперь Диего размахивал своим клинком.

— А посему, король Нри, я стою теперь перед вами в качестве посланника моего господина, короля всей Испании, Кастилии, Арагона, Наварры, Гранады и Королевства обеих Сицилий, как я уже говорил ранее, короля, именуемого Фернандо Католическим. Моего так называемого господина. И господина, как кажется, Папы, который мало того что не свят, но еще и убийца, а также мой враг и тот, кто вверг меня в опалу. Я пронзил бы его насквозь, если бы мог. И… И Фернандо тоже, ибо моя верность ему подорвана, причем не мною. Он бросил им меня на расправу при помощи своего ставленника Кардоны, этого напыщенного труса, быстро произведенного в «вице-короли», и он повесит меня, если я вернусь, за убийство самодовольного придворного, совершенное по ошибке. Да, король Нри, в ране, которая мне нанесена, повинны они все. Я представляю, как все они корчатся, точно змеи на вертеле, на острие этого клинка… Так или иначе, король Нри, учитывая все эти причины, все обиды, все клеветнические измышления, я стою здесь перед вами и готов служить вам верой и правдой.

Ему, должно быть, это снится, подумал Сальвестро. Не столько это последнее причудливое заключение, не овладевшее им утомление и даже — при всем жаре капитана — не убаюкивающая монотонность речи Диего склонили Сальвестро к мысли, что на самом деле он спит. Дело было в голосах.

Сначала они глухо шумели, потом зажужжали, а затем жужжание стало громче, с отдельными выкриками и воплями, слегка поднимавшимися над общим гамом. Голоса, однако же, были приглушенными, или размытыми, или сглаженными, или придавленными, неспособными достичь достаточной высоты, чтобы Сальвестро мог их разобрать, и как только они делались громче, снизу поднималась донная волна шума. Голоса становились ближе. Шли к нему. Он был один — ничего нового. Но где?

Он помнил небеса, похожие на эти, молочную дымку рассеянного света, слишком яркую, чтобы смотреть на нее прямо. Казалось, сейчас он и находился в такой дымке, и нельзя было различить, где верх, где низ, и не было протяженности ни в одном из направлений. Но должен ведь он стоять на чем-то — или как? Да. На траве. Ara, ладно. И где-то там, в стороне, пруд, а за ним растут несколько берез, а потом будет небольшой огород с дикими сливами. Скользящий мимо угорь. Все это не появлялось из дымки, но возникало так, словно глаза его были ослеплены солнцем, а теперь к нему возвращалось нормальное зрение: все это всегда здесь было. Он просто ничего не видел, вот и все.

Вслед за тем появился источник шума: толпа людей, или армия, или сонмище разъяренной черни, потому что чем больше их оказывалось перед глазами, тем дальше он видел их подпрыгивающие головы и раскачивающееся оружие — короткие массивные мечи, пики, дубины с шипами, — все они накатывались вперед, словно человеческое море… Прямо на него. Пора бежать, вяло подумал он.

…слишком поздно…

В самом деле, ведь они уже были рядом, были вокруг него, время бежать безвозвратно миновало, однако же они отнюдь не набросились на него, подобно стае голодных собак, не стали охаживать его дубинками, дробя кости, как он того ожидал, — нет, армия эта потекла вокруг него, обогнула его, подхватила и увлекла за собой, погребла его в своей гуще, где шум толпы поглотил его, галдеж толпы заколотился у него в голове, где каждый отдельный голос затоплялся и притуплялся всеобщим ором: какофония неясных устремлений, каждый из голосов теряется во всех остальных. По-видимому, они шли долго, издалека — и отчаянно хотели остановиться.

Сальвестро огляделся и начал обнаруживать знакомые лица среди окружающего его моря голов: сначала Диего, кричащего со всеми остальными, с лицом, красным то ли от возбуждения, то ли от холода, затем отца Йорга, чье зрение чудесным образом восстановилось, размахивающего серебряным крестом и громко служащего полевую мессу солдатам, которым вскоре предстоит умереть, а также Бернардо, ростом почему-то не выше всех остальных, потом других монахов, Герхарда, плюющегося при виде язычников, Ханса-Юргена с ним рядом, а позади Ханса-Юргена обнаружились несколько человек, которых он видел в «Сломанном колесе», но в жизни с ними не разговаривал. А затем, на самом краю этой толпы, он увидел ее, каким-то образом отделенную от всех этих оборванцев, беззаботно прыгающую, перескакивающую через кочки в своем незапятнанном белом платье: Амалию, что было невозможно. Прежде всего, она была слишком маленького роста, чтобы Сальвестро мог увидеть ее поверх изрыгавших проклятия голов. К тому же, думал он, ей здесь не место. Нечего ей вмешиваться в эти дела, потому что теперь он знал, куда направляется эта армия и что сделает — или же не сумеет сделать.

Земля начала подниматься. Сальвестро бросил взгляд вдоль берега и увидел плоские болота, прерываемые кучками молодых деревьев, берез и ясеней, но ни малейшего признака того, что остров когда-либо был населен, ни хижин, ни изгородей. Нет, не так, подумал он. До этого здесь обитал некий народ. Вдалеке виднелись гигантский каменный дуб и береговой изгиб. Потом Сальвестро снова посмотрел вперед. Армия растянулась в одну линию. Им некуда было дальше идти, и шум, производимый ими, изменился: боевые кличи и хвастливые угрозы уступали место негромкому ворчанию, обескураженным вскрикам, разочарованным вздохам: эти звуки говорили о том, что цель утрачена, что устремления не воплотились в жизнь и больше их нет. Мало-помалу голоса замирали. Они вынуждены были остановиться на краю, на самой оконечности мыса. И молчали.

Сальвестро протиснулся между ними и посмотрел вниз, в желто-серые воды, лениво плескавшиеся вокруг утеса. Снизу на него уставился Водяной, подражая всем его движениям. Водяной выглядел смехотворно: руки и ноги болтались туда и сюда, а тело висело в воде, меж тем как тело самого Сальвестро покачивалось наверху, на грубом краю утеса, среди сомкнутых рядов армии Льва. Он видел, как растягиваются и искажаются его очертания. Водяной разваливался, разбивался на части, рот его невозможным образом растягивался. Чтобы поглотить его?

Никлот!

Пока еще нет. Люди вокруг него молчат, а их ориентир, к которому они так долго стремились, невидим и недостижим, как бы ни искали они взглядами пропавшие стены и валы, как бы ни прислушивались, пытаясь расслышать гомон голосов, стук шагов, лязг и дребезг утонувшей Винеты…

Сальвестро!

Но они ничего не видят, ничего не слышат. Они повернут обратно. Они доставят сюда камень из далеких каменоломен Бранденбурга, чтобы построить здесь церковь — памятник своему недоумению… Об этом ему рассказывал Водяной. Сальвестро снова мельком глянул на него, а потом стал смотреть во все глаза. И как только он не заметил этого раньше? Водяной был черным.

— Сальвестро, Сальвестро, проснись!

— Никлот, — пробормотал он, открывая затуманенные сном глаза. — Так меня зовут. Или звали.

Перед ним было чье-то лицо, черное, не молодое и не старое, и не лицо Водяного. Юноша, решил он. Диего умолк и, похоже, — Сальвестро моргал, отыскивая на полу точку опоры, чтобы подняться, — стоял на коленях перед трупом. Бернардо стоял с ним рядом, глядя вверх. Потом юноша сказал что-то непонятное, поворачиваясь к кому-то за пределами ямы, и ответа того человека Сальвестро тоже не понял, но узнал его, несмотря на густо раскрашенное лицо и заплетенные в колечки волосы.

— Вылезайте, — сказала Уссе.

Бернардо встревоженно посмотрел на него. Сальвестро медленно поднялся на ноги, но Диего по-прежнему стоял на коленях перед сидящей фигурой.

— Все вылезайте.

Юноша снова обратился к стоявшей над ними женщине. Когда он умолк, Уссе помотала головой.

— Я — слуга короля Нри, — неожиданно сказал Диего, по-прежнему стоя на коленях и обращаясь как к мертвецу, так и к живой женщине у себя за спиной. — Я повинуюсь ему. Я останусь при нем, ибо поклялся ему в верности.

Последовал еще один короткий диалог на местном языке, под конец которого Уссе просто пожала плечами. Сальвестро удивлялся своему пробуждению: как это он мог видеть во сне остров, но проснуться все равно здесь?

— Тогда оставайся, — равнодушно сказала она коленопреклоненному солдату. — А вы двое, — она указала сначала на Бернардо, затем на Сальвестро, — следуйте за мной.

Пыль во дворе походила на белый песок. Крыша Обы, омываемая лунным сиянием, отбрасывала резкую черную тень. За стеной колыхался слабый оранжевый свет, едва видимый отсюда. Факелы ждущих людей, подумал он. Фенену смотрел, как двое белых неуверенно скользнули через массивную деревянную дверь — сначала тот, что поменьше, потом его товарищ.

— Куда они идут? — спросил он у женщины, стоявшей у него за спиной.

Это она отдавала им приказы, говоря с ними на их языке.

— Куда ты их отправила?

И тут раздались крики. Он слышал, как голоса белых перекрывают общий гвалт. Звучали они грубо, словно звериный рык.

— На реку, — ответила Уссе.

Задумайтесь о тройственной природе рек. Исток, течение и устье. Реки укрупняются по мере приближения к морю, расширяются или углубляются, накапливая пожертвования со своих водосборных площадей, которые, в свою очередь, накапливают в себе дожди. Идут дожди — разливаются реки. Эта связь является чисто причинно-следственной — перед нами простейшая система оборота воды, — и поскольку дожди, во всяком случае здесь, являются единожды в год, то можно было бы ожидать однократного ежегодного разлива. Вместо этого река предлагает их дважды в год, большой и малый; полнокровный, рушащий берега неистовый поток, за которым дней через девяносто следует нечто вроде обратного прилива, несильной волны или слабого отзвука, при котором уровень воды повышается на фут или два, а затем опускается… Неопасное и неинтересное явление, известное под названием янгби в окрестностях Иды, где оно иногда уносит какое-нибудь непривязанное каноэ…

Задумайтесь о трижды бедственной природе этой конкретной реки, о разъединениях и сегментах ее верхнего, среднего и нижнего течений. Вершина и хвост текут через леса и саванны, журчат по лощинам и разливаются по руслам, окруженным зеленью и растительностью. Влажный сезон здесь поистине влажен. Середина, однако, протекает через палящую пустыню, извиваясь и испаряясь под ослепительным безоблачным небом. Отсутствие облаков означает отсутствие дождя. Отсутствие дождя означает отсутствие разлива. Эта часть реки не вносит никакого вклада в общее дело, это приживалка, прогибающаяся середина речного амфимакра, всего лишь расстояние, которое должен преодолеть разлив верхнего участка, чтобы достичь нижнего, а разлив нижнего всегда проходит к моменту запоздалого прибытия истощенных вод сверху, после того как минует гарматан. Тогда разлив уже становится не более чем вздутием, аномалией местного масштаба на протяжении всего оставшегося пути. В лучшие годы он способен поднять брызги вокруг скал у Ансонго, но в остальном — более или менее безрезультатен, печальный и бесполезный водный бугор, способный подняться разве что над самыми низкими отмелями…

Не очень высокая, но достаточно широкая песчаная отмель на полпути между Оничей и Асабой обычно служит местом для шумливого рынка. Янгби спешит вниз по течению от Иды, как бы предвкушая, что сможет затопить хоть какую-то землю, смывая рыночных торговок, перекатываясь над невысоким песчаным горбом и тем самым устраивая собственное наводнение…

Но рынок к тому времени обычно уже свернут, причем торговцы ничуть не расстраиваются — они знают, что янгби долго не продлится. Как правило, отмель выглядит пустынным пологим наносом, но только не в этом году. В этом году — нынешней ночью — она кишмя кишит разной живностью, привязанной к плотам.

Здесь есть и козы, и свиньи, и собаки, и крысы. Имеются белки, гекконы, ящерицы и крыланы. В разнокалиберных клетках, сплетенных из ветвей молодых деревьев и слоновьей травы, сидят куры, хохлатые цесарки, птицы-носороги, попугаи и плодоядные голуби. В других клетках содержатся жабы, лягушки, раки-отшельники, бродячие, а также волосатые мангровые крабы. На одном из плотов собраны бабуины, на других — шимпанзе, а еще один служит временным обиталищем для одинокой угрюмой гориллы. Передвижную платформу, собранную из бальсовых бревен, делят между собой три антилопы, а мелкий безрогий скот группами от двух до семнадцати особей загнан на некие понтоны с оградами. Есть бык. Есть черепаха. Немало здесь и змей, привязанных к палкам.

И как следствие, окутанная ночным мраком песчаная отмель оглашается блеянием, хрюканьем, лаем, лопотанием, шипением, клекотом, карканьем, щебетом и чириканьем, кваканьем, писком, рыком, скулежом, уханьем, воплями, стрекотанием, воем, мычанием и ультразвуковым свистом, потому что, каким бы слабым оно ни было, янгби сейчас вползает на края непостоянного островка и вода, уровень которой постепенно поднимается, уже омывает ближайшие к ней суденышки, построенные на скорую руку. Недавно отплыли три лотка с зябликами, и пернатые их команды печально пищали, прежде чем их шумно пожрали недремлющие крокодилы. Скоро за ними последуют несколько корзин с жабами. Какофония началась даже еще до того, как те, кто отбуксировал всех их сюда, успели влезть обратно в свои пироги и исчезнуть в темноте. Теперь, когда скот топочет, куры взмахивают крыльями, а печальная обезьяна неумело пытается освободиться от пут, кажется, что каждое животное, способное издавать звуки, издает их на пределе своих возможностей. Кроме одного.

Самое большое из судов, собранных здесь, стоит в самом центре отмели. Возможно, именно этим объясняется спокойствие его пассажира. Или пассажиров. Их трое, хотя виден только самый массивный, горделиво стоящий на плоту, построенном из цельных стволов, к которому по всей длине прикреплены два каноэ, выступая по бокам, словно утлегари. Пока что он не издал ни единого звука, не шевельнул ни единой мышцей. Он просто стоит посреди гвалта, ожидая, пока вода не подхватит плот, а вместе с ним и двоих других пассажиров. Они в каноэ. Связанные.

— Сальвестро?

Вдвоем они выбрались за пределы участка и оказались лицом к лицу с поджидавшей их толпой. Их схватили, связали по рукам и ногам, а затем уложили в клиновидные гробы — во всяком случае, так показалось Бернардо. Он потерял из виду Сальвестро, когда того подняли и понесли на плечах через лес. В ушах у него звенели крики, а голова билась о боковые деревянные стенки, потому что его похитители продвигались с неимоверной быстротой. Внезапно полог леса оборвался, и все замолчали. Бернардо услышал журчание воды, а затем почувствовал, что его в эту воду опускают. Он оказался на плаву. Вокруг него плескались похитители. Он ощутил рывок, и его судно стали буксировать прочь от берега. Сначала слышны были только размеренные шлепки весел по воде, но постепенно их перекрыли более странные и перемешанные звуки: нераспознаваемый вой, пронзительные вопли и хрюканье.

То ли каноэ было слишком глубоким, то ли его так туго связали, но Бернардо не мог поднять голову и посмотреть поверх бортов. Но когда безмолвные люди вытащили его каноэ на берег и поволокли по песку, чтобы привязать к плоту, они, должно быть, прошли прямо под носом у зверя. Только что он беспомощно глазел на звезды — и вдруг вскидывается огромная голова и заслоняет собой небо. Голова величиной с бочку. Глаза как змеи. На конце носа — рог. Она смотрела на него сверху. Он смотрел на нее снизу. Потом голова скрылась из виду, каноэ подтащили к плоту, и Бернардо снова открылся вид на звезды.

— Сальвестро? — наудачу позвал он снова.

За последний час шум, производимый паникующими животными, постепенно поднялся до режущего слух гвалта, затем — столь же постепенно — утих непонятным образом. Непонятным до этого вот момента. Теперь он слышал, как в борта каноэ плещет вода. Один конец лодки приподнимался, когда вода пыталась сдвинуть ее с песка. Были и другие движения, но о них он предпочитал не думать. Движения на плоту. Их совершал Зверь.

— Сальв…

— Ш-ш-ш! — прошипел Сальвестро. — Что, если наши голоса его испугают? Успокойся, Бернардо.

Он пытался успокоиться. Сальвестро тоже напуган, по голосу слышно. Теперь его каноэ снова было более или менее на плаву. Лишь плот мешал ему поплыть вниз по течению, как все эти животные. Но где животные? Последним звуком, который он слышал, было одинокое мычание, становившееся все тише и тише. Затем — ничего. Тишина. Только плеск воды. Какое-то время Бернардо к нему прислушивался.

Плот тряхнуло.

— Сальвестро! Я не умею плавать! — крикнул он.

— Спокойно, Бернардо! — отозвался Сальвестро. — Нас стаскивает с отмели, вот и все.

Плот начал очень медленно скрести по дну. Примерно через минуту Сальвестро окликнул его снова:

— Не тревожься, Бернардо! — И добавил: — Бывали передряги и похуже, разве не так?

Бернардо почувствовал, что плот поворачивается, каноэ раскачивается вместе с ним и дрожит, скользя над отмелью. Передряги похуже? Он вспомнил полуночные побеги из деревень с остатками Отряда вольных христиан. Потом — как они сидели, съежившись, в окопе под пушками, у Равенны, а после этого — женщину в Прато… Ту, на улице. Потом — их собственное бегство, когда Сальвестро заставлял его нырять под черную воду, и он задыхался. Порой он был испуган. Он прятался под столами в «Сломанном колесе», потому что Сальвестро оставил его там одного, и он не мог вытащить из воды бочку, потому что та из-за чего-то застряла. Не по его вине. Явились монахи и подняли ее. Что еще? Он пролежал всю ночь в болоте, после того как маленькая девочка в белом платье убежала прочь, бросив их…

Теперь же он плыл вниз по реке, в темноте, обездвиженный и брошенный на дно каноэ, привязанного к плоту, на котором тот самый Зверь, что заманил их сюда, двигает свою тушу в разные стороны, заставляя каноэ подпрыгивать, так, будто хочет, чтобы они, все трое, опрокинулись. Бывали ли они в передрягах похуже?

— Нет, Сальвестро, — сказал Бернардо, — не бывали.

VI. Навмахия

Поношенные кожаные комнатные туфли Виолетты тихо постукивали по холодным плитам пола. Там, где обрывался истрепанный халат, который она проносила всю зиму, начинались лодыжки, застуженные сквозняками. Она вспомнила о сундуках, которые в прежние времена спускали, бывало, с чердака, о том, как ее камеристки с треском открывали крышки, разламывая восковые печати, предохранявшие от моли, а затем вынимали ее зимние халаты и шали. Роскошные бархатные и шерстяные одеяния тяжело распахивали свои прекрасно выстиранные полы. Один только их вид ее согревал. Было бы куда практичнее, думала Виолетта, проконопатить щели под дверьми, закрыть ставнями окна, меньше платить галантерейщикам и больше — каменщикам. Палаццо было приземистым и обветшалым, стояло оно на отшибе, на пологом берегу. Перед ним простиралось море, а позади него тянулись болота. Здесь все время дули ветры — с гор, на север и на восток, или с моря, или вдоль берега. Идя по коридору, она постоянно дрожала. Прошлой ночью прибыли еще две женщины, и им до сих пор негде было спать. Она слышала, как внизу въезжает во двор телега. Колеса ее, обитые железными полосами, грохотали по булыжникам — мостовая там и сям вспучилась после того, как под камни просунул свои пальцы мороз. Воздушный удар говорил о том, что захлопнулись двери конюшни. Может, вновь прибывшие могли бы спать там, если бы удалось найти побольше одеял? Поднимаясь по лестнице, Виолетта обдумывала перемену в своих обстоятельствах. Она ни о чем не сожалела.

Где-то открылась дверь, и дуновение холодного воздуха заставило ее обхватить себя за локти. До ее слуха приглушенными порывами шума долетели грубые голоса женщин, квартировавших в зале, который некогда был обеденным. Ветер распахнул ставень и стал колотить им по раме. Она свернула за угол и пошла мимо комнат, некогда служивших гостевыми для ее друзей, когда те покидали Специю с ее тлетворным воздухом и приезжали сюда на летний отдых. Из этих комнат она брала себе любовников. Среди своих новых компаньонок она уже была самой старшей, хотя выглядела моложе многих. Избранное этими женщинами занятие изматывало их, огрубляло черты лица. Существовало вульгарное поверье, будто каждый новый акт сокращает жизнь на один день, но это лишь глупый предрассудок, думала Виолетта, от такой работы за одно лето постареть можно. Все это чушь, распространяемая братцем. Она высунулась из окна, чтобы закрыть ставень. Над морем темнело, ветер переменился и дул теперь прямо оттуда. На западе громоздились грозовые тучи. Виолетту снова пробрала дрожь. Она сама, девочка и между ними, как бы в скобках, — полный дом Магдалин, только без клиентов и без Христа. Ее брат рассердился, а затем пришел в ярость, когда Виолетта перераспределила свои доходы, став отсылать меньше денег в его епархию после взятия на попечение этого странноприимного дома. Потребовался целый год, чтобы убедить его прислать священника, который выслушал бы исповеди несчастных созданий. В конце концов приехал какой-то пьянчуга, который всю дорогу похрапывал, отпуская грехи, потом напоил своего мула и отключился в конюшне. Испытав на себе ее гнев, брат пожелал загладить свою вину и отправился, дело совершенно невероятное, в Рим, где обратился с прошением к его святейшеству от их имени, и вернулся с тремястами дукатами, но девочка отказалась принять деньги по причинам, которые не могла или не хотела назвать. Еще одна маленькая тайна в ряду всех прочих. Она появилась во дворе три года назад — беспризорная малышка, бродившая среди нагруженных телег, так как близилось осеннее возвращение в Специю, — и ее привели к хозяйке палаццо, к Виолетте. Рассказ о том, как она здесь оказалась, был запутанной, невероятной фантазией, украшенной леденящими кровь подробностями, которыми обожают пугать самих себя все маленькие девочки, и каждый раз на помощь ей являлся какой-нибудь невообразимый спаситель. У девчушки был хорошо подвешен язык. Некоторые выражения, которые она употребляла, были флорентийскими, но, скорее всего, она просто их услышала где-то и запомнила. Она отвергла все дальнейшие расспросы и сама ни о чем не просила. С Богом она разговаривала по-свойски, и Бог отвечал ей так же. Брат Виолетты, когда ему рассказали о девочке, объявил ее шарлатанкой, но брат Виолетты был крестьянином, в лучшем случае — карнавальным епископом. Виолетта приняла ее к себе в дом, а потом и остальных, что обернулось другой историей, куда более огорчительной и менее таинственной, а главное, настолько затяжной, что глубина милосердия Виолетты все время подвергалась проверке — и милосердие это оказывалось бездонным. Ее маленькая подопечная была чем-то вроде зеркала, отражавшего только хорошее, и, увидев свое отражение, Виолетта полностью преобразилась. Так она это понимала на сегодняшний день.

Когда-то башенка, что в южном углу здания, стояла в одиночестве. Палаццо неуклонно вело на нее наступление: сначала возникли беспорядочно разбросанные хозяйственные постройки, затем — домик неопределенного назначения. Ее дед добавил небольшую часовню и галерею, проходившую над или сквозь вышеупомянутое, но потом галерея эта пала под натиском суровых генуэзских зим и была заменена крытым проходом, по которому сейчас следовала Виолетта, а ранее выстроенные здания стали опорами, зачем-то поднимавшими его высоко над землей. Проход сообщался с башней на половине ее высоты, посредством низкого проема, пробитого в стене. Виолетта бросила взгляд вниз, на выложенную каменными плитами винтовую лестницу. В слишком широкий проем задувал ветер, хлестал морозными порывами. Медленно, размеренно она поднялась. Комната наверху была размером с лестничную площадку, и ветры, дувшие здесь, хотя и освежали в летнюю жару, в любое другое время года щипались и высасывали из тела все тепло, пока Виолетте не начинало казаться, что ее кости выточены изо льда. Но обитательница комнаты будто ничего не замечала.

— Ух!

Она стояла перед окном, выходившим на море, и смотрела поверх воды. На некотором отдалении от берега поднимались белые гребни, и ветер дул все сильнее.

— Ух!

Она подпрыгнула, вскинув руки, — белое платье взметнулось, — перевернулась в воздухе и приземлилась на корточках перед женщиной. Иногда, подумала Виолетта, она похожа на лесного зверька, приручить которого невозможно. А иногда бывает просто маленькой девочкой. Кто она сегодня, неизвестно. Девочка снова повернулась к окну и стала напряженно вглядываться в беспокойное море. Виолетта выждала какое-то время, потом заговорила:

— Амалия.

— Они снова подрались? — спросила девочка своим певучим голосом.

— Нет.

Амалия, не оборачиваясь, кивнула.

Недавно прибыли две новеньких — продрогшие и вымокшие под вечерним проливным дождем, они были обозлены друг на друга. Виолетта заподозрила, что дело дойдет до потасовки. И не зря. Это началось в прачечной, где они сидели, завернутые в одеяла, пока сушилась их одежда — обычное цветастое тряпье. Виолетта оставила их там, отправившись на поиски комнаты для новоприбывших. Неожиданно две голые ведьмы выкатились во двор, визжа и царапаясь. Она увидела сверху, из окна, и поспешила вниз. Драки не были редкостью — их вызывал переход от шумной жестокости города к здешнему спокойствию. Явившись во двор, Виолетта обнаружила лишь безмолвных женщин, вставших кольцом, в центре которого драчуньи уже расцепились и притворялись, что смущены своей наготой, — испуганные и странно безропотные. Среди женщин стояла и Амалия, глазея на дерущихся с любопытством и утихомиривая их непостижимым для Виолетты способом. Такое же происходило и раньше — много раз и при различных обстоятельствах. Ни у кого из женщин это не вызывало вопросов. Лишь она продолжала недоумевать.

— Амалия, что ты делаешь? — спросила она сейчас.

Вместо ответа девочка вдруг снова подпрыгнула, издав то же восклицание, что и раньше:

— Ух!

Ее ноги глухо ударили по деревянному полу, когда она приземлилась.

— Наблюдаю за кораблекрушением, — провозгласила она.

Вздрогнув, Виолетта поспешила к окну. Ветер дул ей прямо в лицо, и от холода у нее защипало глаза. Она уставилась на серое море, которое усердно нагромождало черные холмы воды, а затем снова их разглаживало. За этими холмами вздымались белые гребни воды, а еще дальше виднелось только колыхание мути. Тучи теперь были ближе, чернее и выше. Сегодня ночью разыграется буря, только это и было очевидно. Придется поручить двум женщинам, наиболее заслуживающим доверия, проверить все ставни и двери, прежде чем будет погашен свет. Виолетта посмотрела и налево, и направо, и в сторону приземистого мыса Пунта-Бьянка на севере, и туда, где вогнутый берег встречался с фарватером морского пути на Массу. В самой дали она, как ей показалось, различила начинающийся дождь — надвигающуюся серую пелену. Но корабля нигде не было видно. Она недоуменно посмотрела на девочку, чьи глаза не были устремлены в какую-то определенную точку, но лицо выдавало все признаки оживленности, словно та действительно была свидетельницей объявленной катастрофы. Рот у нее искривился, руки поднялись было к нему, но на полпути замерли, а потом упали. Амалия подалась вперед, затем отшатнулась — видимо, обнаружив какую-то страшную подробность. Она подпрыгнула и снова закричала:

— Ух! Бедные, бедные моряки! Их души похожи… Похожи на ракеты! Такие красивые…

Виолетта смотрела вместе с ней с минуту или больше. В первые месяцы после появления девочки она озадаченно хмурилась, когда с уст Амалии срывались странные высказывания. Временами они были неуместны. Иногда казалось, что девочка впадает в подлинное безумие. Когда брат-епископ привез три сотни дукатов, то во время его визита Амалия усердно раскладывала монеты в столбики. Потом она сообщила ему, что их оказалось на семь дукатов меньше, что Иисуса продали за тридцать сребреников, а не за двадцать три и что губы у брата Виолетты похожи на сосиски. После его ухода она мягко пожурила девочку, которая ускакала прочь, распевая: «Сосиска есть сосиска, соси свою сосиску…» Ну и что из этого можно было вывести?

Амалия считала все, что попадалось ей на глаза. Между конюшней и сторожкой у ворот росла семь тысяч пятьсот тридцать одна травинка — точнее, столько их там было на протяжении двух определенных дней в прошлом июне. Она изобретала языки, все слова в которых рифмовались между собой, бегло излагала необычайно сложные описания Бога и на следующий день забывала их. Когда Виолетта указывала ей на такую непоследовательность, та отвергала все возражения, говоря, что таким Бог был вчера, а сегодня Он совершенно другой, после чего пускалась в еще более невероятные объяснения. Будучи бездетной, Виолетта чувствовала, что эта девочка ей ниспослана свыше. Быть может, это не тот ребенок, какой ей нужен. Но с детьми вообще хлопот не оберешься. Первоначальная притворная забота ее брата не скрывала его обычной елейной злобы, но все равно ее допекала. Спроси у себя самой, что она здесь делает, настаивал он, беззастенчиво положив ей на плечо руку. Зачем она здесь, дорогая сестра? За отсутствием лучших доводов она слово в слово повторила последнее из бормотаний девочки. Амалия ждала своего спасителя, а спаситель ее явится из моря. Возможно, призрачный корабль был частью этой фантазии. Море в меркнущем свете ползало и извивалось, словно змеиное гнездо.

— Нет там никакого кораблекрушения, — решительно сказала она девочке.

— Ух, — отозвалась Амалия. — Пока еще нет, да. Но сегодня будет слишком темно и не видно ничего, кроме их душ. Если бы ты, Виолетта, увидела, как все они взмоют вверх… — Девочка сделала паузу и подняла взгляд на нее. — Почти все отправляются на небеса.

Виолетта подавила соблазн насмешливо спросить, входит ли в число «почти всех» и она сама. Она была старшей дочерью в одной из старейших фамилий Специи и славилась своей благотворительностью, энергичностью и здравомыслием. Ее отец отличился в трех кампаниях против французов, а брат был епископом Специи, хотя и продажным. Свои любовные дела, доставлявшие ей массу удовольствия, она проворачивала с большой осторожностью. Трудно было понять, отчего в ее жизни произошли столь резкие перемены. Возможно, женщины, которых она у себя принимала и которые в большинстве своем собирались летом уехать и снова заняться в городе своим ремеслом, были всего лишь побочным продуктом нового способа существования. Добродетель казалась ей лабиринтом, и путеводной нити катастрофически не хватало. Было ли это унижением? Слабостью? Если бы ее пожалели, она почувствовала бы себя парией — такое ощущение невыносимо… Глупая женщина. Девочка была всего лишь девочкой, волей-неволей переносившей свои выдумки и наблюдения, свои сердечные позывы и сделанные в душе зарубки на все тот же фантастически запутанный холст, где коровы свободно бродят среди чудовищ, где безымянные «спасители» выдувают воду из своих легких и восстают из моря, чтобы заявить на нее права, где невидимые корабли спускаются с неба и разбиваются о гранитные волны.

— Ух! — Амалия прижала руки к ушам. — Мачты переломились! Он разваливается, Виолетта!

С этими словами девочка отпрянула от окна и с маниакальной сосредоточенностью принялась топотать по кругу, раз за разом обходя комнату, молотя по воздуху руками, точно крыльями ветряной мельницы, и голосом изображая скрипы, стоны и трески разбившегося корабля. Она сделала круг, затем другой, третий, и ее движения становились все более неистовыми, а ступни все тяжелее ударяли по полу. Она совсем забылась, с головой ушла в игру, поняла Виолетта, увертываясь от безумных метаний девочки. Но это было не более чем игрой-страшилкой. Амалия визжала и вопила, топала и молотила руками воздух, то и дело прерывая этот безобразнейший из танцев, чтобы подпрыгнуть в воздух, выкрикнув: «У-ух!» или «Вот и еще одна!», меж тем как Виолетта, решившая не вмешиваться, смотрела на нее с плохо скрываемой тревогой. Крики девочки достигли громкости, предельной для ее легких, и становились все более мучительными, более пронзительными, словно что-то, до сих пор укрывавшееся под ее необычайным, но грубоватым самообладанием, теперь прорывалось наружу. Словно, поняла Виолетта, это вовсе не корабль разваливался на части. Вздор, предостерегла она себя. Одна из излюбленных колкостей ее брата звучала так: «Для женщины, сестренка, ты слишком глубоко мыслишь». Амалия была маленькой девочкой, не более того. У нее, в конце концов, были чувства, просто она решилась обнаружить их лишь теперь. Обними, обхвати ее руками. Утешь ребенка в его ребячьем горе. Если бы только ты могла это видеть, Виолетта… Но Виолетта не видела или в этот момент не видела, и она не шевельнулась, чтобы утешить девочку.

И все же кораблекрушение произойдет, этой ночью и не более чем в лиге от берега, невидимое, как предсказывала девочка в своем гротескном представлении, при шторме, который раздавит судно и отправит его на дно, колотя и раздирая корпус своего врага. Разорванная в клочья плоть и осколки костей. Сокрушительная победа. Чтобы она «слишком глубоко мыслила»? Тьфу! Недостаточно глубоко, решит она тогда. Брат-епископ опять проявил себя жадным глупцом, каким он всегда был и будет. А девочка была права и в своей грубости, и в своей странности, и насчет корабля тоже не ошибалась. Ее безумные круги все сужались и сужались, наконец она принялась топать почти на месте, причем маленькая головка моталась из стороны в сторону, руки и ноги дергались отчасти сами по себе — рывками, как у марионетки. Виолетта отвернулась от этого зрелища, испытывая смятение, которое, сказала она себе позже, было только прелюдией к ее рывку в сторону девочки… Она стала смотреть в окно, в наступающую ночь, на бушующее море, на тучи, опускавшиеся, словно молоты, готовые обрушиться на что угодно.

На корабль. Сначала Виолетта увидела только далекое пятнышко или просто крохотный разрыв в темнеющем шторме, готовом, казалось, его поглотить. Она не отрывала взгляда от этого пятнышка, очертания которого становились все отчетливее. Судно с почти голыми мачтами неслось впереди ветра в безнадежной попытке проскочить между огромными черными плитами моря и неба, которые сближались, как жернова, чтобы перемолоть его. Но до земли оставалось еще несколько лиг. Она в изумлении обернулась к Амалии. Девочка умолкла.

— Ты знала? — мягко спросила она, — Но как ты могла знать?

— Ух, — пробормотала Амалия, быстро села и склонила голову. — Ух, ух. Еще три души.

Она выглядела надломленной, по лицу ее разметались спутанные пряди черных волос. Виолетта выглянула в окно, и в это мгновение ветер швырнул ей в лицо первые капли дождя. Даже на таком расстоянии было видно, что судно, похоже, кренится, с трудом забирая на северо-восток в бурном море. Пробирается к проливу, решила она. Ночь наступит уже через час.

— Ох, — сказала девочка у нее за спиной.

Она повторяла это, словно только что вспомнила или осознала некую вещь, которая теперь ее удивляла. Амалия теребила ткань своего платья, а лицо ее по-прежнему было по большей части скрыто под волосами. Она икнула, потом чихнула. Виолетта посмотрела на нее с любопытством. Та, что минуту назад была безумной марионеткой, превратилась в слабую тряпичную куклу. Тряпичная кукла снова чихнула, затем утерла нос подолом своего платья.

— Амалия! — восклик нула Виолетта, в равной мере удивленная как неожиданностью случившегося, так и тем, что раньше такого не наблюдалось. Почему она никогда этого не замечала? — Ты плачешь.

Но плач, кажется, закончился так же быстро, как начался, а когда девочка подняла глаза, они у нее сильно раскраснелись.

— Ух, — тихо сказала Амалия. — Бернардо вот-вот утонет.

— Кто такой Бернардо?

— Бернардо — это друг Сальвестро.

Проснувшись, Виолетта услыхала монотонную и нескончаемую барабанную дробь — звук дождя, бьющего в ставни. Она закрыла их, когда опустилась ночь, и они с Амалией долго сидели молча. Ничего больше нельзя было ни увидеть, ни сделать. Шторм разошелся не на шутку — его гнал к суше пронзительно воющий ветер. Море вздымалось и яростно колотилось о берег, и серые воды, обычно вялые, час за часом расточали отпущенный им запас шумливости. Наконец от грохота она впала в оцепенение и, утомленная, задремала, так что мысль о судьбах тех, кто подвергался испытанию в водном неистовстве, никак не могла до нее добраться. Теперь в предутреннем голубовато-сером холодном свете, проникавшем сквозь щели в ставнях, вырисовывались, словно на гравюре, грубо отесанные камни и стропила комнаты. У Виолетты болела шея. Она осмотрелась затуманенным взглядом: маленький деревянный сундук, высоко висящее на стене распятие, небольшая лужица воды там, где дождь как-то пробрался внутрь. Гнездо из одеял, которое устроила себе девочка, опустело. Амалии не было.

Дождь лил как из ведра, и все до единой дождинки, шлепавшиеся о берег, тут же исчезали, словно поверхность перемешанной с песком грязи была туго натянутой простыней серого шелка, которую неощутимо пронзали стучащие капли, проникая в некую воздушную пустоту под нею. Поверхность моря была исколота такими же стрелами. Пока Виолетта спускалась по откосу, ее туфли все время увязали в грязи. Одеяло, наброшенное на голову, уже промокло насквозь, Виолетта стискивала его под подбородком, и дождь протекал у нее между пальцами. Когда она оглянулась, то сквозь дождь башня выглядела всего лишь сгустком тьмы, а восточное небо позади нее — серо-стальной завесой. Палаццо сливалось с береговой полосой. Они бы не заметили его, подумала Виолетта, если бы кто-то добрался до берега. Она стояла на стегаемом дождем берегу и дрожала. Пустынное море вздымалось и опадало.

Судно было вокруг нее — точнее, обломки судна. Вверх и вниз по берегу, насколько охватывал взгляд, в песок под странными углами втыкались разбитые реи и бимсы, массивные изогнутые шпангоуты, разбитые доски настила и бочарные клепки. Кусок палубы высотой в два человеческих роста был, видимо, содран целиком и вогнан в грязь, словно лезвие топора. Из моря зигзагами выступал расщепленный релинг — тщетная и запоздалая защита от волн. Ниже по берегу одинокий массивный столб с краспицей у верхушки торчал из песка совершенно вертикально, словно чья-то огромная рука вонзила его туда, как меч. Виолетта попыталась вообразить себе силу, которая отломила и установила его там, — огромный издевательский крест в память о лежащих под ним людях. Они тоже там были или же некоторые из них. Среди обломков были разбросаны низкие, неправильной формы бугорки, скопления обычных лохмотьев и тряпок: человеческий балласт корабля.

Потом она увидела свет. Дверь в палаццо открылась, к берегу шли три или четыре женщины. Виолетта видела, как они заколебались и стали жаться друг к другу под своими шалями, когда дождь поприветствовал их первыми холодными шлепками. Недолговечные монументы, воздвигнутые кораблекрушением, истыкали берег к северу и к югу: концы канатов и хлопающие паруса, зацепившиеся за расколотые столбы и доски, шпангоуты, торчащие из грязи, воды и песка. Из-за очень большой груды обломков, лежавшей шагах в двухстах или трехстах, появилась Амалия с палкой в руке. Виолетта прищурилась. Девочка словно не замечала дождя, методично передвигаясь от одного приземистого бугорка к другому и тыча их палкой. Два тычка, недолгое ожидание, еще один тычок — и она переходила к следующему. Виолетта уже думала о работе, которую надо будет выполнить до послеполуденного прилива. Трупов было по меньшей мере двадцать, и каждый придется втаскивать на крутой откос. Прилив, вероятно, принесет еще больше. Это может продолжаться несколько дней — пришла к ней беспощадная мысль. Ниже по берегу остановилась Амалия. Земля вокруг палаццо была болотистой даже летом. Теперь, должно быть, она пропиталась водой насквозь. Как же хоронить их? — думала Виолетта. Амалия теперь опустилась на колени, будто собиралась молиться… Нет. Будто боролась. С трупом? Виолетта, снедаемая любопытством и недоумением, сделала шаг-другой, а затем перешла на бег. Под неуклюжими прикосновениями Амалии труп зашевелился.

Он лежал ничком и пытался подняться. Ноги скребли и царапали по грязи, отыскивая в ней точку опоры, а ладони захватывали полные пригоршни той же самой субстанции, словно он пытался вытянуть себя, перебирая руками некий канат. Он был гол, если не считать лохмотьев того, что некогда было рубашкой. Тощие руки и ноги были заляпаны грязью, которая, по-видимому, въелась в плоть, потому что дождь ее не смывал. Там, где сквозь грязь проглядывала кожа, она была либо белой, как кость, либо покрытой сыпью и язвами, и когда «трупу» удалось наконец поднять голову, лицо у него было как у слепца, глядящего перед собой и ничего не видящего. Амалия пыталась перевернуть тело на спину. Виолетта заставила себя признать, что это человек, хотя он и несколько звероподобный, такой, которому еще только предстоит обрести человеческие черты или который утратил их вследствие лишений. Вздрогнув, Виолетта пришла в себя, сняла с плеч промокшее одеяло и опустилась на колени рядом с девочкой. Человек пытался что-то сказать, но разобрать его невнятное бормотание она не могла. С помощью Виолетты девочка перекатила его на одеяло. Он снова забормотал, изо всех сил стараясь что-то произнести.

— Я тебе уже три раза говорила, — сказала Амалия с девчоночьей раздражительностью. — Он утонул. Они все утонули, кроме тебя, Сальвестро.

Глаза человека закрылись. Брови как у волка, подумала Виолетта и тут же помотала головой, отгоняя неуместную мысль. Займись-ка ты делом, настоятельно посоветовала она себе. Открытие малышки выбило ее из колеи. Как внести его в палаццо?

— Он скоро умрет, — раздался голос у нее за спиной. — Когда они перестают дрожать, то умирают. Я видела такое раньше.

Позади нее стояла женщина, называвшая себя Минеттой, а рядом с ней — еще три женщины, и все смотрели на неподвижное тело, которое и в самом деле перестало дрожать. Дрожало ли оно раньше? Виолетта не могла вспомнить.

— Нет, не умрет!

Амалия явно была возмущена подобным предположением, как будто ей лично нанесли оскорбление.

— Мы отнесем его в дом, — сказала тогда Минетта. Она двинулась было, чтобы обернуть их будущую ношу одеялом, как вдруг одна из ее товарок испустила негромкий визг.

— Ой!

Она стояла на чем-то, что Виолетта приняла за большой, мягко округленный камень. Он был серым, со странной текстурой, и когда та женщина надавила на него ногой, камень вдруг прогнулся. Она отпрыгнула.

— Он мягкий!

— Что это такое? — спросила Минетта.

Первая женщина беспомощно смотрела на остальных, те смотрели на нее, а потом снова на камень, который не был камнем.

— Ну так? — воззвала женщина, и по ее голосу чувствовалось, что она находится на грани истерики, причинами которой в равной мере были дождь с пронизывающим ветром и загадка, скрывавшаяся в песке.

Некоторое время все молчали.

— Я знаю, что это такое, — сказала Амалия.

Она восторженно улыбалась, стиснув руки у себя за спиной, поводя плечами и покачиваясь, — их недоумение явно доставляло ей удовольствие. Она указала на существо, лежавшее на одеяле, вроде бы пытавшееся подняться и, возможно, двинуться в сторону предмета, ввергшего их в ужас.

— Он тоже знает, что это такое.

Человек то ли что-то проворчал, то ли закашлялся.

— Ну так и что же? — спросила женщина.

— Не скажу, — ответила Амалия.

В Рим направляется корабль: трехмачтовый, с прямыми парусами, с трепещущими вымпелами, сигнализирующими о чуме, что, возможно, объясняет скудость достоверных отчетов очевидцев. Он находит себе сухие доки неподалеку от стен городов, которые прилежно огибает, каждую ночь укладываясь на ночлег в складках прилежащих холмиков или в импровизированных лесах из дородных древесных стволов. Его самые верхние реи можно мельком увидеть поверх приземистых холмов, а остов остается более или менее укрытым за сменяющими друг друга вечнозелеными зарослями. Из каркаса выступает так много досок, что кажется, будто он ощетинился короткими перьями. У него, наверное, когда-то имелись и крылья. В обросшем ракушками дне прорезаны четыре люка, позволяющие ему передвигаться необычным образом. Из пробитого дна высовываются четыре огромных серых ноги.

Здесь все наоборот: вместо того, чтобы находиться в корабле, Зверь несет его на себе. Судно, естественно, разобрано, но есть каюты, выстроенные из шпангоутов, чтобы защитить героическую команду от суровости погоды — лигурийской, тосканской, сиенской или умбрской. Говорят, что он серый, шарообразный и примерно с собор величиной. В некоторых рассказах он спасает детей из-под водяных колес или с верхушек высоких деревьев. В других разоряет сельскую местность наподобие калидонского вепря. Некоторые из рассказчиков обходятся без корабля, а некоторые — и без команды, хотя последний вариант встречается реже. Вич и Фария очень деятельно ведут себя в городе и прежде всего интересуются тем, с какого корабля команда. Испанский это Зверь или же портингальский? Торговцы Слухами вряд ли окажутся настолько недальновидными, чтобы не обратить внимание на небольшой, но весьма прибыльный дипломатический рынок. Но самым глубоким карманом располагает, как известно, Папа, и все его знакомцы в трактирах и тавернах, в салонах, нефах и на улицах более чем ясно дают понять, что папский интерес сосредоточен на Звере.

Вследствие этого Зверь с ошеломляющей скоростью меняет как форму, так и величину — рынок Слухов ничего не стоит, если не приспосабливается к обстоятельствам, — день изо дня угождая тому, Что Хочет его святейшество, а это, как все понимают, прямо связано с тем, За Что Платит его святейшество, и среднего размера поток сольдо, взятых из папской казны и обеспеченных новейшим из займов, сделанных Филиппо Строцци, поток, льющийся понемногу из неряшливых кошельков разного народа — амбициозных членов курии, рифмоплетов, уличных торговцев, переживающих упадок мелких дворян и переживающих подъем удачливых карьеристов, — пока что помог приобрести лишь согласие относительно того, что Зверь сер, огромен и у него есть рог на конце носа. Если он окажется еще более многоликим и неуловимым, заметил его святейшество в разговоре с Гиберти, придется пригласить его в Камбрейскую лигу.

Так или иначе, Зверь высадился на сушу и направляется к нему. Это продолжается уже несколько недель. Треугольник, в котором слухи порождают Зверей, с основанием, простирающимся от Лигурийских Альп до долины Комаккьо, неизбежно имеет вершину в Риме, это воронка, опускаясь в которую «настоящий» Зверь омывается в море наличных вместе со своими подобиями, чтобы после последнего просеивания появиться здесь. Или почти здесь. Направление очевидно даже тогда, когда точное местоположение неясно. Десять дней назад имела место целая россыпь наблюдений вокруг Монтепульчано, а после этого — другая, поменьше, ниже Витербо. Рынок южных и восточных сообщений едва не обвалился, и вероятность появления Зверя на западе из небольшой превращается в нулевую. К северу от Рима — вот наиболее правдоподобный вариант, если Зверь действительно существует.

— Он будет здесь еще до вечера, — говорит Гиберти, стоящий у него за спиной. Догадаться о мыслях Папы несложно. В последнее время у него вообще только одна мысль. — Здесь, в городе, если только уже не явился.

— Уже явился! Невозможно. Если бы он был в Риме, как мог бы я об этом не знать? Если бы он зарычал в Трастевере, я бы услыхал это во сне. Если бы он нагадил на камни Аппиевой дороги, то его дерьмо оказалось бы в моем распоряжении еще до того, как перестало бы испускать пар.

— Его никто не видел, — прямо отвечает Гиберти. — Все слышали о нем только потому, что это очень выгодно, ваше святейшество.

— Неправда, — возражает Лев. — Величина, цвет, особые приметы? Серый, огромный, с рогом на носу. В этом все сообщения сходятся. Чем же ты объяснишь это, циничный мой секретарь?

— Тем фактом, ваше святейшество, что ваши агенты предлагают уплатить от трех сольдо до целого золотого скудо за любые сведения о звере, которого они описывают как серого, огромного и с рогом на носу…

— Это было позже, — раздраженно отвечает Лев. — Первые донесения были вполне ясными. Те, из Специи…

— Из Массы и Каррары, ваше святейшество. Помнится, в тех донесениях упоминалось о телеге с сеном, чудесным образом плывшей над землей, будучи подвешенной на единственной золотой нити, которая шла от лодыжки ангела в нежном возрасте. На телеге было от одного до двух десятков бродяг. На ней же, как сообщалось, был и сам зверь. Помню, я тогда подумал, что это измышлено задним числом. В то время… — Здесь он прерывается, потому что Папа испепеляет его взглядом. — Это все посланники, ваше святейшество, — продолжает он более смиренно, снова становясь держащимся в тени бухгалтером, покорной мишенью для остроумия своего хозяина. — Вич. Фария. У меня есть люди в обоих лагерях, и они знают не больше нашего. Что до портингальцев, то из Индий прибыл их корабль под названием «Ажуда» и пополнил запасы в устье Тежу более чем два месяца тому назад. С тех пор о нем ничего не слышно.

— А Вич?

— Маленький фарс, тот, что он разыграл для вас в Остии, был, кажется, единственным актом испанской комедии. Местные рыбаки высказались единодушно: тот корабль оставался на плаву только потому, что ему недоставало порядочности затонуть. Дара от испанцев не будет, и нет никакой уверенности, что он последует от портингальцев. Вы сами предложили им это состязание, ваше святейшество. И вы увязали его с вопросом о булле…

— Дорогой Гиберти, не напрягайся, — беззаботно перебивает его Лев. — Булла будет опубликована завтра, и я буду вручать ее лично, запечатанную sub plumbo[62] с головами Петра и Павла и подписанную Leo Episcopus Ecclesiae Catolicae[63] самым лучшим моим ломбардским почерком, на пергаменте толщиной с доску. Как и было обещано. А Зверь будет здесь, чтобы внести свой вклад отпечатком копыта. Ну как, это тебя утешает?

При внимательном взгляде на своего секретаря Лев совершенно ясно понимает, что нет, не утешает. Гиберти озабочен больше, чем он рассчитывал. Ему хочется сказать, что нет никакой разницы, получат они свою буллу или не получат. Они прочертят свою фантастическую границу, проведут линию фронта по диаметру земного шара и поплывут на восток и на запад, чтобы убивать друг друга на другом конце света. Может быть, следующим делом они разрежут мир по экватору, отделив север от юга. Может, перевернут две половинки и соединят их полюсами, чтобы получились песочные часы. В любом случае, они между собой в союзе — об этом ему в особенности хотелось поведать Гиберти. Но булла — это его слово; Praecelsae devotionis et indefessum feirorem, integrae fidei puritatem, ingenuique in Sanctam Apostilicam observantiam…[64] Садолето представил ему ее в канцелярии для проверки с видом певца, который преобразовал режущую уши, путаную, сложную музыкальную пьесу в ясную, гармоничную, легкую для исполнения, а теперь снисходит до того, что возвращает ее композитору, развязав все его узлы и разрешив загадки: получилось нечто явно более прекрасное, но все же запятнанное усилиями по его улучшению. Да, Садолето тоже хотел кое-что высказать. Утонченная ткань компромиссов и полуправды изначально являлась их творением, не его. Он был всего лишь тем местом, где это творение после стольких разногласий сложилось воедино. Его слово было словом Папы, а Папа был слугой слуг Божьих. Служили ли Вич и Фария Господу?

— Не напрягайся, — невнятно повторяет он, поворачиваясь к окну.

Слой воды, покрывающий нижний двор Бельведера, растет с чудесной быстротой: лужица, лужа, озеро… Теперь он стал уже маленьким морем, размером триста шагов на двести, справа ограниченным лоджией, спереди — лестницей, ведущей на следующий уровень прямо перед ним, сзади — самим дворцом, а слева (Лев высовывает голову в окно) — довольно-таки неприглядным палисадом из мешков с песком, теперь постепенно скрывающимся под помостом, ярусы которого подобны гигантским ступеням. Рабочие, нанятые Лено, усердно пилят лес под руководством десятника, причем многие из них стоят по пояс в ледяной воде, чтобы установить на место самые длинные доски. Остальные, столь же забрызганные грязью, собрав свои рясы в складки у талии и тем самым превратив их в пояса для инструментов, возятся вокруг фонтана в центре. Лено спроектировал над фонтаном помост со всяческими украшениями. На помосте будет стоять трон. На троне будет сидеть он, Лев. Или, точнее, там будет сидеть его изображение, кто-то, заменяющий его. И вероятно — в разгаре битвы, — упадет вместо него. Плюх!

Он еще сильнее высовывается в окно, пытаясь хотя бы мельком увидеть Ганнона в садах за этими мешками с песком. Да, Лев будет стоять за Ганнона. Накануне он вознес импровизированную молитву за его победу, хотя, поскольку он является верховным арбитром предстоящего сражения, ему следует быть осторожным и держать свою благосклонность при себе. Вот если бы привлечь к этому делу посланников… Фарию снабдили бы хоботом. А Вичу приставили бы рог. Или наоборот.

— Из всех морских боев, когда-либо устраивавшихся во дворце Папы, — доносится голос из-за его спины, — этот, несомненно, будет самым великолепным.

— Навмахия! — автоматически перебивает он, — Не «морской бой», а Навмахия. Мой предшественник предпочитал бои быков. Коммод отрубал головы жирафам. Ну а я, как любитель и покровитель изящных искусств… — Здесь он останавливается, потому что сзади раздается смех. Гиберти никогда не смеется.

Кто бы там ни смеялся, теперь он от души хлопает его по спине, толкая его вперед, наружу, заставляя высунуться над подоконником, где живот его застревает в узком проеме. Рассеченный таким образом на две части, он тянется рукой вниз, чтобы упереться и вернуться обратно, но в это время другой голос начинает декламировать с лоджии внизу:

О Лев, как до тебя низки мы были!

Теперь не так. Ведь ты не с той толпой,

В которой о награде нам забыли!

Что, джульо? Нет, эскудо золотой!

Поэт, облаченный в неизбежно черные одежды, прижав одну руку к груди (обозначая искренность), а другую вытянув в его сторону (словно бы целясь), отвешивает ему глубокий поклон с аркады, расположенной ниже и правее.

— Очень хорошо, — одобряет Лев. — Чудесные стихи.

Одной рукой он машет в знак признательности, а другую старается использовать как рычаг, чтобы втащить свой живот обратно внутрь. Он предпринимает осторожную попытку изогнуться, но обнаруживает, что застрял туго, как пробка, а к поэту между тем присоединяется еще один и занимает позицию, чтобы разрешиться своим собственным панегириком, как вдруг сзади мимо его ушей высовываются две огромные руки, сгибаются в локтях, а затем с невероятной силой втягиваются обратно, опрокидывая его внутрь. Он обнаруживает себя лежащим навзничь в медвежьей хватке кардинала Биббьены.

— Поэты? — сочувственно осведомляется кардинал.

Лев удрученно кивает.

Над ними маячит Гиберти, немного смешной с этим своим пухлым неоткрытым гроссбухом, который он, будто защищаясь, прижимает к груди, не зная, что делать. Неопытные акробаты смотрят на него снизу вверх.

— Присядь, — как ни в чем не бывало говорит Лев. — А то присоединяйся к нам здесь, на полу.

Гиберти кривит губы и мотает головой. Теперь он ждет, чтобы я его отпустил, думает Лев. Как же непостоянен я со своими слугами: слугами слуг Слуги Божьего.

— Можешь идти.

Гиберти вместе со своим гроссбухом скользит к выходу, оставляя их по-прежнему распростертыми на полу. Через щель закрывающейся двери Лев успевает заметить группы членов курии и нотариусов, облаченных в черные шапочки, двух женщин с покрытыми лицами, кивающих друг другу, праздных юношей, прислонившихся к лесам, предназначенным для маляров. Зал Константина оглашается исходящим от просителей шумом: он прекращается, когда открывается дверь, и возобновляется, когда дверь захлопывается. Лев кивает в противоположную сторону, и они с трудом поднимаются на ноги.

В Станца делла Сеньятура еще больше маляров, взгромоздившихся на леса. Они будто стали там постоянной принадлежностью. Прошлым летом потолок был преимущественно зеленым, затем несколько недель — желтым, а теперь, кажется, снова стал зеленым. Гигантская чайка роняет на пол брызги, когда они проходят под этим изменчивым потолком. На них оборачиваются несколько испачканных краской лиц.

— Шторм на море? — спрашивает Биббьена, останавливаясь, чтобы посмотреть вверх. — Болотный газ над Борго?

Лев не обращает на это внимания и коротким жестом призывает его идти дальше, в Станца дель Инчендио, где нет ни маляров, ни поэтов. Здесь Папа оборачивается к широко шагающему кардиналу, и тот резко останавливается.

— Итак, будет ли Ганнон выступать завтра один? Говори прямо, Зверь в городе или нет?

Лев замечает, что Биббьена удивлен. Прямота в их общении — большая редкость, и значение ее из-за этого размыто.

— В городе.

Это быстрое подтверждение громыхает между ними, между Папой в красной сутане и его прелатом, чья мантия отделана мехом горностая. Выкаченный живот едва ли не упирается в медведеобразную тушу, так что Лев хлопает перед собой в ладоши, и Биббьена отступает на шаг назад. Самый умный из его кардиналов, самый осторожный в отношении его притворного добродушия. В нем все это так и вязнет, даже Довицио тут ему уступает. Что до остальных, то и старые боевые кони, такие как Петруччи и Ceppa, и некогда равные ему Риарио, Фарнезе и Д'Арагона, все они — князья без княжеств, один только блеск да помпа. Биббьена, подозревает Лев, прекрасно это осознает. Понимает ли он тогда насчет Зверя? Сегодня во время мессы Лев вспомнил струйку свечного дыма, запах горящей кудели, руки Фарнезе, возлагающие ему на голову жемчужную тиару. Что тогда бросилось ему в глаза? Слабое мерцание серебра в желто-зеленой шапочке кардинала, крошечная брошь тончайшей работы. Поднявшийся на дыбы конь… Нет, единорог. Любитель девственниц, которые могут приручить его непорочными ласками своих длинных белых ладоней. В спутанной бахроме его замысла скрывается удар клыка или рога, вспарывающий брюхо соперника, после чего, опрокинувшись наземь и переродившись, тот встает, сначала плохо держась на ногах, но быстро восстанавливая силы, утраченные в долгом заточении, беловолосый, мягкокожий, с ярким рогом… Освобожденный наконец из грубой тюрьмы своей шкуры… Но в чем здесь дело? Лев просто верит, причем от души, что битва окажется своего рода фикцией, что между двумя противниками существует третья правда, древнее существо, сохранившееся в их затверделых и огрубевших шкурах, потому что, как за Ри-имом лежит более подлинный Рим, так и любая тайнопись Бога загрязняется от прикосновений и прячется под наносами, отлагающимися вследствие частого пользования. Как понять облаченное в крестильную сорочку дитя, отыскать добронравие под его зазубренной и зловонной броней? Он никогда не обучался владению мечом, так что это замещается причудой, «морским боем», как выразился Биббьена. Зверь здесь. А день сегодня яркий и прекрасный, на небе ни облачка, воздух прохладен и совершенно неподвижен. Когда Люцифер был сброшен с Небес, думает он, воздух, сквозь который тот падал, был вот таким. Лев рисует его себе объятым ярким пламенем, воображает, как плавится его ангельская плоть, застывая тюрьмой из лишенных нервов рубцов. Чьи руки отдерут ее прочь? Где найдет он своего врага, того, чьи порезы и удары смогут его освободить? Биббьена неловко переминается на узорном полу. Папа сосредоточивается. Где это я?

— Где? — отрывисто спрашивает он.

Биббьена мотает головой, слегка удивленный, — слишком длительной была пауза.

— Я точно не знаю. Может быть, Гиберти…

— Гиберти не знает даже того, что он в городе. Откуда это известно тебе?

Его тон резок, даже груб, и он поправляется, вслух недоумевая, почему Гиберти ничего не знает. Вскоре под потолком залы радостно пузырятся насмешливые каденции, образуя вместе льстивое сравнение между его секретарем и кардиналом, невысказанную апологию. Все-таки Биббьена его любит. Надменность служила его брату щитом. Бедный Пьеро.

— Я только удивляюсь, — он наконец возвращается к тому месту, где прервался, — как тебе удалось получить эти сведения? Предполагая, конечно, что ты не просто обратился к своему всеведущему разуму и смог провидеть все без посторонней помощи.

— К своему разуму? — Биббьена задирает брови, складывая их домиком. — Свой разум я отдал в залог Киджи десять лет назад. Получил за него коня, если память мне не изменяет, на что трудно рассчитывать. Своей памятью я расплатился за подковы.

— А как насчет души?

— Отдал вот за это. — Биббьена касается своей кардинальской шапочки. — Дешево обошлось.

— Кардинал с душой был бы в Риме необычным зверем.

— Точно, необычным.

Следует непродолжительное молчание, которое быстро становится гнетущим.

Биббьена говорит:

— Сведения исходят от Россеруса.

После этих слов молчание возобновляется и раздваивается. Они по раздельности обдумывают то, что под этим подразумевается. Россерус редко означает одно и то же для любой пары собеседников, а Россерус-как-источник-слуха еще и усиливает такое разночтение, потому что сам Россерус (или сама, или само) существует только по слухам, да и то лишь в самой незначительной и перескакивающей с одного на другое болтовне, в праздных пересудах, в ностальгических воспоминаниях, в признаниях, совершаемых среди пьяных незнакомцев, в обманах, злословии, обмолвках, доносах, брюзжании, вытье и громких публичных перебранках между людьми с серьезными дефектами речи. Россерус не служит предметом для вежливого разговора или даже для имеющего смысл диалога. Равным образом невозможно быть остроумным, говоря о Россерусе; предмет этот груб, как мешковина, и липуч, как слякоть, что и является наиболее явными приметами его (ее?) клиентуры, определенной прослойки среди римских нищих, не принадлежащей ни к самым страшным (тем, что сами себе наносят увечья и поддерживают язвы открытыми), ни к самым крепким с виду (ужасающе бойким пострелам с яркими лицами и их взрослым двойникам, господам, от которых «временно отвернулась удача»), но, скорее, состоящей из бродяг промежуточного типа, время от времени впадающих в неистовство, однако более склонных к апатии, строптивых и неизбежно заляпанных грязью. Кажется, они знают об этом Россерусе больше, чем кто-либо еще, а Россерус в любое время, кажется, знает более или менее все о том, что происходит на римских улицах, и распространяет эти сведения по бесконечной цепочке — такой-то слышал от такого-то, который слышал от такого-то… Добраться до источника любого из этих сообщений — задача примерно настолько же осуществимая, как выслеживание землеройки там, где пробежало стадо зубров, потому что Россерус рассосредоточен и действует методом просачивания, он невообразим, если под «образом» понимать нечто твердое, острое и яркое, например серебряную брошь в виде единорога. Напоминания о нем имеются одновременно и повсюду, и нигде, это затемняющий солнце рой, множащий свои пути через Ри-им…

— А, — говорит Папа.

Они проходят через Станца дель Инчендио, поворачивая сначала налево, а затем направо. Лев встревоженно вглядывается в лестничный колодец. В часовне репетирует хор, и их слуха достигают тонкие созвучия, смешанные с глухим звоном колоколов отдаленной церкви и более близким клекотом попугаев, доносящимся со двора. Лестничный колодец кажется безлюдным, но когда они достигают первой площадки, из тени выскальзывают две фигуры. Каждый мягко прижимает правую руку к груди, а левую простирает в его сторону… Поэты. Черное — это вовсе не униформа, неожиданно осознает Лев. Это камуфляж.

— Dum iuvenes poppysma rogant, tu, Lucia, nasum, — декламирует один.

— Inspicis et quantum prominet ille notas, — подхватывает другой.

— Чудно, чудно, — бормочет Лев, охваченный легкой паникой, и поворачивается к Биббьене.

— Нос perpendiculo virgas metire viriles…[65]

Биббьена протискивается между своим хозяином и бледнолицыми декламаторами, нашаривая в кошельке монеты, чтобы втиснуть их в протянутые ладони, и поворачиваясь, чтобы прикрыть отход Папы, меж тем как последний семенит вниз по лестнице, взяв на вооружение походку, разработанную для подобных случаев и указывающую на признательность, сполна выразить которую ему мешают только неотложные дела. Она требует множества замедлений и полуоборотов, во время которых по лицу быстро проскальзывает выражение радости, сменяемое печальным воспоминанием о некоем неотложном деле: какой тонко отделанный ямб, говорит она, если бы только я мог остаться, чтобы послушать еще… Биббьена стучит каблуками по лестнице за его спиной, преследуемый строкой «…Ut iam ego me fieri rhinoc…»[66], и последняя неожиданно обретает грубую цезуру, когда они выходят во двор Часовых, где все еще хуже. Не успевают они появиться из дверей, как к ним, точно голодные вороны, слетаются пять или шесть облаченных в черное наборов угловатых конечностей, и каждый норовит прижать к груди худую лапку, словно для того, чтобы удержать растущую внутри песнь. Двор оглашается макаронической невнятицей, в которой сравнения его с разнообразными небесными телами соперничают с нерифмованными посвящениями его щедрости и несколькими акростихами, худо-бедно основанными на слове «Лев». Он одаривает кого-то дородного и седобородого самой благосклонной своей улыбкой, ибо в сознании его как-то связываются возраст и сочинение эпиграмм, эпиграммы и краткость… Вместо этого старик улыбается в ответ, наклоняется и подталкивает вперед мальчика лет шести-семи.

— Святейшество, позвольте мне представить вам моего маленького Пьерино. Даже его плач в колыбели носил характер поэтический…

Маленький Пьерино лучезарно смотрит на него. Лев в отчаянии озирается по сторонам, но швейцарцы, охраняющие дверь, смущены радостным риктусом, приклеенным к его лицу. Маленький Пьерино воспринимает это как подбадривание и начинает:

Флоренция — родина мощного Льва:

Поля зеленеют, бормочет листва…

Невзирая на юный возраст, маленький Пьерино уже в совершенстве овладел стойкой поэта. Он меняет ее в конце каждой строки, экспансивно выбрасывая вперед левую руку и слегка подпрыгивая, чтобы подчеркнуть ритм амфибрахия. Лев спасается бегством.

Еще больше поэтов подстерегают его в коридоре, идущем вдоль внешней стены часовни (пение делается громче, слышны лающие приказания хормейстера, имитирующего мессу), но впереди него шагает Биббьена, скрывая его из виду до самой последней минуты, когда тот делает па в сторону, чтобы поднырнуть под притолоку дальней двери, и ускользает, причем в ушах его звенят всего два героических куплета и отрывок из Горациевой оды. Они вдвоем движутся в глубь дворца, подальше от его апартаментов (у дверей которых, естественно, сходятся просители всех мастей) и поближе к каморкам и закуткам, в которых обитает его famiglia и их слуги. Спальня здесь означает ширму из мешковины, а апартамент — это занавешенный отрезок коридора. Они проходят мимо неясных фигур, привалившихся к стене или горбящихся над чадными масляными лампами; головы поворачиваются, следя за продвижением этой превосходно одетой пары, что появляется из пыльного спертого воздуха, проходит мимо и снова им поглощается. Под ногами хлюпают гниющие отбросы. Биббьена изысканно приветствует какую-то женщину, облегчающуюся в канавку посередине коридора. Лев замечает, что у немалого числа существ, мимо которых они проходят, имеются в руках или в пределах досягаемости короткие уродливые дубинки. Он хмурится. Вскоре к стоящему в «апартаментах» зловонию от пота и мочи прибавляются несколько новых ароматов: запахи рассолов и наваров, дух говяжьего бульона, помоев, горелой рыбьей чешуи, горячего жира, разнообразных припасов. Сквозь эту мешанину смрадов каким-то образом пробивается аромат апельсинов и, подразнивая, щекочет нос. Лев чутко принюхивается. Они находятся на задворках кухонь.

Сквозь ароматический туман большого сводчатого зала, известного как Варочная, Лев видит Нерони и нового главного повара, Гидоля, погруженных в беседу. При их приближении последний что-то бормочет и поспешно уходит в противоположном направлении. Нерони поворачивается и приветствует их.

— Потребовалось срочно проверить corquignolles, — отвечает он на пытливый взгляд Папы. Лев кивает, все еще глядя вслед быстро удаляющемуся повару.

— Это какое-то такое блюдо, которое он готовит на завтра.

У Нерони в руке тоже имеется короткая увесистая дубинка. «От крыс», — объясняет он. Maestro di casa[67] вытаскивает из корзины осетров и шлепает ими по столу. Лев осторожно трогает одного из них.

— У вас проблема с крысами? — осведомляется он, отрывая взгляд от рыбины.

— Проблема! — рычит Нерони, затем, вспомнив, с кем говорит, понижает голос. — Нет, ваше святейшество. Проблема — это то, что было у нас раньше. А теперь у нас просто бедствие!

— Чума? — бормочет Лев, озираясь вокруг и видя кипящие горшки, пар из которых вздымается кверху, конденсируется на потолке, а затем капает на пол, образуя небольшие лужицы. — Мой дорогой Нерони, я не вижу здесь никаких крыс. Если здесь и есть крысы, то они слишком, так сказать, скрытные, чтобы представлять собой бедствие…

Нерони на секунду замирает. Ему хочется сказать что-нибудь легкое и остроумное. Это, как ему говорили, тот язык, который понимает Папа. С другой стороны, он хочет обосновать свое утверждение насчет крыс. Он неотесан и сам знает об этом, но ведь толковый maestro di casa обычно адресует свои высказывания не вверх, не Папам, а вниз, ленивым судомойкам и поварам, вороватым мясникам и зеленщикам, добираясь даже до поварят, для которых самым понятным языком служат затрещины. Какое-то время он думает об этом, затем запрокидывает голову и разражается громким хохотом. После чего, залихватски подмигнув и Льву и Биббьене разом, он выхватывает у проходящего мимо помощника огромный мясницкий нож и единым взмахом отсекает осетру голову. Папа теперь выглядит несколько встревоженным, но Нерони настаивает на том, чтобы швырнуть рыбью голову в угол комнаты.

— Теперь смотрите, — говорит он.

Он все еще беспокоится, не следовало ли ему сказать: «Теперь смотрите, ваше святейшество», когда нечто похожее на струю чернил со скоростью ракеты проносится по полу и просто вычеркивает рыбью голову из бытия.

— Вот так, — говорит Нерони, — ваше святейшество.

Лев смотрит на него пустым взглядом.

— Это был кот, — говорит он.

— Кота они съели, — говорит Нерони. — Бедного старого Здоровяка. — Несколько мгновений он выглядит как человек, убитый горем. — Моццо! — ревет он. — Принеси мне корзину с крысами!

Вскоре появляется пухлый служитель, напрягающийся под тяжестью двуручной корзины, которая намного шире его самого и которую он ставит у них перед ногами.

— Это только за сегодняшнее утро, — говорит Нерони. — Вытащи какую-нибудь получше, Моццо.

Корзина полна поросших черным волосом тел. Моццо роется среди них и поднимается, держа за хвост крысиный труп. Тот покачивается перед Папой, который видит крысиное брюхо — скопище открытых язв и струпьев. Из носа постоянно капает зеленая жидкость. По осторожной оценке Льва, крыса эта дюймов двадцати в длину.

— Это одна из тех, что поменьше, — говорит Нерони.

Кто-то другой начинает шептать ему на ухо:

Все вспоминают епископа Рима:

В собственном доме он сгинул незримо…

Рима? Незримо? Это неплохо рифмуется… Хуже того, это неплохо декламируется. Он в панике оборачивается, но вместо ожидаемой фигуры в черном с прижатой к груди правой рукой (чтобы удержать в ней сердце) и с протянутой левой (чтобы заграбастать денег) ему предстает скромное подобие Биббьены, увенчанное знакомой головой: Довицио.

— Наконец-то нашел вас! — восклицает Довицио. — Какой же вы неуловимый Папа!

— Кто, я? — спрашивает он, глуповато улыбаясь.

С облегчением.

— Да, в самом деле, но теперь я вас выследил. Собственно, сегодня мне удалось выследить вас дважды…

От Довицио пока невозможно добиться того, чтобы он пояснил свое таинственное заявление. Вместо этого он сообщает, что Зверь, вероятно, вошел в город через ворота дель Пополо часа три-четыре назад («Да-да, Россерус…»), каким-то образом пройдя незамеченным под носом у папской, испанской и португальской «приветственных партий», составленных из мелких чиновников и головорезов.

Снаружи яркий дневной свет понемногу тускнеет в сгущающейся синеве. Уровень воды во дворе Бельведера поднимается на один дюйм в час в тщетной погоне за солнцем, которое скрывается за ярусами скамеек на западной стороне. Монахи выжимают промокшие рясы. Дневные занятия прекращаются, собираются документы. Дворцовые секретари представляют свои бумаги в канцелярию кардинала; аббревиаторы и протонотарии запечатывают их «перстнем рыбака». Это примерно тот час дня, когда брекчированные мраморы — тракканьина, кораллино, самесанто — выглядят наилучшим образом, когда их сталагмитовые завитки и слоистые прожилки словно изливают немного животворящего тепла в прохладные помещения, где сейчас зажигаются свечи и служится вечерня. Папа разглядывает своих кардиналов через импровизированный веер из перьев ржанки. Он пробует перепелиное яйцо, Довицио обнюхивает тарелку с паштетом, а Биббьена лезет рукой в темно-красную кабанью тушу, наполовину выпотрошенную, и раскачивает непропеченные потроха наподобие языка большого мясного колокола. Все они коренасты и увесисты — трое безбородых олимпийцев, развлекающихся среди кухонного убожества. После того как произойдет битва и кто-то одержит победу, состоится банкет в честь победителя, а потому снующие вокруг них кондитеры заняты выделкой рожков, которые будут наполнены разнообразными сластями, подручные поваров сворачивают ломти ветчины, которые составят хобот Ганнона, и спорят о том, что больше похоже на его уши — листья капусты или же филе ската. По всем кухонным помещениям соперники с рогом и хоботом лицезрят друг друга в обличье преображенной домашней птицы, измененных до неузнаваемости молочных поросят, изящных скульптур из масла и подносов с выпуклыми меренгами. Все Ганноны более или менее одинаковы — хобот, клыки, огромные отвислые уши, — но их противник стал жертвой препирательств между кулинарами относительно того, как должен выглядеть Зверь. Больше всего сторонников у Свиньи с Дополнениями, но поддержку находят также и Очень Большая Мышь, и Укороченная Спереди Ломовая Лошадь, и Бык с Переделанной Головой. Остальные походят на жертв пьяного хирурга. Здесь, внизу, тоже поработал Россерус, как и всюду, где отсутствие непреложной истины требует ответов, которых не могут или не желают предоставить обычные источники. Облака пара и дыма, крики, стук, беготня: из этого хаоса регулярно, три раза в день, поступает корм для шести сотен человек, но даже Dauer im Wechsel[68], свойственная кухням, не может продолжаться вечно. Эти халтурные звериные блюда указывают на провалы более глубокие, на некий нераспознанный недуг, который теперь, возможно, слишком поздно лечить, на трещину, уже проходящую через центр земли…

— Ням-ням, — говорит Биббьена, набирая третью пригоршню маленьких сластей, покрытых глазурью.

— Мм-хм.

Довицио поглощает дыню.

Троица покидает кухни в приподнятом расположении духа, едва ли не в забытье. Лев выступает в роли туго натянутой струны между своими кардиналами, мурлыча мелодию, которую на прошлой неделе Джан Мария сочинил для его любимой присказки, Il grasso porco di cattivo umore[69], которую все повторяют применительно к нему. Любимая его строфа — это та, в которой ловкий либреттист находит пять точных рифм для слова occhiata[70], которое выламывается из размера. Лев ценит изящество. Они втроем шагают бок о бок по коридорам, занятым биваками, и Лев вполне доволен тем, что идет в центре, над канавкой, из-за чего вынужден широко расставлять ноги, меж тем как его спутники грубовато-добродушно разглагольствуют о завтрашнем ожидаемом изобилии. Выясняется, что Довицио раздобыл гондолы, которые Лев так хотел использовать для своих соперничающих флотов, и на них прямо сейчас наносят герб Медичи — шесть шаров. Что еще более важно, ему удалось заручиться услугами «Царя Каспара и мавританцев», ансамбля, состоящего из лютни, волынки, нескольких альтов и цимбал, известного мягким исполнением и плавным диминуэндо в диапазоне от тоскливого до заупокойного. Ожидается, что они прибудут завтра, ближе к вечеру. Теперь троица бок о бок поднимается по лестнице в вестибюль, соединенный с часовней Сан-Никколо, где Лев с радостью отмечает отсутствие попрошайничающих поэтов — прежде стихотворцы там так и кишели. Отлучились на обед, предполагает он. У Довицио для Льва припасен сюрприз, и тот пытается вовлечь его в игру — заставить угадать, что это такое.

— Ты написал пьесу, чтобы сыграть ее завтра, в которой я буду изображать своего давнего тезку, Льва Первого, а дофин Франции исполнит роль Аттилы. Я останавливаю его наступление у Минчо, после чего триумфально возвращаюсь в Рим, где меня обожают вплоть до смерти, — сцена ее трогательна, но свободна от сентиментальности. Мой уход на небеса сопровождается мелодичной заупокойной песнью, исполняемой на барабанах из козьих шкур, — наудачу говорит Лев.

Он бренчит и тренькает между ними, его жалобный дискант поднимается, а затем понижается, когда Довицио сообщает ему, что догадка его неверна и что дофина Франции, насколько ему известно, пока вообще нет на свете.

— Я недавно делал вам намек, ваше святейшество. Помните? Сегодня я отыскивал вас дважды…

Невразумительное, но радостное подшучивание. Они несколько раз сворачивают за угол, шествуют по коридорам. Чиновники низко к кланяются, затем вжимаются в стены, а стюарды, обремененные супницами, мелкими шажками пятятся назад. Обеденный шум в столовой зале — это приглушенный рев, отдаленный лязг, звуки, производимые варварами в военном лагере. Поэтов не видно, ни единого. Пересказывая самый изысканный из последних пасквилей на несчастного кардинала Армеллини, Биббьена опрокидывает карлика.

Довицио перемежает тему своего компаньона направляющими толчками и тычками — «Пойдем здесь», «Налево», «Теперь сюда», — это как разделенный на части антифон, который катит их вперед и в стороны, то вверх, то вниз, меж тем как Лев кивает набитой счастливым смехом головой, хихикает и недоумевает, где это он. Они идут, кажется, довольно долго. Раньше ему и в голову не приходило, что его дворец настолько огромен. Кардиналы обмениваются своими мотивчиками по гудящему шнуру, соединяющему их между собой. Лев Вибрато. Затем огромные черные пальцы подтягивают колки. Лев чувствует, что сквозь его сверкающие внутренности и голубоватые просвечивающие сосуды продет толстый волосяной канат, который подрагивает в такт ударам смычка по лакированному грифу скрипки величиной с дерево: его святейшество с Натянутыми Нервами. Теперь это будет мученической смертью, страшной, как у Эразма, музыкальной, как свадебная песнь Цецилии с ее потаенными пронзительными вскриками и исполненными боли воплями, ором мучеников, рождающих святых. Такая изуверская музыка, причем странно знакомая. И где только он слышал раньше эту песнь, спетую под аккомпанемент лязганья клещей в жаровнях, скрежета пил по костям, монотонного шуршания, подобного разрыванию сухой ткани?.. А!

— Вот мы и пришли, — говорит Довицио, и это чудесно, но слишком поздно.

Прато. Опять.

— Куда? — спрашивает Биббьена. — И к чему?

— К нему, — отвечает Довицио, указывая на неприметную каморку сбоку, настолько узкую, что в ней едва помещается скамья, проходящая вдоль стены. Выражение лица у Папы совершенно отсутствующее. — Ваше святейшество? Мы вас не утомляем?

— Нет-нет, вовсе нет. — Он легонько трясет головой, собираясь с мыслями. — Нет, это очень интересно и поучительно. Очень хорошо, дорогой Довицио. Полагаю, это и есть «сюрприз» для меня?

— Разве он не само совершенство?

На каменной скамье сидит старик, понемногу отхлебывающий из оловянной миски, подаваясь вперед для каждого глотка, совсем чуть-чуть, так что Лев, наблюдающий, как округлость его спины то почти касается стены, то — добрую секунду или две спустя — почти ее не касается, вспоминает о механизме умных водяных часов, построенных для его отца. Парализованная укосина нависала, затем подрагивала и наконец легонько касалась стержня, чтобы вызвать то или иное действие. Нерешительность той штуковины — вот что сводило с ума. В конце концов Пьеро разбил ее вдребезги, и оба они были несказанно этому рады.

— Совершенство? Что ж, Довицио, я совсем не уверен, что сумел бы додуматься до такого определения без твоей помощи. Взять, к примеру, его бороду…

— Спутанную, неухоженную, неровно подстриженную, если подстриженную вообще, грязную и, ко всему прочему, вероятно, кишащую вшами.

— Да, и он очень исхудал, едва ли не изнурен. Что до его лохмотьев, то давай договоримся на них не задерживаться.

— Их грязь и вонь побуждают меня всецело разделить ваше мнение. Давайте обойдем их молчанием и двинемся к резко выраженному хрипу в легких или, если вам будет угодно, к кашлю, который, кажется, сопровождает малейшее его движение, или…

— Может быть, позже, — перебивает Лев, поскольку смутное любопытство теперь сильнее тающего удовольствия от диалога. — Теперь мне хотелось бы знать, кто он такой.

— Это один из просителей, — отвечает Довицио, меча в Биббьену быструю заговорщицкую ухмылку. — Я нашел его сегодня утром у ворот двора Сан-Дамазо.

Старик, который до сих пор не показывал, что интересуется их словами или вообще их слышит, отрывает от губ миску и осторожно ставит ее на скамью. Он, однако, не меняет выражения лица и не поворачивается, чтобы посмотреть на троицу, сгрудившуюся в узком дверном проеме, чтобы его рассмотреть. Вместо этого он складывает руки у себя на коленях и устремляет взгляд на стену напротив.

Лев хмурится. Не то чтобы ему неприятно время от времени обнаруживать, что кто-то относится к нему без должного почтения. Нет, он не расстроен, но, вероятно, озадачен отсутствием у старика какого-либо любопытства, а также тем, что скрывается за этой демонстрацией. Они явно потешаются над ним, но как именно? Лев чувствует, что терпение его иссякает.

— Ума не приложу, Довицио, в чем ваш интерес к этому седобородому старику. Зачем он здесь?

— Мой интерес? Это ваш интерес, ваше святейшество.

При этом Биббьена не может удержаться от смешливого фырка. Лев вот-вот выйдет из себя. Сегодня был нелегкий день… Потом его осеняет. Эта грязь. Эти лохмотья. Вся эта болтовня насчет «сюрприза»… Так, понятно. Он глубокомысленно кивает и поворачивается к ним двоим, расправляя плечи так, чтобы каждый из них мог по-дружески взять его под руку. Что они и делают.

— Это, — провозглашает он с абсолютной, фатальной убежденностью, — Россерус.

Секунду они глазеют на него с застывшими лицами. Потом оттаивают и начинают смеяться: за серией носовых взрывов следуют несколько полузадушенных иканий, быстро переходящих в громогласные раскаты хохота — до боли в боках. Вскоре Биббьена уже должен прислониться к стене, чтобы удержаться на ногах. Довицио вынужден сесть, неважно, стена там или не стена.

— Россерус! — Довицио хватает ртом воздух между приступами смеха. Смотрит на сидящую фигуру. — Россерус? Он? — Еще больше смеха. — О боже, ваше святейшество… Это не Россерус. Это вы…

— Чтобы посадить… — пробует объясниться Биббьена, но давится хохотом.

— Его на… — делает попытку Довицио, прежде чем смех затыкает ему рот.

— Платформу. Над фонтаном. Завтра. Надеть на него тиару. И все такое, — говорит то ли один из них, то ли другой, то ли оба по очереди.

Парочка почти успокаивается, но опять принимается за свое, когда Лев обиженно заявляет, что он, по правде говоря, знал обо всем с самого начала и лишь притворялся, что не знает, желая их повеселить. Потом он портит все еще больше, предлагая новую тему для разговора («Ладно, друзья мои, а что вы скажете насчет этих крыс Нерони?») в явной и неуклюжей попытке отвлечь кардиналов от их задачи, которая состоит в том, чтобы над ним смеяться, — а для чего же еще нужны кардиналы? Их насмешки во множестве прыгают и скачут по пустым коридорам, медленно превращаясь в хихиканье и сдавленное прысканье.

— Поскольку он должен стать мной, я хочу с ним поговорить, — провозглашает Лев, чем вызывает у парочки легкое недоумение.

Он начинает протискиваться через узкий вход. Сама каморка немногим шире, ее пол образуют всего три каменные плиты, уложенные впритык. Живот Льва просовывается в проем. Не прибавил ли он в обхвате за зиму? Солидное брюхо помогает удерживать равновесие. Устойчивость связана с центром тяжести, особенно при охоте. Взять хотя бы Боккамаццу, хотя у того столь же изрядная срединная часть обнаруживается несколько выше. Скорее в области грудной клетки… Лев все еще пытается пробраться сквозь дверной проем. Может быть, если воспользоваться одной рукой в качестве рычага для этой, а другой запихивать этот бугор внутрь… Да.

Старик не шелохнулся. Он и вправду воняет, отмечает Лев, но этот запах скорее заплесневелый, а не едкий. Волосы у него действительно спутаны, борода испачкана и волокниста, но он не седой — во всяком случае, не от природы. Не посыпал ли кто ему голову пеплом? Время от времени, когда Льву бывало скучно, он из какой-нибудь укромной точки наблюдал за грубыми выходками просителей, ожидавших во дворе Сан-Дамазо, за их жестокими шутками и проказами. Так или иначе, «седобородый» старик на самом деле светловолос. Он стоит перед Львом и ждет.

— Встань, старик, — командует Биббьена из дверного проема.

После этого существо поворачивает голову, за чем следует приступ обещанного кашля, мучающего старика с минуту или около того, а на смену ему приходит опять-таки обещанный хрип в легких.

— Ему необязательно вставать, — говорит Лев Биббьене. Кардинал пожимает плечами.

И вновь — ожидание. Очень неловко стоять вот так, на расстоянии вытянутой руки, когда на тебя не обращают никакого внимания. Обычно к этому времени любой припал бы к его ступням или, по крайней мере, к краю его моццетты. Положение становится неуправляемым. Ничего не понимая, он озирается. Обдумывает разные возможности. Принимает решение.

— Сын мой, — обращается он к слабоумному, как видно, существу.

Старик поднимает лицо на голос сверху, и Лев впервые замечает, что он на самом деле не так и стар — вряд ли старше его самого. А потом — странная неподвижность запрокинутой головы и взгляда, сфокусированного на ком-то, кто, кажется, отделился от самого Льва, на Папе-призраке…

— Да он слепой! — восклицает Лев.

— Разве я об этом не упоминал? — отзывается Довицио из-за его спины.

— Он не понимает, кто я такой, — продолжает Лев и снова смотрит вниз, на этот раз более сочувственно. — Сын мой, я — твой Папа.

Тогда не столь старый старик, похоже, обнаруживает его присутствие. Глаза его, хоть и мертвые, расширяются, лицо расслабляется, и по нему разливается выражение, которое можно счесть недоуменным, изумленным или даже радостным. Льву не суждено определить это нечто, обещанное ему и тут же отнятое, потому что в следующее мгновение лоб старика прорезают морщины, лицо его тяжелеет, и мимолетная беззащитность замещается смирением. Голос его, когда он заговаривает, оказывается на удивление ясным.

— Это неправда.

Довицио фыркает — а может, это Биббьена. Лев в оцепенении смотрит на старика, не обращая на них внимания. Он кладет руку ему на плечо.

— Это правда, — настаивает он. — Я — твой Папа.

Но сидящий на скамье больше не обращает на него внимания. Он, кажется, приходит к какому-то неутешительному умозаключению. Его ответ, если это можно считать ответом, звучит устало и обреченно.

— Надо мной уже достаточно насмехались.

Галька, деревянные стружки, яблочная кожура, сухой лошадиный навоз, ржавые гвозди, ореховая скорлупа, дынная кожура и плевки. Таковы были предметы и субстанции, чаще всего появлявшиеся в его чаше.

На другой чаше весов, возникнув, правда, пока лишь однажды, располагались: маленькая синяя бутылочка из-под духов, зазубренное лезвие ножа, репа с вырезанным на ней улыбающимся лицом, кусочек мозаики молочного цвета, волчок, игральная карта (семерка пик), еще одна игральная карта (как ни странно, тоже семерка пик, но другого рисунка) и ухо.

Чаша покоилась на земле, у него между ног. Форма и размер ее были важны. Слишком большая чаша притягивала всякого рода мусор, а на слишком маленькую никто не обращал внимания. Деревянные были лучше оловянных (оловянными никто не пользовался), а еще чаше следовало быть достаточно мелкой, чтобы прохожие могли видеть содержимое. Его не должно было быть слишком много — это говорило о том, что человек не сильно нуждается, — но в то же время чаша не могла оставаться и пустой, ибо потенциальные жертвователи нуждались в ориентирах. Поэтому его чаша всегда была «засеяна» — сморщенным яблоком и пустячным медным диском: дескать, он примет пищу и монеты. Нищие с претензиями соглашались «засеивать» свои чаши не менее чем увесистым серебряным байокко, но эти подвизались на пьяцце или на городской стороне моста — то были самые богатые участки во всем Риме. Сам он начал у моста со стороны Борго, и это оставалось самым его удачным и самым плачевным днем. Он уселся неподалеку от другого нищего, точнее, от трех других, потому что они сменяли друг друга. Тот, первый, весело его поприветствовал: «Первый день?» Он подтвердил, что это так. Ему потребовалось десять дней, чтобы решиться на это, десять дней, на протяжении которых он изнурял свои мозги в поисках другого выхода… И другой выход, конечно же, имелся, только еще хуже, чем этот. Так что он уселся на мосту, поначалу дрожа от стыда, но постепенно смиряясь, меж тем как в чаше постоянно звякали монеты. Когда толпы народа начали редеть, снова появились соратники нищего, сидевшего слева от него, и они стали делить свои трофеи. Он пересчитал собственные — восемьдесят семь сольдо. «Удачный день?» — спросил один из троих нищих, ленивой походкой направляясь в его сторону. Это был самый крупный из троицы, и именно он мгновением позже со знанием дела ударил его под дых, в то время как второй шваркнул его головой о землю, а третий пересыпал содержимое его чаши в их собственную. Он помнил, как лежал тогда, ошеломленный, на земле, а вокруг него ступали сотни башмаков и туфель.

Он перебрался к югу от моста. Нищих там было меньше, но и прохожих тоже. От почти рассвета до почти заката он собрал три черствые булочки и пятнадцать сольдо. Когда он пересчитывал монеты, те трое появились снова. Он без возражений отдал им деньги, это повторилось на следующий день (семь сольдо) и через день (двенадцать сольдо). Еды они не брали. Он перебирался все дальше и дальше вниз по реке, в окрестности больницы Святого Духа. Сидя на земле без движения, он замерзал и поэтому раздобыл кусок мешковины, чтобы отгородиться от холода, который, казалось, полз вверх по его позвоночнику и превращал мозги в кусок льда. Он наблюдал, как еще большие оборванцы, чем он сам, прочесывают илистые наносы вдоль реки. Однажды он кивнул одному из них, и мусорщик кивнул в ответ. Славный день.

А вот дурной день: трое тех притеснителей нашли его и избили. Они объясняли ему между ударами, что, поскольку он, совершенно очевидно, не заслуживает доверия — сославшись на то, что он передвигал свой участок вниз по реке, — в будущем ему надлежит являться на мост каждый вечер и отдавать им свою выручку: так он избавится от «беспокойства». «Беспокойство» приняло затем форму болезненного удара по уху, так что он услышал только конец странного улюлюканья, которое доносилось через реку, что-то вроде «…сс'рус!..». Похоже, оно привело нападавших в замешательство: те бросили его на набережную и убежали прочь. Он упал в ледяную грязь. Гребец проплывавшего мимо гуари с любопытством на него посмотрел и проследовал дальше. Вода в реке походила на патоку. Некоторое время он лежал неподвижно, потом стал подниматься — глаза слезились, а в ноздрях все еще пузырились кровавые сопли, — глянул на другой берег и увидел давешнего мусорщика, который теперь был в обществе двоих своих товарищей. Все трое смотрели на него. Должно быть, они всё видели. Они стояли плечом к плечу, высоко поднимая руки над своими головами: «Россерус!»

Он узнал их именно по голосам. Было уже почти темно, а бывшие послушники были скрыты под грязевыми масками. Он высвободил руку из липкого месива и протянул ее к ним. Что-то в это время отвлекло его внимание, некое движение по эту сторону реки. Крысы? Когда он снова посмотрел на другой берег, Вульф, Вольф и Вильф исчезли.

На следующий день он, как было условлено, явился к мосту, но троих нищих на их участке не было. На их месте стоял, прислонившись к стене, широкогрудый человек, с ног до головы закутанный в овечьи шкуры. Голова у него была обрита, а на макушке красовалось что-то такое, что издали выглядело как птичье гнездо, но при близком рассмотрении оказалось нашлепкой из ила, которой с некоторым успехом придали форму шляпы.

— Ты монах, — сказал Грязевой Колпак, пристально глядя на него.

Он кивнул, нервно озираясь в поисках своих вымогателей.

— Если ты ищешь тех, кого, как я полагаю, ты ищешь, то не теряй времени, — сказал Грязевой Колпак. — Больше ты с ними не встретишься. По крайней мере, здесь. Отныне этот участок твой. Это все, так что ни возражений, ни отговорок. Можешь начинать завтра же.

С этими словами Грязевой Колпак оттолкнулся от стены и начал уходить. Он коснулся ладонью руки незнакомца и открыл было рот, чтобы его поблагодарить, но Грязевой Колпак сильно ударил его по костяшкам пальцев.

— Это, — отрезал Грязевой Колпак, — как раз то, что мне досаждает. А когда мне что-то досаждает, я обычно раздражаюсь. Когда же я раздражаюсь, то обычно хватаю того, кто меня раздражает, за лодыжки и растягиваю их в стороны вот этак, — он изобразил движение, — пока он не расщепится посередине. После этого тщательно обследую две половинки, чтобы увидеть, на которой из них осталась голова. Часто это оказывается левая сторона. Иногда — правая. Но какая бы сторона это ни была, я нахожу ее превосходным орудием для того, чтобы из другой стороны, безголовой, сделать котлету. Я достаточно ясно выражаюсь?

Это было в конце ноября. На следующий день он, как было условлено, получил свой участок у моста.

Без этого, думал теперь Ханс-Юрген, подсчитывая свою дневную выручку под мрачной башней замка Святого Ангела — двадцать пять, двадцать шесть, — они с приором, по всей вероятности, зимы не пережили бы. Двадцать семь сольдо, в среднем за день так и выходило. Выручка его в первый день оказалась счастливой случайностью, и те несколько сумасбродные размышления, что обуревали его по пути в «Посох» после встречи со своим грубоватым спасителем (может, он сумеет когда-нибудь накопить достаточно, чтобы бежать из этого города, ставшего для них тюрьмой), прекратились через несколько дней. Надо было покупать дрова, ламповое масло или свечи, хлеб, а время от времени требовалось умиротворять вдову Лаппи, поскольку они остались единственными постояльцами в «Посохе». После того как был убит ее муж, она появилась в прихожей, где восседала на стуле, снабженном подушечкой из конского волоса. Этот конский волос высыпался из прорехи где-то снизу, синьора Лаппи подбирала его с пола и заталкивала обратно, при этом не поднимаясь со стула. Кажется, она вообще с него не поднималась. Хансу-Юргену случалось натыкаться на нее, когда она, наклонившись в сторону и упираясь рукой в пол, кряхтела и рычала от неимоверных усилий. Как-то раз он попытался ей помочь, и женщина ударила его своей метлой. К ее стулу цепью был прикреплен ящик. В этом ящике хранилась их «плата за вход». Иногда он клал туда целых четыре сольдо, обычно же — гораздо меньше. Порой туда отправлялся ржавый гвоздь или осколок стекла. Но считать было бессмысленно — настоящая плата за вход вносилась в совершенно другой монете, и вносилась она отцом Йоргом.

Вдова Лаппи ненавидела его. Самый вид его был ей отвратителен. Каждый раз, когда он являлся вечером после бесплодного пребывания во дворе Сан-Дамазо, женщина принималась визжать и орать на него, утверждая, что он бесстыжий мошенник, что он только притворяется слепым, и когда эта ритуальная ярость доходила до нужного накала, она обвиняла его в убийстве ее мужа. Лаппи, по словам вдовы, был бы по-прежнему жив, если бы не отец Йорг. Эта убежденность не основывалась ни на каких уликах или соображениях, кроме того, что убийцу так и не нашли, что единственными людьми, с которыми, насколько мог видеть Ханс-Юрген, она входила в соприкосновение, были он сам и приор и что столь неистовая и столь тщательно лелеемая ненависть по отношению к последнему едва ли могла существовать без искренней веры в то, что эта ненависть оправданна. Вдова верила в его виновность, потому что так было надо. Все, что у нее имелось, — это стул с прорехой и слепец. Ей порой не терпелось, чтобы он осторожно поднялся по ступенькам и тихонько, по-воровски ступил в прихожую, где столь же безмолвная, бдительная вдова ждала бы его со своей метлой… Однажды она разбила ему нос. Ее разочарованные вопли раздавались долгое время после того, как Йорг пробирался мимо нее и исчезал из виду.

Йорг переносил это молча — так же, как молча переносил и все остальное. Этой зимой он заболел: что-то с легкими. Сейчас, сворачивая за угол и выходя на виа деи Синибальди, Ханс-Юрген вспомнил о смеси дурных предчувствий, жертвой которых он становился каждый вечер на этом отрезке обратного пути. Из ночи в ночь слыша, как приор кашляет и задыхается, он пришел к осознанию того, что Йорг умрет. Эта мысль открыла дорогу всему остальному. Он ужасался этому, и все же, дрожа на тощем соломенном матрасе и будучи не в силах уснуть из-за холода и страшных звуков, проходил через это снова и снова. В сундуке вместе с бумагами, на которые он изливал свои бессвязные мысли, Йорг хранил серебряные ножны. На пьяцце стояли bancherotti, которые могли бы обменять их на монеты. Этих денег хватило бы, чтобы уехать отсюда, хватило бы, чтобы добраться до дома. Но Йорг не желал закладывать ножны. Возможно, причиной тому были обвинения, брошенные им в лицо язычнику, или же то, что он проигнорировал обвинения со стороны самого Сальвестро — более чем справедливым, как выяснилось очень скоро. А может, дело заключалось в происхождении ножен — для приора они могли быть последним, что связывало его с островом. Так или иначе Йорг на это не шел и только посмеивался, когда Ханс-Юрген уговаривал его каждую ночь, отвечая так: «Нет, ты не понимаешь, брат. У темноты нет ни силы, ни власти, чтобы спасаться от нее бегством. Наши страхи только воспрянут, если мы отступим и укроемся в них. Наше неведение — вот та область, где мы нужны…» Или же, когда Ханс-Юрген описывал их жизнь как безнадежную или глупую, приор говорил: «Моя глупость состоит в одной только правде, брат Ханс-Юрген. Посмотрите на эту свечу, потому что сам я не могу. Разве она не мерцает? Разве нет мгновений, очень кратких, когда она не дает никакого света?» И наконец, когда он решился упомянуть о церкви, оставленной на милость стихий, Йорг выразился так: «Но почему она вообще начала обваливаться? Лучше, брат, спросите себя об этом…»

Эти и другие размышления, столь же безумные, еретические и непостижимые, всплывали у него в памяти, когда однажды ночью он шагал к постоялому двору, гадая, застанет ли он приора кашляющим, сгорбленным над полной мокроты миской или же скорчившимся в уголке, неподвижным и холодным. Он пересчитывал в уме сольдо — тогда столько-то, а потом столько-то. Вчера — тридцать одно. Сегодня — семнадцать. Как всегда, мало. Никогда их не бывало достаточно. А потом возникла грязная мысль. Или еще хуже: надежда. Она настигла его здесь, всего в нескольких ярдах от дверного проема. Немного выше по улице несколько малышей играли в игру, что была в ходу этой зимой, — беспорядочно бегали и застывали по команде «Замри!». Вокруг них, обнюхивая им ноги, расхаживала собака. Позади ребятишек стояла повозка с разваленными колесами и высокими бортами, которые были скреплены досками, — какое бы животное ее сюда ни доставило, теперь его с ней разлучили. Несколько человек, вертевшихся поодаль, были, должно быть, наняты для разгрузки. Возница, похоже, спал. В разгар зимы Хансу-Юргену приходилось видеть, как такая повозка громыхала, очень медленно продвигаясь по улицам и постепенно тяжелея, по мере того как те, кто ею правил, останавливались и вели поиски в переулках и проходах, за низкими стенами или на порогах дверей в заброшенные здания. Эти места были излюбленными обиталищами для тех, у кого не было лучшего выбора. Тела, которые обнаруживались там, обычно были совершенно окоченевшими, и возчики перекатывали их, словно бревна. Его молитвы не приносили никакого утешения. Рим, вот эта конкретная часть Рима, именно эта улица и этот камень, на который он сейчас наступал и о который царапал свою деревянную сандалию, — вот где он остановился и подумал: если бы Йорг умер, то он, Ханс-Юрген, смог бы уехать. Быстрый скрипучий звук. Плывущий в воздухе запах навоза. Йорг был жив. Их существование продолжилось, как прежде. Сегодня он выручил сорок сольдо. Удачный день.

Вдова Лаппи ничего не сказала, когда он бросил в щель ее ящика четыре сольдо. Он добавил пятую монету, и женщина удовлетворенно кивнула. Из темноты возник коридор, в свете лампы обнаружилась растрескавшаяся и осыпающаяся штукатурка на стенах. С потолков каждый день тоже валились небольшие островки штукатурки, разбиваясь о пол. Здесь, в глубине здания, запах сырости был более заметным. Он слышал, как в задней комнате Йорг роется в своих бумагах. Вот так обычно приор и проводил вечера: царапал пером при погашенной лампе, смешивал чернила, строчил и скреб, вновь и вновь используя одни и те же листы пергамента, на замену которых не было денег, исписывая их слева направо своим мелким почерком, затем переворачивая и опять их исписывая, а иногда и в третий раз, по диагонали, пока вся страница не покрывалась почти не поддающимися расшифровке письменами. В чернила поочередно добавлялись их составные части — вода и сажа.

Но рылся в бумагах не Йорг. Ханс-Юрген бросился вперед, и пять или шесть жирных черных тел застыли на секунду, а затем ринулись наутек — то ли от него, то ли от незнакомого света, — разбежались по комнате и исчезли во мраке. Изжеванные листы манускрипта были разбросаны вокруг открытого сундука. Открытого, как понял Ханс-Юрген, крысами. Он нахмурился, затем наклонился, чтобы собрать листки. Крысы становились все более наглыми и сообразительными. Ханс-Юрген знал, что они по-прежнему в комнате. Это было той же игрой, в которую играли дети, — Крысиной игрой, которая основывалась на такой именно тактике. Вместо того чтобы исчезнуть в норах, крысы прятались в каком-нибудь темном или недоступном углу, сидя тихо и неподвижно, пока не заключали, что опасность миновала, и не выдвигались вперед снова. В комнату они попадали через трещину в стене, которую каким-то образом расширили, — они предпочли вгрызаться в твердый камень, а не атаковать дверь. Загадочное решение. Ханс-Юрген надежно закрыл сундук и вышел в задний дворик за комом земли, чтобы заткнуть крысам проход, а на обратном пути в уме у него стал смутно вырисовываться план охоты прямо в комнате. Ему понадобится палка или что-нибудь еще. Когда он забивал землю в трещину, вдова Лаппи начала орать. Обычное дело. Йорг вернулся. Ханс-Юрген вдавливал землю большим пальцем, но она высыпалась, не желая удерживаться в щели. Может, плеснуть воды? Женщина все орала. Ему придется выйти, если она не перестанет. Иногда его присутствие словно смущало ее. А порой оно же поднимало ее гнев на совершенно новую высоту. Крики не утихали, и примерно через минуту он неохотно отправился разузнать, в чем дело.

Опять он ошибся. Когда он появился, вдова замахивалась своей метлой. Перед ней стоял не Йорг, а какой-то смуглый мужчина, очень старый, с морщинистым лицом, смутно знакомый. Старик с легкостью увертывался от ударов метлы и поднял взгляд, когда Ханс-Юрген возник из тьмы постоялого двора.

— Убийца! — выкрикнула старуха.

— Сама ты убийца, — ответил ей пришелец, по-видимому, ничуть не обеспокоенный этим обвинением. — Помните меня? — обратился он к Хансу-Юргену. — Меня зовут Батиста. — Он указал куда-то в сторону папского дворца. — Я вас помню. По прошлому лету.

Ханс-Юрген кивнул.

— Вы изменились, если не возражаете против упоминания об этом. Или даже если возражаете. Может, заткнешься? — Последние слова были адресованы вдове Лаппи, и та, как ни странно, так и сделала. — Так или иначе, я зашел попрощаться. Меня зовут Батиста. Не забывайте. Мы неплохо поболтали, я и старина Йорг. Ни единого злого слова. С другой стороны, я ни слова не понимал из всего того, что он говорил.

Батиста слегка приподнял руку в знак приветствия и повернулся к выходу.

— Погодите, — сказал Ханс-Юрген. — Куда вы отправились, если что?

— Отправился? Я? — Батиста снова обернулся, но не остановился, пятясь вниз по улице. — Я никуда не собираюсь. Это вы двое уедете, разве не так? Я имею в виду, теперь, когда его святейшество получил ваше прошение. Построить город под морем, об этом, что ли? Что-то вроде того…

— Церковь! — крикнул Ханс-Юрген в удаляющуюся спину. — Но что это значит — Папа получил прошение?

Батиста, не оборачиваясь, махнул рукой. Ханс-Юрген смотрел, как он уклоняется от детей, играющих в Крысиную игру, и обходит повозку, все еще стоявшую на улице. Возница проснулся, когда Батиста быстро прошел мимо. Один из детей побежал за ним.

Ханс-Юрген вернулся внутрь и продолжил затыкать щель. Они, конечно, снова прогрызут. Лучше было бы взять глину. Или гипс. Или, лучше всего, цемент. Батиста нес какую-то чепуху. Было совершенно ясно, что отца Йорга сегодня вечером что-то задержало. Он знал, что просители проделывали друг с другом разные номера. В первые месяцы Йорг несколько раз возвращался, будучи с ног до головы покрытым меловой пылью или весь мокрый от воды, — Ханс-Юрген полагал, что все-таки от воды. По этим меркам выходка Батисты была весьма замысловатой. Ханс-Юрген стал разглаживать земляной выступ, приводя его вровень с поверхностью стены. Раз-другой они направляли Йорга к воротам Пертуза или же в море грязи позади дворца, где над четырьмя каменными контрфорсами и несколькими сотнями заболоченных траншей должна была, если верить слухам, подняться новая базилика. Чтобы выбраться оттуда, приору могло потребоваться несколько часов, и ему, Хансу-Юргену, вскоре, вероятно, придется отправиться на его поиски. Да, глупая шутка. Никаких сомнений. Или почти никаких. Хотя, чисто предположительно…

— Грязный убийца!

Нет. Ничего подобного, потому что это, разумеется, Йорг. Вдова, по всей видимости, уже истратила сегодняшний заряд ненависти и после единственного слабого восклицания она умолкла. Ханс-Юрген снова приступил к своим трудам, под разными углами посветил масляной лампой на поверхность заплаты. Совершенно гладкая. Вот-вот раздадутся шаркающие шаги. Потом последует вопрос: «Брат, вы здесь?» Он ответит, что да. Приор направится к своему сундуку и достанет бумаги. Позже он отцепит соломенные тюфяки, которые они теперь подвешивали на веревке, прикрепленной к стене. Сундук тоже придется подвешивать — или же придумать какой-нибудь более прочный запор. Они помолятся. Потом лягут спать. Он разглаживал землю, забитую в крысиный лаз. Может, он попробует убить крыс. Совершенно гладкая. Не было никакого прошения. Никакого прошения никто не получал. Ровная, совершенно ровная. Он отодвинул лампу от заплаты и поставил немного позади себя. Потом у него подпрыгнуло сердце.

Пара башмаков.

Он снова отвернулся к стене. Кто-то стоял у него за спиной, на самом краю его поля зрения. Он ощущал странную невесомость. Может, это тоже было частью розыгрыша, задуманного Батистой? Он провел рукой по стене в тридцатый, должно быть, раз, чувствуя, как колотится у него в груди сердце.

— Вы не можете вечно делать вид, что меня здесь нет, брат Ханс-Юрген.

Он неловко повернулся на каблуках, готовый встать и… И что? Защищаться? Такое намерение было едва ли не комичным, но, кажется, он все-таки вставал. Прежде чем он успел это сделать, новоприбывший опустил ему на плечо твердую руку и присел на корточки рядом с ним. Лицо его наклонилось, оказавшись в круге света от лампы.

Позже Ханс-Юрген осознает, что, скорее всего, вопрос, который он выпалил в тогдашнем смятении, следовало задать его собеседнику, а еще позже до него дошло, что улыбка, промелькнувшая на лице этого собеседника, была следствием не того, что он знал ответ, но лишь странного удовольствия, которое ему доставила мимолетная перемена ролей. Хансу-Юргену следовало бы знать, что приор никогда вот так к нему не подойдет. Вопрос этот должны были задать ему, и ответить так должен был он, да и улыбнуться тоже, потому что всего несколько минут назад тот ответ, что он получил, был именно тем, который он отверг из боязни, что его надежды, поднятые на такую высоту, не переживут падения. Когда он лежал в черной грязи у реки, то ничего не чувствовал, совершенно ничего. Даже отчаяния.

— Где отец Йорг? — спросил он более резко, чем хотел.

— У Папы, — ответил Сальвестро.

Два или три раза в день приходили женщины с тазами и тряпками, чтобы промыть его язвы теплой соленой водой и пропихнуть ему в глотку отвратительную на вкус жидкую кашицу. Они поворачивали его то так, то этак, протирая тампонами самые кровоточащие участки тела. Потом одна держала его голову, а другая орудовала ложкой. Он кашлял и что-то лопотал, но больше никак не помогал и не препятствовал их уходу за собой. Женщины всегда выглядели одинаково, хотя он знал, что их несколько и они сменяют друг друга. Ставни они держали открытыми, чтобы морской воздух подсушил самые запущенные из язв, те, что выделяли бесцветную жидкость и не желали покрываться струпьями. Бóльшую часть времени он проводил, запрокинув голову и наблюдая перевернутый вид из окна, который ничем не отличался от вида из распахнутой крышки люка: небо, отдраенное до резкой синевы дувшими высоко в небе морозными ветрами. Небо, в котором были натянуты белые волокна, словно пряди шерсти на ткацком станке. Небо темное, беременное дождем, бесшумно крадущееся вперед с провисшим до земли животом. Штормовое небо.

— Они вытащили нас из каноэ и бросили в клетку вместе с ним.

Ему вспомнились выражения лиц у портингальцев, когда те подняли их на палубу.

— Думали, что он нас раздавит. Или сожрет.

Грубоватый рот зверя изгибался и собирался в складки во время еды, ненадолго оживляя его непроницаемую морду, что низко склонялась над досками в поисках самых крохотных клочков пищи, которые зверь ловко подбирал, а затем пережевывал, безмятежно вращая челюстью. Эти движения казались чересчур уж деликатными для такого огромного животного. Смуглолицые матросы называли его Гомда.

— Но зверь ел одно только сено, — сказал он.

Амалия вежливо выжидала, пока не убедилась, что эти воспоминания, самые последние и обрывочные, исчерпаны.

— Ты умеешь играть в чехарду? — весело спросила она.

Ночью море плескалось мягко и бесконечно терпеливо. Тишь, тушь, тишь, тушь… Он оставался на берегу, белый, как рыба, и увешанный гирляндами из темно-зеленых водорослей. Бернардо заходил в море с прочным и толстым канатом, по диагонали обвязанным через его плечо так, чтобы образовать петлю вокруг пояса. Он был довольно далеко и плыл очень мощно — этой мощи хватило бы, чтобы взять на буксир целый флот. Канат, натягиваясь, медленно поднимался на поверхность. Руки Бернардо вращались, как крылья ветряной мельницы. Сальвестро видел, как швартов выскочил из гладкого влажного песка и пробежал мимо него, чтобы изо всех сил дернуть заточённую тушу, поднявшуюся, словно огромный пень, корни которого разорвались от натяжения огромных лебедочных механизмов. Потом животное высвободилось, и его потянуло вниз, в воду, где оно переворачивалось и бултыхалось, ненадолго показав над поверхностью смешные ноги-обрубки, прежде чем перевернуться на бок. Бернардо плыл по огромной дуге, поднимая перед собой водяной вал и оставляя глубокий и бурный след. Зверь же едва ли вообще тревожил поверхность. Он смотрел, как они уменьшаются и исчезают из виду: великан, буксирующий маленький серый островок в море, по сравнению с которым они казались совсем крошечными.

Амалия с трудом вошла в дверь и бросила на пол перед ним груду одежды, которую держала в руках. Несколько рубашек, плотные брюки, что-то вроде куртки, сделанной из коровьей шкуры. Он пристально разглядывал все эти вещи, вертя в руках и бросая обратно в кучу. Пара башмаков.

— Поторопись, Сальвестро, — сказала она, когда стало казаться, что этот свой обзор он может продолжать бесконечно. — Виолетта сделала кресты для всех твоих друзей, но не знает, что на них написать.

Он посмотрел на нее, нетерпеливо переминавшуюся перед ним с ноги на ногу.

— У тебя на платье пятно, — сказал он.

— Я в него высморкалась, — ответила Амалия, явно польщенная. — Это сопли.

Они разложили тела погибших в конюшне. Двое были портингальцами, остальные — членами команды, числом восемнадцать.

— Один из этих двоих командовал судном, — сказал он Виолетте, стоявшей с ним бок о бок. — Но не знаю, который именно, и как их звали, тоже не знаю.

Виолетта нахмурилась, но воздержалась от дальнейших расспросов. Он пошел дальше вдоль ряда тел.

— Этого я знаю. Туземцы называли его Осем. Он приносил нам еду.

Сальвестро смотрел на тело: в отличие от многих других оно не было обезображено по пути от корабля к берегу. Когда сломалась первая мачта, именно этот человек приказал двоим туземцам вскрыть клетку.

— Других не было? — спросил он.

Виолетта помотала головой. Они молча стояли вдвоем над мертвыми.

— А где зверь? — спросил он.

Женщина, оторвав взгляд от погибших, посмотрела на Сальвестро и повела его к двери в задней стене конюшни. Они вошли внутрь.

— Это Амалия устроила, — сухо сказала она и указала на источник аммиачных испарений, которые теперь заставляли обоих морщить носы. — Точнее, это устроили по ее настоянию.

Итак, Рим, покрытый струпьями и разворошенный Рим, над которым опускается вечер и заходящее солнце дает возможность легендарным холмам отбросить тени на своих соперников, лежащих восточнее. Омытые розовым светом гребни Квиринала, Виминала и Эсквилина ненадолго превращаются в лапу с тремя когтями, смыкающимися возле развалин Форума, прежде чем последний из них слизывается Палатином, который сам затмевается холмом Яниколо. Авентин и Целий тоже облачаются в черное, утопая в тени продолговатого горба, которому они отомстят по заслугам утром. По склонам Капитолия торопливо спускаются козы, за которыми быстро следует и сам этот усыхающий холм, погребая зазубренные углы своих заброшенных развалин в хаотической мозаике массивных зданий и приземистых башен города. Поросшие травой груды разбитой керамики выгибаются и разглаживаются в прочерченном горизонталями подъеме от образующей петлю реки к Порта дель Пополо. Рим на мгновение становится тем городом, где олени пощипывают деревья в банях Диоклетиана, а коровы пасутся на Форуме, где погребальная урна Агриппины служит мерой для зерна, а барельефное изображение рыбы на палаццо деи Консерватори является предлогом для установления пошлины на осетра. Вокруг развалин Фламиниева цирка нынешней ночью, как всегда по ночам, раскалываются куски парийского и поринийского мрамора, из которых затем выжигается известь, так что печи Калькарарии покалывают ночь слабыми иголками света. В подземном Риме тоже горит огонь и та же известь выедается из трупных полостей, из мягких вкраплений в почве, имеющих форму человеческого тела, из обветшалых галерей пустых молелен и ниш, вырезанных в соответствии с точными размерами отсутствующих речных богов и императоров. Много чего опускается в эти ждущие пространства, в эти статуи наоборот, — изваяния строителей, правителей и разрушителей Рима. Фундаменты неожиданно проседают и сбрасывают дома в эту городскую мешалку. Благополучные Римы рушатся под собственными накопившимися обломками и поднимаются из них снова и снова, посвящая себя вящей славе Ри-има, каннибала со вкусом гурмана. Отсутствующая голова Пасквино, руки Марфорио, нижние половины бесчисленных Тритонов… Взгляды статуй почти всегда устремлены вниз, и на это есть веские причины. За стенами монастыря Святой Девы, на месте некогда стоявшего там храма Минервы, в землю погружена огромная мраморная нога. За последние пятнадцать столетий она не сделала ни шагу.

И в этот город, точнее, в это нечто, глотающее и отрыгивающее города, тяжелой поступью входит Зверь. Из разнообразных полуофициальных «комитетов по приему», расставленных, соответственно, возле обелиска (портингальцы), типографии Чинквини (испанцы) и у самих ворот дель Пополо (делегация от Папского престола) хотя бы одному, вероятно, следовало бы знать, что в Риме вряд ли можно раздобыть что-либо ценное без помощи лопаты или боясь испачкать руки. Подразумевается, что все они пребывают там инкогнито, и потому им приходится занимать себя обычной, не привлекающей внимания деятельностью, как то: выковыривать грязь из-под ногтей, окликать воображаемых друзей, пытаться прочесть надпись, выгравированную на обелиске, перешнуровывать рукава, стоять в очередях, чтобы купить козий сыр или репродукцию «Тернового венца» с одного из прилавков, установленных в северной части пьяццы, одиноко расхаживать вокруг со скрещенными на груди руками, словно погрузившись в глубокие раздумья, или же стоять на одной ноге, пытаясь найти неуловимый камешек, попавший в башмак. Все эти предосторожности сводятся на нет примерно каждые пять минут, когда гости, приглашенные на завтрашний морской бой, зная, что одному из его участников еще только предстоит прибыть, и беспокоясь, стоит ли им присутствовать на таком одностороннем мероприятии, появляются на своих лошадях и обращаются к виртуозам конспирации с неосторожными вопросами, например: «Ну что, он уже здесь?» или «Дождались наконец?». Больше всего удручает, пожалуй, ежедневное трехразовое появление секретаря кардинала Армеллини, который — несомненно, из-за какой-то оплошности канцеляристов — вообще не получил приглашения. Секретарь гордится своим могучим баритоном. Он встает в стременах на другой стороне пьяццы, устремляет блуждающий взгляд на несчастных агентов, уже спешащих скрыться, наполняет легкие воздухом и просто ревет: «НУ?!»

Они ждут здесь уже целую неделю. Козий сыр отбеливает им внутренности. У большинства из них имеются две или три копии «Тернового венца». На обелиске не выгравировано никакой надписи. Даже коровьи пастухи знают, кто они такие и зачем они здесь. Слово прозвучало даже раньше, чем они там появились, так как то же самое слово привело их сюда: «Россерус».

Итак, все три лагеря упускают из виду Сальвестро с его быком и повозкой. Один или двое берут на заметку маленькую девочку, скачущую вокруг в ослепительно-белом платье, вспоминая данные им инструкции: «Все из ряда вон выходящее. Что бы то ни было…» Но затем, сверив ее радостные прыжки и бросающийся в глаза наряд с полученным ими описанием — «Большое, серое, с рогом на конце носа», — они вычеркивают ее из памяти. Повозка громыхает дальше, выезжает с пьяццы и катится на юг по виа дель Пополо. Как же они ее пропустили? Несколькими часами позже тот же вопрос зададут швейцарцы с пиками, которые двойной колонной пройдут по той же самой дороге, пустив коней рысью, и станут делать сложные воинские упражнения перед городскими воротами, пока их командир будет допрашивать злосчастных шпионов. Припозднившиеся пастухи восхищаются быстрым переходом от Оборонительного Каре к Двойному Полумесяцу с целью Охватного Маневра, и лишь одинокому подмастерью в типографии (работающему допоздна, чтобы переплести в тома in quarto четвертый и последний тираж «Обезьяны» Брандолини) приходится рассказывать раздраженному офицеру, что Зверь, да, прошел в город этим вечером и что он, нет, самолично его не видел, да и никто другой. Так откуда же он знает? Ну, как же. Да примерно как с этими якобы анонимными делегациями. Все знают. Зверь? Он просто прошел…

И — идет дальше. К этому времени, прокатившись мимо шумных причалов у Рипетты, — меж тем как свет гаснет, бросая на далекие, крытые жестью башни Сената молочно-побежалое сияние и делая еще темнее уже и без того паточный поток, который отклоняется в сторону лишь для того, чтобы снова возникнуть в конце виа дель Панико, — Зверь находится в Борго, в сотне шагов к западу от ныне преставившегося «Посоха паломника», полевой стороне виа деи Синибальди, если быть точным. Вскоре там начинают толочься другие швейцарцы вкупе с небольшим штатом папских дворцовых секретарей, выглядящих так, словно на них охотятся, хотя охотиться должны они сами. «Убийцы!» — кричит сумасшедшая старуха из какого-то дома. Зверя нигде не видно. Куда он делся? Ремесленники, допоздна работающие на виа делле Боттеге-Оскуре, отрывают взгляды от куч брошей, изображающих Зверя, которые они выстругивают из дерева, чтобы продавать их на завтрашнем представлении в Бельведере, и их охватывает сильнейшее ощущение того, что стоило им выглянуть из дверей около часа назад — и они увидели бы изображаемый ими предмет в его ленивом продвижении по улице. Как странно! Они все равно выглядывают. Соседи смотрят на них. Всем в голову одновременно приходит одна и та же мысль, все ее упускают, вздыхая, досадливо маша руками и тряся головами, затем возвращаются, чтобы приклеивать булавки к обратным сторонам брошей, начав внезапно беспокоиться о разных деталях: например, непарнопалые ли у него копыта или просто расщепленные и где располагается второй рог? Совершенно неожиданно их поделки кажутся им какими-то неправильными. (Второй рог?) Нелепые сомнения, потому что на самом деле никто его по-настоящему не видел и теперь он, вероятно, смешивается со скотом на Коровьем поле или с буйволами, живущими на острове Тиберина, которые вскоре, без сомнения, сердито замычат, разбуженные швейцарцами с факелами, действуют те по информации от бригады каменщиков, которые обследовали крошащийся замковый камень моста Кватро-Капи из люльки, подвешенной к нижней стороне арки. Каменщиков никто не разубедит в том, что он, да, был здесь около часа тому назад. Нет, нельзя сказать, чтобы кто-нибудь на самом деле его видел, но…

Но — ничего. Его нигде нет, и Боккамацца с помощью двух дюжин корсиканцев роет яму в Трастевере. «Сверху натянем сеть, — объясняет им он. — Набросаем листьев и всякого такого». Узнав о назначении ямы, корсиканцы выказывают удивление, поскольку маловероятно, чтобы Зверь вернулся на то же самое место, и, хоть Боккамацца — главный охотник его святейшества и славится умением ставить хитроумные ловушки, считают это детской ошибкой. Следует ли им высказать Боккамацце это свое мнение, прежде чем рыть яму? «Как? Здесь? Час назад?..» Что подтверждается самым молодым из троих священников, сидящих за поздним рыбным ужином в таверне у самой воды на противоположном берегу, втиснутой между Далматским приютом и церковью Санта-Лючия-Инфекундита, где они только что закончили служить необычайно бурную мессу. «Сам я его не видел, — неожиданно вставая из-за стола, срывающимся от страстности голосом говорит брат Фульвио, — но верю, что он там был. И это ласковый Зверь!» Остальные двое делят великолепного линя, от которого валит пар. «Тогда, может, разыщешь его и усядешься на рог? — предлагает отец Томмазо. — Где, по-твоему, он сейчас, Бруно? На Цестиевой пирамиде?» Брат Бруно кивает.

Само собой, его там нет, хотя — опять же, само собой — он там был, так же как его проглядели в Аренуле, не обратили на него внимания в Треви, упустили в Монти, прозевали в Рипе, прошляпили в Пинье и проворонили как в Кампителли, так и на Марсовом поле. Зверь не столько входит в Рим, сколько материализуется из него, отбрасывая тени своих отшелушенных сущностей на оштукатуренные стены и обитые железом двери, на заросшие ракитником портики, в заваленные мусором подвалы. Он стирает себя с травертина и туфа приречного Рима, оставляя не свои последовательные образы, но удивление, вызванное их исчезновением, déjà-déjà-vu.

— Двадцать девять, — говорит Амалия.

— Туже, — приказывает Кровавая Всадница.

— Тогда покажите его, — велит Вич.

— Ох! — задыхается Колонна.

— Чересчур большой, — замечает Папа.

— Но почему рыба? — недоумевает Грооти-пекарь.

— Просто. Затянуть. Еще. На. Одну. Дырочку.

Вителли послушно наклоняется, чтобы перестегнуть пряжку. Намеренно огрубленная кожа ремня приятно натирает ей промежность.

— Хорошо, — решает Всадница.

Вителли откидывается назад, чтобы восхититься ею, восхищающейся собой в трюмо. На Всаднице вульгарные лисьи меха, сапоги до бедер и — фаллос. Она поворачивается то так, то этак. Вид в четверть профиля просто великолепен. Эта поднимающаяся кривая. Заостренный кончик. И канавки для отвода крови.

— Туже.

— Тридцать.

— Тише, — успокаивает Виттория своего отца.

Она ерошит его седые волосы (подстриженные по-военному коротко) там, где они отросли вокруг обломка стрелы. Острие, думает она, сделанное из железа и застрявшее у него в мозгу. Боль, возникающая после того, как она делает вот так. (У Колонны вырывается еще один вопль.) Сколько дочерей могут похвастаться таким доступом к содержимому головы своего отца? Ее большой палец массирует ему макушку, по спирали подбираясь к маленькой деревянной выпуклости. Ее отец не любит Бога, поэтому Зверь боднул его у Равенны. Все ясно, особенно теперь, когда Зверь здесь. Или был здесь: сама она его не видела. Разочарованная, она снова тычет пальцем в выпирающий обломок.

— А-а-а!

— Тридцать один.

— Дорогой мой Фария! — восклицает Вич и, голый как сатир, выбирается из свинства, именуемого постелью Фьяметты. Широким взмахом он обводит облезлые бархатные занавеси, засаленные простыни, винные кувшины, кубки, склянку ослепительного crème fraîche[71] с углублением, проделанным пальцем. — Акт совокупления у этого Зверя длится до шести часов. — Его поворачивающаяся словно на шарнире рука останавливается над содрогающимся задом любовницы. — Попробуем?

Маленькая Виолетта с вымазанным сажей лицом скрывается за дверью. Лицо ей каждое утро чернит хозяйка, глаза у которой на мокром месте, — «в память о…». Она оттирает и отдраивает его в судомойне, меж тем как содрогается от криков похотливых послов, что дергаются на обоих концах своих потных мясистых качелей. Эта не-столь-тайная встреча — их последняя — уже окрашена в прощальные тона, которые они прогоняют дикими победными криками.

Африка!

Индия!

— Тридцать два.

— Понимаете, он не сможет в них ходить. Понимаете? — серьезно объясняет Лев троим обычным плотникам и одному корабельному.

Ганнон, слоняющийся позади них в своем загоне, громко чихает. Absit omen[72], думает его святейшество, разглядывая четыре миниатюрных галеона, килеванных у его ног. Ему хотелось чего-то более похожего на гондолы, но теперь уже слишком поздно. Он обещал обратиться и к поэтам. Придется объяснить им в точности, что это за «поэтический конкурс», в котором они собираются участвовать завтра. Однако удивительно, размышляет Папа, что никто до сих пор не сообразил: разве не в этом, как полагают, поэты превосходят обычных смертных?

— Понадобятся ремни, — говорит он все еще безмолвным мастеровым. — И гораздо больше набивки. У слонов, как известно, очень нежные ступни. Кто-нибудь из вас читал Плиния?

— Апчхи!

— Тридцать три.

В нос ему попадает мука. И дрожжи. Гроот пропускает остатки последней партии муки сквозь пальцы, потом осторожно обнюхивает их кончики. Рыба? И этот странный багровый оттенок… Плоды трехдневных трудов более или менее заполняют пекарню. Он терпеть не может замешивать тесто. Раньше это делал мальчишка, который теперь исчез, а найти другого все не удается. Он знает почему. Они шепчутся о нем. Им здесь все о Грооте известно. Каким-то образом они его вычислили. Идолопоклонники и христопродавцы, большинство из них. Когда такое случалось, он обычно во всем обвинял Бернардо. В Марне, в Процторфе. И в Прато. Там добавились еще двое. Это было одной из проблем с Гроотом, одной из причин избавиться от него. «Гроот» в прошлом, теперь он — Грооти-пекарь, хлеб у которого получается плоским, твердым и несъедобным. Вчера он отщипнул несколько крошек от булки последнего замеса. Они непривычно пахли, имели необычную окраску, и у него от них странно зазвенело в голове. Проблема с Грооти-пекарем, думает Гроот, состоит в том, что Грооти-пекарь не умеет печь хлеб. С другой стороны, «Гроот» время от времени убивал детей. Такова была проблема с «Гроотом».

— Тридцать, — повторяет Амалия, — три.

— Тридцать три чего? — спрашивает наконец Сальвестро.

— За нами идут тридцать три человека, — отвечает она. — Уже тридцать четыре.

Сальвестро оглядывается поверх повозки. К ним словно прицепили ободранный хвост. Небольшая, идущая без определенной цели толпа пересекает маленькую площадь на западной оконечности виа Пеламантелли; люди шагают по одному, по двое и по трое. Самые ближние идут в добрых тридцати шагах сзади, вряд ли они чем-нибудь угрожают, думает Сальвестро. На самом деле представляется, что толпа отнюдь не пытается догнать запряженную быком повозку — большинству из них с трудом удается идти достаточно медленно, чтобы с ней не поравняться. Им приходится часто останавливаться, делать небольшие крюки, подтягивать свое тряпье, обследовать подошвы ног и преувеличенно хромать. Кроме того, Сальвестро не может не заметить, что все они невообразимо грязны. Он снова начинает смотреть вперед, когда бык сворачивает на главную улицу еврейского квартала. Сальвестро прищуривается: что-то движется в их сторону. Собственно, это маршируют, причем очень быстро, высоко задирая пики, солдаты в знакомой форме, да-да, еще один отряд швейцарцев. Гр-рум, гр-рум, гр-рум… Повозка, запряженная быком (гр-рум). Большим? Да. Серым? Да. С рогом на носу? Нет. Сальвестро наблюдает, как швейцарцы разделяются в нескольких шагах от носа быка, затем обтекают повозку, оглядываясь назад, перестраиваются в две идеально выстроенные колонны, которые выгибаются дугой, поворачивая направо, гр-рум, гр-рум, гр-рум, в сторону часовни Сан-Амброзио, и пропадая из виду. Очень впечатляюще, но, пока он за ними наблюдал, разрозненный эскорт их повозки, кажется, исчез… Нет. Вот они появляются из дверей, и делая вид, будто непринужденно болтают, перестроенные столь же впечатляюще, хотя во что-то более свободное и трудноопределимое, более россерусоподобное. Швейцарцы их так и не заметили. Не заметили они и Зверя, однако этот грех упущения может быть объяснен фатальным упущением в их инструкциях. Нечто большое, серое, с рогом на носу. До этой точки все излагается великолепно и без лишних слов. К чему можно бы добавить полезную коду: «и искусно замаскированное под кучу навоза». И облегчающий понимание кодицилл: «посредством погребения в ней».

Не поставив прежде всего вопроса о том, какое судно высадило Зверя на берег, никто до сих пор не исследовал ни характера его высадки, ни печального обстоятельства, вполне вероятно, связанного с этим незаданным вопросом. А заключается оно в том, что животное мертво.

С тех пор как они покинули Специю, оно тревожным образом разбухало. Уже дважды он втыкал ему в брюхо нож, чтобы выпустить наружу струю зловонного газа.

— А я знаю, куда мы идем, — говорит Амалия, когда все — бык, повозка, она сама, навоз и Зверь — сворачивают в промозглую улочку неподалеку от арки Септимия Севера.

Колеса повозки скатываются с камня на утоптанную землю, и наступает неожиданная тишина. С обеих сторон на них давят высокие и темные многоэтажные дома.

— Он, Сальвестро, не очень-то обрадуется, когда увидит тебя, — говорит Амалия, мотая головой.

Сальвестро ухмыляется.

— Никто никогда и не радовался.

— А Бернардо? — возражает она с упреком.

Но Бернардо мертв, думает он, сокрушен обрушивающими стенами воды, утянут в глубь того самого моря, которое швыряло его в разные стороны и выплюнуло наружу. Все мертвы или пропали без вести, кроме его самого. Были минуты или секунды, когда вода утаскивала его вниз, но затем отпускала, позволяя ему снова выскочить на поверхность, подобно пробке. Вода бросила его на скалы, а затем пронесла вокруг них. Он тонул и всплывал, дыша то водой, то воздухом. Кожа его собиралась в складки и отслаивалась, отделяясь и распускаясь, словно бы он был одет в нее, как в комбинезон. Он сбросил ее и нырнул в спокойную тьму, где все было тихо и безмятежно. Всего лишь в фатоме над его головой неистовствовал и ярился безобидный шторм, а руки изо всех сил тянули вперед его желтовато-белое подводное тело. Он был там гостем без права выбора. Да, размышляет он, Бернардо всегда бывал рад его возвращениям. Кто еще? Он поворачивался и устремлялся глубже, вертя в разные стороны головой и уже все понимая. Водяной находился на самом краю его поля зрения, маша ему рукой и отступая: белый, затем черный, сланцево-серый и бутылочно-зеленый, растворявшийся в струях и появлявшийся снова. Какого же он цвета? — недоумевал Сальвестро. И какого цвета он сам, если вода принимает любой цвет, предложенный ей? Плоские серые пятна воды, почти не знающей приливов и отливов, почти несоленой, с тусклой примесью желтизны. Теперь он ко всему этому не стремится, хотя «истинных красок» вокруг нет и здесь они не появятся — не могут появиться. Сегодня он невидим, цвета Ри-има, который забудет о нем в тот же миг, как он исчезнет.

Бык останавливается.

Эскорт тоже останавливается, но постепенно и вразнобой. Те, что позади, напирают на передних, которые поворачиваются и отталкивают их назад: образуются небольшие человеческие комья и гроздья, которые затем понемногу рассасываются, — распадающийся авангард. Люди усаживаются на землю. Позже появится армия из руин — с дровами. Зажгутся небольшие костры. Сальвестро кажется, что море кое-как собранных воедино голов обрывается лишь на пологом берегу. Подсчеты Амалии безнадежно устарели. Здесь, должно быть, две сотни человек, и подтягиваются новые. Он задумывается, не надо ли как-то их поприветствовать: может быть, обратиться с речью? Им, похоже, ничего не требуется — только быть здесь, и все. Ради Зверя? Амалии? Он спускается с повозки. Ради быка?

— Он что, в навозе?

— Ну конечно, разве нет?

— Почему бы ему не быть в навозе?

Их голоса заставляют его вздрогнуть. Сальвестро не видел, как они подошли. Вульф, Вольф и Вильф выжидательно смотрят на него сквозь толстые маски из засохшего ила. Позади них стоит их защитник, которого проще узнать. Да, ведь некогда этот человек был и его защитником… Некоторым образом. На голове у человека, кажется, имеется иловая нашлепка.

— Кто? — спрашивает он невинным голосом.

— Россерус, — ворчит Домми. — Ты собираешься стучать в эту дверь или нам придется стоять здесь всю ночь?

Требуется немалое время, чтобы Гроот отозвался.

Пила, думает Сальвестро. И дерево. Нож, шило, прочная нить. Игла толщиной с кочергу.

— Говорила я тебе! — поет Амалия, увидев, что на лице, выглядывающем в скаредную дверную щель, появляется тревога.

Тревога сменяется ужасом, когда Домми ударом ноги сшибает хилую дверь с петель, а ужас — недоумением: шестеро или семеро наиболее энергичных нищих впрыгивают на повозку и принимаются голыми руками рыться в навозе. Они что-то оттуда вытягивают, нашаривая то, за что можно уцепиться, и вместе откидываясь назад. Постепенно предмет их усилий выскальзывает наружу и отчасти падает, отчасти проливается наземь, глухо ударяясь об утоптанную почву, — что-то огромное и слегка измазанное навозной жижей.

— Нет, — протестует Гроот, когда нищие начинают протаскивать это в его дверь.

Сальвестро зажигает все свечи, которые удается найти. По краю пола проходит желоб водостока. Это хорошо. Имеется печь, несколько больших тазов в углу, мешки из-под муки, чересчур большие лопатки… Что-нибудь еще?

Хлеб. Целые горы хлеба. Он наблюдает, как один из нищих берет каравай, нюхает его и снова кладет обратно. Он гадает, осознает ли уже Гроот, что именно он, Сальвестро, намерен здесь учинить. Скорее всего, нет. В конце концов, он и сам до сей поры едва ли все понимал. Хлеб — вот что положило конец его сомнениям. И еще — обилие хлеба.

— Убирайтесь! — пронзительно вопит Гроот с порога, кажется, выйдя из себя.

Следующий вопль Гроота звучит, однако, сдавленно, потому что Домми поднял его в воздух и терпеливо объясняет, что поскольку пекари — одна из самых нелюбимых им разновидностей живых существ, а шумные пекари — в особенности, то обычно он затыкает им глотку так: берет несколько их собственных караваев и засовывает в глотку.

— Иногда нужно всего три или четыре, чтобы они пришли в чувство, — продолжает Домми, спокойно протягивая руку к первому караваю. — А порой целых восемь.

Амалия наблюдает за этой процедурой со смесью судейской беспристрастности и ликования.

— Правильно, — говорит Вольф.

— Мы готовы, — говорит Вульф.

— За работу, — говорит Вильф.

До рассвета меньше четырех часов. Идет вторая неделя марта. Гроот уже на третьем каравае, и темп нисколько не замедляется.

— Первый надрез ведите от хвоста, — распоряжается Сальвестро. — И до самого горла.

Fummo già come voi sete

Voi sarete come noi

Morti siam come vedete

Cosi morti vedrem voi…[73]

Просто песенка, чтобы скоротать время.

Открыто, точно в срок, в совершенной тишине и с невообразимой высоты, начинаясь незадолго до перезвона с колокольни близ двора Сан-Дамазо и продолжаясь далее без пауз и передышек, довольно вкрадчиво по краям, но в остальном совершенно беззастенчиво, не зная ни страхов, ни предпочтений, жарко, окончательно и неизбежно: так совершается восход солнца над Полем Чести. Отбрасывающие резкие тени углы ступеней на севере и скамей на востоке затушевываются мягкими бежевыми и кремовыми оттенками. К тройным аркам лоджии на западе добавляются стройные арки солнечного света, скошенные так, что на черных стенах образуются занимательные стрельчатые пересечения. Дворец излучает теплые оттенки желтого и белого. С востока доносится пахнущий известью ветерок, раскачивая вымпелы, свисающие с нижней стороны маленькой крытой площадки, откуда Папа станет наблюдать за сражением, — площадки, кое-как подвешенной к модульонам карнизов верхнего этажа дворца. Ветерок улетучивается. Все вокруг в пастельных тонах. Все неподвижно, и озеро Марса настолько гладко, что в мельчайших подробностях отражает все вокруг, вплоть до грубо подстриженных ив и лишайников, паразитирующих на пиниях в запущенных садах за мешками с песком, которые не дают воде хлынуть потоком грязи и мелкоукореняющихся растений в сторону ворот Пертуза. Скамьи служат еще и подводной рамой сооружения. Они удерживают на месте мешки с песком, а те подпирают скамьи: надежное и простое устройство, элегантный образчик несущей нагрузку конструкции. Поверхность воды кажется молочно-коричневой, или серебристой, или лоснящейся и зеленой, как папоротник. А сейчас она подернута рябью. Что-то произойдет?

Из нижнего этажа дворца Сан-Никколо высовывается нос небольшой гребной лодки. Она крайне мала для троих человек, но сейчас в ней именно трое. Ее толкают веслами к самому центру, к фонтану или же к тому, что было фонтаном, прежде чем его обнесли высоким коробчатым цоколем, к одной из сторон которого прислонена стремянка, а на верхушку рискованно водружен один из лучших стульев его святейшества (обитый зеленым шелком, с серебряными шишечками на подлокотниках). Лодчонка вихляется, подбираясь к стремянке, — неопытный кормчий посылает ее то влево, то вправо, меж тем как его компаньон занят грузом, состоящим по большей части из старых занавесей и скатертей, а также флагдуков, молотка, гвоздей с широкими шляпками, двух вымпелов, представляющих мир, разделенный линией, которая проходит в сотне миль к западу от островов Зеленого Мыса, митры из папье-маше, деревянного посоха и отца Йорга. Нерони приказал им «украсить подиум». Одетый приблизительно как Папа, отец Йорг является частью украшения.

— Как мы его туда поднимем? — спрашивает Ответственный за Груз, разглядывая узкую стремянку.

Внутри цоколя бьет фонтан, журчание его отдается эхом.

— Не знаю, — отвечает Капитан, прикидывая, сколько Йорг может весить. Не так уж много, решает он. — Бедный старикан.

Молчание.

— Потащим на себе?

Это оказывается наилучшим вариантом. На полпути у их цветисто разодетого пленника случается приступ изнурительного кашля, продолжающийся до тех пор, пока его не усаживают на «трон». Они толкуют ему об опасностях падения и о том, как холодна вода, затем принимаются за украшения, приколачивая и развешивая, прикалывая и подтягивая, пока импровизированный подиум не облачается в веселую пестроту тканей, розовато-лиловых и салатно-зеленых. Они прикалывают к материи герб Медичи — шесть шаров — и аккуратно прячут края под круговой полосой алого бархата, бахрома которого свисает над самой водой… А поверхность воды внезапно прогибается. Словно мелкая тарелка.

Потом снова разравнивается — шлеп! — привлекая внимание Ответственного за Груз.

— Что это с ней такое?

— С чем?

— Да с водой. Она вроде как это… прогнулась.

Капитан свешивается со стремянки.

— Сейчас все выглядит нормально.

— Она прогнулась. Сам видел.

— Может, рыба?

Лицо Ответственного за Груз выражает сомнение.

— Занятная рыба.

Они спускаются в лодку, и Капитан начинает отталкиваться от дна, двигаясь обратно к дворцу. Прежде чем исчезнуть внутри, он выкрикивает последнее предостережение одинокой фигуре, восседающей на подиуме. Отец Йорг слышит негромкий плеск удаляющейся лодки, затем: «Ни в коем случае не вставай!», затем — ничего. Он один, и ничто не отвлекает его. Он, кажется, на открытом воздухе и, в некотором смысле, «на плаву». Колокола Сан-Дамазо молчат. Мычит корова, но очень далеко. И еще какой-то шум. Голоса?

Это, возможно, томные стоны пробуждающихся завсегдатаев обеденного зала, а может, более жалобное бормотание тех, чьи биваки разбиты в коридорах ниже. Возможно, это поэты, шлифующие перед завтраком пару-другую макаронических строк, или урчащие животы «Царя Каспара и мавританцев», прибывших накануне вечером, но опоздавших на ужин, или же пронзительные взвизгивания и вскрикивания его святейшества, который поужинал еще позже и теперь ведет трудные переговоры со своим отороченным горностаевым мехом ночным горшком (подношением анонимного дарителя, хотя сильное подозрение падает на Биббьену). Собственно, это может быть и храпом последнего, потому что он сладко проспал час подъема и теперь опоздает на представление, едва удержавшись по сю сторону правил приличия. Или это бормотание Гидоля? Его перекатывающиеся «р» и удлиненные дифтонги обладают необыкновенными проникающими свойствами. Он уже поднялся и приступил к работе на кухне, выдувая на corquignolles замысловатые завитушки устричного крема и в то же время зорко приглядывая за пузырящимся горшком густого оранжевого мармелада, в который он скоро опустит шесть связок ощипанных голубей, лежащих в корзине рядом. До слуха его доносится то ли вой, то ли визг, протяжное улюлюканье. Музыканты, озлобленно думает Гидоль. Накануне он поймал их на месте преступления, с окровавленными, в буквальном смысле слова, руками — запущенными в чан с кровяной колбасой, — и, будучи не в состоянии вынести их скулеж (последний раз ели в Монтепульчано, три дня назад, шатаются от голода, обычная чепуха), погнал их прочь, размахивая мясницким ножом и крича вслед, что от Монтепульчано меньше двух дней ходьбы даже для тех, кто обременен виолами. Главный повар, помимо всего прочего, должен уметь внушить страх. У него есть тревожная склонность к робости, но он изгоняет ее из себя благодаря регулярным стычкам с поэтами, которые даже хуже музыкантов: являются к нему по утрам с сияющими лицами и читают оды, посвященные его «праведным трудам». Еще глупее. Кулинария — это искусство обмана, а все остальное — грязь по локти и перегрев у печей. Этим утром никто из них пока не появлялся. Что бы его святейшество ни сказал им накануне, это, кажется, заставило их задуматься. Гидоль заканчивает возиться с устричным кремом и протягивает руку к ведерку с щучьими селезенками. Corquignolles — сложное блюдо, требовательное. Достойное его талантов. Итак, сколько нужно селезенок?

Он смотрит вниз и, когда его взгляд проходит над ободком ведра, замечает что-то маленькое и волокнистое, белое и извилистое, — возможно, сухожилие, вырезанное из свиного филе, или лоскут бланшированной спаржи. Важно, однако, не то, что это такое, но где оно находится, потому что оно лежит на полу. Гидоль хмурится. Берет на пробу одного из голубей и швыряет его в угол. Потом ждет. Наблюдает. Затем, обводя кухню взглядом, он замечает на плитах пола всевозможные отходы, которые обычно не лежат там дольше секунды: капустные кочерыжки, куски хрящей, обрезки внутренностей… Ему надо бы радоваться, ведь ни один повар, достойный зваться таковым, не пожелает чумы у себя на кухне, но вместо этого непрекращающееся присутствие голубя заставляет его встревожиться. Он чувствует странную обеспокоенность. Куда подевались все крысы?

Хлоп!

Вода прогибается снова.

Это не голоса, во всяком случае, не человеческие. Что-то там внизу перемещается. И это не рыба, потому что здесь нет рыбы. Это слышит только отец Йорг, и никто иной. Он приставляет к уху ладонь. Морщит лоб. Что это такое?

Что ж, трудно поверить без рыданий, хотя бы и с сухими глазами, по это на самом деле кот Здоровяк.

Эгей! Э-ге-гей! Сюда, Здоровяк! Здоровяк, давай! Здоровяк! ЗДОРОВЯК!..

Брык… И он взмывал на разделочные столы, лез лапами в корзину с рыбой, оставлял отпечатки на тесте: Здоровяк, длинношерстый рыжий котяра. В кухнях Ватикана никто не обладал более горделивой походкой, чем Здоровяк. Как он прыгал! А как шипел! Оскалив клыки и выпустив когти, Здоровяк крадучись обследовал все углы, на всех наводя ужас. Здоровяк мог скакнуть во всю длину варочной, единым прыжком пересечь судомойню, пролететь сквозь пламя и взять немыслимую высоту. В день его рождения поварята имели обыкновение сплетать гирлянду из крысьих хвостов, с которой Здоровяк разделывался меньше чем за секунду. Одного запаха крысы было достаточно, чтобы он пришел в смертельное бешенство. Тогда он исходил слюной и пускал пену, иногда его даже рвало от ярости, а когда у него под лапами оказывалась убитая крыса, он не довольствовался тем, чтобы просто откусить ей голову, — он сдирал шкуру и потрошил ее, а потом, под громкие, долгие, одобрительные крики, таскал ее внутренности по полу, прежде чем надежно спрятать их в чьих-нибудь башмаках. Все поголовно, от самых пожилых взбивальщиков кремов до самых юных чистильщиков моркови, соглашались: Здоровяк был величайшим крысоловом. Об этом знали и повара, и их подручные. Поварята, истопники, потрошители рыбы, резчики мяса и варщики бульонов не питали на этот счет никаких сомнений. От Нерони и вплоть до удивительно дряхлого старца, который выносил экскременты, выдавленные из кишок только что забитых коров, — любой из обитателей кухонь в ответ на вопрос о самом неутомимом, одаренном, трудолюбивом и популярном работнике кухни указал бы на одного и того же пушистого кандидата: кота Здоровяка, Верховного Крысолова.

Увы, за исключением крыс.

Наблюдение. Доклад. Отзыв. Передаваемый по командным цепям и релейным системам ультразвуковой клаксон писков разносил обычное предостережение из-под кухонных полов по подземным трубам, траншеям и геометрически спланированной системе туннелей колонии к выступающим наружу бастионам и аванпостам вплоть до гарнизонов у реки. Угроза: кот. Местонахождение: кухня. Обозначение: Здоровяк. Решение: определить степень риска.

В соответствии с этим ночью в кухню запустили нескольких мышей, чтобы оценить убойную силу Здоровяка. Потом — нескольких землероек. Потом — тараканов и, наконец, мокриц и червей. Первая стадия оценки завершена, и по ее результатам крысы Ватикана могут предсказать, что произойдет дальше. Ловчий рейтинг Здоровяка равнялся нулю, и для второй стадии требовалась крыса. Не самая большая и не самая маленькая, но, возможно, самая бесстрашная, потому что миссия этой крысы состояла в том, чтобы пройтись перед Здоровяком как можно ближе и как можно медленнее, затем еще приблизиться (Здоровяк наблюдает), и еще (Здоровяк поднимается), и еще (Здоровяк напрягается), и еще…

Здоровяк бросается наутек.

Крысы прозвали Здоровяка Палачом. (Даже у ватиканских крыс имеется чувство юмора.) Здоровяк на самом деле не поймал ни одной крысы. Вместо этого крысы скармливали ему своих старых и немощных, своих рецидивистов и дегенератов, тех, кто был смертельно ранен в стычках с римскими крысами, охранявшими реку, и тех, кто стал жертвой неудач в их селективных программах родственного спаривания, лишенных конечностей двухголовых монстров и тому подобных. Сначала они их убивали, затем швыряли ему. Когда-нибудь, рассудили они, им удастся найти применение Здоровяку. Со стратегической точки зрения дальновиднее всего было оставить Здоровяка на его месте. Ватиканские крысы могут позволить себе ждать, что кота, что царства. Привычка укореняется в них как противовес крысиной нетерпеливости, склонности бросаться и нестись вперед, позывам подчиняться импульсам, в то время как наилучшая политика состоит в том, чтобы наступать неспешно и методично, дисциплинировать свои крысиные сердца, приучая их к более медленным ритмам, наблюдать и выжидать. Иногда, очень редко, в предрассветные часы одна или две из них взбираются на восточную стену Бельведера и окидывают взглядом город своих соперников. Более слабые колонии, чем их собственная, ждут их там, за темным потоком реки. Они смотрят, принюхиваются и подергиваются, когда в их артериях начинают бушевать странные смеси адреналина и глюкокортикоидов. Им хочется мчаться вперед, вспарывать, кусать и убивать, но они этого не делают. Они наблюдают. Завоевание осуществится при наличии дисциплины и выдержки. Они ждут, точно так же, как ждут Здоровяка и дня, когда найдут ему применение, потому что он настанет столь неизбежно, как и день, когда они вырвутся из Борго и понесутся через город, чтобы дать волю своей сдерживаемой ярости и жажде крови, убивая на своем пути всех крыс-чужаков. И вот вместе с капелькой, потом каплей, потом струйкой воды, льющейся в одно из самых высоких и сухих колонии, в той самой точке, которую выбрал бы тот, кто располагал бы схемой всех ее туннелей и соединений и кто желал бы смыть подчистую всех крыс Борго в Тибр, — вместе с ней настал день Здоровяка.

Хлоп!

Сюда, малыш, сюда. Сюда, Здоровяк. СЮДА! Тогда вон туда, да, туда… Ох, да брось ты, Здоровяк, куда бы ты ни забрался… Кто-нибудь видел Здоровяка? ЗДОРОВЯК!

Бедный глупый Здоровяк, заманенный в туннель гирляндой коровьих кишок! Располосовав коту горло и укоротив на хвост, его поволокли на север, в сторону Бельведера. Самое искусно задуманное из искусственных озер христианского мира дало течь. Для расположенной под Ватиканом колонии эта течь представляет собой потенциальную катастрофу. Для Здоровяка — последнюю роковую ошибку. Ватиканские крысы используют его как затычку.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Стоп.

Проходит то ли час, то ли несколько часов — время, когда секунды идут то согласно, то врозь с подергиваниями жилистого сердца Йорга, ускоряясь, обгоняя, возвращаясь и совпадая. Он тоже ждет, и его вера подобна куску угля, терпеливому черному кристаллу, хранимому в изношенном теле. Накануне ночью появилось немного света, вскоре после того, как трое насмехающихся самозванцев оставили его наедине с его размышлениями о зиме и воспоминаниями о камнях, далеко и давно падавших в безмятежные черные воды. Ни одна церковь не защищала его от влаги и холода ни тогда, ни теперь. Ни одна опора не поддерживала его, ни одно ярко раскрашенное окно не освещало ему путь. Его кусок угля, однажды зажженный, будет гореть недолго и ярко, и этого вполне достаточно, это отвечает потребностям исполненного веры глупца. Его внутреннее паломничество почти завершено. Почти все его последователи от него отступились. Остается Ханс-Юрген, но кто еще? Он улыбается про себя, наслаждаясь тонкой иронией своего вознесения после длительного заключения в дароносице дворца Папы. Легкие ветерки играют вокруг его ступней. Негромкие звуки играют у него в ушах. Кто-то бренчит на цитре — а может, это цимбалы. Серебряный набалдашник, которым оканчивается подлокотник, теплеет под его нагретой солнцем ладонью. Он прислушается к тишине воды, затем к тому, что эту тишину нарушает. Опять начинают каркать вороны, потом доносятся человеческие голоса, что-то тащат, роняют, кого-то улещивают и бранят. Разнообразные всплески и всхлипы.

Хлоп!

Это нечто такое, чего он не слышит. Источник очень далек, заключен в заболоченную оболочку.

Волнения становятся более сложными, из общего гама вырываются новые звуки, прерывистые постукивания, хлопки и скрипы. И гиканья! Справа от него кто-то кричит: «Поэты, сюда!» — и он слышит странное ритмическое бормотание со стороны дворца. Он понимает, что окружен со всех сторон. Звучит и резко обрывается фанфара. Апельсины с грохотом выкатываются из ведер и с глухим стуком падают в бочки. «Половина поэтов, пожалуйста, пройдите на другую сторону! Быстрее!» Шаги и множественное бормотание. Крики торговцев памятными брошами. Колоссальный всплеск, за которым следует множество всплесков поменьше. Его собственная обутая в домашнюю туфлю нога легонько постукивает по подиуму. Йорг, сжимая в руке свой посох, поправляет митру. Он слышит шум города, приученного к зрелищам и помпе, — приглушенный и разбавленный вой, перекрываемый ворчанием, шарканьем ног и звуками толчков во всех направлениях. До него доносятся голоса тысяч людей с их лопотанием, остроумием, удачно ввернутыми красными словцами и подтруниванием. Шум города заполняет все регистры, затопляет все, кроме самого себя, и засоряет Йоргу уши, пока он не различает пения, поднимающегося откуда-то извне или из прежних времен, из какой-то первозданности, где нет ни завитушек, ни орнаментов. Пение грубое и монотонное, но также и мощное: гортанное ворчание, следующее простому ритму (раз-два), оно подобно звуковому стенобитному тарану, который словно набирает скорость, становясь громче и ближе, и наконец, вырываясь на арену по спиральной лестнице, высоко возносит своего победителя, а того, кто этого победителя доставил, водружает на самую верхнюю ступеньку, меж тем как их распевающие последователи все идут и идут: неумолимое наступление грязи, лохмотьев, веревок, палок, энергии, раздражения и грубости.

— Росс'рус. Росс'рус! РОСС'РУС! РОСС'РУС! РОСС'РУС!..

— Стало быть, вот он, Россерус, — бормочет под этот гвалт Папа, восседающий на троне в окружении своих любимых кардиналов.

Послам тоже достались места на этом участке с лучшим обзором, наряду с теми, что оказались здесь благодаря своему положению: старшими членами курии, влиятельнейшими городскими чиновниками, престарелыми баронами и самыми терпеливыми и великодушными из банкиров Папы.

— А этот, на котором он сидит, — продолжает Лев. — Это, я полагаю, и есть Зверь?

Какое-то время Гиберти не отвечает. Подобно глазам облаченных в сутаны сановников вокруг него, увенчанных шапочками куриалов, украшенных драгоценностями банкиров, одетых в черное поэтов, ждущих внизу в своих подскакивающих гондолах, среди которых маячит Ганнон, — он тщетно пытается скоординировать четыре плавучие гребные лодки, замаскированные под миниатюрные галеоны, которые прикреплены к его ступням, — простолюдинов и малозначительных родственников его святейшества, вжатых на скамьи и втиснутых на лоджию, глазам каждого — глазам Ри-има, — его глаза не отрываются от животного, которое стоит посреди толпы распевающих и покрытых коркой грязи нищих, словно серая скала, отполированная ударами замусоренного моря. План, понимает Гиберти, уже пошел наперекосяк. Навмахии полагалось быть спокойным, балетным мероприятием, в котором поэты по двое и по трое гребут, чтобы сойтись лицом к лицу у воображаемой черты, намекающей на обозначенную в булле демаркационную линию, чтобы затем у этой черты как можно громче читать стихи и, вероятно, швырять друг в друга всякой всячиной, если поэзия окажется чересчур скучной. На воду были спущены маленькие плавучие арсеналы с запасами декоративных снарядов: апельсинов, грейпфрутов, немногочисленных дынь, запертых в клетки голубей. Пародийному Папе предписывалось судить со своего подиума (в значительной мере следуя руководящим указаниям Папы настоящего), меж тем как двое животных должны были маневрировать, пока одно или другое не решится атаковать, и тогда… Что ж, дальше этого План не простирался, но он предусматривал победителей и побежденных, честь и позор, разнообразные потешные призы. Могли быть отчеканены памятные медали. Сейчас, однако, разглядывая Зверя — его бугры и выпуклости, грубые швы, крест-накрест проходящие по брюху, дурацкий рог и крысиный хвост, а более всего его неподвижность, — Гиберти осознает тот факт, которому следовало бы сделаться очевидным гораздо раньше, тот факт, который уже уничтожил План, а теперь обращает день триумфа папской фантазии в день, который почти все имеющие к нему касательство, скорее всего, предпочли бы забыть. Поэтому какое-то время Гиберти не отвечает.

— Дорогой Гиберти, пожалуйста, поправьте меня, если я заблуждаюсь. — В голосе Папы звучит чуть ли не подлинная озадаченность. — Зрение мое ослабело, разумение пошло на убыль, но ошибусь ли я, если сочту, что этот столь превозносимый Зверь — простите, но более деликатного способа выразить это не существует — мертв?

Вич и Фария смотрят прямо перед собой, лица у обоих неподвижны. Всадница почесывает свой огромный гульфик и шипит на ухо мужу, что, как она и подозревала, рог у Зверя в два или в три раза больше ее собственного.

— Ты посмотри на другой, — шепчет в ответ Вителли. — На тот, что на загривке. Это им он вспарывает брюхо слонам. Он острее и жесточе, в точности как твой…

Она видит, кивает и шепчет:

— Затяни меня туже. Еще на одну дырочку…

Опоздавший кардинал Биббьена хлопает ее по заду, проходя мимо.

— Мертв? — осведомляется он у Папы.

Довицио прижимает палец к губам, но Лев, чье настроение кристаллизуется вокруг этого факта, медленно кивает. Вскоре он с трудом поднимается на ноги.

— Мне все равно! — вызывающе восклицает он. — На самом деле я даже рад, что он мертв. Так или иначе, пусть начнется Навмахия! Эй вы! — Он обращается к многочисленным поэтам. — Вперед, атакуйте его!

— Флоренция — род… ой! — говорит маленький Пьерино, и отец отпускает ему затрещину.

РОСС'РУС! РОСС'РУС!

— Точно! — перекрывая гвалт, кричит Домми Сальвестро, восседающему на Звере. — Там, на площадке, Жирный Ублюдок. А подонки, вьющиеся вокруг, — этого Жирного Ублюдка приятели. Внизу слон. Та стая в лодках, выряженная как вороны, — поэты, они заявлялись сюда на протяжении нескольких недель. Не знаю, что за псих сидит там на деревянной башне, но одет он в точности как Жирный Ублюдок. Что ты теперь собираешься делать?

Сальвестро ерзает: ему неудобно. Они работали всю ночь, вскрывая тушу, на которой он сейчас сидит верхом, разбивая повозку и сооружая из ее досок каркас. Домми случайно отбил меньший из двух рогов, и пришлось приколотить его гвоздями к крестовине, проходящей через загривок, чтобы использовать в качестве луки. Гроот немо наблюдал, испытав на себе насильственное кормление. К рассвету он начал корчиться. Потом потеть. Когда его оставили, он был на ногах и танцевал, возможно, радуясь тому, что хлеб нашел наконец истинное применение, хотя его оскал больше свидетельствовал о малодушном ужасе, а голубоватый оттенок кожи — о некрозе тканей. Зверь не просто мертв. Из него сделано чучело — жесткая продукция Гроота оказалась идеальной для того, чтобы набивать ею сложные ниши и углы, которыми изобиловала нелепая внутренняя полость выпотрошенного Зверя. Сальвестро провел в нем несколько часов. Один особенно твердый каравай сейчас впивается ему в левую ягодицу. Он смотрит на другую сторону озера, туда, где отряд швейцарцев кончиками пик — хоп! хоп! хоп! — подталкивает вперед ворон в лодках, потом снова оглядывает покрытые грязевыми масками лица нищих, которые сейчас импровизируют плохо согласованный военный танец в ритме своего распева, обращенного к Россерусу, лица, глазеющие на них с лоджии, злосчастного трубящего слона, скользящего сразу в четырех разных направлениях, и — не Лукулло ли это там, наверху? Отца Йорга, сидящего на башне посреди воды и одетого так, чтобы изображать Папу, Сальвестро узнал сразу же, как увидел. Он не удивлен. Ничто теперь не может удивить Сальвестро. Если бы Зверь вдруг ожил и начал двигаться под ним, он только крепче ухватился бы за импровизированную луку и стал бы подпрыгивать у него на спине. Жирный Ублюдок на своей платформе. Вода. Это не та вода, но она примет его, если он того захочет. Он улыбается, не вполне уверенный, чтó именно произойдет дальше, не сомневаясь лишь в том, что, чем бы оно ни было, когда бы и как ни закончилось, это будет огромным, хаотичным и шумным, сопровождаемым опрокинувшимися лодками, разбитыми бочками, запущенными в воздух людьми, — подвигами, достойными великана.

— Сальвестро!

— Проснись!

— Что дальше, Сальвестро?

Сальвестро смотрит на троицу, затем влево и вправо, вдоль боевых порядков своей армии. Все теперь молчат, все ждут, выстроившись перед водой. Он поднимается на ноги и рискованно балансирует на спине Зверя. Маленькая флотилия поэтов неуверенно подвигается вперед, та из них, в которой сидят наибольшие храбрецы, почти уже у подиума. Он указывает на мешанину плоскодонок и гребных лодок, толкущуюся перед ними. Воздевает руки, кричит: «На лодки! Вперед!» — и головой вниз бросается в воду.

РОСС-ерр-у-у-усс…

Надо отдать должное поэтам: самообладания им не занимать. Пусть это излишне для добропорядочного общества и по большей части непостижимо для его граждан, но поэтам известно все, что связано с окунанием в пустоту безразличия и враждебности публики. Это хорошо служит им, когда их позолоченные гондолы шлепают вперед в ритме сатурнийских стихов и гекзаметров, распеваемых их метрически мыслящими рулевыми. Двое или трое берут на вооружение величавые алкеевы строфы, из-за чего и отстают, оказываясь в задних рядах, меж тем как передние выкрикивают краткие героические куплеты, от которых ходуном ходят и руки, и легкие. Ведя заградительный огонь брошенными наудачу апельсинами, они спешат вперед, чтобы встретиться с авангардом сил Россеруса, половина которых все еще рассаживается по плавсредствам, а большинство остальных возятся со Зверем, водружая его на две наименее протекающие с виду плоскодонки. Несовершенная работа тыла представляется самым тревожным недостатком армии Россеруса, которой мешает путаница на командном уровне. Из трех ее потенциальных стратегов один настаивает на том, чтобы произносить три фразы одновременно, другой всецело отдается своей склонности к произвольному и безудержному насилию, а третий бóльшую часть сражения проводит под водой.

— Это Россерус, — с самодовольным видом сообщает Папа Биббьене.

— Где?

— Под водой.

Сальвестро ныряет и мчится над самым дном озера, легко скользя сквозь холодную воду. Под ним проносятся линии каменных плит. Это мертвая вода, не знающая приливов и отливов. Сам он — стрела, движущаяся сквозь пустое пространство по направлению к центру озера Марса, по направлению к Йоргу. Его легкие сжигают последний кислород. Пора всплывать.

— Вон там! — кричит Папа. — Смотрите, Биббьена! Россерус!

Биббьена и Довицио обмениваются взглядами.

Кажется, сражение внизу теперь разворачивается по-настоящему. Большинство людей Россеруса на плаву, они энергично отталкиваются шестами от дна, готовые вступить в бой с вражеским флотом. Подразделение под командованием Вольфа, Вульфа и Вильфа уже занялось сдерживанием Домми, который опрокинул вверх ногами костлявого стихоплета и подчеркивает серьезность замеченной им ошибки в метрической технике последнего: «Как, рифмач, тебе понравится, если я поверну задом наперед одну из твоих стоп?» — меж тем как Ганнон этого уже, кажется, достиг — четырехкратно, — выписывая неровные круги прямо под помостом Папы и пока не подозревая о том, что его смертельный враг отплывает наконец от противоположного берега озера, раскачиваясь и кренясь то в одну, то в другую сторону на предоставленных ему плоскодонках, и все сильнее дает о себе знать неравномерность Сальвестровой набивки, из-за чего Зверь пятится, вертится, опрокидывается и — плю-у-ух! — обрушивается в воду. «Ура!» — кричит малыш Пьерино. Мимо проплывает дыня. Он пытается поднять ее и швырнуть. Дыня слишком для него тяжела. Он начинает хныкать. «Попробуй грейпфрут!» — кричит царь Каспар. «Да! Вон там!» — присоединяются остальные «мавританцы». (Ни ужина. Ни завтрака. Они едва слышат собственные мысли из-за урчания в своих животах.) Сальвестро смотрит на лица тех, что смотрят на него. Он, кажется, отклонился влево и всплыл на поверхность под запруженной людьми лоджией. «Это Сальвестро, — со спокойной гордостью бросает Лукулло стоящим рядом с ним bancherotti. — Мой старинный друг». Те согласно кивают. Сальвестро видит торчащие в воздухе четыре серые ноги, подпрыгивающее зашитое брюхо Зверя, отряд своей армии, яростно спешащий на помощь. Йорг, недвижимый в тщете своего пышного одеяния, с таким же успехом мог быть высечен из камня. Сальвестро снова ныряет.

Черные тела плоскодонок проплывают над ними, как огромные рыбы. Он извивается под гондолами, весла которых подобны ногам бегущих цапель. Этот слой воды, зажатый между воздухом и камнем, принадлежит только ему: Сальвестро здесь — единственное живое существо. Он сбрасывает с себя башмаки, вращая плечами, выбирается из кожаной куртки, бесшумно продвигается сквозь скользкую жидкость, омывающую его кожу. Быстрее, говорит он себе, потому что эта поверхность представляет собой хрупкое полотно идеального льда. Найти глубокое место… Но здесь нет глубоких мест. Поверхность разбивается вокруг его головы.

Хррря-а-асть! Плюх! Кррря-а-акк!

Одной рукой Домми сокрушает лодки, а другой — поэтов, ритмично ударяя последних по головам обломками лодок и дынями, неуклюжими, но надежными орудиями: «Теперь, когда ты усвоил общий смысл амфимакра — бух, бах, бух, — давай-ка перейдем к тайнам амфибрахия, хорошо?» — БАХ! БУХ! БАХ! Поэты мудро держатся от него подальше — кажется, он разъярен их неумелостью, — да и большинство лодок Россеруса тоже. Домми же неудержим и сейчас разбивает дыню о голову Маринано. «Вот! Теперь ты знаешь, что чувствовал Бальдус!» Малыш Пьерино все еще собирается с духом, чтобы ухватить грейпфрут, «Царь Каспар и мавританцы» по-прежнему умирают с голоду, Ганнон жалко трубит, танцуя в деревянных башмаках среди водного ада, и тут его страдания удваиваются: он видит, как восставший Зверь направляется к нему, буксируемый флотилией рыбачьих лодок и плоскодонок, которыми правят измазанные грязью головорезы, размахивающие палками. Ганнон паникует, пытается повернуться и обнаруживает, что кружится в хаотичном попурри из сицилийских народных танцев. Зверь, похоже, становится больше, грузнее… Управляющие им нервно поглядывают через плечо. Зрители протирают глаза. Отрицать невозможно: Зверь растет. Точнее, разбухает. Внутри его напрягающейся, натягивающейся шкуры происходит невозможное: хлеб Гроота поднимается.

— Вон он опять! — кричит Папа, перекрывая шум толпы на прилегающей лоджии; там снова начинают распевать. Его святейшество указывает на мокрую голову, появляющуюся на поверхности, словно голова тюленя, слева от подиума. — Это Россерус.

Биббьена отрывает взгляд от раздувающегося Зверя.

— Нет, это не он, — категорично заявляет он.

— Послушайте свою неумытую паству, — добавляет Довицио.

Прямо у них на глазах голова снова скрывается под водой. Пение лишь делается громче и отчетливее, превращаясь в энергичный анапест: БАХ! (ай!) БАХ! (ай!) БУХ! (ой!) — который Домми втолковывает Пьерино-старшему, несмотря даже на то, что в точных метрических терминах имя, которое толпа подхватила в качестве объединяющей речовки, на самом деле представляет собой стопу амфибрахия по ударению и амфимакра по длительности. Почему? Почему, когда Ганнон (сейчас выделывающий антраша в неумелой тарантелле), кажется, готов наконец сразиться со своим давно наводящим ужас смертельным врагом (распухшим уже в три раза больше нормальной величины и продолжающим расти), когда Домми поднимает последнюю из гондол и сокрушает ее о свое колено, когда Вульф, Вольф и Вильф извиняются в трех экземплярах за его крайности перед вымокшими до нитки и измочаленными поэтами, вброд идущими к берегу, когда малыш Пьерино в конце концов швыряет сморщенный апельсин голодающим музыкантам, которые все как один встают, уже подсчитывая, много ли в нем долек и сколько достанется каждому, но лишь затем, чтобы увидеть, как на полпути его пронзает клювом и уносит прочь пролетающая ворона, когда все эти резвые забавы разыгрываются ради их развлечения на поверхности озера Марса, почему же избранник толпы — это единственное существо, незримо плывущее сквозь воду под ней?

САЛЬ-ВЕС-ТРО! САЛЬ-ВЕС-ТРО! САЛЬ-ВЕС-ТРО!

— Да, верно. Сальвестро, — бормочет Лукулло. — Мой старинный друг. — Он говорит об этом уже около получаса. — Саль-вес-тро. Важно добиться правильного произношения, вы согласны?

Все согласны. Согласны совершенно все, причем совершенно всем сердцем, и в результате произношение становится почти идеальным, даже более идеальным, когда громкость понемногу убавляется, еще лучше, когда голоса стихают до шепота, а когда отмирает последний шелест, оставляя ненарушаемую тишину, то идеальность «Сальвестро» становится абсолютной. Это не тишина гладкой воды. Это тишина льда. Все головы повернуты к озеру, где Звери не отрывают взглядов друг от друга и откуда не поднимается Сальвестро. Тикают старые воспоминания. Толпа неподвижна. Возможно, все ждут, что их избранник вырвется из воды, словно карающий Нептун. Возможно, однако, что они ждут чего-нибудь от Зверей. Ганнон делает шаг назад. Его враг издает скрип. Еще один шаг. И еще один скрип. Зверь — это раздутый, накачанный монстр, голова его по размерам уже как бочка для воды, а туловище — как корпус корабля, и он продолжает расти по мере того, как давление внутри подбирается к той точке, когда эта пропитанная водой и покрытая навозом шкура будет натянута туже, чем в барабане, пока, в краткий миг ужасающего предвидения, все не осознают, что именно неминуемо настанет через мгновение. Все, кроме двоих.

— Сальвестро? Это вы?

— Да, отец Йорг. Я здесь. Под вами.

Потом Зверь взрывается.

Сила взрыва высоко вскидывает в воздух обрывки шкуры и размокшего хлеба: град серых клочьев и розовато-белых комков засыпает замершие в ожидании толпы. Вокруг мест, где приземлились рога, вспыхивают небольшие побоища, а кусочки шкуры быстро разрываются на крохотные лоскутки и уносятся как сувениры. Торговцы брошами сворачиваются и расходятся по домам. Хлеб Гроота — рыхлый, но промокший — влажно обляпывает всех и каждого, люди соскребают его со своих лиц и с отвращением швыряют наземь (все, кроме «Царя Каспара и мавританцев», которые, несмотря на рыбный запах хлеба и багроватый оттенок, поглощают его, пока могут). Когда они снова поднимают головы, то, изумленные, видят Сальвестро, своего избранника, который во весь рост стоит на помосте, держа на руках старика в странных одеяниях. Сальвестро же видит Папу, стоящего во весь рост на своей удаленной платформе. Они глядят друг на друга через лежащее между ними пространство. Судя по жестам Папы, тот произносит речь, судя по одобрительным крикам толпы, речь эта пользуется успехом, и, судя по раздающимся затем песнопениям, она затрагивает самого Сальвестро.

САЛЬ-ВЕС-ТРО! САЛЬ-ВЕС-ТРО! САЛЬ-ВЕС-ТРО!

— Эй! Ты что, собираешься простоять там весь день? — Плоскодонка Домми ударяется о помост. — Ух! — Шест неожиданно проваливается на фут, Домми с трудом сохраняет равновесие. — Пойдем. Жирный Ублюдок хочет накормить нас обедом. Это твои башмаки?

Отец Йорг сипло кашляет.

— Вы пришли, чтобы присоединиться ко мне, Сальвестро?

САЛЬ-ВЕС-ТРО! САЛЬ-ВЕС-ТРО! САЛЬ-ВЕС-ТРО!

— Пойдем, Сальвестро! — кричит Домми.

Хлоп!

Никто этого не слышит, даже отец Йорг. Слишком громко кричит толпа и будет кричать, даже когда Домми доставит обоих во дворец, когда он проверит, насколько храбра угрюмая свора швейцарцев, ударив головой в лицо их командира по пути в tinello, где Сальвестро окажется сидящим за верхним столом, втиснутым между посланником Фернандо Католического и самим его святейшеством, когда он станет озираться и увидит, что отца Йорга усадили куда-то дальше и ниже, среди слуг, когда он будет гадать, не беспокоясь по-настоящему, куда могла подеваться Амалия… Люди и тогда будут кричать, но в меру. Самое большее — тридцать или сорок из них. В конце концов все они умолкнут, все разойдутся и все обо всем забудут, каждый на пути туда, откуда бы и из чего бы он ни явился. Во время спуска последнего из них по спиральной лестнице у восточной стены Бельведера Гидоль будет склоняться над Сальвестро и его святейшеством, объясняя свойства блюда, называемого corquignolles, музыканты приготовятся играть, а его святейшество предложит ему «все, что в моей власти даровать», одновременно гадая про себя, когда же вернется Гиберти, выполнив данное ему поручение. (Саль-вес-тро! Сальвестро? Это имя есть где-то в гроссбухе…) Будет темно. Это будет его последняя ночь в Ри-име.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!..

Бедный Здоровяк. Даже труп его бесполезен.

И бедный малыш Пьерино — такой трудный день для поэта-пигмея, для исполнителя Болезненного Пеана. Ухо, горящее после затрещины, неподдающаяся дыня, неуловимый грейпфрут, ускользнувший на лету провороненный (точнее, привороненный) апельсин, а теперь вот все разошлись и оставили его одного. Малыш Пьерино снова начинает сопеть, потом плачет.

— Две тысячи семьсот три. Две тысячи семьсот два. Две тысячи семьсот один. Две тысячи семьсот ровно… О, привет, мальчик. Ты кто?

Малыш Пьерино поднимает залитое слезами лицо и утирает без удержу текущий нос. Перед ним стоит девочка.

— Я — малыш Пьерино, — говорит малыш Пьерино — Я…

— Малыш Пьерино, поэт? — спрашивает девочка, и выражение несказанного восторга разливается по ее простодушному лицу, как это представляется гномику-гимнописцу.

Он гордо кивает.

— Что ты считала?

— А, — она легкомысленно взмахивает рукой, — просто листья, падающие с деревьев, или проявления Божьего милосердия, или спасенных, или проклятых, или людей, которые будут помнить Сальвестро.

— Сальвестро? Кто он?

— Шесть тысяч девятьсот девяносто девять. Неважно. Ты знаешь какие-нибудь игры, малыш Пьерино? Я знаю только чехарду и Крысиную игру.

— Я знаю стихотворение, — говорит малыш Пьерино. — О его святейшестве. Прочесть его тебе?

Амалия с жаром кивает.

Его правая рука движется к груди (захватывая арфу Орфея), левая рука простирается к Амалии (настраивая арфу на эолийский лад). Малыш Пьерино раскрывает рот.

Флоренция — родина мощного Льва:

Трава зеленеет, бормочет листва…

И так далее. Амалия хлопает в ладоши, смеется, танцует и плачет — идеальная слушательница для пигмея-панегириста. Она даже присоединяется к его ямбическим прыжкам в конце каждой строки.

— Прелестно, малыш Пьерино, — заверяет она его, когда последний одиннадцатисложник раскатывается эхом по пустынному коридору. — Хотя…

— Хотя что?

Две тысячи двести два, думает Амалия. Все это время она вела счет про себя и продолжает вести сейчас. Вслух она говорит:

— Оно так совершенно, все строки такие гладкие, все тропы так изысканны… Но кое-что ты упустил, так ведь, малыш Пьерино?

— Упустил?

Он, кажется, снова вот-вот заплачет.

— Его святейшество посещал Прато, малыш Пьерино. Конечно, тогда он был не Папой Львом, всего лишь кардиналом Медичи, но он так славно позабавился в тех местах… — Она останавливается, потому что теперь малыш Пьерино и вправду плачет. Она обвивает руками этого пупсика, плаксивого поэтика. — Не расстраивайся, малыш Пьерино. Мы напишем недостающую часть вместе, напишем о Прато, и тогда ты сможешь продекламировать свое стихотворение его святейшеству. Он восхитится тобой, в точности как я.

Сопливый нос малыша Пьерино тычется в ее белоснежную шею.

— Хорошо, — сопит он с благодарностью.

Тысяча двенадцать. Тысяча одиннадцать. И дальше, дальше. Бедняга Сальвестро. При таком темпе никто вообще не будет о нем помнить…

Будь проклято это слово — «бедняга», а словосочетание «бедняга Сальвестро» — будь оно проклято вдвойне. Забудь о спасенных. Забудь о листьях. Маленькие проявления Божьего милосердия? На первый взгляд Сальвестро великолепно проводит время. Только пересчитайте его новых друзей: Папа, повар, посол, кардинал, младший дворецкий, виночерпий, шумливый гость, молчаливый гость, коротышка и дылда, стайка дрожащих музыкантов, чьи лица зачернены ламповой копотью, типы в шапочках (красных, черных, зеленых и синих), сенатор, финансист, дюжина картинных куртизанок (каждую из которых по какой-то курьезной причине зовут Империей), барон, лорд, ни единого священника, бесчисленные поэты (уже импровизирующие на тему его «праведных трудов»), сотня измазанных грязью нищих и секретарь. Каждый хочет пообщаться с Сальвестро, кроме, может быть, секретаря, который отягощен фолиантом в прочном переплете и пытается украдкой подать какой-то знак Папе, внимающему, как и Сальвестро, объяснениям Гидоля касательно corquignolles.

— Теперь мы переходим к одиннадцатому слою. В отличие от слоев с первого по пятый, которые, как мы помним, питают естественные сущности, производимые печенью, и от слоев с шестого по десятый, которые подкармливают жизненные сущности крови, одиннадцатый слой поддерживает животные сущности мозга. — Гвидоль переворачивает тонкую пластину пресного теста и открывает зеленоватую начинку, покрытую решеткой из каких-то волокнистых красных штучек и усеянную блестящими улитками. И Папе, и Сальвестро трудно следить за объяснением, потому что у Гидоля есть привычка говорить себе в рукав; кроме того, когда он волнуется, его акцент становится заметнее.

— Вы ведь не француз, правда, Гидоль? — спрашивает Папа, заподозрив неладное.

— Эльзасец, — отвечает Гидоль. — Так, теперь эти сухожилия со сливовым запахом. Догадываетесь, что это за мясо?

Они мотают головами.

— Волчье.

Блюдо, содержащее в себе corquignolles, достаточно глубоко, чтобы в нем поместилась коровья голова вместе с рогами. Пока что они внедрились меньше чем на дюйм. Может быть, думает его святейшество, пора во второй раз спросить у этого Сальвестро, решил ли он уже, чего хочет, или осведомиться у Гвидоля, сколько именно остается слоев в corquignolles?

— Четыреста двадцать семь. Четыреста двадцать шесть… — Амалия подпрыгивает, сбиваясь то с ноги, то со счета.

Тем временем в дальнем конце tinello начинается веселый Mohrenfest[74]: «Царь Каспар и мавританцы» настраивают свои виолы, лютни, волынку и еще какой-то инструмент. Цимбалы? Дульцимер? Называйте его альпийской цитрой. Домми руководит рукоплесканиями, с силой ударяя кулаком по столу, который с готовностью раскалывается в щепки, из-за чего вдребезги разбиваются об пол и графины с тосканским пойлом, и тарелки с дымящейся курятиной, и супницы с давленой репой. Все остальные хлопают, и царь Каспар объявляет, что вначале сегодня будет добрая старая мелодия «Il grasso porco di cattivo umore».

Вскоре две Империи начинают танцевать игривую moresca[75], включающую в себя тонкие намеки на простую жизнь крестьянских девушек, чьи бесформенные сорочки служат моделями (отдаленными) для пышных, подбитых тафтой платьев этих куртизанок, подпрыгивающих и приседающих, мотыжащих и доящих. «Праведный труд», — одобрительно бормочут поэты, гадая, не может ли ритмичное колыхание грудей послужить основой для четырехстопного размера. Проходит еще немного времени, и все поднимаются на ноги и скачут вокруг, хотя царь Каспар, памятуя о том, что верховный понтифик, выплачивающий им вознаграждение, больше всех прочих ценителей танца ценит вкрадчивость и плавное диминуэндо в диапазоне от тоскливого до заупокойного, решительно придерживается умеренного темпа, против неистовых импровизаций «мавританцев» и особенно того, кто играет на альпийской цитре, — Каспар бросает на него неодобрительный взгляд всякий раз, когда тот пробегает плектром по струнам. Сидящим за почетным столом представляется, что все чрезвычайно довольны своим времяпрепровождением. Папа постукивает пальцем в такт своим мыслям, Гидоль начинает рассказывать о пятнадцатом слое corquignolles (пюре из беличьих желудков и рубцы, маринованные в змеином яде), Довицио тычет пальцем и говорит: «Это Россерус», — а Биббьена валится на стол в приступе неудержимого хихиканья. «Еще на одну дырочку», — говорит Всадница. Вителли протягивает руку у нее за спиной. Сальвестро замечает, что обремененный книгой секретарь неистово машет его святейшеству, но лишь когда он, Сальвестро, смотрит в другую сторону. Он тоже машет ему рукой, но ответа не получает. Посол, сидящий рядом с ним, за более чем полчаса не произнес ни слова. Это неважно. Он нашел решение. Он решил, чего он хочет, и наклоняется к уху его святейшества, очень розовому и пухлому, как он замечает. Его святейшество лучится восторгом.

— Как непочтительно, дорогой мой Сальвестро! Великолепно.

— …Сто восемьдесят три. Сто восемьдесят два…

— Верно! — вопит Нерони, перекрывая сто восемьдесят первое исполнение II grasso porco di cattivo umore — ТИХО!!!

Семьдесят девять нищих, шестьдесят три поэта, пятеро неотличимых друг от друга работников кухни, убирающих со столов, одиннадцать отборных членов низших монашеских орденов, трое незваных гостей, царь Каспар, шестеро «мавританцев» и чуть-чуть не дотягивающая до чертовой дюжина женщин, каждая из которых настаивает на том, что ее зовут Империей, со скрежетом останавливаются, поднимают взгляды и издают коллективное: «А?»

— Спасибо. ОГРОМНОЕ ВСЕМ ВАМ СПАСИБО! Теперь, как вам известно, его святейшество Папа Лев, будем неизменно об этом помнить, должным образом размышляя в самых укромных уголках своего сердца о неиссякаемом рвении возвышенного служения, чистоте незапятнанной веры, почтении к Святому апостольскому престолу и пламени подлинных добродетелей, посредством которых наш возлюбленный сын во Христе…

И здесь Нерони останавливается. Он глядит через весь зал на того, кто стоит рядом с его святейшеством, на того, чье имя он должен сейчас назвать. На самом деле он не любит произносить речи. Он предпочитает просто кричать, но, каким бы неумелым оратором он ни был, такого с ним прежде никогда не случалось. Он стоит, словно пораженный немотой, пока между его языком и памятью ведется бесплодная борьба. Кажется, он забыл имя этого человека.

— ВОТ ОН! — кричит он наконец, указывая на Сальвестро. — Разнообразными способами он проявил себя прекрасным, полезным и надежным слугой Апостольского престола, в частности, тем, что сегодня доставил сюда некоего Зверя, которого так сильно желал иметь его святейшество Папа Лев. И в силу этого его святейшество полагает уместным и целесообразным, чтобы этому доставщику Зверя был преподнесен дар, соответствующий величине задачи, каковой теперь был выбран, одобрен, — здесь Нерони делает паузу: не так уж он несведущ в ораторском искусстве, — и состоит в том, — еще пауза, — что он услышит ИСПОВЕДЬ ЕГО СВЯТЕЙШЕСТВА!

Оглушительные аплодисменты приветствуют этот выбор: в нем есть нечто такое, чему рады все без исключения. Медленно, шаг за шагом, Лев и Сальвестро приближаются к приветствующей их толпе. Нищие уже сдирают со стен портьеры, а Домми вернулся в свой прежний режим сокрушения столов, меж тем как поэты направляют свои усилия на складывание в новом виде обломков дерева и лохмотьев бархата. С чудесной скоростью посреди танцевальной площадки вырастает невзрачная, но прочная исповедальня. Царь Каспар отбивает величественный такт, и музыканты с виолами у него за спиной принимаются за работу, разражаясь громовой детонированной квинтой, двухнотным землетрясением, которому они между собой дают прозвание «Шествие к исповедальне; Музыка для Жирного Ублюдка и Как-бишь-его-там, чтобы под нее идти»:

Лев улыбается Сальвестро. Сальвестро улыбается Папе.

— После вас.

— Нет, после вас.

Они входят вместе.

Всего несколько минут назад услышать исповедь его святейшества представлялось вдохновенной идеей, но сейчас Сальвестро не знает в точности, как ему продолжать. В голове у него раздается глухой звон, ослабленный и какой-то отдаленный. Он звучит внутри его, но в то же время за тридевять земель. Крики жителей Прато? Или солдат, устроивших там бойню? Трудно было расслышать крики жертв сквозь вопли их убийц. Сальвестро думает о том, как перекосилось ужасом лицо Бернардо, когда в трюм хлынула вода. Он открыл рот, желая что-то сказать, но море уволокло его прочь. Исповедуйся в этом, думает он, но трудно увязать этого пухлого и веселого Папу с судьбой Бернардо, или жителей Прато, или даже Диего, который сейчас в Нри, за тысячу миль отсюда: обезумевший белый солдат, преклоняющий колени перед своим мертвым черным королем. Должен ли Папа исповедоваться в этом? И как насчет трупов, разбросанных по берегу? Он, Сальвестро, должен сейчас что-то сказать, как-то упомянуть о жизни тех, чья жизнь оборвалась и кто вез его едва ли не как груз вплоть до высадки на землю. Возле Специи он оказался единственным, кого не приняло море. Место для него было, но только не там. Он думает о мальчике, плывущем в почти бесприливных водах почти несоленого моря, желтовато-белом, молчаливом, ныряющем к Винете. Точно такое же существо на берегу крадется в лес. Позади него собираются факелы, чтобы преследовать его и испещрять ночь красными огнями. С тем же успехом он мог быть сейчас возле дворца в Нри, или в Риме, или в Прато, или на берегу материка, оглядываясь на остров. Факелы его преследователей всегда тут как тут, собираясь позади него, заставляя его бежать вперед. Что ожидает Сальвестро в конце его замкнутой кривой? Для него сейчас существует только Водяной, и этот Водяной — он сам, тот, от которого он давно бежал, когда выволок себя из вод Ахтервассера и, пошатываясь, вошел в лес. Он всегда остается там: висит в воде и ждет, готовый уговорить его отправиться вперед и вниз по ледяному уклону, который ведет к затонувшей Винете. Звон в его голове — это ее колокола.

— …Двадцать. Быстрее, малыш Пьерино. Ты же не хочешь опоздать, правда?

Малыш Пьерино неуверенно мотает головой. Девочка гораздо сильнее, чем выглядит. Она почти тащит его в сторону источника шума, который начался несколько минут назад и звучит сейчас, словно гроза.

— Девятнадцать, — бормочет Амалия. — Быстрей!

Они бегут через длинное низкое помещение. В конце его видна небольшая дверь. Дверь сотрясается. Амалия толкает его вперед.

— Что они могут там делать? — спрашивает кардинал Биббьена, неотрывно глядя поверх голов танцующих на исповедальню, оказавшуюся в самой их гуще.

Довицио пожимает плечами.

— Полагаю, они вспоминают о том, как были в Прато. — Позади них стоит Гиберти, держа в руках теперь закрытый гроссбух.

— Прато? Это где он убил семью Тедальди? — Биббьена фыркает. — Кому теперь до этого есть дело?

— Очевидно, его святейшеству. И этому, этому, — Гиберти быстро перелистывает страницы своего гроссбуха, — Сальвестро.

— И мне! — заявляет детский голос позади них.

Они поворачиваются в поисках источника столь наглого вмешательства, и как раз в это мгновение на другом конце рокочущего зала музыкант с альпийской цитрой высоко поднимает свой плектр и опускает его к трепещущим струнам со звуком, подобным тому, что производят вырываемые с корнем деревья.

И здесь музыка достигает новой, устрашающей силы. Она звучит так, словно сейчас в tinello сокрушают глокеншпиль, для сооружения которого потребуются все дубы изобилующих медведями лесов в горах Гаргано, а на то, чтобы выковать молоты для такого сокрушения, уйдет все железо Гарца, но кто бы мог подумать, что орудовать этими молотами доведется вкрадчивому царю Каспару и его приверженным к диминуэндо «мавританцам», этим первым скрипкам тоскливых мелодий, этим виртуозам похоронного звучания? Их содрогающийся верховод топает по полу, на его зачерненном лице проступают бисеринки пота, и он словно бы кнутом гонит их сквозь эту дьявольскую уменьшенную квинту, меж тем как цитрист взмывает вверх по гамме и, словно слаломист, несется вниз в бешеных зигзагах музыки, которой виолисты и волынщик дают про себя разнообразные названия: «Смерть от вопля», «Цитра в пламени», «Избиение невинных» и «Музыка для Жирного Ублюдка, чтобы колотиться под нее головой о стену», хотя правильнее было бы назвать ее «Багровой шпорой», потому что как раз это и есть биохимическая песчинка, вокруг которой формируется песенная жемчужина. Гроотова еда была снабжена шпорами. В хлебе скрывались шипы. Теперь две дюжины церковных органов подпрыгивают, как на батуте, на барабанной шкуре размером с былое озеро Марса (хлоп! последняя капля) и сто восемьдесят потных, заляпанных грязью, подвыпивших, испытывающих головокружение жрецов и жриц Терпсихоры танцуют карманьолу, прижимаясь друг к другу бедрами, кроме кардинала Армеллини (защищаемого, как всегда, шестифутовым санитарным кордоном своей собственной непопулярности), Всадницы (потому что каждый, кто коснется ее бедер, как говорят, уползает, истекая кровью) и отца Йорга, который сидит в углу.

Нет, не сидит. Он стоит, поднятый на ноги парой детских рук, меж тем как «мавританец» с цитрой поднимает инструмент к лицу и принимается играть на нем зубами, царь Каспар роняет жезл себе на ноги, не замечает этого и продолжает дирижировать, Вич же тем временем скребет зудящее кольцо из зубных отметин, покрывающихся корочкой вокруг его члена, а Фария тянется к corquignolles, жует, глотает и, подавившись, падает на пол, пока черный поток растекается вниз по крысиным туннелям, а ворона, взгромоздившаяся на восточную стену Бельведера, обдумывает, что бы ей съесть в первую очередь. Апельсин? Кожистый серый хвост, который она нашла обмотавшимся вокруг флюгера на шпиле Сан-Дамазо? Или пропитанный влагой труп кота, валяющийся внизу на покрытых струйками грязи плитах двора? Ворона едва успевает заметить, что у кота отсутствует хвост, когда маленький мальчик убивает ее из рогатки.

Тук! Это ворона.

Тук! Это его святейшество, который и на самом деле в отчаянии колотится головой о стену исповедальни. Валентино? Зороастро? Хоть убей, он никак не может вспомнить имя этого парня.

Раскаяние? — гадает Сальвестро. Угрызения совести?

Дверь распахивается: люди, шум. Отец Йорг и маленький мальчик. Что они здесь делают? — думает Сальвестро. Он совершенно спокоен, совершенно неподвижен в самой гуще этого рева, он просто ждет, готовый выслушать все, что может сказать ему Папа, плывя тем временем по течению собственных мыслей.

— Пять! — яростно кричит Амалия, выдергивая его из грез наяву.

Алессандро? Вентуро? Тук! Тук! Тук!

— Начинайте, — морщится его святейшество. — Как-нибудь начинайте.

Но голос, когда он наконец начинает говорить, звучит писклявее, чем ему помнится, он ему чем-то знаком, но не связан с, с… Он не уверен. Он не помнит голоса этого человека.

И Прато увидел могучего Льва:

Трава зеленела, шепталась листва,

Потоки краснели, и кудри белели,

И люди всю ночь предавались веселью.

Не в силах любви к тебе перебороть,

Сдирали одежду, и кожу, и плоть,

И пели, — затем, бездыханные, пали:

«Победою смерти» их песню прозвали.

Затем следует пауза. Лев видит пылающие жаровни, инструменты из черного железа. Дым от горящей кудели, как теперь он припоминает, пах волосами.

— Хотите теперь послушать гимн, ваше святейшество?

Он ничего не говорит. Голос продолжит звучать, что бы он ни сказал, и повиснет в его памяти, как смрад горящих волос. Голос поет:

Мы были как вы,

Мертвы мы давно, —

Таким же, увы,

Вам стать суждено…

— Четыре!

Бежать, и бежать, и бежать, и бежать… Сальвестро опять убегает? Если так, то это больше похоже на ковыляние. На его руке тяжело повис отец Йорг. Несколько фигур волочат свои тени через пьяццу. В пустоте площади они выглядят крохотными и отдаленными. Башни и большие дома Борго безмолвны, как мавзолеи. Отец Йорг кашляет, и по улице раскатывается эхо. Ханс-Юрген будет у ворот, через которые они впервые вступили в этот город, — Ханс-Юрген, замерзший и встревоженный, прождавший долгие часы в одиночестве. Лунный свет скользит по камням и штукатурке, травертину и туфу, известняку и пуццолану, дереву, сланцу, кирпичу — по всей материи Рима. Впереди них скачет Амалия, яркое белое знамя. Они едва за ней поспевают. Та оборачивается, упирает руки в бока и нетерпеливо глядит на них.

— Три!

Они почти добираются до реки, когда начинается наводнение. Из канав и стоков Борго, сквозь стены, из дверных проемов, черная волна выплескивается на улицу. Сальвестро останавливается, врастая в землю. Он крепче ухватывает руку отца Йорга, когда к ним подступают бесшумные крысы и преодолевают последние несколько шагов, что оставались между ними и этой непобедимой армией. Он зажмуривает глаза. Ничего не видит. Ничего не чувствует. Они — двое слепцов, не двигающихся с места, пока черные тела текут, огибая их лодыжки, и следуют дальше. Крысы не тронули их. Когда Сальвестро открывает глаза, Амалия уже скачет по мосту. Они теряют ее из виду. Амалия ускользает. Больше она не остановится ради них.

— Два!

Крысы карабкаются вниз, к реке, которую они так долго медлили пересечь. Их тысячи и тысячи, они вытягиваются вдоль берега, сомкнув ряды за своими командирами, молча ожидая и глядя поверх воды на то, чему они пришли противостоять. Армия на противоположном берегу отвечает на их взгляды, ждущая, как они, безмолвная, как они. Сюда дороги никогда не ведут, они здесь только заканчиваются. А отсюда они могут только снова уводить прочь, от черной как смоль реки, или от бесприливного моря, или от Рима. Сальвестро перегибается через перила моста и видит, что ряды животных начинают колыхаться и ломаться. На обеих сторонах реки черные тела поворачиваются и начинают взбираться на тела тех, что стоят позади, и шеренги разрушаются и отступают. Крысы поворачивают обратно.

— Один!

Он поднимает взгляд. Амалия, ставшая клочком белизны, исчезающим в темноте, кричит ему:

— Теперь ты сам по себе! — Ее голос звучит беспечно и насмешливо. — Бог спасет тебя, если ты сумеешь Его найти.

— Амалия! Подожди!

Его достигает только ее последний крик, отправленный высоко и отчетливо в ночной воздух:

— Ты знаешь, где искать! До свиданья, Сальвестро!

VII. Gesta Monachorum Usedomi

Вящей славе Господней и памяти того, кто основал их церковь, посвящает ныне пишущий эти обветшалые и разрозненные листы, содержащие полную хронику деяний монахов Узедома, что была начата первым настоятелем Узедома в год основания церкви и продолжалась каждым из его преемников вплоть до последнего, которым был отец Йорг. Смиренному монаху выпало завершить ее и тем самым, должным образом замкнув круг, совершить последнее из деяний монахов Узедома. Монах без монастыря все еще может оставаться монахом, но Отцы Церкви утверждают, если ныне пишущий правильно это помнит, что не может существовать такого явления, как одинокий монах. Отец Йорг умер в год тысяча пятьсот тридцать второй Господа Нашего, в канун дня святого Бернарда, и был предан земле в день святого Иоанна. Тот, кто пишет эти слова, есть последний из монахов Узедома.

Многие из листов, предшествующих этому последнему, не представляются разборчивыми для глаз ныне пишущего. Приор Узедома боролся со слепотой, насланной на него в Риме; она отобразилась на этих листах, но никак не могла сохранить четкости его почерка. Чернила выцвели, и в некоторых местах записи множество раз наносились поверх предыдущих. Кроме того, многие из листов подверглись злоключениям, подобным тем, о которых на них записано. Некоторые сгнили, другие стали добычей голодных крыс, еще бóльшая их часть оказалась утеряна во время путешествия из Рима в Узедом, а еще бóльшая — на менее опасном пути сюда, к монастырю, давшему кров двум последним монахам Узедома. Лишь милостью Божьей оказались мы здесь, так же как и покинули Рим. Господь не оставил нас без Своего попечения, чтобы охранить нас, и не оставил Он без Своего попечения Сальвестро, нашего проводника, о котором много раз упоминается в рукописи отца Йорга, даже если сходство в некоторых отрывках представляется весьма отдаленным.

Цель ныне пишущего состоит в том, чтобы завершить хронику событий, которая оканчивается там же, где и начиналась, на острове Узедом, ибо, поскольку отец Йорг пожелал быть погребенным рядом с могилой своего настоятеля, он был препровожден туда, как некогда был препровожден на остров Сальвестро. Отец Йорг никогда не упоминал имени Сальвестро после того, как тот окончательно покинул остров. Его обычай состоял в том, чтобы всегда самолично влачить бремя своей вины, хотя это вполне согласовывалось с его характером, если последним возвращением он желал напомнить себе о другом возвращении, более тяжком.

В этом месте он остановился и положил перо. За окном слышались отдаленные городские колокола, возвещавшие окончание торговли, шаги и голоса из ближайшего монастыря. Был тот час, когда отец Йорг, будь он жив, вводил бы послушников в здание капитула для занятий географией. Брат Йорг, поправил он себя. Он так никогда и не привык к этому способу обращения, на котором настаивал приор. Пятью днями ранее, стоя под жарким августовским солнцем над могилой Йорга, он смотрел на плоское серое море и недоумевал, почему приору хотелось быть погребенным в той самой земле, которая принесла ему так много тягот и невзгод. Потому что все и началось с этой земли, понял он, которая подвела его в той же мере, в какой он подвел свою церковь. Неграмотный священник из воллинской церкви, говоривший невнятно, чтобы скрыть свое невежество, пробубнил слова, полагавшиеся ему по обряду — обряду, на котором присутствовали он сам и могильщики. Больше никого. Все началось с этой земли, думал он, но закончилось морем, а также путешествием к этому морю из Рима.

Он вспомнил, как тащил сундук к воротам у пьяцца дель Пополо, вспомнил, как появились те двое, когда он едва не утратил надежду, а затем вспомнил путешествие, которое было россыпью обрывочных впечатлений, связанных между собой холодом. Они присоединялись ко всем, кто готов был вместо платы за проезд выслушивать невероятные рассказы Сальвестро о его приключениях: к компании паломников, возвращавшихся в Трентино, к моравскому печатнику, направлявшемуся в Нюрнберг, ко многим другим по ту сторону гор — возчикам телег, перегонщикам скота, лодочникам. Когда же иного выхода не было, они шли пешком — Сальвестро поддерживал Йорга, а зима, казалось, суровела с каждым шагом в сторону севера. Они добрались до острова накануне дня святого Руперта и обнаружили вместо пролива ледяную пустыню. Оба были уверены — или, по крайней мере, предполагали, — что Сальвестро повернет теперь обратно, но неожиданно бодрый проводник привел их по льду к их церкви. Они с Йоргом стали вместе молиться. Сальвестро развел огонь, а потом вышел, чтобы найти еще дров. Как ему помнилось, то были необычные часы. Что-то от пребывания в чистилище. Они сидели в одиночестве, ожидая возвращения Сальвестро, и обоих медленно озаряла одна и та же догадка. Свет снаружи померк, и когда наступила темнота, они поняли, что, какую бы цель, отличную от их собственной, ни преследовал их проводник, возвращаясь сюда, сейчас она и достигалась.

Но теперь цель Сальвестро ставила его в тупик. В течение многих последовавших лет он полагал, что понял ее, что ему известно, зачем тот вернулся. Или к кому. «Здесь есть тот, кого я ищу, — сказал когда-то Сальвестро. — Или тот, кто ищет меня…» Они тогда выглянули наружу, посмотрев поверх замершего моря, тускло-белого в лунном свете, но когда священник попрощался и оставил его одного у могилы, он решил разыскать того, кто мог бы это подтвердить, — к кому еще на острове мог вернуться Сальвестро? В жилище того человека его с подозрением встретили незнакомые люди, которые объяснили ему, что надо пройти вдоль берега и через березовый лес. Везде жгли костры в честь Крестителя, и никто не работал. Большую часть послеполуденного времени он потратил на то, чтобы найти грязный пруд и ветхий сарай рядом с ним. Но старик, который там обитал, смотрел на него немо, словно животное, и не отвечал на вопросы.

Йорг первым в ту ночь услышал крики. Вдоль берега выстроилась цепь факелов. Он помнил странные очертания и фигуры, образованные на льду замерзшего моря. Факелы держали островитяне, и все они смотрели на море. Сальвестро был на льду и грозил им кулаком. Ханс-Юрген поднял перо.

Церковь монахов Узедома еще стояла в ту ночь, хотя и была сильно повреждена. Не требовалось ни лодок, ни лодочников, потому что вода замерзла и по ней можно было пройти пешком. Два последних монаха не думали, что их проводник пойдет вместе с ними и через лед, коль скоро он доставил их в пределы видимости острова. Много лет тому назад жители здешних мест, пребывая во тьме суеверий, утопили его мать как ведьму. Они боялись ее сына, потому что он был язычником и отличался от них, и было очевидно, что они явятся за ним.

Когда отец Йорг упокоился и священник ушел, пишущему эти строки представилось небесполезным разыскать старика, живущего на острове в одиночестве, ибо они с Сальвестро некогда были друзьями. Сальвестро давал понять, что кто-то на острове ждет его возвращения, вследствие чего пишущий эти строки на протяжении многих лет был уверен, что имелся в виду тот старик, который живет один в рыбном сарае. Эти обстоятельства стали предметом вопросов, заданных старику, но тот сделал вид, что ничего не понимает, хотя бранденбургский выговор мало чем отличается от узедомского, а события той ночи не были столь уж отдаленными.

Он снова прервался. Да, были там люди с факелами, был и Сальвестро: стоя на льду, он обращался к ним, двигая руками. Несмотря на все его усилия, этот образ всегда оставался при нем. Сальвестро не потрясал кулаком: он то ли махал им на прощание, то ли призывал их к себе. Островитяне держали в руках дубинки и серпы и молча ждали его, не осмеливаясь ступить на лед. Он будто насмехался над ними, потому что они, как обычно, боялись моря за мысом Винета, боялись того, что лежало под ним. Боялись Винеты. Крики, которые услышал Йорг, издавал Сальвестро. Он помнил, как долго тогда все смотрели в ту сторону. В конце концов Сальвестро опустил руки. Он повернулся и начал уходить по льду прочь, становясь все меньше и меньше, пока тьма не поглотила его окончательно. Островитяне ждали его всю ночь, как будто, в невежестве своем и предубежденности, думали, что он может снова появиться из тьмы. Он наблюдал и ждал вместе с ними. Но Сальвестро не появился. И Ханс-Юрген не возвращался на остров к тому существу в сарае. Он не знал, как об этом написать.

Теперь церкви монахов Узедома не существует. Возможно, она полностью обрушилась в море, или погрузилась в скудную землю, или просто рассыпалась в пыль, хотя за годы, прошедшие после той ночи, были воздвигнуты несколько домов и поднялись новые крепкие стены из тесаного камня, который глазам пишущего эти строки представляется знакомым. Монахов Узедома больше нет, их последний настоятель и последний приор лежат бок о бок в своих могилах. Да покоятся они в мире, равно как и Сальвестро, где бы он ни лежал. Его народ утонул много лет назад, когда языческий город Винета оторвался от острова и погрузился на дно моря. Именно из этих вод монахи Узедома впервые извлекли Сальвестро, и именно в эти воды он вернулся. Островитяне загнали его на лед, где его одолел холод, или же лед треснул под ним. Теперь только я, Ханс-Юрген, помню о нем. Он был последним в своем роде, точно так же как я — последним в своем. И да будет воспоминание об этом последним из деяний монахов Узедома.

Приложение. Историческая справка

1) Итальянские войны Франции и Испании (конец XV–XVI вв.) велись за господство в Северной Италии. Первая война началась в 1494 г. походом в Италию французского войска во главе с королем Карлом VIII. Оно огнем и мечом прошлось по всему Апеннинскому полуострову, однако закрепиться в Италии французам не удалось. Из первоначально завоеванного Неаполя они были вытеснены совместными усилиями Испании, германского императора, Папы Римского, Венеции и Милана.

В 1499 г. новый французский король Людовик XII повторил вторжение, захватил Милан, Геную и, теперь уже в союзе с Испанией, Неаполь. Однако в 1502 г. франко-испанский союз распался. Началась война между Францией и Испанией. В следующем году Людовик был разбит в битве при Чериньоле в Апулии и на реке Гарильяно в Центральной Италии и вынужден был отказаться от завоевания юга страны. По договорам, заключенным в 1504–1505 гг. в Блуа, Милан отошел к Франции, а Неаполь — к Испании.

В 1508 г. военные действия в Италии возобновились. Франция, Испания, Германская империя и Папа, а также несколько мелких итальянских государств составили коалицию против Венеции. Французские войска в 1509 г. разбили венецианцев в битве при Аньяделло, но в следующем году Папа Юлий II заключил с Венецией мир и сформировал Священную лигу против Франции. В ее состав вошли Венеция, Швейцарская конфедерация, Англия, Германская империя, а также ряд мелких итальянских государств.

В 1513 г. швейцарцы разбили французов в битве при Новаре и заставили их уйти из Ломбардии, но со смертью Юлия II в том же году Лига распалась. В 1515 г. новый французский король Франциск I в союзе с венецианцами одержал победу над швейцарцами при Мариньяно. В результате по мирному договору в Нуайоне Милан был возвращен Франции.

В 1521 г. начался последний период Итальянских войн, продолжавшийся до 1559 г. Испанский король и император Священной Римской империи Карл V объявил войну Франции и взял Милан, занятый французским гарнизоном. После этого испанцы попытались вторгнуться во Францию, но потерпели неудачу. Затем французский король Франциск I во главе армии в 1524 г. перешел Альпы и вновь занял Милан, блокировав в цитадели неприятельский гарнизон. На этот раз Карла поддержали Англия, Папа Римский, Мантуя и Флоренция. На стороне Франции были Венеция и Швейцария.

После Милана французы осадили крепость Павию, обороняемую испанской и немецкой пехотой. Франциск блокировал Павию. Гарнизон стойко вынес четырехмесячную осаду, пока к нему на выручку не подошла армия испанского полководца Пескары. Она состояла из 8 тысяч испанских мушкетеров и 12 тысяч немецких наемных солдат — ландскнехтов. Франциск мог противопоставить им 8 тысяч швейцарской наемной пехоты, 7 тысяч французских пехотинцев и 5 тысяч нижнегерманских ландскнехтов. Французская кавалерия превосходила по численности испанскую. У французов, располагавших 53 орудиями, было преимущество и в артиллерии.

Для предотвращения деблокады Павии Франциск построил циркумвалационную линию, северным участком которой стала стена Охотничьего парка, примыкавшего к Павии. Лагерь французского войска был разбит восточнее города на направлении ожидавшегося наступления армии Пескары. К западу от Павии остался только арьергард герцога Алансонского.

Пескара сделал вид, что собирается прорываться на восточном участке циркумвалационной линии, и разбил здесь свой лагерь. В действительности же он решил попытать счастья в районе Охотничьего парка, где местность — холмистый луг, поросший кустарником, — была неудобна для действий больших масс войск. В ночь с 23 на 24 февраля испанцы пробили три бреши в кирпичной стене и устремились в парк. Авангард составляли 3 тысячи испанских мушкетеров, за ним шла кавалерия, а за кавалерией — ландскнехты.

Лишь на рассвете Франциск узнал о движении неприятеля и поднял свои войска по тревоге. Он лично возглавил передовой отряд жандармской конницы, усиленный артиллерией. Сначала жандармам удалось потеснить испанскую конницу. Но мушкетеры, укрываясь в кустах, прицельным огнем остановили французскую кавалерию. Нижнегерманские ландскнехты были разгромлены и в беспорядке бежали. Только после этого к месту боя прибыла швейцарская пехота, с которой сразилась теперь уже вся испанская армия. В тыл швейцарцам ударил гарнизон Павии. Они были разгромлены и бежали.

Арьергард французов, узнав о поражении главных сил, не стал ввязываться в сражение. Герцог Алансонский приказал отступать за реку Тичино и взорвать за собой мост. Остатки французской армии, находившиеся к востоку от Павии, не успели переправиться и вместе с королем Франциском попали в плен. Поражение французов было предопределено внезапностью неприятельской атаки, а также тем, что французские войска вступали в бой по частям.

После разгрома у Павии Франция сблизилась с немецкими протестантскими княжествами и Османской империей. Письмо Франциска I к султану Сулейману I Великолепному с предложением союза для борьбы с Габсбургами стало поводом для вторжения турецких войск в Венгрию. В 1526 г. у Мохача они разбили венгерское войско, усиленное имперскими отрядами, а в 1529 г. появились под Веной. Эти события заставили Карла V отозвать часть войск из Италии и отказаться от планов вторжения во Францию.

Вернувшись из плена, Франциск отказался подтвердить заключенный в Мадриде в 1526 г. мир, согласно которому Франция признавала испанскую гегемонию в Италии, Фландрии и Артуа, уступая Бургундию императору. Франция присоединилась к новой антигабсбургской коалиции, теперь организованной уже Римским Папой под лозунгом освобождения Италии от испанцев. В коалицию вошли также Венеция, Флоренция, Милан и Англия.

Боевые действия на итальянском театре возобновились в 1527 г. Франция высадилась в Неаполе, однако когда его покинул генуэзский флот во главе с Андреа Дориа, французский король вынужден был в 1529 г. заключить мирный договор в Камбрэ, согласно которому подтверждались условия Мадридского мира, но Бургундия возвращалась под власть французского короля.

Во второй половине 1550 г. центр боевых действий переместился во Фландрию и пограничные с ней области Франции. 10 августа испанская армия под командованием нидерландского графа Эгмонта нанесла поражение французской армии коннетабля де Монморанси при Сент-Кантене. После этого испанцы под командованием наместника Нидерландов герцога Филиберта Савойского вторглись во Францию. Они стремились не допустить соединения двух французских армий, одной из которых командовал герцог Лотарингии де Гиз, а другой — маршал де Терма. 13 июля 1558 г. вблизи крепости Гравелин, расположенной в месте впадения реки Аа в Северное море, произошло сражение между армией де Терма, насчитывающей 8,5 тысячи человек, и 10-тысячным отрядом Эгмонта.

В обеих армиях сражались немецкие ландскнехты. Де Терма располагал также французской, а Эгмонт — фламандской и испанской пехотами. Позиция де Терма, который стремился уйти с награбленной во Фландрии добычей в крепость Кале, была неудачной, поскольку путь к отступлению ему перекрывала река Аа. Испанские войска у Гравелина преграждали ему путь к Кале. Испанская конница под командованием Эгмонта прорвала оборону французов. С моря позиции де Терма обстреливали 10 кораблей англичан — испанских союзников. Французская армия, потерявшая 2 тысячи человек убитыми, была рассеяна. Маршал де Терма попал в плен.

После этого поражения Франция вынуждена была подписать с Испанией в 1559 г. Като-Камбрезийский мир, отдававший испанцам Северную Италию, Неаполь и Сицилию. Франция также вернула Савойю савойскому герцогу. Начавшиеся во Франции религиозные войны заставили французских королей надолго отказаться от попыток завоевать Италию. Они возобновились только в середине XVII в.

2) Медичи — правители Флоренции. У Джованни ди Биччи было два сына — Козимо (1389–1464) и Лоренцо (1394–1440); с Козимо и началась политическая карьера семейства. Из двух его сыновей более талантливым считался Джованни (1424–1463), но он умер раньше отца. После смерти Козимо главой рода стал Пьеро (1416–1469), который, несмотря на тяжелейшую подагру, проявил неожиданную энергию в борьбе с попытками лишить семейство политического веса. Из двух сыновей Пьеро младший, Джулиано (1453–1478), был убит в результате заговора Пацци, а старший, Лоренцо (1449–1492), прозванный Il Magnifico (Великолепным), сохранил за семьей ведущие позиции во Флоренции. Его можно считать самым блистательным из всех Медичи. Преемником Лоренцо после его смерти стал старший сын Пьеро (1471–1503), однако своей надменностью он оттолкнул от себя большую часть флорентийского патрициата. Когда Италии грозило французское вторжение, Пьеро встал на сторону врагов Франции, и поэтому после того, как в 1494 г. французские войска действительно вошли в Италию, всему семейству Медичи пришлось бежать из Флоренции. Пьеро был объявлен тираном, а за его голову назначили вознаграждение.

Медичи восстановили свои позиции во Флоренции в основном благодаря политическим талантам Джованни (1475–1521), второго сына Лоренцо. Лоренцо удалось сделать Джованни кардиналом, и тот, несмотря на молодость, сумел добиться доверия Папы Юлия II. В 1511 г. между Флорентийской республикой, с одной стороны, и Папой и испанцами — с другой, вспыхнул конфликт. Борьба закончилась поражением и капитуляцией Флоренции, и одним из условий, выставленных победителями, благодаря влиянию Джованни (1512), было возвращение в город Медичи. В дальнейшем контроль Медичи над Флоренцией усилился, поскольку в 1513 г., после того как Юлия II не стало, Папой под именем Льва X был избран Джованни.

Когда Медичи вернулись во Флоренцию в качестве ее правителей, в живых оставалось только четверо потомков Козимо. Два из них принадлежали к духовному званию — Папа Лев X и кардинал Джулио (1478–1534), сын Джулиано, брата Лоренцо Великолепного (впоследствии ставший Папой Климентом VII).

3) Александр VI (1492–1503), Родриго де Борха (Борджа). Родился в 1430 г. недалеко от Валенсии. В 26 лет своим дядей Каликстом III был назначен кардиналом и епископом Валенсии, хотя и не имел высшего церковного сана. В 1460 г. он связал свою жизнь с Ваноццей Катанеи, от которой имел нескольких детей. Спор между представителями семей делла Ровере и Борджа на конклаве в 1492 г. окончился избранием кардинала Родриго, который купил большинство голосов обещаниями богатых бенефициев. История понтификата Александра VI ограничивается почти исключительно борьбой папской семьи за власть не только в Папском государстве, но и во всей Италии. Старший из сыновей Папы, Чезаре Борджа, человек бешеного честолюбия, был назначен кардиналом. Младший, Джованни, женился на племяннице короля Испании. Дочь Лукреция имела трех мужей, из которых один был убит своим шурином Чезаре. Династия Борджа захватывала власть с помощью интриг и убийств.

4) Юлий II (1503–1513). Собравшийся снова конклав отдал тиару Джулиано делла Ровере. Доказано, что последний подкупил значительную часть выборщиков. Но тремя годами позже Папа делла Ровере, который в честь римского императора принял имя Юлий, строго осудил всякие попытки подкупа во время конклава. Джулиано делла Ровере родился в 1443 г. в Альбиссоле около Савоны. Вступил в орден францисканцев, где получил хорошее образование. Назначенный кардиналом своим дядей Сикстом IV, он энергично взялся за укрепление влияния своей семьи в Папском государстве. Кардиналам-выборщикам он представился как поборник мира и независимости папства. В действительности же его понтификат был непрерывной чередой военных походов, в которых Папа часто принимал личное участие, неоднократно сражаясь в первых шеренгах своей армии. Во время всех походов папской армии Юлий II приказывал нести перед собой дарохранительницу с облатками для причащения. Главными противниками Юлия были Венеция и Франция. В результате войн, которые вел Юлий, территория Папского государства была значительно расширена. Для защиты границ и привилегий Папского государства Юлий II создал швейцарскую гвардию, состоящую из добровольцев, жителей Швейцарии, неженатых и опытных в военном искусстве. Их красочную униформу проектировал Микеланджело. Стоящая ныне рядом с Папой почетная стража является реликтом этого гарнизона, численность которого во времена Юлия была намного больше. Юлий II вошел в историю не только как один из наиболее воинственных пап, но и как щедрый (хотя и деспотичный) меценат искусства. В 1506 г. было начато строительство нового собора Святого Петра в соответствии с планами архитектора Донато Браманте (1444–1514). В 1512 г. были открыты для обозрения фрески в Сикстинской капелле, которые считаются вершиной творчества гениального Микеланджело Буонарроти (1475–1564). Этот же художник был создателем незаконченного надгробия Юлия II и прекрасного купола, венчающего Ватиканский собор. В 1508–1512 гг. апартаменты Ватиканского папского дворца украшает еще один знаменитый художник, Рафаэль Санти (1483–1520). Юлий II, как и его предшественники, покровительствовал своим родственникам, назначая епископами и кардиналами членов рода делла Ровере и породненной с ним семьи Орсини. Тогда уже вошло в обычай, что самый близкий племянник Папы (непот) получал кардинальскую шапку и занимал в римской курии должность папского наместника. Юлий II позаботился о том, чтобы его внебрачные дети (а их было несколько) заключили выгодные браки, которые принесли им богатство и почет и связали род делла Ровере со знатнейшими родами Европы. В 1512 г. Юлий II созвал в Латеране XVIII Вселенский собор, который призван был обсудить реформу Церкви. Это было вызвано единодушным требованием многих представителей тогдашнего западного христианства. Больной Юлий II не принимал участия в работе собора. Он умер 21 февраля 1513 г. Юлий II был первым Папой, труп которого забальзамировали.

5) Португало-кастильская борьба за право владения заморскими землями и за право свободного плавания в водах Атлантики началась в первой половине XV в. и достигла максимального напряжения ко времени открытий Колумба.

Сложная и запутанная игра, в которой активное участие принимали как искушенные в дипломатических интригах царедворцы, так и организаторы заморских экспедиций, велась и в Лиссабоне, и в Риме, и в постоянно меняющихся резиденциях кастильских королей. В ее истории нашла отражение борьба португальских и кастильских рыцарей первоначального накопления за вновь открытые источники сказочной наживы, за торговые пути в земли Гвинеи и богатейшие страны Южной Азии.

В этой борьбе, вплоть до первого плавания Колумба, инициатива неизменно была в руках португальцев. В Португалии уже на исходе XIV в. были заложены твердые основы абсолютной монархии: короли, опираясь на торговую буржуазию богатых приморских городов и используя в борьбе с феодальной знатью воинственное и многочисленное рыцарство, сломили ожесточенное сопротивление феодалов, разорили их родовые гнезда и объединили под своей властью всю Португалию, которая первой из пиренейских стран победоносно завершила многовековые войны реконкисты.

В конце XIV и в XV в. само географическое положение Португалии оказалось необыкновенно благоприятным для этой страны, которая до той поры была лишь отдаленным европейским захолустьем. Благодаря росту экономической мощи стран Западной Европы, расположенных на берегах Атлантического океана (Англии и Франции), центр тяжести европейской торговли постепенно перемещался из средиземноморской области к западу и к северу. На новых атлантических путях, соединяющих Лондон, Брюгге, Антверпен и северные порты Франции со средиземноморскими торговыми городами Испании, Прованса и Италии, оказались Порту, Лиссабон и Лагуш — ворота Португалии.

Одновременно турки-османы из Малой Азии перебрались на Балканский полуостров, заключили в железное кольцо Византию и прочно утвердились на торговых путях восточного Средиземноморья, затруднив европейским купцам доступ в страны Леванта.

Необходимо было искать новые пути в Аравию, Персию, Индию и в полулегендарные земли Великого Хана (Китай), а проложить их можно было только через океанические воды, обогнув Африку.

Для подобных поисков в наиболее удобном положении оказалась Португалия, выдвинутая далеко в воды Атлантики, расположенная на крайнем юго-западе европейского материка и очень близко от северо-западного выступа Африки.

Утвердившись в 20-х и 30-х годах XV в. на Мадейре и Азорских островах, португальцы принялись последовательно и упорно прокладывать «морскую дорогу» вдоль западных берегов Африки. Принц Энрике (Генрих) Мореплаватель, магистр ордена Христа, в котором на паевых началах принимали участие португальская корона, купцы и водители кораблей, разбогатевшие в заморских путешествиях, был организатором дальних морских предприятий. С 1433 по 1460 г. (дата смерти принца) португальцы прошли вдоль западного берега Африки от мыса Бохадор до Гвинеи и островов Зеленого Мыса. Был освоен начальный отрезок нового пути в Индию, а земли Сенегала и Гвинеи стали для португальцев поистине обетованными. Отсюда вывозили они в Европу рабов, золото и слоновую кость. Здесь основали они свои фактории, которые вели торговлю с внутренними областями Африки.

Слабая, раздираемая феодальными усобицами Кастилия безуспешно пыталась соревноваться с Португалией в водах Атлантического океана. Кастильцам с большим трудом удалось удержать Канарские острова, но всякий раз, когда андалусские купцы на свой страх и риск пытались проникнуть дальше на юг, они неизменно встречали стойкий и решительный отпор со стороны португальских мореплавателей. Эта борьба нашла отражение в дипломатических документах. Уже в 20-х гг. XV в. Папа Мартин V предоставил принцу Энрике право владения всеми новооткрытыми землями Африки. Тогда кастильская корона в резкой форме заявила свои притязания на Канарские острова. Спор между Кастилией и Португалией был предметом обсуждения на Базельском соборе в 1435 г. В 1452–1454 гг., в связи с захватом португальцами кастильских кораблей, следующих в Гвинею, возник серьезный конфликт между обеими державами. Только смерть кастильского короля Хуана II предотвратила португало-кастильскую войну.

В период с 1452 по 1454 г. португальские эмиссары в Риме добились от Папы Николая V предоставления им исключительного права на открытие и завоевание новых земель в Африке и на обращение в рабство их населения.

Уместно в связи с этим поставить вопрос: на каком основании Папа распоряжался не принадлежащими ему морями и землями и какое значение могли иметь эти пожалования?

Предприимчивые португальские захватчики нуждались в «формальном» закреплении своих более чем сомнительных прав на африканские земли и на души и тела их обитателей лишь для того, чтобы в споре с кастильскими конкурентами приобрести веский аргумент в свою пользу.

В глазах западной части христианского мира Папа — «наместник святого Петра» — был верховным владыкой на земле, владыкой, чья власть была выше власти королей и императоров. Имелись многочисленные прецеденты папских пожалований различных земель светским государям. Правда, еще более многочисленны были случаи, когда светские владыки нарушали папские веления и действовали вопреки желаниям «апостолических» наместников. Но формальный акт ввода во владение землями — пусть даже еще не открытыми, пусть даже населенными не христианами, а язычниками — все же был необходим португальцам как щит, который мог защищать их от отравленных стрел кастильских казуистов, который мог придать их кровавым предприятиям облик не только законного, но и богоугодного дела. Папская булла превращала португальских пиратов в миссионеров, несущих имя Христа африканским язычникам. Папские буллы санкционировали обращение в рабство всех язычников, отказывающихся принять христианство.

Итак, буллами «Dum diversas» от 18 июня 1452 г. и «Inter caetera» от 8 января 1455 г. Папа Николай V щедро даровал португальскому королю Афонсу V права на африканские земли. При этом сфера владений Португалии не имела пределов на юге, а отсюда следовало, что любая новооткрытая территория в Африке должна была принадлежать португальцам.

Еще более расширил рубежи настоящих и будущих португальских владений Папа Каликст III буллой «Inter caetera» от 13 марта 1456 г. Этой буллой королю Афонсу V жаловались права верховной юрисдикции над всеми «островами, селениями, гаванями, землями, местами как приобретенными, так и теми, которые будут приобретены от мысов Бохадор и Нан вплоть до всей Гвинеи и далее вдоль южного берега вплоть до Индии».

Таким образом, в 1456 г. португальцы постарались закрепить формальными пожалованиями свои исключительные права на плавание новым морским путем, который 42 года спустя привел их в Индию. Два десятилетия, истекшие с 1456 г., отмечены ослаблением португало-кастильской борьбы. В это время Кастилии было не до споров о заморских владениях. Страна находилась в состоянии непрерывной смуты, феодальные усобицы разрывали ее на части, к нулю была сведена власть слабоумного короля Генриха IV, жалкой марионетки в руках враждующих между собой группировок кастильской знати. Но уже в середине 70-х гг. XV в. положение Кастилии резко изменилось. Верховная власть в стране (в 1474 г.) перешла к сестре Генриха IV Изабелле, вступившей в брак с арагонским наследным принцем Фердинандом, который в 1479 г. стал королем Арагона. В фактически объединенной Испании короли Изабелла и Фердинанд, в союзе с городами, повели решительное наступление на своевольную и могущественную знать, обуздали ее и заложили основы крепкой абсолютной монархии. Старый спор с Португалией вновь приобрел былую остроту. Вопрос о праве владения Канарскими островами и Гвинеей и об исключительном праве плавания в атлантических водах у берегов Африки был предметом обсуждения во время кастильско-португальских мирных переговоров в Алькасовасе в 1479 г. По Алькасовасскому соглашению Португалия признала права Кастилии на Канарские острова, а Кастилия обязалась «не вести торговлю на путях (в Гвинею), ни на островах и землях Гвинеи как уже открытых, так и тех, которые будут открыты».

Кастилия и Португалия обязались в пределах, на которые распространяется юрисдикция их государей, запрещать торговую деятельность подданных иноземных держав.

Алькасовасское соглашение следует расценивать как дипломатический успех Португалии, которая «закрыла» морской путь вдоль западных берегов Африки, обеспечив за собой исключительное право пользоваться им.

Этот успех закреплен был новой буллой «Aeterni regis», которую по настоянию Португалии Папа Сикст IV издал 21 июня 1481 г. Сикст IV, ссылаясь на прежние буллы, подтвердил преимущественные права Португалии и признал Алькасовасское соглашение. Булла «Aeterni regis» разграничивала сферы влияния держав-соперниц. Кастильцам не разрешалось вести торговлю, плавать и нарушать в какой бы то ни было степени интересы Португалии «по ту сторону Канарских островов», или, иными словами, к югу от параллели, проходящей через этот архипелаг. В сущности, это была первая демаркационная линия, проведенная в «море-океане», и реальное соотношение морских сил (а их перевес в то время был на стороне Португалии) обеспечивало незыблемость этой линии еще в большей степени, чем папская булла.

Восьмидесятые годы ознаменовались новыми успехами португальских мореплавателей. В 1486–1487 гг. Бартоломеу Диаш обогнул Африку и вступил в воды Индийского океана. Теперь португальцы открыли уже все западноафриканское побережье и вышли за мыс Доброй Надежды на юго-восточные берега Африки. Немного еще осталось португальцам, чтобы проникнуть в воды, которые часто посещались арабскими кораблями, ведущими торговлю с Индией, Персией и восточноафриканскими землями. Однако дальнейшее продвижение португальцев в Индийском океане по направлению к Индии приостановилось на десять лет, до экспедиции Васко да Гамы.

С другой стороны, Кастилия чувствовала себя крайне стесненной, так как не только пергаментный барьер буллы «Aeterni regis», но и внушительные флотилии португальских кораблей преграждали кастильским судам путь на юг. В этих условиях проект плавания в Индию западным путем был для кастильской короны естественным выходом из тупика. Только прыжок на запад мог вывести Кастилию из «Залива Кобыл» (Golfo de las Yeguas), водного пространства между Кадисом и Канарскими островами, на просторы моря-океана, на пути, ведущие к вожделенным землям Азии.

Как только Колумб достиг «Индии», кастильская корона предприняла решительную дипломатическую атаку, пользуясь приемами, к которым в свое время прибегали короли Португалии. Так явились на свет знаменитые буллы Папы Александра VI, которыми аннулированы были все прежние папские пожалования в пользу Португалии, буллы, вводившие кастильских королей во владение колоссальными водными пространствами и землями.

До сих пор еще принято считать, что Александр VI был посредником в кастильско-португальском споре и что он, желая примирить тяжущиеся стороны, «разделил мир» между обеими пиренейскими державами. Между тем Папа в этом споре был не арбитром, не верховным судьей, велениям которого подчинялись короли-соперники, а лишь покорным исполнителем требований Изабеллы и Фердинанда. История четырех булл, данных Папой в 1493 г., становится ясной, если распутать нити, связывающие Рим с Барселоной — городом, где весной и летом 1493 г. находился двор Изабеллы и Фердинанда.

Родриго Борха, епископ Картахены, жестокий и вероломный честолюбец, интриган, готовый на любое преступление ради достижения своих целей, был избран в 1492 г. Папой под давлением Испании. Фердинанд и Изабелла вели в это время дипломатическую игру, пытаясь захватить Италию и расстроить агрессивные планы французского короля, также стремившегося прибрать Италию к своим рукам. В этой интриге покорный Папа должен был играть большую роль. Родриго Борха, или Борджа, ставший Папой под именем Александра VI, должен был, по мнению Фердинанда и Изабеллы, быть их верным слугой. Как оказалось впоследствии, Фердинанд и Изабелла жестоко ошиблись в своем выборе: Александр VI готов был ради собственных интересов предать кого угодно: уже в начале 1493 г. он был уличен в тайных переговорах с французской партией. Получив жестокую отповедь от Фердинанда и понимая, что время для открытого перехода в антииспанский стан еще не настало, Александр VI весной 1493 г. готов был на все, чтобы зарекомендовать себя ревностным охранителем интересов Кастилии. Как раз в это время возвратился из своего первого плавания Колумб, и Фердинанд и Изабелла потребовали от Папы услуг, оказать которые он охотно согласился.

Колумб перед высадкой в Кастилии, 9 марта 1493 г., виделся с португальским королем Жуаном II. Последний дал ему понять, что земли, только что открытые далеко на западе, должны принадлежать не Кастилии, а Португалии. Между кастильским и португальским дворами завязались дипломатические переговоры, в которых кастильская сторона не была сильнейшей: ведь со времен Мартина V все папские буллы подтверждали преимущественные права Португалии в сфере открытий «по направлению к Индиям», а доказать, что Эспаньола и Куба лежали к северу от запретной для кастильцев зоны, установленной буллой «Aeterni regis», было так же трудно, как обеспечить силой оружия преобладание Кастилии в Атлантике. 5 апреля 1493 г. в Барселону выехал португальский посол, а 22 апреля Изабелла и Фердинанд отправили к Жуану II своего представителя с письмом, в котором они извещали португальского короля об открытии островов и материка, расположенных «по направлению к Индиям». Вероятно, еще раньше, в самом начале апреля, из Барселоны были посланы инструкции испанскому послу в Риме. Именно в апреле, как это установлено по регистрам папской канцелярии, была составлена булла «Inter caetera», официально датированная 4 мая 1493 г. Поскольку в то время прямые переговоры между Кастилией и Португалией еще не начинались и португальский посол еще не успел заявить о своих требованиях, в этой булле нет ни малейшего намека на какие бы то ни было демаркационные линии. В булле шла речь об островах и землях, открытых Колумбом при его плавании к Индиям в западном направлении. Изабелле и Фердинанду жаловались права владения всеми этими землями, а также теми территориями, которые могли быть открыты в будущем. При этом Папа, как на прецедент подобного пожалования, ссылался на былые дарения «апостолического престола» португальским королям.

Булла «Inter caetera» пришла в Барселону в то время, когда туда уже явился португальский посол и когда испанский двор получил представление о характере и объеме требований, предъявленных Жуаном II. Так как Жуан II утверждал, что земли, открытые Колумбом, должны принадлежать Португалии, то Изабелла и Фердинанд пришли к заключению, что булла «Inter caetera» должна быть дополнена новой буллой, в которой было бы проведено иное размежевание сфер государственных интересов Кастилии и Португалии в Атлантике, размежевание, выгодное для Кастилии и способное повлиять на ход спора с Жуаном II. Перед тем как потребовать от Папы Александра VI новую буллу, Фердинанд и Изабелла запросили мнение Колумба. В грамоте от 28 мая 1493 г., которой подтверждалось дарование Колумбу ранее пожалованных ему прав и привилегий, Изабелла и Фердинанд указывали, что им принадлежит «море-океан» за линией, которая проходит от Азорских островов к островам Зеленого Мыса, с севера на юг, от полюса к полюсу, так что все, что находится «по ту сторону от указанной линии, к западу от нее, является нашим и нам принадлежит». Колумб, однако, полагал, что эта линия должна быть намечена несколько далее к западу, в ста лигах от Азорских островов и островов Зеленого Мыса. При этом он считал, что богатые земли имеются не только в западной стороне, но и на юге, близ берегов Южной Африки, между мысом Доброй Надежды и Гвинеей.

Неизвестно, в какой форме составлены были новые инструкции, которые в конце мая или в самом начале июня отправлены были из Барселоны в Рим, но результатом их явилась новая папская булла, составленная в июне 1493 г. и датированная задним числом — также 4 мая и под тем же названием «Inter caetera». В этой последней почти полностью воспроизводился текст первой буллы, но без ссылок на былые пожалования португальским королям. При этом в тексте второй буллы «Inter caetera» впервые появляется термин «демаркационная линия» и намечается ее трасса. Как видно из текста буллы, эта линия была намечена в ста лигах к западу и к югу от Азорских островов и островов Зеленого Мыса. Все, что было и будет открыто к западу и к югу от этой линии, намеченной от Северного полюса к Южному, будь то земли, лежащие на пути в Индии или в любом ином направлении, должно было отныне принадлежать Кастилии. Никакого намека на права Португалии на моря и земли, лежащие к востоку от линии, в булле не было. Географически бессмысленное указание буллы на пространства, лежащие к югу от линии, проведенной в меридиональном направлении, некоторые толкуют в том смысле, что кастильская корона получала права как раз на те таинственные земли у юго-западных берегов Африки, о которых Колумб писал Изабелле и Фердинанду.

Таким образом, Александр VI буллой «Inter caetera» № 2 удовлетворил новое требование Изабеллы и Фердинанда, весьма мало считаясь с интересами Португалии.

История третьей буллы Александра VI, данной им в связи с кастильскими претензиями на новооткрытые земли, — буллы «Eximiae devotionis», составленной в июле 1493 г. и датированной задним числом (4 мая), неясна. В этой булле, повторяющей «Inter caetera» № 1, содержится ссылка на права португальских королей относительно африканских земель.

Колумб получил копию буллы № 2 в письме, которое 4 августа 1493 г. отправили ему Изабелла и Фердинанд. В этом письме король и королева сообщали: «Вы уже знаете, что мы послали в Рим за буллой относительно островов и земель, открытых вами, и теми, что будут еще открыты. Ныне эта булла прибыла, и мы отправляем вам ее копию».

До августа 1493 г. кастильско-португальские переговоры шли чрезвычайно вяло. Кастильский двор пытался выиграть время, необходимое для снаряжения и отправки второй экспедиции Колумба, и уполномоченные, направленные из Барселоны в Лиссабон, отнюдь не собирались разрешить все спорные вопросы. Следующая фаза переговоров началась в середине августа, когда в Барселону прибыли новые португальские послы. Португальцы решительно возражали против демаркационной линии, установленной по булле № 2. У Фердинанда и Изабеллы возникла необходимость в новой булле, которая еще в более категорической форме подтверждала бы кастильские притязания. 5 сентября короли запросили Колумба, следует ли «улучшить» текст буллы № 2, учитывая, что за Кастилией необходимо закрепить права на земли, лежащие якобы на полпути между Гвинеей и мысом Доброй Надежды. Ответ Колумба неизвестен, но, вероятно, в это же самое время Папе послано было требование изменить текст № 2 в благоприятном для Кастилии смысле, ибо 25 сентября Папа подписал еще одну буллу, «Dudum sequidem». Этой буллой Александр VI, подтверждая права кастильских королей на «все острова и материки, расположенные к западу и к югу» (от демаркационной линии), даровал Кастилии право на все земли, открытые или могущие быть открытыми в западном направлении, даже если эти земли лежали бы к востоку и к югу от Индии и относились бы к этой стране. Булла «Dudum sequidem» запрещала подданным любых держав плавания и рыбную ловлю в водах, отведенных Кастилии, без специального на то разрешения кастильских королей и отменяла права на открытые и открываемые земли, предоставленные ранее португальским королям.

Реальное соотношение сил не позволило, однако, Кастилии основываться на тексте буллы «Dudum sequidem» при дальнейших дипломатических переговорах с Португалией. Эти переговоры в следующем, 1494 г. увенчались компромиссным Тордесильясским соглашением, условия которого были менее благоприятны для Кастилии, чем условия папских булл.

Дальнейшие взаимоотношения Испании и Португалии в сфере заморской политики основывались не на этих буллах, а на Тордесильясском (1494) и Сарагосском (1529) соглашениях, которые устанавливали границы сфер влияния в Атлантике и Тихом океане. Однако буллы Александра VI сыграли известную роль в процессе колонизации Испанской Америки. Конкистадоры внушали коренным жителям Нового Света, что их земли — это вотчина Христа, которую наместник Бога, Папа Римский, даровал своему «возлюбленному сыну» — кастильскому королю. Право завоевания, право на порабощение индейцев, право на физическое истребление всех, кто с оружием в руках боролся против захватчиков в течение трех столетий испанского господства, основывалось на буллах Александра VI Борджа — одной из самых мрачных фигур в истории папства.

Н. Рудницкая

Примечания

1

Проводах (лат.).

2

«Деяния монахов Узедома» (лат.).

3

Римский мир (лат.).

4

Фризского сукна (лат.).

5

Здесь имеется в виду старый Михайлов день, выпадающий на современное 10 октября.

6

См. Приложение 1).

7

Наша Сеньора со Шпорами (исп.).

8

Кровавая Всадница (ит.).

9

Жирной шлюхой (исп.).

10

См. Приложение 2).

11

Маклеров, торговых агентов (ит.).

12

«Palle! Palle!» — клич приверженцев Медичи. Символом рода Медичи были шары (palle) или, точнее, круглые пилюли (лекарственные) как символ профессии их предков («Медичи» — «медики»). Отсюда название сторонников Медичи — «приверженцы шаров» (palleschi). В гербе Медичи было шесть шаров.

13

См. Приложение 3).

14

См. Приложение 4).

15

Людской (ит.).

16

Убийца (фр.).

17

Взываем к Тебе, Господи (лат.).

18

Радуйтесь, праведные (лат.).

19

Подойду к жертвеннику Божию (лат.).

20

К Богу, веселящему юность мою (лат.).

21

Боже, Ты, обратившись, оживишь нас… И народ Твой возрадуется в Тебе (лат.).

22

Господи, услышь молитву мою (лат.).

23

Господь с вами… И со духом Твоим (лат.).

24

Верую во единого Бога (лат.).

25

И небеса прославят чудные дела Твои, Господи (лат.).

26

И истину Твою в собрании святых (лат.).

27

Господь с вами… Вознесем сердца… Возблагодарим Господа Бога нашего (лат.).

28

И со духом Твоим… Возносим ко Господу… Достойно это и праведно (лат.).

29

Сие воистину есть Тело Мое (лат.).

30

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои… Грамотный? (лат.)

31

Привилегии для клириков (лат.).

32

Вакантным (лат.).

33

Обращение к Папе, минуя посредников (лат.).

34

Указ о заключении липа, отлученного от Церкви и не раскаявшегося (лат.).

35

Предание суду (лат.).

36

Третье собрание (документов и т. п.) (лат.).

37

«Ради Христа Господа нашего» (лат.).

38

Голова мира (лат.), аллегорическое наименование Рима.

39

Бельэтаже (ит.).

40

Авантюристами и наемниками (ит.).

41

Свалки (фр.).

42

Отдых, работа (лат.).

43

Благородный и великий (лат.).

44

Менялы (ит.).

45

Чистоты крови (исп.).

46

Остроту (фр.).

47

Любовном треугольнике (фр.).

48

Ландскнехты, наемники (нем.).

49

Начальники обозов (нем.).

50

Холодным оружием (фр.).

51

Придите (лат.).

52

Мысль (фр.).

53

Шаг — здесь: мера длины (около пяти футов).

54

Плавание (с доставкой груза) (порт.).

55

Белый, женатый на туземке (порт.).

56

Разорившийся человек (порт.).

57

Метисов (порт.).

58

Дворянином (порт.).

59

Старым позорным столбом (порт.).

60

Бродяга, авантюрист (порт.).

61

Работорговцем (порт.).

62

Свинцовой печатью (ит.).

63

Лев, епископ Католической церкви (лат.).

64

С неустанным жаром и возвышенным благочестием, в безупречной чистоте веры и в уважении к Святому Апостолическому Престолу… (лат.).

65

Когда юноши хотят переспать с тобой, Люция, ты изучаешь их носы и смотришь, сильно ли они выдаются (лат.).

66

Так что я хотел бы быть носор… (лат.).

67

Дворецкий (ит.).

68

Постоянство в переменах (нем.).

69

«Чем толще боров, тем дурней его норов» (ит.).

70

Взгляд (ит.).

71

Разновидность французских сливок.

72

Дурное предзнаменование (ит.).

73

Мы были как вы, / Мертвы мы сейчас — / Такими, увы, / Узрим скоро вас… (ит.).

74

Африканская вакханалия (нем.).

75

Название шуточного народного танца.

Content

Норфолк Лоуренс Носорог для Папы Римского

Лоуренс Норфолк Носорог для Папы Римского

I. Винета

II. Ри-им

III. Плавание судна «Носса Сеньора да Ажуда» из порта Гоа в залив Бенин зимой 1515 и весной 1516 года

IV. И корабль плывет…

V. Нри

VI. Навмахия

VII. Gesta Monachorum Usedomi

Приложение. Историческая справка

Примечания