Владимир Попов

Закипела сталь

Роман

Часть первая

1

Общезаводской рапорт близился к концу. Парторг ЦК Гаевой слушал его по селектору в своем кабинете и удивлялся: тридцать девять цехов, а все оперативные вопросы решаются за час. И тот, кто спрашивает, и тот, кто отвечает, предельно кратки — каждое слово взвешено, каждая фраза отчеканена.

Динамик на столе парторга щелкнул и замолк. Гаевой взглянул на часы — четверть первого — и включил репродуктор, чтобы дослушать повторную передачу последних известий. Утром он так и не понял, о каком донецком партизанском отряде шла речь. Город М., в котором партизаны перебили штурмовиков, расположившихся на ночлег в театре, — наверняка Макеевка, потому что дальше сообщалось о налете на станцию Я. — это Ясиноватая, рядом; шахта Ч. — Чайкино. Там взорвали ящики с патронами.

«Уж не Сердюк ли орудует в этих местах?» — подумал Гаевой о вальцовщике, которого по его совету оставили в подполье.

Еще раз прослушал сводку. Нет, не Сердюк. Диктор читал выдержки из дневника командира партизанского отряда донецких шахтеров товарища Б., доставленного в энский госпиталь.

Выключив репродуктор, Гаевой углубился в свои записи. Очень хорошо провел смену сталевар Шатилов, но это и не удивительно: в Донбассе, до эвакуации, он был мастером. А вот подручный Смирнов только два года назад окончил ремесленное училище и, подменяя сталевара, выпускает скоростные плавки. Парторг дважды подчеркнул его фамилию: поговорить надо, поддержать. Подчеркнул и фамилию Чечулина: старый работник, а отстает, плетется в хвосте.

Гаевой подошел к карте, висевшей на стене, обвел красным карандашом освобожденные города. Полукольцо, сжимавшее Москву, разорвалось в нескольких местах и отодвинулось.

В столице Гаевой был в самый разгар гитлеровского наступления. И сейчас он представил себе притихшие, затемненные улицы, баррикады, противотанковые ежи на окраинах, неуклюжие туши аэростатов заграждения.

В эти тревожные дни он получил новое назначение. В ЦК партии задачу, поставленную перед заводом, сформулировали коротко: максимально увеличить производство металла, но в первую очередь освоить новую марку броневой стали для строящегося завода сверхмощных танков.

Там, в Москве, Гаевому все казалось проще. В металлограде он работал несколько лет и считал, что знает и людей и завод. И с директором, старым товарищем по институту, у него сложились неплохие отношения.

Но когда самолет пролетал над городом, Гаевой испытал беспокойство.

На территории завода появилось множество корпусов, которых раньше не было даже на макете, и теперь вся огромная площадь от горы до реки была застроена зданиями. Лес труб тянулся к небу.

Рядом с дымящими домнами виднелся железный кожух строящейся доменной печи, расцвеченный огнями электросварки. Сверкающая паутина железнодорожных путей, черные ленты шоссе, тонкие нити газопроводов связывали цехи в единый живой организм.

«Махина, — подумал Гаевой. — Завод вырос вдвое, значит, и людей стало вдвое больше, значит, не таким уж знакомым будет коллектив!»

И тогда он понял, что в своем представлении о заводе допустил ту же ошибку, какую делают родители, давно не видавшие детей. Представляют их маленькими, беспомощными и очень понятными, а встречают вдруг возмужавшими и, главное, внутренне изменившимися.

Это беспокойство переросло в тревогу, когда Гаевой ознакомился с обстановкой: сталеплавильщикам, наладившим производство обычной брони, никак не удавалось освоить новую, сложнейшую марку стали.

Дверь кабинета слегка скрипнула, и сотрудник спецотдела положил на стол отчет с пометкой «секретно». Гаевой внимательно просмотрел его. По снарядной стали и обычной бронетанковой задание было перевыполнено, а на шестой печи, где осваивали новую броневую сталь, не выдали ни единой тонны. Ночью снова сорвало подину, и военный приемщик забраковал металл, даже не допустив к испытанию.

Гаевой пошел в мартеновский цех.

Площадку опытной печи запрудили люди с часами в руках, блокнотами, синими стеклами. Они что-то записывали, спорили, собирались возле подручного, выливавшего пробы стали на плиту, и вновь расходились по площадке.

В стороне ото всех стоял кряжистый сутулый человек с толстой закруткой в зубах. Из кармана распахнутой, прогоревшей в нескольких местах куртки выглядывало синее стекло в вычурной алюминиевой оправе. Это был надеждинский мастер Панкратов, присланный сюда наваривать подину.

Гаевой поздоровался и спросил:

— Ждете выпуска, чтобы осмотреть печь?

— Что ее осматривать! И так видать, что наварку сорвало. Вон шлак какой густой. — Мастер пальцем показал на ложку для проб, покрытую толстым слоем шлака. — Не печь, а какой-то чертов корабль! Полсуток плавку варим, полсуток подину ремонтируем. А консультанты эти, — Панкратов мрачно взглянул на инженеров — только пробы берут да анализы делают… Дали б мне надеждинского песку, на котором всю жизнь проработал, я бы такую подину наварил!

С задней стороны печи показался коричневый дымок, стены литейного пролета осветились. Люди пошли посмотреть на выпуск плавки. У печи осталось человек десять.

Панкратов выждал, пока металл вышел из печи, взял семиметровый крючок, ввел его в печь и долго щупал подину. Потом плюнул и бросил крючок, предоставив подручным вытаскивать его обратно.

— Опять ямища по колено, — сказал он и укоряюще взглянул на Гаевого, будто тот быт в этом виноват.

Инженеры один за другим осмотрели подину и снова собрались группой.

Гаевой наблюдал, что делалось на печи. Устроившись на вагонетке, как на помосте, Панкратов яростно ворочал длинную трубу, выдувая сжатым воздухом металл из ямы. Огненные брызги снопом вырывались из гляделки. Куртка на мастере дымилась. Когда труба сгорала, подавали другую. Огромный шланг с трудом передвигали двое подручных.

У выхода из цеха Гаевой увидел группу рабочих и в центре крупную фигуру Ротова. Директор стоял сбычившись, молчал и только неуклюже, как-то всем корпусом поворачивался в сторону говорившего, останавливая на нем тяжелый взгляд широко поставленных глаз. Выражение их не менялось. Лишь удивительно подвижная кожа шишковатого, большого лба выдавала его отношение к сказанному: она то стягивалась в межбровье, отчего шишки выступали еще резче, то, пересекая лоб, собиралась в дробную гармошку.

Ротов окликнул Гаевого и подошел к нему, воспользовавшись случаем прекратить затянувшийся разговор.

— Что это народ тебя в плен взял? — спросил парторг.

— Жалуются. Плохо зарабатывают на опытной печи.

— Пообещал помочь?

— Обещать не обещал, но сделать сделаю. Насмотрелся?

— Досыта. Скажи, ты не думал завезти сюда надеждинского песку? Может быть, у него особые свойства?

— Песок уже отгружают, — устало сказал Ротов и откусил мундштук папиросы. — А тебе хочу совет дать: не путайся в это. Агитацией здесь не возьмешь.

— С меня тоже спрашивают.

Ротов снисходительно улыбнулся.

— Какой с тебя спрос? Ты человек новый, осмотреться дают. А вот мне и Буцыкину, начальнику броне-бюро, по нескольку раз на день звонят. Заслышу звонок спецтелефона — судороги начинаются. Так ты уж лучше занимайся своими делами.

— Ну ладно, — поморщился Гаевой. — Как-нибудь сам разберусь. Делить нам — где мое, где твое — нечего.

Со дня приезда Гаевой почти не оставался один. С утра до ночи он был среди людей — в парткоме, в цехах. Много времени уходило на встречи с донбассовцами — каждому из них хотелось отвести душу с земляком.

Сегодня Гаевой вернулся домой раньше обычного. Как быстро стал он называть домом простенький номер в гостинице, вся меблировка которого состояла из кровати, стола, двух стульев и узенького фанерного шкафа! И тот был пуст. Из своей квартиры в Донбассе Гаевой вывез только фотографии жены, что висят теперь на стене.

Григорий Андреевич остановился у своей любимой фотографии — Надя в лодке за веслами заразительно смеется.

Последнее Надино письмо он получил еще в Москве месяц назад. Месяц в условиях жестокой войны, Сколько жизней унесено за этот месяц!

Усилием воли Гаевой отогнал мрачные мысли, и в памяти встало безмятежное утро, проведенное в лодке, в камышах. Он с ружьем следил за утиными чучелами и дул в манок, пытаясь подражать крику подсадной утки, а Надя сидела рядом в купальнике, порозовевшая от загара, и терпеливо отгоняла камышиной докучливых комаров. Манок почему-то издавал звуки, похожие на хрюканье, Надя заливалась смехом, и утки пролетали на таком расстоянии, что стрелять было бессмысленно.

В дверь постучали.

«Письмо от Нади!»

Гаевой распахнул дверь — в коридоре стоял начальник первого мартена Кайгородов. Он вошел в номер, постоял и, ссутулившись, медленно опустился на стул.

— Заметил свет в окне — на огонек заглянул, — как бы оправдываясь, сказал Кайгородов. Обычно прищуренные, словно нацелившиеся глаза его, обнаруживавшие крутость нрава, смотрели открыто, устало и мягко. — Только сейчас ремонт подины закончили. Опять десять часов потеряли…

В цехе Кайгородов держался уверенно, надменно, никогда не вешал головы, а сейчас он сидел как раздавленный, не имея сил скрыть свое состояние.

— Что же будем дальше делать? — вслух подумал Гаевой.

Кайгородов недоуменно пожал острыми плечами.

2

Шатилов работал с жадностью. Никогда еще его труд не был так нужен родине, никогда он так не ценил его, как теперь.

Не все периоды плавки нравились ему одинаково. Завалка не поглощала полностью его внимания. Время плавления для нетерпеливого сталевара двигалось медленно, словно при подъеме на гору. Пока железо лежало буграми, он чувствовал, что материал сопротивляется ему. Но вот затихали последние всплески в печи, поверхность ванны успокаивалась, наступал долгожданный миг расплавления; металл становился жидким, послушным, и тогда Шатилов ощущал полную власть над ним.

Доводка плавки захватывала сталевара, как спуск с горы. Она требует наибольшего искусства и предельного напряжения сил. Малейший недосмотр — и заданная марка стали не получится.

После смены разгоряченному работой Шатилову не хотелось возвращаться домой. До войны он с удовольствием приходил в цех, но и без сожаления покидал его. Свой досуг он умел хорошо использовать. Теперь же выходные дни стали тягостными. Сознание того, что он отдыхает, а другие в это время работают, угнетало, не давало покоя. Неудержимо тянуло в цех.

«Хорошая работа у Макарова, — завидовал Шатилов начальнику цеха. — Вот бы мне такую. С утра до ночи в хлопотах, а то и всю ночь. Каждую минуту нужен. А тут — отработаешь смену, сил еще достаточно, а ходишь как неприкаянный и чувствуешь себя бездельником».

Но еще больше завидовал он своему младшему брату, фронтовику.

Шатилов появлялся на заводе задолго до начала смены, присматривался к работе других сталеваров, беседовал с ними. И после смены не торопился домой, а часто, наспех поев, шел в прокатные цехи, смотрел, как обжимали на блюминге слитки стали, как затем прокатывали их на круглую заготовку, заглядывал в спеццехи, где на токарных станках заготовка превращалась в стаканы для снарядов. Впрочем, здесь он долго не задерживался — на станках преимущественно работали женщины и подростки, и ему, взрослому мужчине, было неловко торчать без дела.

Особенно любил Шатилов наблюдать, как на складе готовой продукции грузят в вагоны блестящие, словно полированные, стаканы, и слушать высокий, чистый перезвон металла.

«И моих тут немало, — думалось ему. — Сесть бы снова в танк да этакими снарядами по гитлеровцам. Расплатился бы чистоганом за все…» В эти минуты ему вспоминался родной донецкий город таким, каким видел его в последний раз. Эшелон уходил на заре. Притихший, словно вымерший, город проплыл мимо темной громадой. На фоне светлевшего над горизонтом предутреннего неба четко, как нарисованные тушью, выделялись заводские трубы без единого факела пламени над ними, без единого дымка. Завод был мертв. Женщины, столпившиеся у дверей теплушки, плакали навзрыд, как по дорогому покойнику…

По ночам Шатилову часто снились заиндевевшие сосны Финляндии, где ему пришлось воевать, замерзшие зеркала озер, амбразуры дотов на заснеженных холмах. Как-то приснилось, что у танка подбита гусеница и он вертится, вертится на месте… Шатилов проснулся, поправил простыню — она скаталась в жгут — и потом долго не мог сомкнуть глаз, но забылся — и снова: леса, белофинны, танк. И так до рассвета.

Иногда он доставал альбом своих рисунков, брался за карандаш, но и это занятие не приносило облегчения. На бумаге появлялись то погасшая печь с безжизненными впадинами завалочных окон, то крюк заливочного крана, валяющийся на площадке в остановленном цехе.

Чтобы скоротать свободные вечера, Шатилов ходил в театр да изредка бывал в доме мастера Пермякова.

Ему нравились и гостеприимный Иван Петрович, и его добродушно-ворчливая жена, и особенно их дочь Ольга. То серьезная и сосредоточенная, то вдруг шаловливая, она неизменно была искренней, участливой. Шатилов любовался ее высоко взметнувшимися бровями, карими глазами, сочетавшими теплоту и лукавинку, и добрыми в улыбке губами. От нее веяло неуловимым обаянием юности и только-только просыпающейся женственностью, просыпающейся поздно, как у многих северянок, но безыскусственной и манящей.

Порой он сочинял слова любви, которые скажет Ольге. Выходило плохо, но он успокаивал себя: придет время — слова появятся сами собой, — и даже представлял себя членом этой небольшой, складной семьи.

Навязчивым гостем Василий не был и обычно, отсидев часок-полтора, торопился домой. А сегодня он засиделся дольше обычного. Разыгралась непогода, вой ветра усиливался с каждым порывом, и трудно было заставить себя покинуть теплую комнату, окунуться в снежную бурю.

Началась передача последних известий. Сводка обрадовала: на западном фронте уничтожено десять тысяч гитлеровцев, освобождено пятьсот семьдесят два населенных пункта.

— Слава богу, кажется, все скоро кончится, — вздохнула Анна Петровна. — А и верно думала я…

— Рано празднуете победу, мама, — перебила ее Ольга. — Вот Вася как-то говорил, что война только началась, и он, по-моему, прав.

— Рано, очень рано, — согласился Пермяков.

— Что раскаркались: р-рано, р-рано. Посмотрите — так и будет! — неожиданно гневно произнесла Анна Петровна и стала излагать свои соображения насчет дальнейшей стратегии войны. — Навалиться бы на Гитлера скопом. Ишь сколько еще мужчин в тылу ходит… Остановить все на две педели — как-нибудь перебились бы, — и всех на фронт. Тут и войне конец.

Шатилов слушал ее со снисходительной улыбкой, но Иван Петрович не выдержал:

— Хорошо рассудила. Правильно. Немец, значит, в танке, а ты его оттуда штыком выковыривай.

— А при Наполеоне как было? — не унялась Анна Петровна. — У французов пушки, а партизаны на них с вилами…

— Пушки, — усмехнулась Ольга. — Помните, Вася, в «Дубровском»? «Выстрел был удачен… Одному солдату оторвало голову, двоих ранило…» Послать бы вас, мама, с половником на фронт.

Василий давно приметил, что почти каждой фразе, произносимой Ольгой, предшествовал легкий выдох и полуоткрытые губы как бы удерживали на себе какое-то время слова.

— Что ты, дочка. В Генеральный штаб советчиком, — иронически произнес Иван Петрович. — Кухней командовать — дело не хитрое. Всякому дается.

— Да? Всякому?! Не всякому! — разошлась Анна Петровна и обратилась к Шатилову: — Мы вот с Оленькой давеча уезжали к родственникам в Магнитогорск, его одного оставили. Месяц пробыли, а две недели потом порядок наводили. В понятие не возьму, как это можно занести такое…

— Ладно, ладно, хватит уж закругляйся, — смутился Пермяков. — Лучше мы с Васей свои дела обсудим. На своем фронте, на мартыновском.

— Мартеновском, папа, — поправила Ольга, видимо, делая это не в первый раз.

— Привык уже так, дочка, не исправишь.

Думая о чем-то своем, Шатилов прошелся по комнате.

— Эх, лучше бы я на передовой воевал, чем у печи! — вырвалось у него. — Совесть была бы спокойнее.

— Правительство лучше знает, где быть каждому, — отозвался Иван Петрович.

— А-а-а, это все разговор! — Василий досадливо махнул рукой. — Правительство решает большие вопросы, и не может оно знать, где я больше пользы принесу — у печи или в танке. Хоть бы танковую броню варил. Вот в первом мартене благодать — на всех печах броневую выплавляют.

— Да, благодать… — буркнул Пермяков. — Посадить бы тебя на опытную печь, не то запел бы! Мучаются с ней люди. А начальник так извелся, что с отчаяния небось готов в ковш прыгнуть.

— Положение у Кайгородова дрянь, — согласился Шатилов и стал прощаться. — Скоро новый танковый завод пускают, а своей стали для него нет.

На улице яростно бушевала метель, вихря клубами лохматый снег. Ветер то тузил Шатилова сзади — и тогда он невольно ускорял шаг, — то пытался свалить на спину, но, погруженный в свои думы, сталевар не замечал этого. «Где-то обучаются танкисты, — размышлял он, — комплектуется личный состав танковых дивизий; Верховное командование, очевидно, уже наметило срок посылки их на фронт. А в какие танки посадят людей, если сталевары не решат своей задачи?»

Шатилов поежился и зашагал быстрее.

3

Гаевой пришел в кабинет к Макарову под вечер, разделся, пригладил волосы, и эти неторопливые движения подсказали Макарову: быть длинной беседе.

— Посоветоваться хочу. Что-то неладное происходит с освоением броневой, — сказал парторг.

— А ты не заблудился? Я варю только снарядную. А броневая — в первом мартене, у Кайгородова.

— Где варят — я знаю, а разобраться мне удобнее с тобой.

— Да в чем тут разбираться… Всю жизнь мы работали на подинах из основных материалов — доломита или магнезита. А сейчас от нас требуют плавить броневую сталь на кислых подинах, наваренных из песка особым процессом, при котором металл не подвергается излишнему окислению. Опыта наваривать такие подины на больших печах у нас нет. Вот и получается: как только сталь нагреется, подину срывает, всплывшая наварка загрязняет сталь, и она идет в брак. Новую броневую сталь без стойкости подины не освоить. А наварить подину никто не умеет.

Гаевой ощупью обеими руками поискал в карманах папиросы. Не нашел, взял последнюю у Макарова.

— Вчера мне из ЦК звонили, предупредили, что завод сверхмощных танков могут пустить досрочно. Представляешь, как мы будем выглядеть?

— Н-да-а-а… — неопределенно протянул Макаров и потер висок. — Не завидую ни Кайгородову, ни директору, ни… тебе…

— Тогда помоги. Подумай, что можно сделать. И смотри на эту просьбу как на партийное задание.

— Не одному мне, наверное, дал такое задание?

— Не одному. Теперь о твоих делах. Ты ведь тоже топчешься на месте. Нарком обязал тебя увеличить выплавку стали до миллиона тонн, то есть в полтора раза, я ты поднял производство на несколько процентов и почил на лаврах.

— Печи больше не дают.

— Печи вообще не дают. Дают люди, а с ними работать нужно.

— Слишком общий совет.

Гаевой поднялся, подошел к окну, выходившему в цех.

Мимо прошел паровоз, подал к печам вагонетки с железным ломом. Рабочую площадку заволокло паром, потом пар рассеялся, вырисовались печи, открылось завалочное окно одной из них, и сноп ярчайшего света ударил в глаза. Гаевой зажмурился и отвернулся.

— Хорошо. Поговорим конкретнее, — сказал он. — Заметил ли ты, что даже лучшие наши сталевары только часть операций ведут образцово? Возьми, к примеру, Шатилова. Владеет искусством все время поддерживать в печи высокую температуру — он мастер теплового режима. А Пермяков — мастер шлакового режима: у него в печи всегда прекрасный шлак, активный, подвижной, хорошо передающий тепло металлу.

Макаров удивился. За короткий срок Гаевой в таких тонкостях сам разобраться не мог. Значит, подробно и по душам говорил с людьми.

— На тринадцатой печи, самой холодной в твоем цехе, — продолжал Гаевой, — работает сталевар Чечулин. Это художник по завалке. Так распределяет руду и известняк, что шихта легко плавится. А вот доводка плавки, полировка, как говорят цеховики, у него не получается. И хотя он далеко не из первых в цехе, а на этой печи самые высокие показатели у него. Вот бы старым сталеварам взаимно подучить друг друга да заодно передать свой опыт Смирнову. Он так тянется к знаниям. В первую ночь, как приехал, в общежитии ночевал у Шатилова и Бурого. Сначала я ребятам спать не давал, потом они мне. Все выложили. Бурой на всех и на все жаловался. Характер уж такой беспокойный. Да еще пьет. Но здравого смысла парняга не лишен. И знаешь, что в нем привлекает? Болеет больше за других, чем за себя…

Снова мимо окон прошел паровоз, увозя вереницу порожних вагонеток, снова все заволокло дымной пеленой. Дверь открылась, и в кабинет неуверенно шагнул старик в овчинном полушубке и меховой шапке.

Гаевой не сразу узнал донецкого каменщика.

— Дмитрюк! Дед Мороз! — Парторг пошел ему на встречу.

Дмитрюк обнял Гаевого, коснулся сухими, потрескавшимися губами его щеки.

— В Донбассе мы с тобой таких родственных чувств не выказывали, — пошутил Гаевой. — Где бороду и усы потерял?

— Ох, Григорий Андреевич, такое пережили, что… все родственниками сделались. — Старик снял меховую шапку, поискал глазами, куда бы деть ее, и бросил на стул. — Борода во время эвакуации сгорела. В эшелоне. Пожар тушил. А на горелой земле, сами знаете, и бурьян плохо растет. — Дмитрюк провел рукой по щеке, где на обожженной коже неровными кустиками топорщились седые волосы.

Гаевой придвинул старику стул, сел рядом.

— Здоровье как? По-прежнему ревматизм мучает?

— Какой там ревматизм! — отмахнулся Дмитрюк. — И в помине не осталось. Бухгалтершу нашу помните? Ее то в Москву лечить возили, то на курорт, а теперь подхватит полмешка картошки на базаре и тащит до самого дома без передышки. У многих болячки прошли. Вот души у людей болят, это верно…

— Сыновья пишут?

— От старшего получил недавно, а от Славки… никаких вестей. Ума не приложу, что с ним. В один полк с нашим парторгом Матвиенко пошел. Тот прислал письмо, а мой — нет. — Последние слова Дмитрюк произнес задумчиво и как-то машинально — должно быть, вспомнилось что-то хорошо запечатлевшееся из короткой Славкиной жизни.

— Как жена Матвиенко?

— В спеццехе снаряды точит. Стахановка. Зарабатывает порядком. И с детьми уладилось — в садик ходят. Вести какие с той стороны есть?

— Вестей немного, — неохотно ответил Гаевой. — Пустить завод наши люди гитлеровцам не дают. Но не все оказались нашими. Вот и Крайнев работает у них начальником механического цеха.

— Не может быть!.. — ужаснулся Дмитрюк и даже пригнулся, как от приступа боли.

— Сведения точные.

— Думаю, что Крайнев работает на нас, — сказал Макаров.

— Возможно. Вернемся в Донбасс — разберемся. Хотел бы этому верить. Тяжело ошибаться в людях.

Дмитрюк медленно, как бы проверяя каждое свое слово, проговорил:

— А я верил Сергею Петровичу, и сейчас большое сомнение меня берет — так ли это. Постреленок его небось по родителям скучает?

— По нескольку раз на день спрашивает. И о вас, Ананий Михайлович, не забывает. Все пристает: «Куда делся Дед Мороз, что мне в эшелоне молоко носил?»

— Скажите Вадимке, что завтра Дед Мороз придет и гостинца принесет.

— Где работаешь, Михалыч? — обратился Гаевой к Дмитрюку.

— На эвакопункте, — мрачно ответил Дмитрюк. — Директорша наша, Ротиха, там шефствует. Я у нее вроде первого подручного. Только пришел на завод проситься.

— Не ужился?

— Боже упаси! Она человек душевный. Скучаю по работенке своей.

— На коксовые печи контролером пойдешь?

— Не работал на них, Григорий Андреевич. Но подумаю. Все одно кладка кирпичная — что здесь, что там.

— Если надумаешь, заходи ко мне в партком. — И неожиданно Гаевой спросил: — Метр у тебя какой: деревянный или железный?

Дмитрюк машинально отстегнул пуговицу своего полушубка, потом спохватился, застегнул и, нахлобучив на глаза шапку, лукаво посмотрел на Гаевого.

— Ишь что вспомнили, — добродушно пробурчал он. — С тех пор деревянный…

Когда Дмитрюк ушел, Макаров вопросительно посмотрел на Гаевого.

— Не знаешь? — улыбнулся парторг. — До тебя это еще было. Сломался, у старика деревянный складной метр. Он приобрел новый, топкий, металлический, и на ремонте с непривычки ошибся: не заметил, как подвернулось одно звено. Отложил от оси печи раз налево, раз направо — и… не по метру, а по девяносто сантиметров. Выложили воздушное окно, а наутро обнаружили: одно окно больше, другое — меньше. Пришлось кладку ломать. Начальник цеха хотел тогда выгнать старика, но директор не позволил. Только с той поры как встретит — непременно спрашивает: «Дед, какой метр? Деревянный? Покажи». Дошло до того, что, завидев директора, Дмитрюк сам, без напоминания, вытащит метр и покажет.

Гаевой протянул руку.

— Так как насчет взаимного обучения? Подумаешь?

Удивительно обманчиво лицо Макарова. Всегда добродушное, мирное, немного меланхоличное, и не разберешь, что он думает, согласен он с тобой или не согласен. Первое время знакомства Гаевому он казался тугодумом, инертным человеком, которого ничем не проймешь. И даже сейчас он решил, что весь этот разговор прошел мимо Макарова.

— Обязательно. Мысль хорошая, — произнес Василий Николаевич таким тоном, будто уже давно составил свое мнение.

— Секретарем парторганизации Пермяков избран?

— К сожалению. Мастера теряю, а как партийный работник он… — Макаров покачал головой.

— Но его уважают.

— Это, конечно, необходимо, однако недостаточно.

— Не беда, поможем. Под личное наблюдение возьму. А пока примитесь с ним за взаимное обучение.

И вот Макаров собрал актив сталеваров. У его стола сидели Шатилов и Пермяков. На стуле у стены ерзал непоседливый Смирнов и не сводил с начальника горящих глаз. У другой стены, насупившись, стоял сухопарый, сутулый, с постной физиономией Кузьма Чечулин. Две глубокие морщины, прорезая его лоб, спускались на виски. Длинный крючковатый нос чуть ли не касался губы и резко выделялся на маленьком лице.

Макаров посоветовал сталеварам провести несколько плавок вместе и поучить друг друга лучшим методам работы.

— Я этих богов ничему учить не собираюсь. Ничему, — неожиданно гневно выпалил Чечулин. — И так отстал от них. Заперли на дохлую печь, сиди сиднем. Поработаем вместе — они еще дальше уйдут, а меня вовсе засмеют. А с Пермяковым я на одну скамью не сяду, не то что на одной печи работать. — И, ни на кого не глядя, Чечулин вышел из кабинета, втайне радуясь тому, что решился на такую несвойственную его замкнутому характеру откровенность.

— За что он злится на вас, Иван Петрович? — спросил Макаров.

Пермяков засмеялся.

— Да он на всех злится. А на меня особо… Смолоду не ладим. За моей женкой ухаживал, когда она еще мне женкой не была, да я помешал. Потом дважды женился, и оба раза неудачно. Может, оттого и характер испортился. Надо, Василий Николаевич, прямо сказать: то, что вы хотите, не так просто.

— Почему?

— Душу щедрую иметь нужно. Навыками, приемами, которые годами приобретались, не всякий разбрасываться станет, — на, мол, пользуйся. Иному деньги отдать легче.

— А вы как?

— Да и я, пока мастером не стал, не со всеми делился. Вот такому, как Шатилов, с радостью все выкладывал. А вообще душу свою привык на замке держать. Присмотрюсь, бывало, — если человек стоящий — пускаю: заезжай! Так что с вашим методом погодим малость. Я с людьми работенку проведу по партийной линии.

— Ладно. Вы по своей линии проведите, а я — по своей, и эти линии у нас в одной точке сойдутся, — заключил Макаров и попросил Смирнова задержаться в кабинете.

— Завтра к Шатилову на печь пойдешь, — сказал он, когда остались вдвоем.

— Не хочу я, как беспризорный, с печи на печь бегать. Привык к своей.

— Через три-четыре дня — к Чечулину.

— К этому бирюку, хоть убейте, не пойду.

— А там на самостоятельную работу поставлю. Сталеваром.

Смирнов оживился:

— За это спасибо.

— Садись и слушай. Ты учился у Пермякова и только его приемами овладел. Присмотрись еще к Шатилову, к Чечулину — тоже есть чему поучиться. Так ты усвоишь лучшие навыки разных сталеваров. Понял?

— Еще как понял, Василий Николаевич!

— Не подведи, — предупредил Макаров. — Твоя задача — в первую же декаду самостоятельной работы выйти на первое место. Тогда мне легче будет со стариками совладать.

…В запальчивости обычно сдержанного Чечулина Макаров уловил справедливую обиду, и ему захотелось, не откладывая в долгий ящик, выяснить причину ее.

— Как вы оцениваете Чечулина? — спросил Василии Николаевич Пермякова, отыскав его на рабочей площадке.

— Невысоко. Туповат.

— Давно на тринадцатой работает?

— Два года. Со дня ее пуска.

— Ну, знаете, за два года на этой печи и впрямь отупеешь. Завтра переведите на седьмую.

— Василий Николаевич, да он свод сожжет!

— Если он действительно туп, то это сразу же обнаружится. Но ведь может быть наоборот: держим хорошего сталевара на дрянной печи, деквалифицируем его и озлобляем. Только сделайте это будто по своей инициативе. Тогда ваши отношения сразу улучшатся.

4

Гаевой предпочел бы иметь во втором мартене другого секретаря парторганизации, моложе, напористее, грамотнее. Пермякова ценили как старого производственника, уважали за справедливость, требовательность. Но на партийной работе он никогда не был, и кто знает, как он с ней справится.

Парторг вызвал Пермякова.

— Так с чего начнете, Иван Петрович? — спросил он, хотя был уверен, что Пермяков увильнет от ответа, может быть, скажет: «Это уж ваше дело меня направить» — и потребует инструктажа.

— Начну с незаполненных клеточек. Вот Менделеев открыл периодическую систему, а много клеточек еще свободных. Долг ученых заполнить их. И с общественной работой так. Есть у нас своя система, но в ней еще много пустот, все больше зады повторяем. И я так думаю: каждый из нас должен хоть одну клеточку заполнить.

— Каким образом?

— Дружбы у нас в коллективе не хватает. Мы на людских отношениях ежедневно теряем десятки тонн. Вот Шатилов рассказывал, как на фронте дружат. Кровью делятся, жизнь друг за друга отдают. А у нас этой спайки нету. Такую дружбу и надо насаждать.

— Правильно. А подробнее?

— Ну, пока только клеточка обозначена и буква «Д» поставлена. Буду думать.

— Я бы на вашем месте с соревнования начал. Оно и людей сплачивает, и критику развивает. Смотрел я протоколы ваших партийных собраний. Говорят люди о руде, о чугуне, газе, а не о тех, кто добывает руду, плавит чугун, поставляет коксовальный газ. Разговоры «вообще». А критика без фамилий — все равно что стрельба без прицела. Одна видимость. Никого не задевает. Критика, дорогой Иван Петрович, должна возбуждать чувство злости.

— Злости? — удивился Пермяков.

— Вы же как-то сами говорили на партсобрании, что злость на фашистов заставила вас лучше работать. Говорили?

— Было такое, — согласился Пермяков. — Так то на фашистов…

— Есть еще одна хорошая злость, и вы о ней знаете, — злость на себя. Если критикуемый злится на того, кто его в оборот взял, — дела не будет. А вот если он на себя разозлится, на свои промахи, — это полезно.

— А-а-а… — протянул Пермяков. — Дошло. Но ведь не каждый способен на такую злость. Многие считают себя безгрешными. Попробуй такого ковырни, — при этом он сделал выразительный жест большим пальцем руки, будто и впрямь ковырнул кого-то, — и пользы не будет, и неприятностей не оберешься.

Гаевой стал рассказывать, как он в свое время начинал партийную работу в цехе, в чем ошибался. Не сразу понял, что критику порой зажимают не грубо, а исподволь — просто не обращают на нее никакого внимания, и это отбивает всякое желание критиковать, что руководитель, будь он семи пядей во лбу, все равно в подсказке нуждается: не может он видеть лучше, чем коллектив в тысячу пар глаз.

Пермяков согласно кивал головой, иногда задумывался, пряча под мохнатыми бровями цепкие глаза, словно взвешивал сказанное.

— Ну что ж, Григорий Андреевич, — проговорил он, — раз выбрали — отступать мне некуда. Может, и потяну, если помогать будете. Только я от печей не уйду. Я мастер, и квалификации своей терять не собираюсь. В секретарях я могу походить, походить… и выгонят. А мастер всегда при деле. Знаете, металл — он хитрый! Ты от него отошел, а он — от тебя. И начинай потом учиться чуть ли не сызнова.

Как ни уговаривал Гаевой Пермякова, тот настоял на своем: секретарем будет, но и в смене останется.

5

Теперь Смирнов возвращался в общежитие только ночью. После смены оставался у какой-нибудь печи, жадно следил за работой сталевара и с каждым днем все более убеждался, что только сейчас начинает понимать, как надо варить сталь и как далеки Шатилов и Пермяков от совершенства.

…Попробуйте заснуть, если вам завтра исполняется двадцать лет и вы впервые должны получить в подарок огромный, умный, мощный агрегат — мартеновскую печь, и получить не на время, не для испытания ваших способностей, а для постоянной самостоятельной работы.

Смирнов не мог заснуть в эту ночь. В голове у него все смешалось так же, как два года назад перед экзаменами в ремесленном училище. Тогда ему казалось, что он ничего не помнит, ничего не знает. А вышел к доске — и ответил на все вопросы, радуя членов экзаменационной комиссии точностью формулировок и твердыми знаниями.

Изучать сталеплавильное дело Ваня Смирнов начал неохотно. При распределении учеников по специальностям комиссия зачислила этого рослого, крепкого юношу в группу подготовки сталеваров. Смирнов упорно возражал, заявляя, что хочет быть только механиком.

Но тут директор училища организовал экскурсию на место будущей работы.

Войдя в цех, Смирнов остановился изумленный. Он увидел длинный ряд печей, больших, как пятиоконный дом правления родного колхоза. Окна печей открывались, и лучи света, то белого, похожего на электрический, то желтого, как от керосиновой лампы, заливали площадку и трепетали на ней. Освещенные пламенем, быстро двигались люди.

Затрещал звонок, и какая-то неподвижно стоявшая до сих пор громоздкая машина легко потащила по рельсам вдоль площадки поезд вагонеток с железными ящиками. Сбоку появился паровоз и, пронзительно свистя, увез вагонетки. Из проема в стене вынырнул электровоз, управляемый молоденькой девушкой в малиновой косынке, завязанной ушками на затылке, за ним — огромный ковш на колесах, потом второй, третий. Снова откуда-то сверху послышался звонок. Смирнов поднял голову — и увидел мост: он поплыл в воздухе над печами, машинами, ковшами, медленно спуская большие, в два человеческих роста, крюки.

— Заливочный кран, — пояснил преподаватель училища, проследив за взглядом Смирнова. — Жидкий чугун в печи заливает.

Крюки крана остановились у ковша, подхватили его («как руками», — отметил Смирнов) и понесли в глубь цеха.

Паровоз пригнал вагонетки, поставил против печи. Железные ящики (преподаватель назвал их мульдами) теперь были наполнены металлическим ломом. Машина подъехала к вагонеткам и, захватывая хоботом мульды, быстро вводила их в окна печи, опрокидывала там и ставила обратно порожними.

Взглянув в окно другой мартеновской печи, Смирнов увидел бурно кипевшее огненное озеро. Рассыпанное по нему косматое пламя, казавшееся белым даже сквозь синие очки, жадно лизало поверхность плавки.

Ребята залезли через завалочные окна в остановленную на ремонт печь. Головы их были как раз на уровне порогов окон, и, только приподнявшись на носки, можно было выглянуть наружу.

— А металл прямо на кирпиче плавится? — спросил кто-то.

Преподаватель объяснил, что металл во время плавления с кирпичом не соприкасается — кирпич прикрыт толстым слоем спекшегося магнезитового порошка. Этот слой называется подиной.

Сначала Смирнов думал, что печь — только то кирпичное помещение, в котором они побывали, но, спустившись под рабочую площадку, обнаружил: она еще метров на восемь уходит под землю.

Парнишка мысленно вытащил печь из земли и поставил на площади рядом с четырехэтажным зданием училища. «Пожалуй, выше здания». И мысль о том, что когда-нибудь он будет управлять ею, показалась очень заманчивой. Смущало только одно: сталевары — люди солидные, пожилые, сколько же лет потребуется, чтобы узнать все, что знают они? Но и это сомнение быстро рассеялось. На одной из печей работала молодежная бригада, и Смирнов увидел сталевара всего лет на пять старше себя.

Преподаватель повел ребят поглядеть на выпуск плавки. Когда из печи вырвалась струя расплавленной стали и, разбрасывая каскады ослепительно ярких брызг, ринулась в ковш, Смирнов испытал трепет.

«Буду сталеваром», — решил он.

За два года, проведенные в училище, Смирнов перечитал все, что нашлось в библиотеке о полюбившемся ему деле, и знал значительно больше своих товарищей.

Попав в бригаду Пермякова, он быстро привязался к старику, разгадав под суровой внешностью добрую душу, и расположил того к себе старанием и любознательностью.

Сегодня он шел в цех, ощущая непонятную слабость в ногах и тяжесть в голове. Более всего угнетала молодого сталевара боязнь подвести Макарова, не оправдать его доверия.

Но все это прошло, как только Смирнов принял печь. Он быстро восстановил в памяти четкий план действий, разработанный до мелочей в последние дни.

Макаров заставил Смирнова принять порожнюю печь и работать до выпуска плавки.

К большому удивлению бригады, Смирнов влез на завалочную машину, стал позади машиниста и, следя за каждой мульдой, подаваемой в печь, указывал, куда и как ее валить. Так руководил завалкой только Чечулин.

Подручные в бригаде были старше сталевара и по возрасту, и по стажу работы. Они посмеивались над своим новым бригадиром: «Дожили!.. Цыпленок кур учит», но посмеивались втихомолку, строго предупрежденные Макаровым о безоговорочном выполнении всех указаний Смирнова.

Однако уже в середине смены сталевар подчинил своей воле и людей в бригаде, и металл в печи. Смешки стихли. Первый подручный с уважением посмотрел на Смирнова, заметив, что металл расплавился по графику под прекрасно наведенным шлаком. После смены подручный остался проследить, как пройдет доводка, и часто поглядывал через гляделку на свод.

— Смело газ держит! Все равно как Шатилов, — похвалил он молодого сталевара.

Макаров не показывался на печи, предоставив Смирнову полную инициативу, но за его работой внимательно следил по графику в диспетчерской.

Плавка была скоростной, но на уровне средней плавки — выдана всего на час раньше графика.

Смирнов пришел к Макарову в подавленном настроении, как школьник, не выучивший урока.

— Все это не так просто, Ваня, — подбодрил его Макаров, смущенный трогательно мальчишеским видом Смирнова. — Знать и уметь — разные вещи, — и показал график. — Горячишься ты. Чугун поторопился залить, руду дал рановато. Спокойнее надо. За один раз дерево не срубишь, а ты за большое дерево взялся.

Еще шесть плавок провел Смирнов, осваивая новые приемы. Наконец седьмая плавка была выпущена на два с половиной часа раньше графика.

Это был общезаводской рекорд. О молодом сталеваре заговорили.

В тот день Пермяков пригласил Шатилова на обед. Всю дорогу они горячо обсуждали новое событие в цехе, а подходя к дому, Иван Петрович как-то поник.

— Может, спокойно пообедаем? А? — отвечая на свои мысли, рассеянно произнес он. — Может, моя половина еще ничего не знает о Смирнове?

Но уже по тому, как Анна Петровна открыла дверь, оба поняли, что она обо всем осведомлена.

Ольга встретила Шатилова, как всегда, приветливо. Она хорошо представляла себе, что значит быть оторванным от родных мест, и старалась, чтобы гостю было в их доме тепло. Девушка расспросила, о чем пишет брат с фронта, как идут дела в цехе, — отец ведь только забавные истории рассказывает, а о трудностях в работе молчит.

У Ольги было важное качество: она умела слушать. Любил тогда Василий следить за выражением ее глаз — они никогда не оставались равнодушными. То сияли, то мрачнели, даже наливались гневом, но неизменно были хороши.

Девушка попросила Шатилова объяснить причины успеха Смирнова и, выслушав, покачала головой.

— Ох, попадет сегодня папе! Мама уже узнала от соседей. Слышите, как воинственно тарелками стучит? Когда отец работал сталеваром, у него таких плавок не было, — как бы невзначай бросила она упрек, солидаризируясь с матерью.

Перед тем как сесть за стол, Пермяков выключил репродуктор.

— Что-то хрипит сегодня. — Он лукаво подмигнул Василию.

Анна Петровна вспыхнула:

— Что ухмыляешься, срамник этакий! И стоило у печи двадцать пять лет ходить, чтобы какой-то сопливый мальчишка тебя обставил! Срам! И за что мне такое снижение? Вчера я женой лучшего мартеновца была, а сегодня я кто?

— Раскудахталась, — угрюмо проворчал Пермяков, принимаясь за еду, и вдруг неожиданно резко отодвинул тарелку. — Картошка недоварена.

— Неужто? А, понятно, жену виноватить надумал, — заподозрила подвох Анна Петровна, но все же попробовала картошку. — И впрямь сыровата. Господи, замучилась сегодня с газом.

— Газа, говоришь, мало. Супа сварить не можешь, а как же нам плавку варить? — решил отыграться Пермяков. — Это двести тонн стали, а не кастрюля с похлебкой.

Ольга лукаво взглянула на Шатилова, как бы говоря: «Вывернулся отец».

Анна Петровна притихла, взяла тарелку и направилась было на кухню, но у двери остановилась.

— А Смирнов что, на другом газе варил? — нашлась она. — В первом мартене, что ли? На том же! Ты мне очки не втирай! Ишь языком какой поспешный. А ты делом спеши.

Шатилов и Ольга прыснули, Пермяков покосился на них. Вынужденная улыбка пробежала от его глаз по лицу и спряталась в усы.

6

В кабинете Макарова собрались все сталевары и мастера, свободные от работы. Чечулин хмурил длинные колючие брови, и они шевелились, как иглы у рассерженного ежа. Лукаво поглядывая на него, Пермяков усиленно почесывал темя, где еще торчали задорными вихрами редкие седоватые волосы.

— Что же получается, старики? — начал Макаров. — Юноша двадцати лет оставляет всех позади. За него я рад, но за вас, простите за прямоту, стыдно. Потому и собрал. Будем учиться у Ивана Тимофеевича Смирнова. Ему и слово.

На таком собрании Смирнов выступал впервые. Он поднялся красный, словно только что от печи, долго молчал и совершенно не знал, куда девать руки, — то засунет в карманы, то вынет.

Заметив это, Макаров протянул ему папиросу. Смирнов папиросу взял, но не закурил.

— Дорогие учителя мои, — сипло от волнения выговорил он и откашлялся. — Мне нечего рассказывать вам, потому что все вы знаете сами, и гораздо лучше меня. Только знаете много хорошего порознь, а я взял лучшее у вас и соединил вместе. Отверстие закрываю по-шатиловски, завалку веду по-чечулински, плавлю по-серовски — в первом мартене подглядел, — шлаковый режим держу так, как учил меня Иван Петрович Пермяков. И если вы все это покажете друг другу, плавки пойдут куда быстрее.

Он сел и закурил измятую папиросу.

В комнате долго молчали. Макаров дымил с видом полнейшего равнодушия, глядя куда-то вдаль, поверх голов, — хотел, чтобы сталевары разговорились сами.

Шатилов смотрел на Смирнова и улыбался. Хорошая у него улыбка, без тени зависти. Она будто говорила: «Ну что, проучил нас? Но не беда, мы свое возьмем, мы еще покажем!» У Чечулина глаза серьезные, а уголки губ вздернуты в едва заметной ухмылке. Доволен: у него, оказывается, тоже можно кой-чему поучиться. Смирнов смущен общим вниманием, ему даже неловко, что обогнал таких почтенных людей.

Выступать никто не хотел.

— Слушайте, друзья, — сказал Макаров, откидываясь на спинку кресла и выражая этим свое нетерпение. — Я вас не на митинг позвал, где надо речи держать, а на беседу. Так давайте побеседуем. Мне-то ничего, а вот вам, кажется, и в глаза друг другу смотреть неловко.

— Разрешите мне, — попросил кто-то, и Макарову сначала показалось, что он ослышался.

— Конечно, — обрадовался Василий Николаевич.

Встал Чечулин.

— За себя лично хочу поблагодарить начальника и мастера. Первый раз обо мне по-настоящему позаботились, поддержали. И от всех нас тоже спасибо за такой урок. Прижал, Василий Николаевич, этим парнягой, прижал так, что деваться некуда. Он у нас учился, а мы друг у друга не учимся.

— Какие же выводы из этого? — улыбаясь, спросил Макаров.

— Подручных сталеваров учить, как Смирнов учился: не у одного, а у всех. Каждый будет лучшее передавать.

— И только?

— Нет. Завтра ставьте меня, Шатилова, Пермякова и еще кого-нибудь в одну смену на одну печь. Шатилов отверстие закроет, я завалку сделаю, Пермяков шлаком займется. Друг у друга поучимся, лучшее отберем и перекроем Смирнова. Наверняка перекроем!

Пять лучших сталеплавильщиков — Пермяков, Шатилов, Чечулин, Смирнов и Серых, которого по просьбе Макарова отпустил на несколько дней начальник первого мартена Кайгородов, приняли порожнюю печь и прильнули к заслонкам, осматривая подину. Чечулин махнул Рукой машинисту — и тот подал в печь первую мульду железного лома. Шатилов, не сбавляя газа, бросился к отверстию, закрыл его.

За каждой мульдой следил Чечулин. Он требовал заваливать вперемежку известь и руду, разравнивать огромной лопатой бугры, подавать крупные куски лома поближе к откосам, прямо под струю пламени. На своей холодно работавшей печи он научился продуманно делать завалку, облегчая процесс плавления.

Ковш за ковшом заливали чугун. Смирнов пристально смотрел в гляделку. Струя чугуна, стекавшая в нагретую добела печь, казалась темной.

К печи стал Серых — мастер активного плавления. У себя в цехе он всегда помогал печи, применяя особые приемы. Но сегодня равномерно заваленная и хорошо прогретая шихта плавилась быстро.

— Тает, как сахар в чае. — Серых одобрительно взглянул на Чечулина.

Задолго до расплавления Пермяков занялся шлаком: добавил бой кирпича, бокситовую руду, и шлак получился прекрасный.

— Сметана, а? — похвалился он, сливая ложку шлака на плиту.

Наконец металл в печи перестал бурлить и затих.

Смирнов бросился за ложкой, но его опередил Шатилов. Он точным движением зачерпнул ложкой сталь и бережно вынес ее из печи, не проронив ни капли.

Зажав длинную рукоять ложки, опершись на колено, Шатилов медленно вылил сталь. Она зашипела, разбрасывая в стороны пушистые, звездастые искры.

Есть какая-то строгая красота в позе сталевара, сливающего пробу. Столько уверенной, спокойной силы во всем его облике, что скульптор, увидев эту картину, не уйдет от соблазна вылепить изваяние, а художник — запечатлеть на полотне сосредоточенное лицо, освещенное сбоку розовыми бликами пламени и слепяще-белым отсветом расплавленной стали снизу.

— Горяча! — вырвалось у Смирнова, и он по-мальчишески звонко крикнул: — Руду!

К печи стал Шатилов, добавил газа. Вскоре побелел свод, и Шатилов заметался у заслонок, осматривая свод по участкам. Видавший виды на своем веку Серых заглянул в печь и замер. Странное дело: когда он сам держал такую температуру, то не беспокоился, а сейчас, наблюдая со стороны, заволновался.

— Не сожжет? — спросил он Пермякова.

— Нет, это мастер, — спокойно ответил Иван Петрович, не взглянув на свод. Все его внимание было приковано к шлаку.

Одну за другой брали пробы. Сталь становилась все светлее, более тонким слоем разливалась по плите; ярче разгорались искры, падали сверкающими параболами.

Пришел мастер смены.

— Ступай, ступай, — грубовато сказал ему Пермяков. — Без тебя как-нибудь выпустим.

— Смотрите у меня!.. — погрозил мастер. — А то у семи нянек дитя без глазу.

— Иди. — Пермяков показал в сторону печей. — У одной няньки семеро детей без глаза.

Последнюю пробу сливал Чечулин. Пять голов склонились над плитой, и когда корж стали застыл, все посмотрели друг на друга.

Множеством приборов вооружены сталевары, но температуру стали перед выпуском они любят определять глазами, улавливающими тончайшие оттенки цветов.

— Хороша, — спокойно произнес Пермяков. — Поехали!

Смирнов побежал к выпускному отверстию, Серых и Чечулин последовали за ним.

Пермяков подошел к Шатилову.

— Скажи, Вася, почему так? Столько проб перевидал, что, кажется, надоесть должно, а сливают последнюю — сердце стучит. И знаю, что хороша плавка, уверен, — нет, все равно стучит!

Шатилов улыбнулся.

— А я думал, это только у меня, по молодости, считал, пройдет с годами.

— Какое там пройдет! Разве что у такого, как Чечулин. У него сердце холодное, с регулятором — не больше и не меньше. А все-таки молодец!

— Кто? — не понял Шатилов.

— Да Чечулин. Мастерски завалку провел. А я, грешный, во время завалки больше норовил в столовую сбегать: на подручного надеялся.

Из-за печи поднялся столб пламени и пыли. Металл хлынул в ковш, наполняя разливочный пролет тяжелым шумом, искрами и топким запахом расплавленной стали.

— На три часа раньше графика, — сказал Пермяков, взглянув на часы, сказал грустно, словно успел прикинуть, сколько снарядов можно было дать фронту, если бы раньше вот так, отбросив самолюбие, поучиться работе друг у друга.

Только теперь появились руководители — Макаров, Кайгородов, Гаевой, Ротов. Пришел корреспондент районной газеты.

Корреспондент долго не мог понять, чья плавка. Каждый из пяти сталеваров, словно они сговорились, указывал на другого.

Объяснил все Василий Николаевич: бригада сталеваров, благодаря взаимному обучению и передаче опыта, установила новый общезаводской рекорд.

— Информация? — поинтересовался Гаевой, заглядывая в блокнот корреспондента. — Сегодня пусть будет информация, но через два-три дня надо бы дать большую статью, обобщающую опыт. Если хотите, здесь зачатки нового, очень большого дела.

Услышав эти слова, Кайгородов отошел к Серых и тихо спросил:

— Так что, есть у них чему поучиться?

— Есть, и многому. Они хуже нас газом обеспечены, и это научило их бережливости и расчету. А мы часто бываем небрежны.

Митинг в рапортной был коротким. Макаров сообщил, что бригада проведет еще несколько плавок, за это время подучит остальных сталеваров, и инженеры на основе их опыта составят новую инструкцию.

Ротов тепло поздравил скоростников.

Расходились неохотно. Гаевой отвел в сторону Макарова, пожал ему руку.

— Вот теперь, Василий Николаевич, у меня есть опорная точка, чтобы поднять весь коллектив завода. Ваш метод взаимного обучения — во все цехи: в прокатные, в механический, на транспорт.

7

Добрую неделю собирался Гаевой проверить столовые горячих цехов, но, занятый техническими проблемами, откладывал со дня на день. А сегодня решил в обеденный перерыв зайти в столовую мартеновского цеха. Зашел — и наскочил на скандал. Остервенясь, пересыпая слова руганью, Бурой кричал заведующему столовой:

— Это я понимаю, что война, что продуктов мало! Но из этих самых продуктов путно сварить можно? Почему каша не соленая? Соли мало? В борще — ни жирники, а у тебя рожа от жира лоснится, брюхо отпустил! Ух, жаба паршивая! — заключил он брезгливо.

Столпившиеся вокруг рабочие одобрительно зашумели. Хотя они недолюбливали этого суматошного малого с вызывающе дерзким, гримасливым лицом, к тому же нахального и болтливого, — не зря прозвали его «балаболкой» — сейчас они полностью были на его стороне.

Заметив парторга, заведующий столовой стал жаловаться:

— Полчаса хулигана унять не могу. И мастер помалкивает, будто так и надо.

В стороне Гаевой увидел Пермякова, не принимавшего никакого участия в перепалке.

Подсев к столику, парторг попросил принести обед. Попробовал борщ — приготовлен из рук вон плохо. Подозвал заведующего, жестко сказал:

— За такое радение выгнать можно! — И обратился к Пермякову: — На вашем месте я поступил бы так: как мастер, объявил бы выговор Бурому за ругань…

— Мне этот выговор, что лысому гребенка, — пренебрежительно бросил Бурой.

— А по общественной линии организовал бы на кухне рабочий контроль — пусть следят за закладкой продуктов. Двух человек будет достаточно. Старшим над ними рекомендовал бы поставить Бурого.

Заведующий столовой схватился за голову.

— Да этот горлохват всех поваров разгонит! И так жизни нет!

— Или разгонит, или заставит быть добросовестными.

В этот день Гаевой обошел остальные столовые горячих цехов. В доменном кормили вкуснее, в прокатных — хуже, чем в мартеновском. И везде жаловались на подсобное хозяйство завода: плохо поставляет продукты.

Вернулся Гаевой в глубоком раздумье. На заводе никто как следует вопросами питания не занимался. Никто, в том числе и он сам. Внимание всех было занято производством: металл сейчас решал судьбу страны. Но судьбу металла решали люди. Так не в первую ли очередь ему, парторгу, надлежало заняться бытовыми делами? Во всяком случае, одновременно, а он… Почти месяц прошел с тех пор, как он здесь, и только сегодня урвал для этого время. Стыдно!

Гаевой просмотрел почту. Внимание привлекло коротенькое анонимное письмо с жалобой на то, что подсобное хозяйство неделями не получает газет. Гаевого удивило, что письмо по такому поводу не подписано. «А что, если поеду сам да посмотрю, что там делается? — мелькнула мысль, — тогда и с орсовцами разговаривать будет легче».

Каждый раз, возвращаясь в гостиницу, Гаевой с волнением открывал дверь — а вдруг письмо от Нади. Но и на этот раз письма не было. Он лег, взял книгу, но читать не смог. Поползли тревожные мысли о жене. Воображение рисовало страшные картины: то подвергся обстрелу Надин госпиталь, много жертв, и Надя истекает кровью, то прорвались гитлеровцы, Надя захвачена в плен, ее допрашивают, пытают…

Вспомнились годы юности.

…Старое, серое, давно не штукатуреное здание рабфака, аудитория первого курса, куда, подстрекаемый любопытством, он зашел посмотреть на Надю — говорили, что она самая красивая девушка на рабфаке.

Надя действительно была красива. Ясные серые глаза подчеркивали матовую смуглость лица, тронутого на щеках легким румянцем. Пухлые губы и мягко очерченный подбородок говорили об уравновешенности и внутреннем покое. Поймав на себе изучающий взгляд незнакомого старшекурсника, Надя склонилась над партой, и он, к своему удивлению, увидел профиль, словно принадлежавший совсем другой девушке. Высокий лоб с выпуклостями над бровями и сильно вздернутый краешек верхней губы делали лицо упрямым и задорным.

Знакомство принесло разочарование. Надя курила, держалась слишком панибратски и показалась неглубокой, легко доступной. А ему к тому времени надоели связи без любви, разлуки без боли. Мечтал он о человеке, с которым без боязни мог пуститься в жизненный путь. И на третье свидание не явился.

Наде же он запал в душу, она искала встреч.

Когда партийно-комсомольский актив посылали на хлебозаготовки, Надя всякими неправдами ухитрялась попасть в бригаду студентов вуза, которой руководил Гаевой.

Обстановка в том селе была особенно сложной. Среди значившихся в списке кулаков оказались опухшие от голода. Кулаки валялись в ногах у уполномоченных, заклинали их всеми святыми, плакали навзрыд и невольно возбуждали чувство жалости. Вначале даже показалось, что некоторых крестьян к кулакам отнесли несправедливо.

Когда бригада зашла на двор кулака, жена и дети которого, по слухам, пошли побираться, студенты сочли безнадежным искать здесь хлеб, но Надя настояла. Подворье тщательно обыскали, ничего не нашли и прекратили поиски. Мужчины присели в раздумье на крылечке, закурили и стали ждать Надю, которая метр за метром прощупывала винтовочным шомполом землю в усадьбе. Вдруг из-за угла двора, заросшего высоким бурьяном, донесся ее испуганный возглас — обнаружила мертвого хозяина дома у отверстия ямы с первосортной, зерно в зерно, пшеницей. Видимо, уже крайне обессиленный, кулак добрался до своего клада, разрыл руками землю, набил рот зерном и так и умер. Из ямы было извлечено около пятисот пудов хлеба.

Закончив работу, бригада собрала сход в большом амбаре, тускло освещенном керосиновой лампой. Гаевой докладывал о запасах обнаруженного у кулаков хлеба. Вдруг в глубине амбара раздался свист, сверкнули спиленные стволы обрезов, и с силой брошенная кем-то шапка сбила стекло с лампы. Она погасла. Чье-то тело заслонило Гаевого, и тут же раздалось несколько оглушительных выстрелов. В темноте амбара поднялась возня, помещение огласилось криками, послышались стоны. Когда зажгли лампу, Гаевой увидел на полу раненую Надю. Она еще была в сознании и смотрела на спасенного ею любимого с выражением смертельной муки и преданности…

…Потом долгая ночь на тряской телеге, страшный час ожидания у операционной и измотавшие душу дежурства у кровати не приходившей в сознание девушки. Надя стала бесконечно дорогой Гаевому, и он терзал себя за то, что не оценил раньше этой огромной, самоотверженной любви.

Из поездки Гаевой вернулся полный жгучей ненависти к классовому врагу и горячей любви к человеку, готовому отдать за него жизнь. А Надя как-то вдруг повзрослела, стала серьезнее. Окончив рабфак, решила посвятить себя медицине. Специальность хирурга и привела ее в действующую армию.

Телефонный звонок вывел Гаевого из раздумья. Взглянул на часы — два; значит, из Москвы. А что он сможет сказать о броневой?

8

В выходной день, тщательно выбритый и одетый Шатилов явился к Пермяковым. Дверь была открыта. Из столовой донесся оживленный разговор. Василий прислушался.

— Да пойми, папа, кроме материализма и идеализма, других направлений в философии нет, — доказывала Ольга.

— Значит, прагматисты идут за Кантом?

— За идеализмом. Ну и за Кантом…

— Пожалуй, они пошли дальше Канта, — привлек внимание Василия незнакомый мужской голос, — …потому что не признают ни материализма, ни идеализма, хотя в сущности, являются чистопородными идеалистами. А Кант смешивал материализм и идеализм: материя, мол сама по себе, а сознание само по себе.

— Дуалист, потому и смешивал, — пренебрежительно бросил Иван Петрович. — А в общем, мне одно непонятно как умные люди до глупостей додумываются? Вот на семинаре нам о Муре рассказывали. Английский такой философ. Смотрит он на свою руку и говорит: «Я не уверен, что это моя рука. Может, это мне только кажется». Взял бы да укусил себя за палец. Такую муру разводит этот Мур!

Василий повесил пальто на вешалку и принялся тщательно вытирать ноги о половичок.

— Ох, как хорошо это «кажется» обыграл Мольер в «Браке поневоле»! — послышался тот же незнакомый голос. — Один философ до тех пор убеждал посетителя, что все в этом мире только кажется, пока тот не отколотил его. И когда философ возмутился, что его бьют, посетитель издевательски заявил: «Это вам кажется, будто я вас побил».

— А вам, товарищи, не кажется, что мне кажется, что я к вам пришел? — громко спросил Шатилов из коридора и под общий смех переступил порог комнаты.

Иван Петрович поспешно закрыл конспект, обрадованный приходу Василия.

Рядом с Ольгой за учебником сидел красивый светловолосый юноша.

— Валерий Андросов, — представила Ольга своего сокурсника. — А это Шатилов, кумир всех девушек.

— Что вы, Оля! — смутился Василий.

— Вы не можете не нравиться. По себе сужу.

«Если бы на самом деле нравился, не сказала бы при другом, — невольно подумал Шатилов. — Кокетничает. И не со мной».

Ольга украдкой окинула молодых людей сравнивающим взглядом. Валерий красив, у него мягкие, греющие глаза. И держится он мило, с подкупающим тактом. Василий мужественнее, в нем что-то упрямое, собранное (вот и руку пожал Валерию, как борец перед схваткой), но и открытое: его не нужно знать долго, чтобы узнать до конца.

— Пойдемте ко мне, — пригласила Ольга. — Не будем мешать папе философией заниматься. Он вот уже сколько на четвертой главе сидит.

Комната Ольги была похожа на комнату школьницы. Коврик над кроватью, с которого Красная Шапочка таращила испуганные глаза на необычайного, коричневой масти, Волка, глобус и застекленная коробка с коллекцией неярких северных бабочек на старой этажерке с книгами, аккуратно окантованные портретики Лермонтова и Горького. В общем, примерно все то, что зачастую входит в несложное хозяйство до семнадцати лет.

И о том, что девочка выросла, говорил только новенький ореховый трельяж, старательно уставленный затейливыми флаконами духов и пудреницами, словно по уговору подаренными подругами ко дню рождения как символ пришедшего совершеннолетия.

— Поскучайте немного, Вася, — сказала Ольга, указывая на плетеный диванчик. — Нам один крепкий орешек попался, разгрызем — будем чай пить.

Шатилов открыл подвернувшуюся под руку книгу. Аналитическая геометрия. Взял другую — курс интегрального исчисления. Положить ее на место и взять еще одну книгу показалось неудобным, и он стал перелистывать учебник страницу за страницей, сознавая нелепость своего занятия.

Ольга и Валерий переговаривались между собой, и Василий слушал их с неприятным чувством. Отдельные слова были понятны, а общий смысл совершенно неясен.

Вскоре Анна Петровна принесла из кухни свежеиспеченные шаньги с картофелем и попросила всех к столу.

— Ну, студенты, решили? — поинтересовался Пермяков.

— Не выходит, — сказала Ольга и с аппетитом надкусила румяную шаньгу. — Ох, и вкусная! — Она даже зажмурилась от удовольствия. — Попробуйте, Вася. Такие, кроме мамы, никто стряпать не умеет. По шаньгам и пельменям она у нас специалист.

— Что-то, я вижу, ученый союз у вас с Валерием не получается, — съязвил Иван Петрович. — Ты химию хорошо знаешь, он, говоришь, физику, а физическую химию одолеть не можете.

Недружелюбная интонация в голосе Пермякова не ускользнула от Василия. Уловила ее и Ольга и, чтобы изменить направление разговора, рассказала случай из институтской жизни. Один студент, получив двойку, запротестовал: «Неужели во всем том, что я говорил, не было истины?» — спросил он профессора. Профессор оказался человеком ядовитым и отпарировал: «Молодой человек, я же не петух, чтобы в навозной куче отыскивать жемчужное зерно».

За столом дружно рассмеялись, засмеялся и Валерий, хотя история эта была ему хорошо известна.

Общее оживление раззадорило Ивана Петровича. Решил посмешить молодежь рассказом о мастере-немце, который при выпуске плавки всегда бросал в ковш какой-то таинственный порошок в бумажке и уверял, будто он имеет свойство улучшать качество стали. Долго сталевары охотились за этим порошком и однажды, когда немец снял пиджак, вытащили сверточек из кармана. Посмотрели, понюхали. Порошок белый, ничем не пахнет. Нашелся один смельчак, языком попробовал: оказалось — мел, самый обыкновенный мел.

— А другой немец что выдумал, — продолжал Иван Петрович. — Уверял, будто готовность стали по запаху определяет. Принесут ему пробу из кузницы, он мельком на излом глянет, а потом долго нюхает. Этого мы сразу раскусили. Крышечник, что пробу ковать носил, по дороге ее в выгребную яму сунул. Немец понюхал, да как завопит: «А-ай!»

— Папа! — возмутилась Ольга и так резко отодвинула от себя стакан, что расплескала чай.

— Из песни слова не выкинешь, Оленька. Было? Было.

— Ох ты, бесстыдник, приберег эту песню не иначе, как для ужина, — поддержала дочь Анна Петровна. — Ровно другой оказии не нашлось. Без понятия человек, ей-богу!

— А вот мастер был один, наш, русский, — разохотился Пермяков, — так тот с немцами поспорил, что плавку выпустит, не беря пробы. И что бы вы думали? Выпустил!

— И предание не свежо, и не верится, — скороговоркой заметила Ольга.

— Нет, почему? — вступился Шатилов. — Простую марку сварить так можно, только за кипом следи.

— Есть такой афоризм: «И истину, похожую на ложь, должно хранить сомкнутыми устами, иначе срам невинно обретешь», — с ехидцей сказал Ивану Петровичу Валерий в отместку за его насмешливый тон.

— Вот именно срам, — подхватила Анна Петровна.

— Строки из Дантова «Ада». Верно? — припомнила Ольга.

— Ад… — Андросов вздохнул. — Получил от товарища письмо из Ленинграда. Вот где сейчас ад… Какой это город!

И Валерий с увлечением принялся рассказывать о величавых ансамблях Росси, основоположника русского классицизма в архитектуре, об удивительных пропорциях Александрийской колонны, выточенной из монолитного гранита и украшенной у подножья бронзовыми барельефами военных доспехов и аллегорических фигур, о сокровищнице мировой культуры — Эрмитаже и богатейшей коллекции картин Рембрандта, о традициях ленинградских театров.

В Ленинграде был и Шатилов, но видел только набережную канала и ничем не примечательный вокзал, с которого его полк отправился на фронт. Массивная громада города терялась, подернутая сумеречным туманом.

Иван Петрович слушал молча. Но когда Валерий, расхвалив ленинградских актеров, плохо отозвался о местной труппе, Пермяков не выдержал:

— Вам, молодой человек, по-иному смотреть надо бы. Там театры сотни лет существуют, а наш только пятый год, и играют здесь вовсе уж не так плохо, хулить нечего. Был недавно в Москве, нарочно пошел на «Волки и овцы» — хотел сравнить с постановкой нашего театра. Декорации, конечно, побогаче, игра хорошая, а не волнует. А наши играют — сидишь и переживаешь.

Валерий не стал вступать в пререкания.

— Оля, спойте нам что-нибудь, — попросил он, вставая из-за стола.

Ольга взглянула на Шатилова и прочла в его взгляде удивление. При нем она никогда не пела.

Валерий сел за пианино, и Ольга свежим, низкого тембра голосом запела:

Обойми, поцелуй,

Приголубь, приласкай…

«Не в первый раз», — ревниво отметил Шатилов, жадно ловя слова песни, которая всколыхнула самые разные чувства. Опустив голову, он слушал:

Пусть пылает лицо,

Как поутру заря,

Пусть сияет любовь

На устах у тебя.

Спеть еще что-нибудь Ольга отказалась и увела Валерия заниматься.

Василию взгрустнулось. Поняв настроение приятеля, Пермяков положил руку на его плечо и тихо сказал:

— Что ж, этот мальчишка кой-чего нахватался. И язык у него ладно подвешен. А вот попробуй он к печке стань… Знаем мы таких инженеров-белоручек. В зачетке — все только «отлично», а придет на завод — тык-мык, ни руководить, ни лопатой бросить. И тогда — ша-а-гом марш в подручные.

Утешение было слабым. Шатилов поднялся, собираясь уйти, но его позвала Ольга и попросила рассказать о диффузии кислорода из шлака в металл.

Василий изложил этот процесс вразумительно, привел несколько примеров. Точность и ясность объяснений понравились и Ольге и Валерию.

— Сущность явления мне стала понятна. Но вот куда подставить эти величины? — Андросов протянул Василию листок бумаги с формулой в виде дифференциального уравнения.

Ольга слегка покраснела и потупила глаза.

— Высшей математики я не знаю, — смутился Шатилов.

— Разве в техникуме не проходили?

— В техникуме я не учился.

Ольга услышала, как в столовой отец резко отодвинул стул и вышел.

— Простите меня, Вася, — с неподдельной искренностью вырвалось у Валерия. — Я знал от Оли, что на юге вы работали мастером, и считал, что на эту должность назначают либо многолетних практиков, либо техников.

— Ну, а я ни то, ни другое, — буркнул Василий, хотя и понимал, что сердится зря.

Он вышел в столовую и, повинуясь неудержимому желанию заняться чем-нибудь, принялся рассматривать стоявшую на этажерке тончайшего узора шкатулку каслинского литья.

Вскоре Андросов ушел, и, закрыв за ним дверь, Ольга вернулась в столовую. Легкая складка легла между ее темными бровями.

— Вы кем недовольны, Оля? — спросил Шатилов. — Валерием или мной?

— Недовольна? Досадно просто за вас… Почему вы не учитесь, Вася? Каким инженером вы были бы! Не то что я или Валерий. Мы завода почти не знаем, только заводским дымом дышим.

Шатилов протянул ей руку.

— Я вам когда-нибудь расскажу о своей жизни — поймете.

Едва за Шатиловым захлопнулась дверь, Иван Петрович бросил дочери:

— Это хамство! Понимаешь? Хамство!

Ольга застыла от удивления.

— Надумал его дифференциалом запугивать… Пусть он со своими дифференциалами скоростную плавку сварит! Хоть и не скоростную. Видали таких! Вон собрались у нас на кислой печи светилы. По бумажке все расскажут, а сами ни черта сделать не могут!

— Не понимаю я вас, папа, — вспыхнула Ольга. Негодование искоркой сверкнуло в ее глазах.

— Чего он к Василию с дифференциалами привязался? Дай, мол, я его подсажу, посмотрим, какой он неуч! А против Василия он… — Пермяков долго искал подходящее слово, но так и не нашел. — Василия хоть к печи поставь, хоть в танк посади — он везде на месте. Василий в институт пойдет — он науки ваши как семечки щелкать будет. Как он сегодня диффузию объяснил! Профессор! А этот еще неизвестно когда сталеплавильщиком будет. Да и будет ли вообще… — войдя в раж, залпом выпалил Пермяков и нервно зашагал вокруг стола.

Ольга стояла ошеломленная, подавленная.

— Ну и молодежь пошла! — кипятился Иван Петрович. — Когда я за твоей матерью начал ухаживать, встретил на улице Чечулина и сказал: «Знаешь что, милый? Если я тебя увижу не то что возле дома, а даже на этой улице, из шкуры вытрясу…» — Иван Петрович запнулся, не решившись сообщить дочери обо всех своих щедрых обещаниях, и, только злобно сжав кулаки, затряс ими. — Даром что парень был здоровенный, и то струсил.

— Ничего здесь, папа, нет такого, что вам мерещится! — раздраженно выкрикнула Ольга.

— Ты чего в эти дела суешься? — набросилась на мужа появившаяся Анна Петровна. — Сама разберется.

— Разберется! Ты бы разобралась, не отвадь я Чечулина. Уж двадцать пять лет Чечулиншей была бы.

— Ну и что! Он сталевар, и ты всю жизнь сталеваром пробыл.

— Сталевар сталевару рознь. «Суешься!» А ты не суешься? Да что я, не отец своей дочери? Что я, добра ей не желаю?

В эту ночь в доме Пермяковых долго не спали.

9

Больше всего хлопот доставлял руководству цеха Бурой, работавший на седьмой печи с Чечулиным и Смирновым. Разные были у этих сталеваров характеры, возраст и квалификация, и разными путями стремились они к первенству. Чечулин всегда вел печь в одном темпе, в полном соответствии с графиком, составленным на основе опытной плавки пяти сталеваров. С людьми он был резок и груб, а с печью обходителен и даже нежен. Бурой принимал от него печь в образцовом порядке, а сам сдавал кое-как. Завалку делал небрежно, торопился залить чугун. Процент выполнения у него был самый высокий на печи, а Смирнов после такой завалки мучился, форсировал подачу тепла и нет-нет — слегка поджигал свод. А поджог тормозил работу Чечулина.

Терпел Чечулин долго, а потом рассердился, провел завалку без прогрева, по Бурому, — сразу залил чугун и, записав себе в карточку все проведенные операции, ушел. Бурой еле-еле расплавил эту плавку.

На другой день Бурой и Чечулин серьезно поругались. В спор вмешался Смирнов и тоже выложил Бурому все, что о нем думал.

Пермяков слушал перебранку, не вмешивался, но, когда Бурой сгоряча схватился за лопату, подошел, отбросил лопату в сторону и позвал Смирнова и Чечулина в комнату партбюро. Вскоре туда явился и Бурой — его по просьбе Пермякова освободил на этот день от работы Макаров.

Сталевары расселись в разных углах, не глядя друг на друга. Пермяков занялся какими-то бумажками, лежавшими на столе, потом сунул их в карман, увидев подъехавшую к цеху легковую машину, и увел сталеваров с собой.

«Уж не к директору ли везет?» — подумал Чечулин, когда машина приближалась к заводоуправлению. «Наверное, в горком», — решил Смирнов, едва свернули на главную улицу города. «Ох, как бы не в милицию!» — встревожился Бурой, вспоминая все свои словечки и лопату.

Однако машина благополучно миновала все эти учреждения и остановилась у дома Пермякова.

Никогда Чечулин не переступал порог этого дома и не собирался его переступить. Невзлюбил он своего земляка смолоду за удачливость. Обхаживал он, Чечулин, Анну Петровну (в ту пору просто Нюту) два года, на подарки не скупился, а голодраный Ванька приударил за ней, и в два месяца свадьбу сыграли. Обрадовался, когда Пермяков выехал с женой из поселка, но судьба свела их на этом заводе.

К тому времени чувства к Анне Петровне поутихли, встречал он ее без боли, просто как старую знакомую, а неприязнь к Пермякову росла. Везучим тот был, и догнать его никак не удавалось. А хотелось: пусть Нютка хоть чуток пожалеет.

Пермяков все время шел впереди него. Он работал подручным, а Пермяков — сталеваром. Поравнялся, казалось бы, тоже сталеваром стал. Так у Пермякова процент выше. Сейчас и вовсе не догнать: мастер, да еще шишка — секретарь.

Боялся Чечулин: не согнул бы его теперь Пермяк в бараний рог. Оказывается, нет, вражды не помнит. На хорошую печь поставил и для чего-то даже домой привез — похоже, старую вражду совсем забыть решил.

Анна Петровна не ожидала таких гостей, особенно Чечулина, но не растерялась, распорядилась по-хозяйски. Бурого, который не очистил сапог от снега, выпроводила в коридор, дала веник, Смирнова прямо в столовую направила, Чечулина повела на кухню умыться — увидела: прямо с работы. Предложила мыло, чистое полотенце, сказала с чуть приметной интимностью:

— Наводите чистоту, Кузьма Кондратьич.

Чечулин задержал взгляд на лице Анны Петровны. Кольнуло в сердце. Куда красота делась. Посерела, изморщилась. Родинка над верхней губой, которая когда-то делала лицо таким милым, разрослась, покрылась волосками. Глаза только те же: быстрые, живые, да голос по-прежнему певучий. Стало грустно: и себя почувствовал стариком.

Заскрипели стулья — мужчины расселись за столом.

— Так вот. Собрал я вас по-дружески поговорить о том, что на душе наболело, — сказал Иван Петрович и как бы для вескости этих слов стукнул себя по колену короткопалой пятерней. — В партбюро не дали бы — все время люди ходят. Перво-наперво расскажу я вам одну коротенькую историйку, — начал он издалека. — Хожу я по мартенам три десятка лет, пять лет еще при царском режиме захватил. Был у нас тогда в цехе один сталевар, фамилию его забыл. Помню, что все звали его «тпру».

— Ну? — удивился Смирнов.

— Да не ну, а тпру. «Ну» потом было. А звали так потому, что вне завода он извозом занимался. Наездится на лошадях за день, а в цехе нет-нет да и заснет. Рабочий день длинный был — двенадцать часов. Проснется, увидит, что не то делают, и кричит: «Тпру-у!» С этого и кличка его у нас пошла. Был у него первый подручный, и надоело этому бедолаге ждать, когда его наконец сталеваром поставят. Решил ускорить дело. Один раз скомандовал сталевар руду валить, а сам сел на скамейку и заснул. Кидали ребята руду, кидали, спрашивают первого подручного: «Может, хватит?» Тот сам видит, что хватит, но кричит: «Сказали вали — так вали!» Ходят ребята, руду кидают, а уж из-под шлака бугор показался. Сталевар проснулся, увидел, что гора под самый свод выросла, да как заорет: «Тпру-у!»

— Под самый свод? — недоверчиво спросил Смирнов.

— Вызвал заведующий цехом сталевара и говорит: «Вот что, тпру, давай-ка отсюда! Погоняй!» И выгнал. А на его место знаете кого поставил? Первого подручного, который его подвел.

— Почему так? — возмутился Бурой. Залихватским движением головы он отбросил свисавший до бровей чуб.

— Потому, что при капитализме закон жизни другой был: кто кого. Нагадить товарищу, подсадить его в глазах администрации за грех не считалось. Подсадил — значит, ты умнее.

— Сволочной закон, — огрызнулся Бурой и не заметил улыбок, которыми обменялись Пермяков и Чечулин.

— Верно, очень сволочной, — согласился Иван Петрович. — У нас нет капитализма и законов его нет. Но все порой отрыгнет кто-нибудь старой мастеровщиной. И крепко.

Бурой начал догадываться: по его адресу.

— Что у вас на печи делается? — перешел к делу Пермяков. — Все операции плавки разбиты по баллам. Завалил — столько-то баллов, чугун залил — столько-то. Сто баллов — сто процентов плавки. Вот Бурой, например, завалил шихту скоро, но небрежно, себе баллы забрал, а сменщик его плавит вдвое дольше положенного времени. Это и ему в ущерб, и, самое главное, Родине вред. Другой свод подожжет и перед сменой обязательно печь немного пристудит: опять сменщик мучается.

У Смирнова виновато забегали по сторонам глаза.

— Третий, — Пермяков взглянул на Чечулина, и тот, чувствуя, что речь пойдет о нем, полуотвернулся и с невинным видом почесал щеку, — терпел, терпел за этих двух и бахнул завалку без прогрева. Остальное вы сами знаете: чуть не до драки дошло.

Пермяков достал из кармана листок бумаги, испещренный цифрами, и показал сталеварам, сколько тонн стали недодал каждый по своей вине и по вине сменщика.

У окна вздохнула Анна Петровна, внимательно следившая за беседой. Чечулин невольно оглянулся: почудилось, будто Анна Петровна стоит за его спиной.

— Почему это получается? — назидательно продолжал Пермяков. — Во-первых, политической сознательности у вас мало, во-вторых, дружбы нет. Вот на фронте крепко люди дружат. Все за одного — один за всех. Жизни своей за товарищей не жалеют. А ведь люди те же самые. Завтра, может быть, и вы там будете. Так почему же то, что возможно там, невозможно здесь? Государство отдало вам печь, и работайте на ней дружно.

— А может… — Смирнов осекся.

— Говори, говори, Ваня, — подбодрил его Пермяков.

— Может быть, нам от этих самых баллов отказаться? В общую копилку все складывать и процент всем считать одинаковый, общий от печи. Тогда каждый не о себе будет думать, а о товарищах и о печи.

— Не о баллах, а о тоннах, — уточнил Пермяков.

— Вот именно, — с жаром подхватил Бурой. — А то баллов много, а тонн мало.

— А не влетит? — встревожился осторожный Чечулин. — Ведь это приказ наркома — по баллам распределять.

— Как сказать, — раздумчиво ответил Пермяков. — Пойдет дело хуже — влетит. Но, я думаю, будет лучше. Тогда обойдется. Наркому ведь тоже нужны не баллы, а тонны.

Анна Петровна внесла самовар, стала разливать чай.

Придвинув к себе стакан, Пермяков начал делиться сокровенными мыслями: хочет, чтобы их печь была в цехе ведущей, чтобы на нее остальных равнять можно было. Бывает, такую печь начальство организует. Выберут лучшую печь, дают ей лучшую шихту, оберегают от всяких задержек — словом, создают условия. И что получается? Одна печь впереди идет, а другие за ней подтянуться не могут. Да еще нареканий не оберешься. Если же они на первое место выйдут — сразу все поймут почему: изнутри идет, от дружбы. Какая другим наука будет!

Пришлось в этот вечер Анне Петровне кипятить второй самовар, ставить второе блюдо с шаньгами.

10

Гаевой позвонил секретарю парторганизации подсобного хозяйства Петелину и договорился: по тракту до колхоза «Путь к коммунизму» доедет на машине, а там Петелин встретит его.

По настоянию завгаражом Гаевой выехал на полуторке и только в дороге оценил дельность этого совета. Даже полуторка не раз буксовала, с трудом одолевая снежные сугробы. Легковая неминуемо застряла бы в пути.

Когда с опозданием на два часа Гаевой прибыл в назначенное место встречи — контору колхоза, Петелина еще не было.

Дежурный член правления, угостившись папиросой и предложив Гаевому крепчайшего самосада из помятого жестяного портсигара, посетовал на директора «способного хозяйства»: запустил дорогу. До войны этот участок в двадцать семь километров расчищался трактором, который тащил за собой трехметровый металлический угольник, какие устанавливают на вагонах-снегоочистителях. Связь с подсобным хозяйством не прерывалась, и колхоз без хлопот возил оттуда сено.

Колхозник оказался словоохотливым, но рассказывал скучно. От его монотонного голоса, от жарко натопленной печи Гаевого клонило ко сну.

Правленец заметил это и, чтобы не упустить случая вдоволь поговорить с новым человеком, достал из стола «Правду», развернул перед Гаевым и показал подчеркнутый во многих местах карандашом приказ гитлеровского генерала Рейхенау об уничтожении мужского населения в захваченных советских районах.

— Читали?

— Конечно.

— Черт знает что! Ведь я с немцами в четырнадцатом году воевал. Жестокий был враг, верно. Газы пускал, пленных с пристрастием допрашивал, но такого, чтобы все в пепел, чтобы святыни осквернять… В Ясной Поляне мерзавцы, что наделали!.. Двор в скотобойню превратили, больницу — в конюшню…

— Так тогда воевали с немцами, а теперь с гитлеровцами. С фашизмом. Это разные вещи.

— И все же не возьму в толк: как не дрогнула рука написать такое?..

В комнату ввалился саженного роста дюжий детина в тулупе, сильно запорошенном снегом. Он стал отряхиваться, и снежные хлопья, падая на печь, урчали, как кипящее на сковородке сало, — сердито, с хрустом.

— Петелин, — протягивая широкую, как саперная лопата, руку, отрекомендовался вошедший и устало свалился на скамью. — Ну и погодка… Полдороги ехал, полдороги лошадей за собой тащил. Слепит глаза снегом — не идут, окаянные, да и только! Вы зимой в степи, видать, сроду не бывали. — Петелин поясняюще кивнул на пальто Гаевого, висевшее на гвоздике.

— Бывал, но давно, в гражданскую. Тогда и в обмотках жарко было. То от беляков бегали, то их догоняли…

— Я с вами не поеду. Обмерзнете в такой одежонке. Неподходящая для нашей зимы. Свитер? Этого мало.

— Ишь заботливый… Ну и захватил бы с собой что-нибудь, — осердился на Петелина член правления. — Да саночки запряг бы. А то… разглагольствуешь… На это ты мастер. Сейчас, товарищ Гаевой, я вам дежурную одежу принесу. Не отделается он от вас. — И, ехидно хихикнув, вышел.

Все принесенное им — и тулуп, и шапка, и валенки — оказалось огромного размера.

— Это на племенного дядьку, — пошутил Гаевой и покосился на Петелина. — Для артиллерии кадры растите?

— На всякого сгодится. Даже на вашего директора. В таком и заночевать в степи не страшно: одну полу постелешь, другой укроешься — и тепло и мягко.

— Верхом случалось? — спросил Петелин с плохо скрытой надеждой в голосе — авось парторг откажется.

— Случалось.

— Ну, тогда поехали. Дорога длинная. Лешак ее мерил, да веревку порвал, как старики у нас говорят. Стемнеет — и лошади заплутаются, не только что мы.

Выехали в степь. Шапка лезла Гаевому на глаза, он не переставал поправлять ее. Полы тулупа, свисая, едва не доходили до земли и пугали лошадь, ударяя ее по ногам. Животное то и дело шарахалось в сторону. Ветер дул в спину, но все же пробирал до костей.

У огромного, занесенного снегом стога соломы они остановились, спешились и в затишке закурили. От папиросы Петелин отказался — «легки, не пробирают, признаю только свой «Казбек», от которого черт убег». Сделав несколько затяжек, он вытащил из кармана бутылку мутного самогона, протянул Гаевому.

— Грейтесь.

— А заесть чем?

— Заесть? Эх, не додумался! А снегом? — и, смяв комочек, бросил его в рот. — Вот так.

После обжигающей вонючей жидкости тающий во рту снег показался Гаевому лакомством. Петелин, аппетитно причмокивая, не спеша дососал остальное, крякнул и закусил… махорочным дымом.

— Для настроения маловато, — резюмировал он, — но на обогрев хватит.

— Где достаете? — спросил Гаевой, внимательно следивший за тем, как старательно выкуривал за него ветер зажатую в пальцах папиросу.

— Сами гоним. На то и са-мо-гон. — И перешел на фамильярный тон: — Мужик, я вижу, ты не вредный. Вот собрание проведем — хлебнем…

Гаевой потуже запахнул полы тулупа.

— Там видно будет, — неопределенно сказал он, и охмелевший Петелин не уловил в интонации ничего дурного.

Дальше дорога ухудшилась. Все чаще попадались сугробы. Лошади по брюхо увязали в снегу. Степь была ровная, чистая, как огромный лист ослепительно белой бумаги, и если бы не телефонные столбы, ориентироваться в ней было бы просто невозможно. Петелин ехал впереди, лошадь Гаевого шла точно но проложенному следу.

Глядя на покачивавшегося в седле Петелина, Гаевой упорно думал о нем. Приводила в ужас мысль, что, не будь письма, он, наверное, не скоро встретился бы с Петелиным, да, возможно, в другой обстановке и не разобрался бы в нем.

— Эй! — окликнул он Петелина. — Долго еще?

— Километра три будет.

Быстро угасал зимний день. Четыре часа — а степь уже окутала серой застелью стремительная поступь тьмы. Небо нависло так низко, что почти коснулось снега. А там, вдали, оно уже слилось с ним. Сколько ни вглядывался Гаевой, огоньков жилья не видел. Не увидел их и когда въехали в небольшой поселок, сплошь состоящий из дощатых бараков.

— Спать народ улегся?

— Света нет, — пояснил Петелин. — Бензина не дают — движок не работает. Керосина тоже не достать, да и жира на коптилки не хватает.

«Ну и терпелив же народ! — подумал Гаевой. — Газет нет — пишут, о бедах своих — ни звука».

Сдав седобородому конюху взмыленных лошадей, от которых столбом поднимался пар, и наказав ему собрать народ, Петелин повел Гаевого в барак, отведенный под школу и красный уголок.

Здесь их встретили завсегдатаи красного уголка — доминошники и картежники. Бессильно горела коптилка, наполняя комнату кислым чадом. В открытой печи полыхала солома, бросая яркие отблески на замусоренный окурками некрашеный пол. На стене ерзали крупные тени игроков, рваными клочьями плавал папиросный дым.

Послушать свежего человека из города пришли семьями. Были здесь женщины с грудными младенцами и малолетними ребятами и старики.

Докладов о международном положении Гаевой слушать не любил, не любил и делать их. От докладчика всегда ждут чего-то нового, не известного из газет, и очень часто слушателей постигает разочарование. Но здесь он счел необходимым сделать доклад, понимая, что люди истосковались по живому человеческому слову, отстали от событий, и многое для них будет новым.

И действительно, Гаевого так внимательно слушали, так бурно реагировали на каждую острую фразу, что он увлекся и проговорил более часа.

Вопросов было много. И неизменные: когда война кончится, когда второй фронт откроют союзнички (здесь так и говорили «союзнички»), и самые неожиданные — какие картины идут сейчас в городе и есть ли в продаже одеколон или его начисто распивают?

Гаевой ожидал, что его спросят и о промтоварах, и о нормах на иждивенцев, и о том, будет ли улучшено качество хлеба. Но об этом молчали.

— Товарищи, — сказал он. — Я приехал к вам не только как докладчик, но и как представитель партийного комитета завода, о чем, кстати, товарищ Петелин, предоставляя мне слово, не упомянул. Я хотел бы послушать и вас, о ваших нуждах.

Люди молча переглянулись.

— Какие уж тут нужды, — нарушил молчание звонкий девичий голосок. — Все нужно, но не дают — значит, нет и спрашивать нечего.

Гаевой мельком взглянул на Петелина и увидел, как тот усмехнулся, довольный ответом.

— Но свет-то нужен? — спросил Гаевой.

— Ясно, нужен. Но раз его нет — то и молчим. Просили директора хоть масла смазочного раздобыть для коптилок, а он глазами поворочал да как буркнет: «Может, электричества захотите? Про войну забыли?»

Кто-то хмыкнул в шапку и боязливо покосился на Петелина.

Было ясно: есть что рассказать, чем поделиться, только обстановка не располагает.

Явно торопясь, Петелин предложил поблагодарить докладчика и закрыл собрание.

Гаевой поднял руку.

— Извините уж, товарищи, если кому спать сегодня не дам. Пройду по квартирам, поговорим.

Шепот одобрения убедил Гаевого в том, что его намерение понято правильно.

В длинном коридоре ближнего барака Гаевой постучал в первую же дверь и попал к седобородому конюху. Комната освещалась печью, возле которой возилась сухонькая старушка, стряпая незатейливый ужин. Она поклонилась Гаевому, опустив к полу узловатую, похожую на хворостину руку, как принято было издревле кланяться сановным людям.

Гаевого это удивило, но радушие хозяев показалось хорошим признаком: вот уж они расскажут. Однако старик упорно молчал, отвечал только «да» и «нет», а то просто пожимал плечами: мол, моя хата с краю. Старуха в разговор не вступала, продолжала возиться у печки.

Как ни старался Гаевой, добился от старика только одной откровенной фразы: «Годы мои такие, что если меня отсюда за язык погонят, трудно работу искать».

В комнате рядом Гаевого встретила бойкая быстроглазая молодайка. Она ойкнула от радости, всплеснула руками — «Так хотелось душу излить самостоятельному человеку!» — и, захлебываясь, скороговоркой принялась посвящать гостя во все дела. Карточки отоваривают с опозданием, вместо крупы дают картошку, промтоваров от начала войны не видали, а ребятенку каждый год двое новых штанов надо, что уж говорить — мальчик. Директору хозяйства на все наплевать. Всю зиму сюда не заглядывает, только по телефону спрашивает, не было ли пожара. А с чего быть ему, пожару, когда коптилка и то не у всякого есть. Разжирел — кожа не вмещает, лошадь под ним на задние ноги садится.

Гаевой смотрел на убогое убранство комнаты этой молодой женщины и думал о том, как бедно живут в этих местах люди. Железная кровать, застланная байковой тряпицей, облезлый стол, две некрашеные табуретки, сундук, служащий, должно быть, лежанкой для ребенка, — вот и все пожитки. Что это? Война? Должно быть, и до войны несладко жилось ей.

— Только не выдавайте меня, товарищ парторг, — попросила она под конец. — А то расправа у нас короткая: под расчет.

Следующий разговор у Гаевого состоялся с бригадиром тракторной бригады — мужчиной лет двадцати семи, с мелкими завитушками иссиня-черных волос и веревочками усов над толстыми губами. Он был похож на цыгана. Беседа не вязалась до тех пор, пока Гаевой прямо не спросил:

— Что же вы молчите? Разве рассказать не о чем?

— А чего вы от меня ждете? Могу сказать: здесь феодализм при социализме. «Ура» кричать не от чего — на это Петелин специалист, а жаловаться? Кому? Вам? Ты-то сам не побрезговал взять от нашего директора два мешка картошки да барашка…

— Что?! Я?..

— Да не строй из себя малолетку! Все берут, знаем. Вон секретарю горкома телку отвезли, а обкомовцам корову яловую угнали. А что овощей перевозили — так и не сосчитать. От нас, рядовых коммунистов, требуете, а сами…

Всю ночь Гаевой просидел с бухгалтером хозяйства, разбираясь в документации. Оказалось, что директор хозяйства систематически выписывал продукты и живность на имя ответственных партийных работников. Нашел Гаевой даже записку о выдаче ему двух мешков картошки и барашка.

Директор всех убедил, что подбрасывает продукты партийным работникам, и у людей создалось впечатление, будто жаловаться действительно некому. Петелина он подкармливал и сделал своим соучастником. Когда, уезжая, Гаевой предложил Петелину явиться на партком и отчитаться, тот нагло заявил:

— А чего мне отчитываться? Дела у меня в ажуре: собрания провожу, протоколы аккуратно высылаю.

Обратно Гаевой выехал на санях в сопровождении конюха. Здесь, в степи, старик разговорился, но нового Гаевой уже ничего не почерпнул. Решение его уже созрело: Петелина надо снять, исключить из партии, директора — судить. Справедливость должна идти рука об руку с непреклонностью.

Вернувшись в город, Гаевой прежде всего заглянул в гостиницу. «Эх, весточку б от Нади! Должна быть. Должна!»

Предчувствие не обмануло: на столе в номере лежало свернутое треугольничком письмо.

Надя писала наспех. Письмо показалось Гаевому обидно коротким и каким-то холодным. Растревожило воображение:

«Занята очень. А вдруг?.. Красивая она, молодая, может всколыхнуть сердце не одному. На войне любовь, должно быть, исступленная, жадная, способная черт знает на что — ведь завтра настигнет тебя, возможно, осколок или пуля и оборвет жизнь. Перед такой любовью устоять трудно… Начнется с жалости, потом… чего не бывает!.. Надя тоже живой человек… Поддастся искушению и не только в помыслах… А может и просто полюбить — какие интересные люди там: герои! Что я в сравнении с ними?» — И тут же устыдился своих мыслей. — «Ходит, бедная, на краю смерти, а я о ней такое думаю!..»

Но это шло от разума, а в сердце залегла тревога.

В парткоме Гаевой просмотрел сводку работы завода за сутки и тотчас вызвал заместителя директора по рабочему снабжению.

Тяжело опустив в кресло свое грузное, размякшее тело, Хлопотов вопросительно взглянул на парторга.

— Как у вас дела на подсобном хозяйстве? — спросил Гаевой.

— Сейчас материалы принесу.

Гаевой остановил его нетерпеливым жестом.

— Меня интересует, как там люди живут?

— Как все. Неважно.

— Давно были?

— До заносов.

— Давненько. Съездили бы — узнали бы, что живут они хуже всех.

— Меня, товарищ Гаевой, о людях первый раз спрашивают, — самоуверенно отпарировал Хлопотов, решив, что так лучше всего обороняться. — Всегда о посевах, уборочной, ремонте инвентаря, о свиноматках, об отеле. В общем, о процентах.

Удар пришелся по больному месту.

— И вы считаете, что если незадачливые руководители не спрашивают о людях, то можно и не заботиться о них? — сдерживая ярость, сказал Гаевой.

— Это, конечно, плохо, — произнес Хлопотов таким тоном, будто речь шла о чем-то постороннем, его не касающемся. — Но у нас есть вещи и похуже. В столовых горячих цехов уже два дня только силос — винегреты разные. Мясокомбинат ничего не дает.

Парторг вызвал директора мясокомбината по телефону, выслушал его и зло протянул трубку Хлопотову.

— Говорите сами.

Когда орсовец, пообещав одолжить горючее, закончил разговор, Гаевой строго спросил:

— Характер выдерживаете? Они не возят потому, что сидят без горючего, а вы им дать в долг не хотите? Где сами питаетесь?

— Там же, где и вы. В литерной.

— Сколько у нас цеховых столовых?

— Двадцать восемь.

— В котором часу обедаете?

— Около двух.

— Так вот. Придется нам с вами на месяц литерную столовую забыть. Ежедневно к двум часам милости прошу ко мне, будем обедать в рабочих столовых и не за перегородкой, где начальству подкладывают куски пожирнее, а за рядовым столом. Обойдем все столовые.

Внезапно у Хлопотова обнаружился темперамент, он горячо запротестовал:

— Это голое администрирование! Вы не имеете права указывать, где мне обедать! Мне литерная полагается, я туда и буду ходить! — И шея его в жирных складках налилась кровью.

Гаевой сорвался на крик. Он кричал, что орсовец обязан в первую очередь беспокоиться о людях, и если единоличное решение его не удовлетворяет, то будет решение парткома, да еще с опубликованием в печати, чтобы все знали.

Отпустив Хлопотова, Гаевой позвонил главному бухгалтеру, попросил провести в подсобном хозяйстве срочную ревизию.

11

До сих нор авторитет Ротова был непоколебим. В мирное время его завод прекрасно справлялся с планом, непрестанно наращивал мощности. Первые военные заказы — снарядная и броневая сталь — были освоены очень быстро. Ротов гордился тем, что каждый четвертый снаряд, выпущенный на фронте, изготовлен из стали его завода, что танки, одетые броней его завода, громят врага.

А вот ответственный заказ на сверхпрочную броню никак не удавалось освоить. Ротову порой казалось, что почва уходит из-под его ног. Будь он доменщиком, как главный инженер Мокшин, — еще полбеды. Но он был сталеплавильщиком и теперь отвечал за освоение новой марки стали и как руководитель предприятия, и как специалист. Это говорили ему и в обкоме партии. Да и нарком как-то раз недвусмысленно спросил: «Не прислать ли вам в помощь главного инженера-мартеновца?» Ротов понимал, что нарком не собирается заменять Мокшина, которого очень ценит. Просто хочет подействовать на самолюбие. Только нарком не учитывал, что самолюбие директора теперь приглушено тревогой за срыв пуска танкового завода.

Эта постоянная тревога передавалась жене, сказывалась на детях. Раньше Ротов проводил с малышами немало свободного времени, любил погулять с ними.

Странно было видеть этого огромного человека с суровым, нескладным, словно рубленым, лицом, нежно ведущего за руки двух крохотных ребятишек. Уж в чем, в чем, а в семейных делах он был безупречен и считал своей обязанностью требовать того же от других. Стоило ему узнать, что кто-либо ведет себя в семье недостойно, он начинал придираться по работе. За малейшие упущения снижал в должности или даже увольнял. Делалось это умышленно открыто — пусть другим неповадно будет. Пострадавшие жаловались, но безуспешно: Ротов всегда находил веские формальные причины, чтобы доказать свою правоту.

Тревога нарастала с каждой сорванной подиной, с каждой неудавшейся плавкой. Ротов понимал, что Кайгородов больше дать уже ничего не сможет, и жалел его. Хороший инженер, работает с пуска завода. Этот на юг не полетит, как Макаров, хотя, надо признать, Макаров тоже мужик хваткий и дело любит: целые дни торчит на кислой печи, пытается помочь Кайгородову. Интересно бы знать, что им движет? Наверное, желание выделиться, утереть всем нос, показать себя — вот, мол, я каков.

И Ротова осенила мысль поручить именно Макарову освоение кислой подины, кислой стали.

«Опытен, на юге главным инженером работал, неизвестно, какие еще скрыты в нем возможности. Но как надеть на него эту упряжку? Поменять местами? Не совсем удобно перед Кайгородовым — он много труда вложил в освоение броневой стали первого заказа. А что если по-иному разделить цехи? Провести границу между пятой и шестой печами? Тогда кислая печь отойдет Макарову. Да! Это выход!»

«Передать печь номер шесть второму мартеновскому цеху».

Отпечатанный приказ Ротов подписал не сразу. Все откладывал ручку, пока не нашел достаточно убедительного оправдания для себя. Да, да, Кайгородов на этом участке не справился, и он, директор, вправе, даже обязан передать тяжелый участок более сильному, более опытному инженеру. И уж если терять начальника цеха, так лучше Макарова — ершист, задирист.

Узнав о приказе, Макаров всполошился и немедленно пошел к Гаевому.

— Удар не по правилам. В затылок. Я выполнять приказ не буду. Что это такое? Одному пять печей, другому — восемь? — горячился Василий Николаевич.

Гаевой молчал. Он уже высказал Ротову свое недовольство приказом. Кайгородов незаслуженно обижен, а Макаров поставлен в тяжелейшие условия. Но добиться отмены приказа Гаевой не смог. Оставалось только поддержать директора.

— Я это расценил так: Кайгородов выведен из-под удара, а я под него поставлен. Ты, конечно, вмешаешься? — Пристально глядя на Гаевого, Макаров силился прочесть его мысли.

— Нет, — неожиданно для Макарова категорически ответил парторг.

— Я не приму печь и сейчас же звоню наркому. Я протестую!

— По твоей логике, я тоже должен был протестовать в ЦК: почему, мол, поручаете тяжелый завод? Дайте что-нибудь полегче. Я был горд оказанным доверием.

— А как ты его оправдаешь? — запальчиво бросил Макаров, и парторга удивила эта резкость: Макаров отличался выдержкой.

— С такими, как ты, которые бегут от трудных дел, его не оправдаешь, — спокойно ответил Гаевой.

— Пойми же, Григорий. Мотивы твоего назначения — вера в твои силы, а я избран мальчиком для битья.

— А я считаю, что этим приказом Ротов выразил веру в твои силы.

Макаров сорвался со стула и уже с порога крикнул:

— Финтишь! Не хочешь вступать в конфликт!

В коридоре он встретил Кайгородова, хотел пройти мимо, но тот загородил дорогу.

— Ну что, Василий Николаевич?

— Что — что?

— Как думает парторг о приказе?

— Так же, как и директор.

— Вот этого не ожидал. Шел к нему жаловаться на Ротова. По-моему, он поступил с вами нечестно.

До сих нор Макаров считал этого инженера с холодным, надменным лицом человеком себе на уме и потому полагал, что приказ директора вполне устраивает его. И вдруг увидел Кайгородова совсем с другой стороны.

— Не будем артачиться, — сказал Макаров, как бы извиняясь за опрометчивое суждение о человеке. — Идемте в цех, оформим приемо-сдаточный акт.

12

«Почему вы не учитесь, Вася?» — настойчиво звучало в ушах Шатилова. А когда было учиться? После семилетки — ФЗО, затем завод, путь от подручного до сталевара. Разве он не учился в это время? Много читал по своей специальности, окончил школу мастеров. Потом армия, война в Финляндии, а там умерла мать и на его попечении остался школьник-братишка. Возвратившись с фронта, стал работать мастером и упорно готовился в техникум, но 22 июня 1941 года забросил учебники и явился в военкомат.

В армию его не взяли, но и за книги он больше не сел.

«А что, если идея у меня какая-нибудь родится, изобретение? — размышлял Василий. — Как технически обосновать? Начертить — начерчу, а расчет теплотехнический — к дяде иди: подсчитайте, пожалуйста. Допустим, поженимся мы с Олей. Она инженер, а я сталевар, пусть и хороший, первоклассный, но больше умеющий, чем знающий. Как сложатся отношения? Если даже Оля никогда не даст почувствовать своего превосходства, то другие дадут это понять».

Однажды Шатилов зашел в техническую библиотеку, взял книгу по теории металлургических процессов. Знакомые интересные явления, но всюду знаки дифференциалов. Пробежал глазами курс теплотехники — снова дифференциалы и интегралы. Он долго сидел в читальном зале, задумчиво перелистывая страницы, и в этот день унес с собой только одну тоненькую брошюрку — справочник для поступающих в техникумы.

Накупив учебников, он внимательно просмотрел их и с горечью установил, что многое окончательно забылось.

Как только кислую печь передали второму цеху, Шатилов перевязал учебники и сунул их под кровать. Он понял, какая угроза нависла над Макаровым. Своими опасениями поделился с Пермяковым, и друзья решили выручить начальника.

После смены они шли на кислую печь и внимательно следили за работой людей. Теперь у Шатилова свободного времени почти не оставалось, но он все же умудрялся почитывать книги по кислому процессу и с каждым днем убеждался, что знаний у него недостаточно. Все чаще приходилось заглядывать в учебники химии, но и это не всегда помогало.

Когда же наконец прибыл долгожданный песок и Панкратов стал готовиться к наварке подины, Шатилов и Пермяков пришли к Макарову с просьбой поставить их на кислую печь. Макарова растрогало такое самопожертвование — работа на печи была адская, а заработок — голая тарифная ставка. Он поблагодарил их и отказал. Но те упорно настаивали на своем.

— Жарче, чем Шатилов, никто печь вести не умеет, — доказывал Пермяков. — А для наварки подины большая температура нужна.

— Лучше Ивана Петровича никому печь не заправить, — поддерживал Пермякова Шатилов.

Макаров подумал, подумал и согласился: если с такими помощниками у Панкратова не получится, то положение, по-видимому, безнадежное.

Восемь суток Панкратов наваривал подину. Кроме Пермякова и Шатилова, Макаров поставил на печь Смирнова, дал в помощь лучших подручных цеха. Подручные смешивали песок с окалиной и затем ровными слоями забрасывали смесь на подину. Пока подогревался очередной слой, подручные заготовляли смесь для следующего слоя. Рабочая площадка перед печью была почти сплошь покрыта кучами песка и окалины.

Панкратов безотлучно находился в цехе и только ночью, в перерыве между подсыпкой слоев, позволял себе подремать в диспетчерской на составленных стульях. Щеки у него совсем ввалились, он заметно осунулся, но старался казаться бодрым и лихо покрикивал осипшим голосом на подручных. Его уверенность передалась Ротову и Гаевому и даже подручным, измученным и уже ни во что не верившим.

Когда закончили варку, мастер наконец ушел домой, сказав:

— Подина — на славу. Теперь неделю можно не заглядывать.

Как только металл расплавился, в цех пришел директор. Каждые три-четыре минуты он посматривал в гляделку. Плавка шла хорошо, шлак был нормальный.

За полчаса до выпуска плавки появился Панкратов, посмотрел в гляделку и горделиво обвел глазами собравшихся инженеров, как бы говоря: «Просил вас: дайте моего песку», — и подошел к директору.

— Леонид Иванович, за такую работенку не мешало бы и премийку.

Ротов взглянул на него искоса сверху вниз и, не сказав ни слова, отошел в сторону.

Слили последнюю пробу. Панкратов подозвал к себе подручного.

— Отверстие длинное, — сказал он. — Иди, начинай ковырять полегоньку. — И вдруг, заглянув в печь, замер.

Ротов все понял. Расталкивая собравшихся инженеров и доставая на ходу синее стекло, он бросился к печи.

Огромные куски сорванной подины плавали в ванне, как айсберги.

13

В воскресный день Ольга и Валерий решили отправиться на лыжную прогулку.

Пока Ольга надевала в своей комнате красный лыжный костюм, отороченный белым заячьим мехом, Валерий беседовал на кухне с Анной Петровной.

«Красивый, — думала женщина, слушая его смешной рассказ о том, как он в детстве потерялся на железнодорожной станции при переезде на дачу. — Таких раньше на пасхальных открытках рисовали. Глаза умственные, прямо в душу смотрят. И нрава покладистого. Всё «Олюшка», «Оленька». Если уж в него Ольга не влюбится, кто ей по сердцу придется?»

Лыжники проехали в трамвае весь город и вышли на окраине рабочего поселка. Отсюда дорога шла через лес. Плотной стеной подступили к ней сосны. Под толщей нависшего снега согнулись ветки. Затянув ремни лыж, заскользили по обочине дороги.

Некоторое время Валерий шел позади Ольги, любуясь ее тонкой фигурой, сильными и легкими движениями. Ее костюм, казалось, горел на фоне ослепительно белого снега, залитого солнцем. Девушка почувствовала его взгляд, замедлила шаг, и они поравнялись.

— Знаете, Оленька, чем мне лыжи не нравятся? Под руку ходить нельзя, — пошутил Валерий.

— А вот мне это нравится. — Ольга лукаво улыбнулась.

Было удивительно тихо. Лишь изредка шумно взлетит с дерева испуганная птица, осыпая пушистые снежные комья, да донесется издалека протяжный паровозный гудок. Снег похрустывал под лыжами, словно отсчитывал каждое их движение.

— Реконструировать бы нам лыжи, — с серьезным видом предложил Валерий. — Соединить их вместе, скамеечку поставить…

— Оглобли приделать и лошадку запрячь, — поддержала шутку Ольга.

Они расхохотались звонко, молодо. Многоголосое эхо тотчас вернуло их смех из глубины леса и раскатисто повторило: «Ах-ха-а-а!..»

И показалось Ольге — сам лес ликует где-то в глубине, только ликует глухо, сдержанно, боясь спугнуть своих чутких до звуков обитателей.

Из-за деревьев выскочил заяц, присел за кустами, потом подпрыгнул раз, другой, третий, как бы дивясь на людей, и не спеша перебежал дорогу.

— Малютка еще, непуганый, — произнесла Ольга тоном бывалого охотника.

Девушка свернула с дороги на тропинку и помчалась по ней, изредка оглядываясь на спутника, не отстававшего ни на шаг. Чем дальше продвигались они, тем гуще становился лес, тем выше были деревья. Солнце с трудом проникало сквозь ощетинившиеся кроны сосен и местами серебрило сумеречный синеватый снег. То здесь, то там стройные стволы отсвечивали янтарными пятнами.

Внезапно слева между деревьями мелькнул просвет, и через несколько минут лыжники остановились на краю крутого спуска в долину, сжатую с обеих сторон высокими холмами, заросшими по склонам мелким осинником. На вершинах холмов, как часовые, высились одинокие узорчатые березы.

Впереди, за редколесьем, долина расширялась, холмы мельчали, и там начиналась ровная и бескрайняя степная ширь.

— Дико, но величаво! — Вырвалось у Валерия.

— Люблю я наши края. Отойдешь немного от города — и перед тобой еще нетронутая природа. И краски такие нежные, что передать их можно только акварелью. Посмотрите, тени от берез синие-синие.

Валерий прищурил глаза и заметил в долине несколько черных точек. Точки тотчас задвигались и собрались вместе, образовав на снегу сплошное темное пятно.

— Волки, — настороженно сказал он.

Ольга, защитив ладонью от солнца глаза, долго всматривалась в даль.

— Нет, это дикие козы. Вы их видели? Жаль — близко не подпустят. Они такие стройные, изящные.

— Волки, — убежденно повторил Валерий.

— Вот упрямый. Ну, ладно, проучу вас. Поспорим?

Ударили по рукам.

— Но как узнаем? — спросил Валерий.

— Очень просто: бросятся на меня — значит, волки, от меня — козы, — загоревшись азартом, сказала Ольга и, раньше чем Валерий понял смысл ее слов, резко оттолкнулась палками и ринулась вниз по склону. Снежный вихрь поднялся ей вслед.

С такого крутого склона Валерию спускаться не приходилось, и он в нерешительности затоптался на месте. Но страх за девушку, которая вот-вот врежется в волчью стаю, да и самолюбивое желание не обнаружить свою робость придали решимости, заставили последовать за ней.

Морозный воздух обжег лицо, перехватил дыхание. Сквозь слезы, застлавшие глаза, Валерий ничего не видел.

Благополучно преодолев спуск, он заскользил по долине. Темного пятна впереди уже не было, а по косогору в стороне неслись, обгоняя друг друга, легкие, тонконогие животные.

Вдруг правая лыжа врезалась во что-то твердое, как камень. Валерий ощутил нестерпимую боль в ноге и полетел в снег. С минуту он пролежал неподвижно, стараясь понять, что с ногой, потом попытался подняться, но тотчас же свалился, вскрикнув от боли.

Испуганная Ольга примчалась к нему, помогла привстать и усадила на едва видневшийся из-под снега пень, возле которого валялся обломок лыжи. Валерий стонал сквозь стиснутые зубы.

«Что делать? — лихорадочно думала Ольга. — Оставить его и побежать за помощью? До завода далеко, может замерзнуть».

Но другого выхода не было. Сказав Валерию несколько ободряющих слов, девушка удалилась.

Валерий провожал Ольгу глазами. Легкая фигурка ее быстро уменьшалась, словно таяла вдали. Вот она уже в степи, постояла несколько мгновений и повернула почему-то не вправо, к заводу, а влево и скрылась за пригорком. «Значит, ближе есть жилье», — обрадовался юноша.

Мороз уже успел забраться под свитер, и Валерий стал напрягать мышцы, чтобы согреться.

На холме снова появились темные точки.

«Вот когда волков не хватает», — мелькнула тревожная мысль, но, всмотревшись, он увидел диких коз. Они прошли неподалеку от него и, когда он свистнул, с быстротой ветра исчезли.

Ольга появилась из-за холма неожиданно быстро. Следом за ней, утопая по брюхо в снегу, с трудом тащила розвальни гривастая лошаденка.

— Озябли, Лера? — участливо спросила девушка.

— Откуда лошадь?

— Да я, глупая, совсем забыла, что рядом животноводческая ферма. — И она виновато заглянула в его глаза.

Спустя час Ольга уже была дома. Она прошла в свою комнату, ни о чем не рассказав матери, и Анна Петровна так и не поняла, в каком настроении вернулась дочь с прогулки. «У, какая серьезная. Как в детстве, когда у нее, бывало, книжку отберут».

Анна Петровна вспомнила дочь маленькой. Оля почти никогда не играла в куклы, охотно отдавала свои игрушки подругам, а сама, не зная ни одной буквы, держа книжку как попало, воображала, что читает. «Не иначе профессором будет и замуж никогда не выйдет», — сокрушенно говорила мужу Анна Петровна, упорно считая, что главное в жизни женщины — благополучное замужество. Успокаивало ее только то, что дочь любила хорошо одеться. Когда девочке было еще четыре-пять лет, мать наблюдала, как, стоя перед зеркалом, Оленька примеряла на себя одну за другой материнские кофточки. Очень нравилось девочке надевать старинную соломенную шляпку с выцветшей тафтовой лентой мышиного цвета, хранившуюся в числе многих ненужных вещей, а однажды добралась она и до священной реликвии матери — подвенечного наряда. Тщательно рассмотрев незнакомые ей предметы, она в конце концов пристроила на головке венчик из восковых цветов, завернулась в фату, обула старомодные туфли с утиными носами и в этом наряде, с трудом передвигая ножонки, вышла во двор, возбуждая восхищение и зависть своих подруг. Как ни была рассержена Анна Петровна, она не могла удержаться от смеха, увидев свою крохотную модницу.

С годами любовь к нарядам у Ольги окрепла. Шила она сама — после портних одни переделки, — и новое платье всегда доставляло ей огромное удовольствие. Это радовало Анну Петровну: «Не для себя же одевается. Не иначе, хочет и другим нравиться».

Мальчишки увивались за Олей хороводом, но Оля была со всеми ровна, никого не выделяла. В институте тоже ни один студент не тронул ее сердца. В доме Пермяковых бывали многие, но Ольге не правился никто.

Впервые мать услышала из уст дочери мужское имя, произнесенное с теплотой и внутренней взволнованностью, когда она заговорила о Валерии. Анна Петровна воспрянула духом: «Наконец-то проснулась моя спящая красавица!» — и поняла, что сухость дочки напускная, что сердце у нее все же девичье: гордое, но пылкое.

Появление Шатилова Анна Петровна встретила с некоторой тревогой. «Парень симпатичный и характерный, такой может вскружить голову. Однако не ровня он Олюшке. Та инженером будет, Валерий тоже, а Шатилов дальше мастера может и не пойти».

И Анна Петровна всеми своими нехитрыми средствами старалась склонить дочку на сторону Валерия.

14

После срыва подины из надеждинского песка Макаров, отчаявшись в успехе, вернул Шатилова и Пермякова на прежние места.

Гаевой вызвал сталеплавильщиков на расширенное заседание парткома. Пригласил и директора.

— Лишнее, — возразил ему Ротов. — У меня каждый день по этому вопросу оперативное совещание.

— Больше голов — больше мыслей, больше возможностей.

— Я своей голове верю больше, — самонадеянно отпарировал Ротов.

На том разговор и кончился.

Первыми на заседание явились начальники мартеновских цехов. Их теперь часто можно было видеть вместе. Кайгородов не отстранился от участия в опытах, считал своим долгом довести начатое им дело до конца.

«Дуэт неудачников», — с горечью подумал Гаевой.

Пришел Пермяков, занял два места, положив на стулья газеты, пригладил свои седые жесткие вихры и подсел к парторгу.

— Что нового? — спросил его Гаевой.

— Опять сорвало. Вся подина в ямах. — И сбавил голос: — Директор придет?

— Не уверен, — еще тише ответил парторг. — А вот Дорохин, директор танкового, собирался.

К семи часам стали сходиться группами. Инженеры техотдела и лабораторного цеха пришли незадолго до начала. Ровно в семь появились научные работники Института металлов под предводительством старенького, но еще бодрого и подвижного профессора.

«Привыкли по звонку работать, — подумал Гаевой. — Ни минутой раньше, ни минутой позже. В Магнитке, говорят, работники института круглые сутки в цехах сидели, пока броню не освоили».

К Гаевому подсел Хлопотов — его информация о рабочем снабжении тоже значилась в повестке дня — и рассказал, что директор подсобного хозяйства после ревизии арестован, на его месте уже другой. Показал проект резолюции по своему докладу.

— Вы резолюцию парткому не навязывайте, — Гаевой перечеркнул бумажку. — Ее и без вас составят.

Первое слово Гаевой предоставил руководителю Института металлов.

— Простите, товарищ парторг, — не двинувшись с места, произнес профессор. — Я буду выступать, во всяком случае, после начальника цеха. Освоение новой марки — его прямая обязанность, и первое слово должно принадлежать ему.

Не вступая в пререкания, Гаевой дал слово начальнику второго мартеновского цеха.

К его удивлению, поднялся не Макаров, а Кайгородов, мрачный, усталый.

— Считаю, что отвечать должен я. Макаров — человек новый. Что могу сказать? На кислых подинах никогда не работал. Нуждаюсь в практической и теоретической помощи. Как мне помогли теоретики и практики — вы знаете. Так же помогают они и Макарову, — сказал он и сел.

Гаевой вновь дал слово руководителю Института металлов.

Профессор неторопливо поднялся, надел очки, недвусмысленно осмотрел поверх них собравшихся.

— Я не знаю, как мне говорить. Аудитория очень пестрая по роду занятий…

— И по степени ответственности перед заводом, — громко вставил кто-то в тон профессору.

Достав из кармана объемистый блокнот, профессор стал медленно читать. Сложнейшие формулы химических соединений сменяли одна другую. Даже Гаевой, за последнее время внимательно прочитавший ряд книг и статей по кислому процессу, порой ничего не понимал из сказанного. Люди начали перешептываться, становилось шумно.

Разговоры смолкли, когда Гаевой постучал карандашом по графину, но вскоре возобновились.

Пермяков покраснел от напряжения. Он приставил руку к уху, чтобы яснее слышать тихий голос выступавшего, и все время недовольно морщился.

В дверях появился Дорохин, невысокий массивный человек в военной форме, передал записку парторгу.

Прочитав ее, Гаевой кивнул головой, и директор танкового завода занял свободное место.

Когда наконец профессор закончил, слова попросил Шатилов.

— Мне кажется, в выступлении профессора нет ясности, — начал он.

— Это потому, что лично вы ничего не поняли? — спросил профессор, не поворачиваясь. Насмешливая гримаса застыла на его лице.

— Нет, не потому, — сдержанно ответил Шатилов. — В кристаллических модификациях силикатов я не разобрался, верно. Но не понял и основного: как Институт металлов думает помочь нам в освоении подин и стали?

Профессор промолчал, но Гаевой попросил его ответить Шатилову, сказав, что собирался спросить то же самое.

— Мы все время помогаем. Но когда удастся освоить, я предрешить не могу, — тихо вымолвил профессор.

Шатилов опять попросил слова.

«Горячится, — подумал Гаевой. — Но не беда, может быть, еще кое-кого подогреет».

Шатилов повернулся было лицом к профессору, но понял, что его слова должны относиться ко всем и обвел взглядом аудиторию.

— Как наварить эту подину, научить не могу. Но я знаю, что такое недостаток танков на фронте, — сам служил в танковой части. И брат мне писал, что против немецких танков на их участке не танки пустили в ход, а бутылки с горючей жидкостью. Как вы думаете, бутылки — это от хорошей жизни? И если вашей лекции, товарищ профессор, я недопонял, то меня вы, конечно понимаете?

Профессор встал.

— Поймите, товарищи, и меня. Я металловед. Институт наш подинами никогда не занимался. На малых печах они хорошо стояли, на больших — кислых подин не было. Есть проблемы, над которыми работают годами и решить не могут. Возможно, и эту проблему придется решать несколько лет. Мы приложим все силы…

— Слово имеет начальник техотдела товарищ Криона, — объявил Гаевой.

— Что ж, товарищи, не могу вас успокоить. Мы перепробовали все, что только могли, и мне кажется, освоение кислых подин на двухсоттонных печах — задача неразрешимая, — скупо высказался Криона.

Начальник лабораторного цеха высказался еще короче:

— Убежден, что это бесполезная трата времени и сил.

— Так что же вы советуете, товарищи? — обратился к собранию Гаевой. — Не отвечать же нам Государственному Комитету Обороны: ваше задание невыполнимо.

Его вопрос остался без ответа.

До заседания у Гаевого теплилась надежда, что кто-нибудь наметит выход из положения — ведь не со всеми успел он переговорить. Теперь и этой надежды не осталось.

— Я считаю, что нужно доложить Комитету Обороны так, как оно есть, — заявил Макаров, — кислую сталь, которую требуют от нас, мы выплавить не можем.

«Страшное заявление, но не лучше ли знать правду, чем быть в неведении?» — подумал Гаевой.

— Мне кажется, что технология и анализ этой стали, — продолжал Макаров, — разработаны по старым традициям, без учета достижений металлургов за последние месяцы. Варим же мы на пяти основных печах хорошую броневую сталь. Надо попробовать и новую марку стали варить в обычных основных печах.

— Ересь! А еще инженер! — донеслось до его уха.

— Как же вы сварите высококремнистую сталь в основной печи, если кремний в ней выгорает? — спросил начальник бронебюро Буцыкин. На холодном, надменном лице его скользнула язвительная усмешка.

— Мы предлагаем совершенно другой путь, — невозмутимо продолжал Макаров. — Вы говорите, что высокое содержание кремния мешает варить эту сталь в основной печи. Значит, нужно изменить анализ стали, снизить содержание кремния, компенсировать его другими равноценными компонентами и варить эту сталь в обычных печах.

Профессор одобрительно закивал головой и стал что-то доказывать своему соседу. Раздались возгласы:

— Правильно!

— Глупость!

— Кто это «мы»?

Гаевой хотел было постучать карандашом по графину, но удержался, подумал: «Пусть погорячатся, это бывает полезно».

— Кто это «мы»? — повторили вопрос.

— Кайгородов и я, — ответил Макаров.

Пожилой человек в роговых очках и с орденом на пиджаке шумно отодвинул стул и зло, словно Макаров оскорбил его лично, крикнул:

— Из этого ничего не выйдет! Научно-исследовательский институт особого назначения несколько лет занимался выплавкой подобной стали в основной печи и пришел к выводу…

— К неправильному выводу, — с неожиданным апломбом возразил профессор. — У вас не получилось, у них получится.

— А они что, боги? — послышалась реплика.

— Да не в них дело. Условия иные. Здесь чистейшие чугун и железный лом — первородная шихта, чего у вас не было. Вы давали в печь материалы, бывшие не один раз в переплавке, насыщенные газами. Институт металлов целиком поддерживает эту мысль. А насчет подин — не обессудьте, не наш профиль.

Поднялось несколько рук. Гаевой дал слово военному приемщику.

— Я не понимаю, что здесь происходит, товарищ парторг, — с явным возмущением начал тот. — Существует проверенная технология выплавки особо ответственных сталей в кислых печах кислым процессом. От завода требуют такую сталь, и извольте ее дать. Никакой другой стали я по инструкции принимать от вас не могу. А некоторые здесь действуют, как приказчик из мелочной лавки, который вместо писчей бумаги сует оберточную. Ишь до чего додумались! Сталь к печи приспосабливать! Будьте готовы к другому — все печи переделывать на кислые.

— Не будет этого! — обозлился Пермяков. — Одна кислая печь, и той ладу не дадим! Непривычная она для нас.

Вспыхнули горячие споры. Те, кто был против, приводили веские доводы, ссылаясь на работы научно-исследовательских институтов на заграничную практику; те, кто поддерживал Макарова, высказывали только собственные убеждения.

С неудержимой яростью выступил Буцыкин.

— Решительно возражаю против такой технической профанации! Это противоречит всем теоретическим соображениям, проверенным многими годами. Я ученик профессора Кротовского, и я…

— Порочная школа, — неожиданно пробасил Мокшин, и все повернулись на этот хорошо знакомый голос.

Гаевой не знал, что главный инженер здесь. Он пришел позже и примостился в сторонке, почти никем не замеченный.

— Как это порочная? — Буцыкин просверлил глазами главного инженера.

— Извольте, отвечу, — с готовностью произнес Мокшин. — Ваша школа (говорю ваша, если вы себя к ней причисляете) утверждала, что больше четырех тонн стали с одного метра пода снимать нельзя. А пришел на завод кубанский пастух Мазай, вашими теоретическими домыслами не ограниченный, поработал два года и снял в четыре раза больше — шестнадцать тонн! И завалил вашу школу, товарищ Буцыкин.

— Вы что, против теории? — не унимался Буцыкин.

— Нет. Я просто за связь теории с практикой, — продолжал Мокшин. — За теорию, которая освещает путь практике, за практику, которая поправляет теорию.

Тяжелой походкой к столу Гаевого подошел Дорохин, взял слово, но несколько секунд молчал, как бы собираясь с мыслями.

— Простите меня, товарищи, что вторгаюсь в сферу вашей деятельности, — начал он низким, приглушенным голосом. — Я прибыл на ваш завод, чтобы ознакомиться с положением дела. Через месяц мы досрочно пускаем новый танковый завод. За его строительством следит Государственный Комитет Обороны, ежедневно звонят из Москвы. А я послушал вас — и у меня волосы дыбом встали.

Дорохин был лыс, но никто не улыбнулся.

— И меня удивляет, почему на таком собрании отсутствует директор, — продолжал он.

— В обком выехал, — солгал Мокшин, пытаясь выручить Ротова.

— Когда на заводе такое положение, директору в обкоме делать нечего. Так что же будет дальше, товарищи? У нас на заводе есть все для выпуска танков — и моторы, и гусеницы, и механизмы — все. А брони нет. Что ж делать? Что, я вас спрашиваю? — В голосе Дорохина прозвучало отчаяние. — Я машиностроитель, до войны работал на тракторном и мало в ваших делах разбираюсь. Нашему заводу нужна броня. Какая она — кислая или основная — нам все равно, была бы лучше гитлеровской. Вы выдвинули проблему новой марки стали. Решайте, но поскорее. Близится пуск завода. Пуск не состоится, если вы не выполните своего долга.

Дорохин шумно вздохнул, вытер пот, выступивший на голове, и пошел на свое место.

Снова поднялся Мокшин.

— Я считаю, Григорий Андреевич, что предложение Кайгородова и Макарова требует серьезного изучения. — Мокшин был так мал ростом, что его почти не было видно за головами сидящих, но голос его, густой и громкий, звучал, как в репродукторе, и невольно приковывал внимание. — Подкупает здравый смысл. И мой долг — помочь товарищам. Прошу завтра в десять ноль-ноль начальников цехов и отделов быть у меня. Руководителей института тоже.

Гаевой с невольным уважением посмотрел на главного инженера. Ротов терпеть не мог, когда кто-либо, пусть даже и главный инженер, совал нос в дела мартеновцев. Мокшин заведомо шел на неприятность.

15

Утром Мокшин проснулся рано, хотя заснул около трех часов ночи. Посмотрел на часы — можно еще подремать. Но вспомнил о назначенном им совещании, представил себе неминуемую стычку с директором и больше не сомкнул глаз. На заводе, где он работал раньше, директор в техническую политику не вмешивался, и Мокшин привык к полной самостоятельности. Ротов вел себя совсем иначе — во все вникал, во все вторгался, полагая, что с заводом справится сам, и на главного инженера смотрел как на лишнюю штатную единицу. Прошло добрых полгода, прежде чем они несколько наладили отношения и поделили «сферы влияния». Рудной горой, аглофабрикой, доменным цехом и коксохимическим заводом командовал Мокшин, все остальные цехи и отделы подчинялись непосредственно директору. Разделение это, впрочем, было односторонним. Ротов считал себя вправе вторгаться в дела Мокшина, отменять его распоряжения, но хозяйничанья Мокшина на своем участке не допускал, опасаясь, что это может подорвать его, Ротова, престиж.

Мокшин о своем престиже беспокоился мало. Отношения с руководителями цехов у него сложились хорошие, с ним считались, уважали, к нему могли в любую минуту прийти посоветоваться, обсудить новые мероприятия и шли гораздо охотнее, чем к Ротову. Директор мог оборвать на полуслове, незаслуженно обидеть, и постоянное ожидание резкого выпада с его стороны делало людей нерешительными в высказываниях. Мокшин же если и прерывал человека, то только для того, чтобы помочь либо наводящим вопросом, либо разъяснением.

На заводе говорили, что в ротовском кабинете человек тупеет, а в мокшинском умнеет, и это было не так далеко от истины. В присутствии Ротова люди действительно терялись. Даже Мокшин в директорском кабинете чувствовал себя скованным и вместе со всеми ждал нападок — Ротов намеренно не проводил грани между ним и другими подчиненными, как бы подчеркивая этим, что хозяин здесь он один, и хозяин полновластный. Мокшин выслушивал замечания большей частью молчаливо. Пренебрегал мелкими уколами самолюбия, избегал столкновений, уступал в том, что не шло в ущерб делу. Но когда Ротов зарывался и допускал технические ошибки, Мокшин с глазу на глаз, при закрытых дверях, давал волю накипевшему раздражению. И Ротов, привыкший к безоговорочному подчинению, когда ему оказывали сопротивление, шли в атаку, терялся. Странно было видеть, как оседал крупнотелый, непоколебимый Ротов перед яростью щуплого, маленького рыжеватого человека.

«Что он выкинет на сей раз? — раздумывал Мокшин, прислушиваясь к шагам жены в соседней комнате — она уже поднялась, чтобы приготовить завтрак детям. — Может быть, все-таки разберется и поймет резонность предложения начальников цехов? Нет, скорее всего не станет разбираться».

Ротов в самом деле готовился к бою. Едва только в кабинете Мокшина собравшиеся приступили к работе, как позвонил директор, выбранил Макарова — почему не в цехе, потом за то же самое пробрал Кайгородова, а минут через десять нетерпеливо потребовал к себе Мокшина. Мокшин извинился, сослался на совещание и снял с вилок все телефонные трубки. Обсуждение прошло более плодотворно, чем ожидал главный инженер. Оказалось, что сотрудники Института металлов просидели всю ночь напролет и подобрали анализ такой стали, которая могла быть сварена в обычных основных печах и по расчету не уступала в прочности кислой стали. Кайгородов и Макаров принесли набросок технологической инструкции выплавки такой стали. Инженеры завода и ученые сошлись на одном: нужна проверка опытом. Мокшин попросил составить докладную записку и с тяжелым сердцем направился к Ротову.

— Я вас вызывал два часа назад, — раздраженно сказал директор, когда Мокшин уселся в глубокое кресло и почти утонул в нем.

— У меня были люди, — как можно спокойнее ответил Мокшин, запасаясь терпением.

— У них больше времени — могли и подождать.

— На этот счет у нас с вами разные точки зрения. У меня было семь человек, как раз по поговорке: «Семеро одного не ждут».

— В цехах не ладится, а начальники…

— Ну, если начальник не может оставить цех на два часа, — оборвал его Мокшин, — такому начальнику вообще нужно оставить цех — значит, он не способен научить людей работать самостоятельно.

— Философию в сторону. Приказано освоить броневую сталь в кислой печи — пусть осваивают. Если вы сможете помочь именно в этом — извольте, шапку сниму, поклонюсь, но тратить время на бесполезное занятие, даже вредное.

— Почему вредное? — резко спросил Мокшин.

— Потому, что отвлекает людей, создает иллюзию, будто возможен другой выход из положения. А выход только один — кислая сталь.

— Нет, нашли другой выход.

— Это им только кажется. И вам вместе с ними.

— Нашли. Разберитесь, Леонид Иванович. Они…

— Предложили оберточную бумагу вместо писчей?

Последняя фраза озадачила Мокшина. Ротов дословно повторил слова военпреда — значит, знает обо всем, что говорилось вчера на заседании парткома, и не согласен с этим, как инженер не согласен, считает затею бесполезной. Это усложняло дело. Не считаться с Ротовым как со специалистом нельзя. Но Институт металлов? Начальники цехов? И в конце концов его, Мокшина, здравый смысл и техническая интуиция. Разве не был он свидетелем того, как опрокидываются суждения непререкаемых авторитетов, казавшиеся непреложным законом?

— Так что мне прикажете делать? — спросил Мокшин с прекрасно разыгранной покорностью.

Ротов бросил на него удивленный взгляд — быстро же спекся этот упрямец! — и миролюбиво ответил:

— Все то, что делали до сегодняшнего дня. А затею вашу оставьте. — И, заметив усмешку на лице Мокшина, желчно проговорил: — По сути дела, за броню вы не несете ответственности. За нее отвечаю я, как сталеплавильщик. Кому придет в голову спрашивать с доменщика? Вам нарком хоть раз звонил о броне? Даже обком не звонит.

Мокшин резко поднялся.

— Благодарю вас, но за броневой металл я отвечаю прежде всего перед собственной совестью. Этого начинания я не оставлю. — В подергивании его губ просачивалось едва уловимое, сдерживаемое волнение.

— Оставите! — повелительно крикнул Ротов, тоже поднявшись.

Мокшин посмотрел на директора в упор — казалось, мерялся силами — и вполголоса, отчеканивая слова, с трудом выговорил:

— Пора бы вам знать людей, с которыми работаете, товарищ Ротов. Пора бы понять, что я уступаю в малом, но не уступаю в большом!

Вернувшись к себе, Мокшин тотчас позвонил Гаевому.

— С Ротовым не договорились. Больше спорить с ним не собираюсь, буду искать других путей.

Два дня подряд директор в кабинете не показывался — проводил все время в цехах, — и Гаевому поговорить с ним с глазу на глаз не удавалось. Решил воспользоваться правом старой, еще институтской дружбы и в обеденное время поехал к Ротову на квартиру.

Людмила Ивановна встретила Гаевого как родного, обняла и расцеловала.

— Посмотрите на него — и не изменился, — удивилась она. — Владеешь секретом красоты и молодости, Гриша! А я?

Гаевой улыбнулся:

— Ну что… Пополнела, повзрослела.

— И только? Дипломатничать научился.

Людмила Ивановна потянула Гаевого в столовую, где на полу, опершись спиной о буфет, сидел Ротов и строил из кубиков высокую домну. Он был без пиджака, в просторных войлочных туфлях и газетной треуголке на голове. Два близнеца, лет по пяти, лобастые и большеглазые, сидели на корточках, растопырив ножонки, и, затаив дыхание, следили за каждым движением отца.

Ротов поднял голову. Улыбка мгновенно слетела с его губ. Он резко привстал, почти достроенная домна с грохотом рухнула на пол. Малыши расплакались и бросились к матери.

— Есть срочный разговор, — сказал Гаевой, здороваясь.

Ротов взглянул на него отчужденно.

— На парткоме людей расхолаживал, Мокшина разложил, теперь решил за меня приняться?

Людмила Ивановна замерла, пораженная таким приемом.

— Об этом лучше один на один. — И, не ожидая приглашения, Гаевой прошел в кабинет.

Здесь было все так же, как и шесть лет назад. Против окна, выходившего в сосновую рощу, большой письменный стол с многопредметным чернильным прибором уральского камня-орлеца со всяким зверьем из бронзы, знакомый с давних времен кожаный диван. Только книжных шкафов прибавилось. Мрачные, высокие, они обступили всю комнату, отчего она стала казаться меньше.

— Пообедать успел? — спросил Григорий Андреевич, усаживаясь на диван.

— Разве такие дадут… — проворчал Ротов и присел на угол стола, всем своим видом показывая, что долго беседовать не намерен.

— Это неплохо, — добродушно сказал Гаевой. — Натощак голова лучше работает. Ты чего такой?

— Чего? Вчера секретарь обкома по междугородному вызывал… Знаешь, что сказал?

— Откуда мне знать? — Гаевой достал папиросу, помусолил ее в пальцах, зажег и раскурил.

— Вот именно: откуда! С тобой не говорил. А мне прямо заявил: «Вытащим на бюро и растолкуем значение вашего завода в дни войны». Как тебе это нравится? Лучше бы выругал, а то разъяснять собирается, будто я не понимаю.

— Я с тобой о совещании по броне хотел поговорить.

— Много их было, и совещаний и обсуждений. Это мало помогло. Что решили?

— Решение не выносилось, но послушай, что народ говорит. И по-моему…

— Думаешь, для меня это ново? — прервал его директор. — Ново для тебя. И совещание это только во вред делу: у людей укрепилось неверие в успех.

— А ты сам веришь, что удастся освоить сталь на кислой подине? — в упор спросил парторг.

Ротов долго рассматривал сосну за окном. Широко растопырило дерево свои мохнатые ветви.

— Обязан верить, — стряхнув задумчивость, уклончиво ответил он. — Особенно эту веру в других поддерживать. — И помолчав добавил: — Все уже перепробовали.

— Наркому ты свое мнение высказал?

— Он у меня его не спрашивал. Ему дано правительственное задание — он требует. Но я сказал: не знаю, что делать дальше.

— Надо было сказать иначе, прямо: не верю.

Ротов зло рассмеялся.

— Почему я должен отвечать на незаданные вопросы? И как может директор, получив задание, заявить: не верю, что выполню его. Обязан выполнить.

— У тебя самолет в порядке? — спросил Гаевой.

— Полетишь докладывать наркому?

— Нет, наркому будешь докладывать ты, а я полечу в ЦК.

Ротов нервно зашагал но кабинету. Под его тяжестью поскрипывали половицы.

— Что ж, лети, попробуй, но я не советую. Лучше попозже.

— Дай распоряжение пилоту о вылете. В ЦК должны знать правду, и чем раньше — тем лучше. И предложение мартеновцев требует обсуждения.

— Предложение? Какое?

— Слушай, Леонид, если ты предпочитаешь пользоваться информациями, так выбирай людей поумнее и объективнее.

Ротов густо покраснел. Черт бы побрал Буцыкина! Рассказал о заседании парткома в самых общих чертах — расхолаживание коллектива, оскорбление ученых, бредовые идеи.

Гаевой вышел в переднюю, где висело его пальто, и принес стенограмму совещания. Ротов сначала читал с неохотой, зло ухмылялся, но потом заинтересовался, прочитал до конца и снова вернулся к выступлению Макарова. Просмотрел и докладную записку начальников цехов и вдруг, схватив логарифмическую линейку, быстро произвел несколько подсчетов.

— Молодцы! — восхищенно сказал он и с размаху бросил линейку на стол. — Ей-богу, должно получиться, должно обязательно! Главное — в обычной печи, без всякой мороки. Молодцы! Как повернули! — И про себя подумал: «Так вот почему вздыбился Мокшин».

Несколько минут длилось молчание. Лицо Ротова выражало мучительное, трудное раздумье. На большом шишковатом лбу его кожа собралась гармошкой, на висках пробилась легкая испарина.

Он порывисто встал, вызвал к телефону Макарова и, впервые назвав его по имени и отчеству, приказал готовиться к опытной плавке.

— Что ты задумал? — спросил его Гаевой.

Глаза Ротова озорно блеснули.

— Сегодня ночью стану сам на рядовую печь и сварю плавку по-новому. Выдержит испытание на полигоне — поставлю Танкопром перед свершившимся фактом: сделана не по вашим техническим условиям, но превосходна. Хотите — берите, хотите — нет! Возьмут!

— А если не получится?

— Буду варить другую, третью. Либо добьюсь успеха, либо выгонят. Ну и что? Зато буду знать: сделал все, что мог. Лети, Гриша! Только неизвестно, как тебя там примут. Интересная у нас может быть встреча: ты — не парторг, я — не директор. Пойдем воевать.

— Крупноват ты для пехоты. Мишень слишком большая, из окопа наполовину торчать будешь, — пошутил Гаевой, выгадывая время для размышлений. Такой поворот беседы и обрадовал его, и встревожил. — Не лезь в пекло. Попрошу в ЦК разрешения на опыты. Разрешат — спокойнее работать будешь.

Ротов, задорно насвистывая, прошелся по кабинету, потом снова вызвал Макарова. Повесив трубку, лукаво посмотрел на парторга.

— Поверишь? Первый раз в жизни свое распоряжение отменяю. — Ошибся — не прячусь. Ну, так прав я был, поручив Макарову печь? Нутром чуял, что дело будет. Интуиция у меня… Самое главное для руководителя — твердая рука, — поучающим тоном продолжал Ротов. — Прижмешь человека — обязательно толк будет.

Гаевой поморщился.

— Вот здесь ты не прав. Подойти к человеку надо.

— Э, Гриша! Много разных людей, ко всем подхода не напасешься. А нажим — средство универсальное и безотказное. Людочка, — крикнул он жене, — накрой на стол, обедать будем! — и взял Гаевого за руку: — Пойдем домну достроим, а то ребята нам не простят. Злопамятные.

— Значит, характером в отца пошли, — поддел Гаевой и, чтобы разуверить Ротова в безошибочности его интуиции, сказал, что мысль о новой технологии пришла Кайгородову.

— Кайгородову? — недоверчиво переспросил Ротов.

— Удивлен, — досадливо сказал Гаевой. — Удивляться нечему. Ты же его затормошил. Отругаешь утром, потом на рапорте, потом на совещании и целый день звонишь: «Ну как, ну что? Смотрите у меня!..» После приказа он отоспался и стал наконец соображать. Вот и все.

— Почему же он сразу мне о своей идее не доложил? Почему Макарову отдал?

— Потому, что ходить к тебе охотников мало. Макарову отдал, видимо, считая, что отстраненному от работы вносить предложение неудобно. Ведь выполнять его Макарову.

— Значит, все-таки приказ пользу принес, — не сдавался Ротов.

Гаевой усмехнулся — до чего же неподатлив! — и вышел в столовую.

— Наконец-таки доругались, — обрадовано прошептала Людмила Ивановна и подвела Гаевого к маленькому столику с альбомами.

— У нас тут одна редкость хранится. Наверное, и у тебя такой нет, — сказала она, протягивая начинающую желтеть фотографию.

У Гаевого этого снимка действительно не было. Похожая на хорошенького мальчишку стриженая Надя в юнгштурмовке, с ремнем через плечо и комсомольским значком и рядом с ней в костюме, который плохо скрывал худобу, он, еще молодой. Уже тогда была седина на висках и складки у глаз, расходящиеся лучиками. Горбинка на носу и крепкие желваки — наследие бабушки-турчанки, полоненной запорожским казаком, — подчеркивали резкость черт сухощавого лица.

— И что во мне нашла эта красуня? — задумчиво произнес Григорий Андреевич.

— Глаза у тебя, Гриша, хорошие. Горячие-горячие. И знаешь, что любопытно? Ты как постарел тогда, после покушения, так и остался. В ту пору выглядел старше своего возраста, а сейчас — моложе.

— Тогда я был мудрее своих лет, — отшутился Гаевой.

16

Когда студенты узнали, что у Валерия обнаружена трещина в кости и он долго не сможет ходить на лекции, они по инициативе Ольги организовали бригаду в помощь товарищу. Вернувшись из института, Ольга обедала и тотчас уходила к Валерию заниматься.

Студенты не раз пожалели о своем решении — работать у Андросова оказалось почти невозможно. Каждые четверть часа появлялась мать Валерия Агнесса Константиновна, претенциозно одетая женщина с тонкими полукружьями бровей, пышной прической, прикрывавшей до половины лоб, и томным, чуть-чуть усталым взглядом. Всякий раз она осведомлялась о том, как чувствует себя Лерочка, не устал ли, не болит ли у него голова, не хочет ли он что-нибудь скушать. Тщетно старался Валерий отделаться от докучливого попечения матери.

Ольге сначала показалась приторной и неестественной такая чрезмерная заботливость. Она даже подумала: «Играет в материнскую любовь». Но потом убедилась, что любовь эта стала вторым естеством Агнессы Константиновны, что на сыне сосредоточены все ее интересы.

Отца Валерия студенты видели только один раз и то мельком — заглянул к сыну в комнату, поздоровался со всеми и тотчас исчез.

Как-то Ольгу, которая задержалась дольше остальных, Андросовы оставили ужинать. Агнесса Константиновна, не умолкая, занимала ее болтовней. Валерий снисходительно слушал мать, подтрунивая над молчаливым отцом, и пытливо посматривал на Ольгу, стараясь понять, как складываются отношения.

За столом прислуживала (именно прислуживала, а не подавала) расторопная женщина. Совсем молодой взяли ее в няньки Валерию и потому до сих пор обращались на «ты» и звали просто Улей. Она до странности походила на Анну Петровну, и Ольге было больно слышать, как властно покрикивала на нее хозяйка дома. Валерий укоризненно косился на мать. Ольга знала, что Валерий искренне привязан к Уле (он не раз говорил: «Я люблю ее, как Пушкин свою няню»), и его коробило такое обращение с ней.

После ужина старик Андросов ушел в больницу. У Валерия разболелась нога, и он, неумело опираясь на толстую палку, проковылял в свою комнату.

Агнесса Константиновна (казалось, она только и ждала ухода мужчин) забросала Ольгу вопросами: употребляет ли она крем для лица, почему не подкрашивает слегка губы — к темным волосам это должно пойти, — почему выбрала себе такую неженственную специальность, как смотрит на ранние браки и на детей — вот у них Лерочка появился на десятом году супружеской жизни, и это правильно: успели пожить для себя.

— Ах, каким забавным был Лерочка в три-четыре годика! — щебетала она. — Фанатично любил лошадей. С извозчика его, бывало, не стащишь. Все приставал, чтобы ему лошадку подарили и в комнате поставили рядом с кроваткой.

— Мама, не компрометируй, пожалуйста, сына, — донесся голос Валерия. — А то Оля может подумать, что я когда-то был глупеньким-глупеньким.

— А ты хочешь, чтобы я считала, что ты родился гением? — отозвалась Ольга и заметила, как тень недовольства пробежала по лицу Агнессы Константиновны. Она была уверена в исключительных способностях своего сына и хотела, чтобы все так думали, тем более Ольга.

— Я дам вам совет, Оля, — задетая за живое, сказала шепотом Агнесса Константиновна. — Не следует бесцельно царапать мужское самолюбие. Мужчинам надо говорить, что они умны, красивы, талантливы, и они простят нам многое. К сожалению, я этому не научилась.

— А я выросла в семье, где муж и жена одинаково уважают друг друга и не дипломатничают. И считаю такие отношения единственно правильными.

— Это не всегда удается, Оля, — горестно вздохнула Агнесса Константиновна и круто изменила тему разговора: — Не делайте закрытых платьев. Наш наряд должен всегда сбавлять годы, и чем больше — тем лучше. Высокий ворот вас сушит и солиднит. — И добавила, жеманно положив руку на руку Ольги: — Надо уметь пользоваться чарами в молодости.

От прилипчивой Агнессы Константиновны Ольге было отделаться нелегко. Выручил Валерий, позвав девушку к себе.

Странное впечатление производил на Ольгу дом Андросовых. В нем как будто было три самостоятельные ячеи. В столовой веяло холодом от натертых до блеска полов, от горки с саксонским фарфором, от фламандских натюрмортов, японских лакированных полочек и шкатулочек, даже от пианино в чехле. Белый абажур с серебряным узором освещал комнату холодным светом. В рабочем кабинете отца ощущалась другая жизнь. Педантичная аккуратность здесь соблюдалась только в книжных шкафах. На большом письменном столе царил деловой беспорядок — ворохами лежали исписанные листы бумаги, раскрытые книги по гинекологии, журналы. В комнате Валерия не было ничего лишнего — стол, кровать, этажерка для книг, шкаф для одежды.

Валерий поведал краткую историю их семьи. Отец женился незадолго до окончания медицинского факультета. Он подавал большие надежды, ему прочили научную карьеру, но для этого нужно было стать ассистентом профессора и на некоторое время ограничить себя материально. Мать воспротивилась, и отцу пришлось заняться частной практикой. Впоследствии на этой почве у него возникли какие-то неприятности, пришлось из Гатчины переехать сюда, на новостройку, приобрести особнячок и остаться навсегда.

Много думала Ольга об этой семье. Живут словно за стеклянными перегородками. То, что поглощает мать, чуждо отцу и сыну. Тихий и придавленный отец похож на квартиранта. И такой милой показалась ей своя семья, где каждый умел понять и разделить интересы другого.

«А Валерий ни в мать, ни в отца, — заключила Ольга. — Серьезен, но не замкнут, разговорчив, но не болтлив. Значит, есть у него способность сопротивляться семейной среде». И она прониклась к юноше еще большим уважением.

17

Секретарь ЦК осанистый средних лет мужчина с упрямым подбородком и энергичным рисунком рта, удивился, узнав, что Гаевой просит приема, и, когда тот вошел в кабинет, развел руками.

— Оставить завод в таком положении? Как вы могли? Вас не вызывали.

— Я по неотложному делу. Прибыл доложить, что кислой брони не будет.

— И для этого летели?

— Да. Считаю, что вы как можно скорее должны знать истинное положение. Почтой — долго, по телефону о таких вещах нельзя. — И Гаевой рассказал о заседании парткома, о беседе с Ротовым.

Секретарь ЦК слушал, внимательно рассматривая Гаевого. Глаза живые, загорающиеся, в уголках губ решительные складки. Жесты, движения замедленные, а то вдруг порывистые, что бывает у людей горячих, но сдерживающих себя.

— Нужно выходить на предложенный инженерами путь, — заключил Гаевой.

— Вы убеждены, что этот путь правильный?

— Убежден.

— Не ошибаетесь? Вы ведь механик.

— Парторг обязан разбираться в элементарных вопросах всего производства.

— Правильно. Но этот вопрос не элементарный.

— Нет, он проще, чем кажется. Здесь мы столкнулись с консерватизмом, с технической трусостью.

Гаевой попросил разрешения закурить.

— Сколько опытных плавок придется провести? — спросил секретарь ЦК и заметил, как мгновенно оживился Гаевой.

— Плавок пять — десять, — ответил парторг. — Тысячу — две тысячи тонн, возможно, испортим.

Секретарь ЦК болезненно поморщился, покачал головой.

— Как легко произносите вы «две тысячи». Привыкли металлурги считать тысячами тонн. Перейдите на другой язык: две тысячи тонн стали, — он взял карандаш и стал писать на бумаге, — это сто вагонов металла, сорок мощных танков, пятьдесят километров рельсов или семьдесят миллионов патронов. Представляете, что значит сейчас выбросить такое количество на ветер, если ничего не получится?

— А если получится? — загорелся Гаевой. — Значит, десятки тысяч тонн отличной броневой стали пойдут на танковые заводы непрерывным потоком, а тысячи новых танков — на фронт.

На звонок явился референт.

— Пригласите товарища Гаевого к себе, — сказал референту секретарь ЦК. — Дайте ему стенографистку — пусть продиктует докладную записку, — он взглянул на Гаевого, — самую обстоятельную. И завтра же возвращайтесь на завод.

— Я не могу вернуться, не зная, что людям делать дальше. Что я им скажу? Кроме того, и вам я еще могу понадобиться.

Секретарь ЦК остановил на парторге испытующий взгляд. Гаевой понял, что тот думает о чем-то более серьезном, чем срок возвращения его на завод.

— Мне говорили, товарищ Гаевой, что вы приняли назначение с неохотой.

— Об этом я ни словом не обмолвился, — возразил Гаевой.

— Не обмолвились, но товарищи почувствовали.

— У меня жена на передовой, где-то здесь, поблизости. Письма и сюда шли долго, а на Урал…

— Когда получили последнее?

— На днях. Но какой оно давности…

Секретарь ЦК перевернул листок настольного календаря, и у него чуть дрогнули пальцы. Прошло двадцать шесть суток с тех пор, как перестали поступать письма от сына, заброшенного с десантной группой в тыл врага с заданием организовать партизанский отряд.

— Давно мобилизовали? — Он с трудом оторвал взгляд от календаря.

— Уехала сама. Врач она.

— Мало кто не ждет сейчас писем… И поверьте, правительство хорошо знает, что значит письмо из дому для бойца, письмо с фронта для родных, знает и принимает меры к улучшению связи. Скоро даже партизанские отряды будут отправлять и получать письма. — После короткой паузы секретарь ЦК обратился к референту: — Устройте товарища Гаевого в гостинице. Пусть отдохнет. Недосыпал много. Ишь какие круги под глазами.

По затемненным улицам Гаевой дошел до гостиницы «Москва». В вестибюле синий свет и непривычная пустота. Сдав паспорт и командировочное удостоверение, поднялся лифтом на десятый этаж, вошел в вестибюль и остановился.

На этом этаже в мае прошлого года они жили с Надей целый месяц. Здесь ничто не изменилось с той поры. Круглый стол, огромные лампы под зелеными коническими абажурами, скульптура Чапаева у колонны, те же картины. Возле одной из них Надя часто задерживалась, рассматривала уютное место на берегу узенькой речки, протекающая по березовому лесу, и как-то сказала: «Тут бы нам с тобой, Гришенька, погреться на солнышке, опустив ноги в воду. Посмотри, вода совсем живая и такая соблазнительная». Гаевому тогда не нравилась эта картина. Раздражали яркие краски, крупные мазки. А сейчас он с умилением смотрел на полотно, и ему казалось, что они с Надей сидели когда-то на таком солнечном берегу и сидели именно так, как хотелось ей: опустив ноги в прозрачную, как стекло, воду.

Гаевой взглянул на ордер — может, и номер тот же? Нет, номер был другой, но в том же коридоре.

Получив ключ, прошел в комнату и, не зажигая света, отдернул штору. Перед ним лежала окутанная тьмой настороженная Москва. И тотчас в памяти встала другая Москва, расцвеченная первомайской иллюминацией, торжественно прекрасная. Огни, особенно дальние, были очень похожи на звезды и так же, как звезды, мерцали.

А сейчас все тонуло во мраке. Только вдали медленно бродили, щупая облака, одинокие лучи прожекторов, останавливались, словно наткнувшись на невидимую преграду, и так же медленно ползли дальше, исследуя просторы неба.

И снова сердце сжала тоска по любимому, оторванному войной человеку. Григорий Андреевич прильнул к холодному оконному стеклу и долго вглядывался в темноту ночи, угадывая по очертаниям издавна знакомые здания.

Весь следующий день Гаевой провел в напряженном ожидании. Он перечитал многие газеты, пробовал заснуть, но веки не смыкались.

Поздно вечером, когда он уже не ждал вызова, позвонил референт.

— Что-нибудь решилось? — обрадовался Гаевой.

— Решилось, приходите.

Секретарь ЦК был в кабинете один. Он усадил Гаевого рядом с собой на диван.

— Могу обрадовать. Сегодня ночью ваш завод проведет первую опытную плавку. Нарком давно добивался изменения технических условий, но Бронетанковое управление согласилось на это лишь сейчас, под давлением обстоятельств. Только учтите: механические качества стали должны остаться неизменными.

— Правильно решили. — Гаевой просиял. — Гитлеровцы будут испытывать нашу броню не в лаборатории, не кислотами, а на поле боя на удар.

— Теперь остается главное: доказать правильность ваших утверждений, создать новую марку стали. Слово за производственниками. Нарком за них поручился. На освоение дано десять дней. — Секретарь ЦК сжал пальцами виски: что-то вспоминал. — Да, что за беспорядки у вас в подсобном хозяйстве?

— Там действительно были безобразия, но мы их пресекли.

— На днях мы получили письмо оттуда. Если рабочие обращаются прямо в ЦК, то создается впечатление, что на помощь парткома они не слишком надеются. Возьмите письмо у референта, проверьте еще раз положение на месте. Наши рабочие — люди героические. Мирятся со всеми трудностями военного времени, ни на что не ропщут. Некоторые хозяйственные руководители, пользуясь этим, прикрывают свою нерадивость, свое равнодушие к быту людей ссылкой на войну. Боритесь с этим, не давайте злоупотреблять патриотическим подъемом. — И неожиданно: — Как у вас складываются отношения с директором завода?

— Нормально, — не совсем уверенно ответил Гаевой, — его отношения с Ротовым были похожи на хождение в потемках по тонкому льду: не угадаешь, где и когда провалишься.

— Ротов — знающий инженер, волевой, но очень самолюбивый; я бы сказал, властолюбивый, — продолжал секретарь ЦК. — Все привык решать сам. Считает, что у него монополия на правильную мысль. А я вот не представляю себе руководителя, которому не нужны были бы помощь и совет коллектива. В чем ошибка прежних секретарей партийной организации завода в отношениях с Ротовым? С ним такт нужен, а они либо становились в оппозицию к нему, либо шли на бесконечные уступки и постепенно превращались из секретарей партийной организации в секретарей при директоре. Помогите же нам поднять коллектив на творческое решение задач и помогите директору освободиться от своих недостатков. Сложно?

— Да, нелегко.

Секретарь ЦК проводил Гаевого до двери, пожал руку.

— Желаю успеха. Требую успеха. Помните: сталь для танков — как можно скорее, как можно больше… И не забывайте о людях, об их настроении, потребностях, запросах.

18

Какое бы чувство ни вспыхивало в душе Шатилова — тоска ли по родным местам, радость ли от хорошей сводки с фронта или горечь от плохой, гордость за брата, получившего боевую награду, — он всем спешил поделиться с Ольгой. Но последнее время девушка вечерами дома не бывала. Пока она занималась с бригадой у Валерия, Василий не заходил к Пермяковым, чтобы зря не докучать Анне Петровне, которая, он чувствовал, не особенно к нему благоволила.

Зато с Иваном Петровичем они по-прежнему находили время потолковать. Обычно это случалось после смены. Приятелей часто можно было увидеть на перекрестке улиц, где, прежде чем разойтись, они подолгу топтались, заканчивая начатый еще в цехе разговор.

Вот и сегодня после партийного собрания они делились впечатлениями и мыслями. Доклад Макарова об увеличении производительности печей их не удовлетворил.

— Дохлый какой-то доклад, — ворчал Иван Петрович. — Только насчет взаимного обучения хорошо сказал. И смотри, какие мы молодцы, оказывается. Весь завод после нашей сверхскоростной раскачался. Словно в костер бензина подлили. Что ни день — то новый рекорд.

— Да, нечего сказать, молодцы: подину наварить не сумели, — съязвил Василий. — Вон доменщики, прокатчики — те молодцы. Задание выполняют, да еще сколько предложений внесли!

— Э, Вася, у них дело проще. Тоже мне технология! Доменщикам что? Дуй и открывай летку. А прокатчикам? Грей да крути. Соль металлургии — мартеновцы.

Шатилов не разделял необоснованной точки зрения Ивана Петровича, но не возразил — размышлял о своем. Он ничем не может ответить на призыв начальника цеха увеличить выплавку стали. Из печи больше не выжать. Вот уже несколько дней никак не удается снизить длительность плавок хотя бы на минуту. Затоптался на месте.

У Шатилова была неистощимая жадность к металлу. На юге в их цехе печи были самого разного тоннажа. Начав работать на маленькой сорокатонной печи, он беспрерывно надоедал начальнику просьбой перевести на большую и добился своего — стал работать на стотонной. Привычка к заводу не позволяла ему уйти на «Азовсталь», где были трехсоттонные печи, но желание поработать на большегрузных печах не давало покоя и теперь еще больше окрепло.

— Трудно по крохам тонны собирать, — с горечью проговорил Шатилов. — Надо покруче заворачивать. Для этого нас и собирали, просили пораскинуть мозгами. В Магнитке были? Трехсоттонные видели?

— Видел. Завидная работа! Выпустил плавку — и сразу два ковша металла.

— Вот бы на такой поработать! — мечтательно произнес Шатилов. — А кислую печь, если новая броня удастся, опять на обычную переделают?

— Конечно.

— А если ее на двухсотпятидесятитонную реконструировать? Все равно ремонт большой. Так еще суток пять постоять, и металла — хоть залейся.

— Верно, Вася. Надо начальству подсказать. Они с броней закрутились — и оглянуться некогда, а подскажем — может, ухватятся. Момент больно подходящий. Действительно, уж раз ремонт, так заодно и реконструкция.

Шатилов посмотрел на часы.

— Зайдемте на эвакопункт, с Дмитрюком посоветуемся. Он столько печей на своем веку строил и перестраивал — не перечесть.

В просторной комнате эвакопункта было пусто. Дмитрюк сидел один, нахохлившийся, грустный.

Увидев «живых людей», как называл Дмитрюк всех работающих на производстве в отличие от «конторских», к которым теперь причислял и себя, старик приободрился.

— Зачем пожаловали? — глядя поверх очков, спросил он Василия, не проявив обычного радушия.

Шатилов рассказал о цели прихода.

Дмитрюк вытащил из кармана пухлую, потертую записную книжку, долго перелистывал ее, что-то прикидывал в уме, шевеля сухими губами.

— Неделю лишнюю надо, — заключил он. — И то при ладной работе.

Пермяков и Шатилов долго упрашивали Дмитрюка скинуть хоть сутки, упрашивали с таким жаром, словно от него и только от него зависела длительность ремонта.

— Говорю вам, неделю — значит, неделю, — упрямо повторял старик, перебирая крючковатыми пальцами листки записной книжки. И вдруг глаза его наполнились слезами, на лице четко выделились фиолетовые склеротические жилки и покрыли его густой мелкой сеткой.

— Что с вами, Ананий Михайлович? — испугался Василий.

Дмитрюк смахнул рукавом слезы, достал из записной книжки письмо и дрожащей рукой протянул Шатилову. Тот развернул его, пробежал глазами и невольно закусил губу. Бывший парторг цеха и ныне политрук на фронте Матвиенко сообщал о смерти сына Дмитрюка — Жени. Василий хорошо знал этого задиристого дружка своего брата. Они были ровесниками и в один день ушли в армию.

Шатилов пытался выдавить из себя несколько слов утешения, но все, что навертывалось на язык, казалось пустым и ненужным. Он беспомощно взглянул на Пермякова.

— Бросайте вы эту конуру да переходите к нам в цех, — сказал Иван Петрович. — Тоска, как волк, одинокого человека грызет. А на людях подступиться ей труднее.

19

Вернувшись из Москвы, Гаевой увидел в номере на столе небольшой конвертик без марки. Кровь застучала в висках. Он бросился к письму — почерк Нади. Дрожащими от волнения пальцами вскрыл конверт, опустился на стул и начал читать.

«Гришенька, как мне не хватает тебя! Забываю о тебе только во время операций, а сниму халат — и неудержимо хочется прижаться щекой к твоей щеке, закрыть глаза и отдышаться. И не говорить, а замереть, чувствуя на своей голове твою ласковую руку. Ты просил меня перевестись на Урал — и там, мол, нужны хирурги. Лукавишь, мой ненаглядный. Здесь они нужнее. Я попала в бригаду профессора Неговского. Многим бойцам вернули мы жизнь. Бывали случаи, когда раненый не выдерживал операции — умирал, и мы по методу Неговского вновь заставляли биться остановившееся сердце. Одна беда: времени в нашем распоряжении мало — всего шесть минут от последнего удара пульса. Не успеем оживить за этот коротенький срок — можно больше не пытаться. Нет выше радости, любимый, чем прогонять смерть. Меня могут отпустить, я, как и все, заменима, но я сама даже думать об этом не могу. Хочу быть предельно полезной. Завтра наше четырнадцатилетие. Отмечу эту дату в одиночестве. Ах, если бы снова случилось так, как тогда! Поздравляю тебя с большой работой, уверена, что справишься.

Обнимаю и целую, целую, целую! Твоя Надежда».

Григорий Андреевич перечитал письмо и потом долго слушал, как постепенно успокаивается сердце.

Да, тогда получилось чудесно. Он внезапно вернулся из поездки. Без стука распахнул дверь комнаты. Надя в новом темно-зеленом платье, грустная, сидела за столом, накрытым на двоих. Ее рюмка была опорожнена, вторая недопита, на тарелках застыли остатки еды. Надя вскрикнула, и он сразу даже не понял: встревожилась? обрадовалась? Смущенная, не зная, как примет ее затею, она объяснила:

— Встречаю нашу годовщину. Весь вечер с тобой разговаривала, с тобой за стол села. Даже рюмками чокнулись. И ели, видишь, вместе… Много-много хорошего тебе пожелала… Глупая, да? Сентиментальная?

Он, растроганный до глубины души, ничего не ответил, только сжал Надю в объятиях.

«Неужели с того времени прошло уже семь лет? Быстро летят годы, когда все ладно, когда нет бурь, длительных разлук. А вот последние семь месяцев тянутся мучительно долго».

Не думал он, решив жениться, что это супружество будет таким счастливым и легким: одинаковые характеры, экспансивные, горячие, неуступчивые. Столкновения могли бы завести далеко. Но они сознательно избегали таких столкновений. Потом это стало привычкой, получалось само собой.

Телефонный звонок заставил Гаевого очнуться. Звонил дежурный по парткому: первая опытная плавка забракована из-за высокого содержания фосфора.

В кабинете Макарова Гаевой появился в тот момент, когда Ротов просматривал паспорт опытной плавки. Сталевары, мастера, инженеры ожидали заключения директора.

— Выговор следовало бы вам влепить! — кричал Ротов на Макарова, глядя в упор расширенными от гнева глазами. — Да строгий! Да с предупреждением! Три часа я и главный инженер сидели с вами, договаривались — первый шлак спустить до последней капли, а вы делаете те самые ошибки, от которых вас предостерегали. Почему?

— Я четверо суток не выходил из цеха… — собравшись с духом, ответил Макаров. — На ногах еще стою, но устал чертовски.

Ротов смягчился.

— И от этого вас предостерегали. Когда следующая плавка?

— Скоро расплавится.

— Поезжайте домой. Я заменю вас.

— Не поеду.

— Я настаиваю.

— Подчиниться не могу, Леонид Иванович.

— Ну, вольному воля, — примиренчески произнес Ротов. — Только побольше сталеваров и мастеров соберите на плавку. Будет удачной — это опыт, неудачной — еще один урок.

Макаров отправился отдавать распоряжения.

— Пошли на печь, товарищи, — пригласил Ротов собравшихся.

Гаевой с любопытством следил за директором. Ротов словно помолодел. Исчезла грузность походки и медлительность движении. У печи он мастерски смахнул шлак с ложки и добродушно выбранил подручного, когда тот плохо вылил пробу.

«Никто не заставляет его работать за Макарова, — подумал Гаевой. — Даже осудить могут: почему взялся не за свое дело? Пойдет плавка в брак — тот же Макаров может сказать: «Сами присутствовали, сами командовали» — и возражать будет нельзя. Но так и надо. В трудную минуту всю ответственность должен брать на себя сильнейший».

— Не уйду, пока не добьюсь, — возбужденно сказал Ротов Гаевому.

— А завод?

— С заводом Мокшин справится. Главное звено сейчас здесь. — И добавил проникновенно: — Это же, Гриша, моя стихия — технология. Я больше сталеплавильщик, чем директор.

Начался спуск шлака. Его надо было удалить полностью, так как с возрастанием температуры в печи из шлака в сталь неминуемо перешел бы страшный враг стали, придающий ей хрупкость, — фосфор.

Закрыли газ. Остуженный шлак вспучивался, широким мутным потоком стекал через окно и исчезал под площадкой. Шлак, оставшийся в печи, сгоняли гребками. Изнурительный это труд. Несколько подручных вводят в печь гребок — небольшой чурбак, насаженный на длинный железный стержень, — и ритмическими движениями сгоняют шлак в желоб.

Ротов несколько раз заглядывал в печь и требовал повторить операцию.

К нему подошел Гаевой.

— Что, Гриша, заставить бы их, — Ротов подмигнул в сторону консультантов, — взяться за гребок и поработать. Попарятся дня три — придумают что-нибудь получше этого египетского способа.

Звонок завалочной машины заставил всех посторониться.

— Не мешай! — крикнул Ротов машинисту.

Тот, не обратив внимания на окрик, подъехал к печи, держа на хоботе машины опрокинутую мульду, ввел ее в окно и принялся сгонять шлак. Потом заменил докрасна нагревшуюся мульду на другую, и снова шлак потек через порог.

Ротов заглянул в печь. За многолетнюю практику он не видел ничего подобного. Расплавленный металл, всегда прикрытый шлаком, был обнажен по всей поверхности, искрился бенгальскими огнями и выделял бурый газок.

— Молодец! — похвалил он машиниста. — Довольно! — И только теперь заметил, что на машине почему-то сидят двое.

Машинист стал выводить мульду из печи, но не рассчитал движения хобота и сорвал порог — огнеупорный материал, спекшийся в монолит. Металл хлынул мощным потоком во всю ширину окна, не уместился в переполненном желобе, залил рельсы у печи и начал разливаться по рабочей площадке.

— Уезжай! — громовым голосом скомандовал Ротов растерявшемуся машинисту, который пытался удержать поток мульдой, не замечая, как жидкая сталь заливает рельсы под завалочной машиной.

По тонкому слою не успевшей застыть стали машинист отъехал в безопасное место, с ужасом глядя на искрящийся металл. Все шире разливался он по площадке, захватывал инструменты, металлические ящики с рудой, известью и раскислителями. Запылали держаки лопат, сложенные кучей гребки. Глядя в синее стекло, Ротов медленно отступал назад.

Постепенно поток стали из печи уменьшился, начал прерываться и, наконец, остановился совсем.

Директор подозвал к себе Макарова. Начальник цеха был бледен, ожидал брани, но Ротов спросил его совершенно спокойно:

— Сколько?

— Тонн сто.

— Машиниста отпустите домой. Пусть отойдет и явится на следующую плавку. Молодец он! Хорошо придумал, но ошибся. Что ж, ничего, другой раз не ошибется. На плавку снова меня вызовите.

«Вот и второй блин комом, — думал директор, уходя из цеха. — Главное — ком неожиданный. А все-таки способ скачивания шлака найден. Найден! Только бы машинист снова не ошибся. Тогда рисковать его уже не заставишь».

Раньше чем успели догореть весело потрескивавшие гребки, сталь на площадке потемнела и застыла огромным коржом, серым и бугроватым.

Подъехал мостовой заливочный кран. Морщась от нестерпимого жара, Пермяков зацепил толстый стальной канат за край коржа. Крюки поползли вверх, и металл начал медленно отделяться от рабочей площадки. Внутренняя поверхность его была все еще огненно-красной. Край коржа поднялся до моста крана и тут обломился. Стотонная глыба рухнула вниз. Трассирующими пулями полетели с площадки кусочки раскаленного кирпича, доломита, осыпая стоявших вдали консультантов. Те засуетились, смахивая их с задымившейся одежды.

— Добром просил уйти, — проворчал Пермяков, убедившись в том, что никто серьезно не пострадал, и зацепил корж канатом с обеих сторон.

Отделившись от площадки вместе с вплавленными в него железными ящиками, инструментами, торчащими прутьями гребков, корж поплыл в воздухе к концу здания, где собрались автогенщики, чтобы разрезать его на части.

Обычно в ночной смене бывают только люди, непосредственно занятые работой, но, придя на третью опытную плавку, Ротов увидел в полном сборе инженеров отделов и многих сотрудников Института металлов. Был здесь и старый профессор. Напуганный аварией, он предусмотрительно держался поодаль.

Машинист скачивал шлак. За его спиной снова стоял кто-то. Присмотревшись, Ротов узнал Шатилова. «Что ему нужно здесь? Ведь он работал в утренней смене. — И догадался: — Ага, вдохновитель».

Шлак сходил уже небольшими порциями, иногда увлекал за собой сильно искрившийся металл, пугая собравшихся: не сорвет ли снова порог?

— Довольно! Выезжай! — заглянув в печь, крикнул Ротов. — Да поосторожнее.

Машинист медленно вывел мульду из печи и отъехал в сторону. Вырвался общий вздох облегчения. Директор подошел к завалочной машине.

— Молодцы. Чья мысль?

— Его. — Машинист указал на Шатилова.

— Да ты что? Предложение твое, — запротестовал Шатилов.

Ротов подозвал Макарова.

— Представьте проект приказа: каждому по месячному заработку и по бостоновому костюму из моего фонда.

— И с них по пол-литра, — машинист показал на весело болтавших в стороне подручных. — От такой мучиловки избавились — теперь за гребок не возьмутся.

— Нельзя рабочий класс обижать, — шутливо отозвался директор. — Зайдите ко мне — спирта выпишу. Но только перед выходным.

— Вот жизнь пошла! — обрадовался машинист. — Раньше такую аварию сделаешь — «строгача» по меньшей мере получишь, а теперь — премию.

— Вторую сделаешь — получишь и «строгача», — охладил его Ротов.

Хотя Гаевой считал, что ему совершенно нечего делать ночью на выпуске плавки, он все же не удержался и пришел в цех. Общее нервное напряжение сразу же передалось и ему. Он непроизвольно напрягал мышцы, когда подручный доставал пробу, словно не подручный, а он держал в руке тяжелую ложку, словно сам нес ее, наполненную жидкой сталью, стараясь не проронить ни капли, а затем сливал огненной струйкой в одну точку на чугунную плиту. А когда подручные пробивали лётку длинным стальным ломом, он всем телом подавался вперед, будто помогал им. Заметив эти свои непроизвольные движения, взглянул на Ротова. Тот тоже сопровождал каждый удар движением корпуса.

Наконец металл ринулся в ковш. Ротов тронул Гаевого за плечо.

— Поедем ко мне, Гриша, расскажешь о Москве. Результата ждать долго. Анализ еще ничего не даст, важна структура металла. Пока прокатают, обработают, пока на полигоне испытают — двое суток пройдет.

…На полигон Гаевой приехал той же автомашиной, на которой везли «карты» — образцы брони для испытаний.

Ротов и начальник бронебюро Буцыкин стояли около противотанковой пушки, внимательно рассматривали снаряды, разложенные на помосте из досок.

— Горишь? — спросил Ротов Гаевого, заметив в его глазах знакомый огонек возбуждения.

— А ты нет?

Ротов махнул рукой и отвернулся, чтобы скрыть волнение.

Грузовик подъехал к брустверу из толстых бревен, за которым был насыпан высокий земляной вал, грузчики начали сбрасывать карты. Работали они согласованно и быстро, однако Ротов не удержался, чтобы не поторопить их. «Нервничаю, — отметил он. — Но разве будешь спокойным, когда вот-вот должно решиться все и завод либо перейдет на массовое производство брони, либо снова искания?»

Карты установили, и наводчик занял свое место у пушки.

Выстрел и разрыв снаряда слились в один звук. От бревен веером полетели щепки.

Гаевой пытался рассмотреть карту в бинокль, но дрожала рука, и, сунув бинокль в карман, он побежал по полю, догоняя крупно шагавшего директора.

Ровная, словно высверленная пробоина зияла в левом верхнем углу карты.

— Не может быть… — не веря глазам, процедил Ротов и, ссутулившись, пошел назад.

Остальные карты были пробиты так же легко, как и первая. С последним выстрелом Ротов сел в машину и уехал, никого с собой не взяв.

Гаевой и Буцыкин пошли пешком. Дорогой они не перебросились ни словом. Перед тем как разойтись, Буцыкин взял парторга за локоть.

— Я хотел бы… мне хочется убедить вас… уверить, — сбивчиво произнес он и посмотрел на Гаевого, словно желая угадать, как будут встречены его слова. — Могут подумать, что я торжествую, доказав свою правоту. Это не так. Я очень хотел бы ошибиться…

Гаевого тронула искренность тона Буцыкина.

— Плохо я о вас никогда не думал, — произнес он. — А радоваться в данном случае мог бы только мерзавец.

20

С полигона Ротов уехал домой — в угнетенном состоянии не хотелось быть на людях.

Он бочком скользнул в свою комнату мимо жены и заперся.

У Ротова выработалась привычка забывать о доме, когда он находился на заводе. Проходные ворота и дверь кабинета были тем рубежом, через который мысли о доме не проникали. Ему хотелось выработать и другую привычку — переступив порог своей квартиры, хотя бы на время забывать о заводе. Но это не удавалось. Пришлось ограничиться полумерой — не вносить в семью заводских настроений. У жены достаточно своих забот и дома и на эвакопункте. Ротов неодобрительно относился к тем людям, которые всем делились с женами. «К чему это? — думал он. — Твою радость жена разделяет наполовину, а горесть переживает вдвойне».

Странное поведение мужа озадачило и взволновало Людмилу Ивановну. Она позвонила Мокшиной — та не знала, что произошло на заводе, Гаевого не оказалось ни в парткоме, ни в гостинице. Диспетчер завода тоже ничего вразумительного не сказал.

В комнате Ротова некоторое время было тихо. Потом Людмила Ивановна услышала, как муж приказал по телефону Макарову прекратить на время отливку опытных плавок, и поняла: не выходит у них.

Ротов лежал на диване и мучительно думал. Стыдно было перед наркомом, который гарантировал удачный исход опытов правительству и ЦК. Но более всего угнетала утрата перспективы. Плавка проведена безупречно, иного способа выплавлять эту сталь не было.

При другом стечении обстоятельств Ротова беспокоила бы потеря собственного престижа, — он, директор, считавшийся знатоком сталеплавильного производства, сварил плавку, которая, по существу, оказалась браком. Сегодня было не до личного авторитета. Ротов восстановил в памяти весь ход плавки: характер кипения, температуру металла, время выдержки в ковше. Все было проведено как нельзя лучше. И прокатана плавка отлично. Неужели подвели термисты? Но ведь проба, отрезанная от испытывавшегося броневого листа, имела ровное волокно. А это полностью подтверждало правоту Кайгородова и Макарова. Как могло случиться, что при хорошем анализе и прекрасной структуре стали ее механические свойства оказались такими низкими?

«Все же нужно проверить термообработку», — решил Ротов, цепляясь за последнюю надежду.

Зазвонил телефон, Ротов неохотно поднял трубку. На линии был нарком. Ротов с удовольствием увильнул бы от этого разговора, но деваться было некуда.

Выслушав доклад директора, нарком сказал коротко:

— Этого не может быть.

В трубке затихло. Ротов уже решил было, что их разъединили, как нарком заговорил снова:

— Каковы условия термообработки?

— Нормальные.

— Сами проверили?

Это был обычный вопрос наркома. В серьезных случаях он требовал, чтобы руководитель лично проверял ход операции.

— Мне доложили, — неохотно ответил Ротов.

— Я понимаю. Проще поверить другому, чем проверить самому. Проверьте работу в термическом цехе.

Ротов повеселел — ободрило совпадение мнений. Он отпер дверь, и тотчас в комнату вошла Людмила Ивановна.

— Что с тобой, дружок? — участливо спросила она, положив ему на плечи маленькие руки.

— Хотелось побыть одному, Милочка, одуматься.

— Ну и как? — попробовала выпытать Людмила Ивановна, хотя знала, что это почти бесполезно: захочет — расскажет сам, не захочет — никак не упросишь, не заставишь.

— Одумался. Еду.

— А обедать?

— Обедать потом. — Ротов поцеловал жену.

— Когда? После войны?

— После! — крикнул он уже из передней.

Лихорадочное возбуждение овладело Ротовым. Такое состояние бывает у изобретателя, ухватившегося за нить, ведущую к изобретению, у следователя, открывающего тайну преступления.

Сначала Ротов побывал на полигоне, забрал в машину несколько пробитых карт, потом заехал в термический цех, а шофера отправил в лабораторный с запиской: «Немедленно приготовить пробы на излом и доставить мне, где бы я ни был».

Уже подходя к кабинету начальника термического цеха, Ротов услышал возбужденные голоса за дверью и, открыв ее, увидел, что здесь идет совещание. Проводил его Мокшин.

«Ну и упорен. Ни на минуту не унывает», — с завистливым восхищением подумал Ротов.

Несколько человек встали, уступая директору место, но он сел на свободный стул у двери.

Споры продолжались, однако инженеры уже выступали без азарта, осторожно подбирая слова. Говорили о природе металла, об особенностях технологии, определяющих разность его свойств; приводили в пример бессемеровскую и мартеновскую сталь, которые, несмотря на одинаковый анализ, различно ведут себя при механических испытаниях.

Ротов удивлялся терпению, с которым главный инженер выслушивал всех подряд, никого не перебивая, не поправляя, словно соглашался с каждым. Он только произносил: «Кто следующий?»

В заключение Мокшин резюмировал выступления:

— Из сказанного всеми вытекает, что термисты требуют изменить режим закалки новой брони, а также провести испытания, чтобы установить оптимальный режим.

— Чтобы доказать, что из этого металла брони не будет, — вставил Буцыкин, упорно отстаивающий свои позиции.

— Да, режим нужно менять, — подтвердил старший термист.

— А вы его ни в чем не изменили? — спросил Мокшин.

Термист протянул паспорт.

— Ни в чем.

— А при термообработке карт?

— Допущено небольшое изменение, — сказал молодой мастер.

— Какое, товарищ Смыслов? — насторожился Мокшин, рассматривая нескладное смуглое лицо, источенное редкими, но глубокими оспинами.

— По совету товарища Буцыкина мы изменили температуру нагрева.

— Как? — не выдержал директор, метнув гневный взгляд на начальника бронебюро.

— Снизили ее.

— Черт бы побрал и вас и Буцыкина! — взвился Ротов. — Значит, не прокалили лист? — Он подошел к телефону, вызвал лабораторию и спросил, готовы ли пробы на излом. Узнав, что их повезли, сел на свое место.

— Я считаю, что прежде всего нужно повторить закалку листов без изменения режима, — пробасил Мокшин. — На этом категорически настаиваю.

Мнение Мокшина совпало с мнением Ротова, и тот кивнул головой.

На асфальте за окном резко затормозила машина, и в кабинет вошел взволнованный начальник лаборатории. За ним двое рабочих несли изломанные карты.

Ротон схватил пробу. В изломе были и волокна и кристаллы.

— Ну вот, полюбуйтесь! Прокалили…

Радость этого открытия заглушила у директора недовольство работой термистов. Снова вспыхнула надежда на благополучный исход испытаний.

Озадаченный Буцыкин развел руками. Даже лысина его сморщилась от удивления.

Ротов вплотную подошел к Смыслову.

— Ответственным за вторичную обработку листов назначаю вас, товарищ…

— Смыслов, — подсказал Мокшин.

— …Смыслов. Немедленно приступайте к делу. Буцыкина не слушайте. Он ведь верит только себе. И выдержите инструкцию точно, градус в градус.

21

У кабинета начальника Пермяков и Шатилов долго расхаживали в нерешительности.

— Повременим, — убеждал Пермяков. — Настроение у него сейчас дрянное.

— Хорошего можем и не дождаться, — возразил Шатилов. — То подину срывает, то броня простреливается. Да и ждать некогда — к ремонту готовиться нужно. Когда печь сломают, поздно будет. Пошли!

Макаров встретил их без обычной приветливости.

— Василий Николаевич, при переделке печи на увеличенный тоннаж получается выигрыш в производительности? — скороговоркой спросил Шатилов.

— Конечно, — вяло ответил Макаров.

— Значит, примете наше предложение? — обрадовался Пермяков, придвигаясь ближе к столу.

— Я о нем еще не слышал.

Шатилов рассказал.

Устало улыбнувшись, Макаров достал из ящика письменного стола чертеж, развернул на столе, прижал углы книгами, чтобы не сворачивался.

— Она! — воскликнул Шатилов, рассмотрев чертеж.

— Триста тонн! — восхищенно протянул Пермяков, прочитав надпись под чертежом. — За чем же остановка?

Макарову было жалко разочаровывать друзей. Но что поделаешь?

— За немногим, — отозвался он. — За разрешением на реконструкцию.

— Кто не разрешает? — спросил Пермяков с угрозой в голосе, словно собирался сейчас же расправиться с виновником.

— А кто разрешит? — вопросом на вопрос ответил Макаров. — И как на нашем газе такую плавку сварите?

— Да ведь сейчас, пока газу мало, самое время на ремонт становиться, — разгорячился Иван Петрович. — А когда новую батарею на химзаводе пустят, тогда только и работать. Вот бы для нового газа новую печь справить!

— С директором говорили? — осведомился Шатилов.

— Получил отказ. Советует повременить: и так-де план напряженный, а вы еще с реконструкцией. Разве можно сейчас лишних восемь суток стоять?

— И вы сразу остыли? — попрекнул Пермяков.

— Нет, не остыл. Но вынужден повременить.

Шатилов не стал дожидаться, пока Иван Петрович закончит все свои дела, и ушел с завода против обыкновения один.

Дома он сразу лег в постель, к удивлению Бурого даже не взяв в руки книгу.

— Не ладится что?

— Все ладится, — коротко ответил Василий и, повернувшись к стене, уткнулся лицом в подушку.

Утром, едва открыл глаза — тотчас вспомнил о вчерашнем разговоре с Макаровым и решил при первом же удобном случае поговорить с директором.

В тот же день, встретив Ротова в цехе, Шатилов торопливо стал излагать ему сущность своего предложения.

Ротов не выносил разговоров на ходу и резко оборвал сталевара:

— Ясно, ясно. Сейчас это неосуществимо. Лучше думайте, как побольше взять с этой…

От глаза опытного сталеплавильщика не ускользнуло, что на печи не все в порядке — подручный метался у заслонок, потом опрометью бросился к рукоятям управления.

Перепрыгивая через ящики с материалами, Шатилов помчался к печи и увидел: против четвертого окна со свода свешивались сосульки.

Подошел директор, достал стекло, взглянул на свод и побагровел.

— Мировые проблемы решаете, а за печью не смотрите! Жжете нещадно! Теперь мне понятно, почему вы скоростник!..

Попало Шатилову и от Макарова на рапорте. Василий не оправдывался, ни на кого не ссылался. Молчал и главный виновник происшествия — подручный. Но совесть в конце концов преодолела страх, он поднялся и заявил:

— Поджег свод я. Мне была поручена печь.

— Ладно. Ты при чем? — вспыхнул Шатилов. — Печь ведет сталевар, он за нее и отвечает, — и обратился к начальнику: — Моя вина.

Разговаривать с Ротовым Пермяков ни за что не решился бы — советчиков тот не любил и ничьих советов не принимал. Идти к Мокшину считал бесполезным: доменщик. Правда, после заседания парткома он несколько изменил мнение о главном инженере — решительный, в вотчину директора полез, очертя голову, словно к медведю в берлогу. Писать наркому? Долго. Решил обратиться к парторгу. Он уважал Гаевого еще с тех времен, когда тот, молодой партийный работник, вел на заводе отчаянную борьбу с консерватизмом иностранных специалистов и всеми, кто их поддерживал.

Договорившись с Гаевым по телефону, Пермяков взял с собой Шатилова, пригласил и Макарова. Василий Николаевич пошел с явной неохотой: Ротова все равно не переубедить, да он, может быть, и прав.

Гаевой вопросительно посмотрел на вошедших, соображая, что привело их к нему.

— Вот, полюбуйтесь. — Пермяков указал на Макарова. — Неплохой инженер, хороший начальник, понимает выгоду большегрузных печей и не борется за них. Что вы на это скажете?

— Поподробнее, — потребовал Гаевой, удивленный тоном Пермякова. Он знал, что с Макаровым у того никаких столкновений не было, и даже беспокоился иногда: уж не подмял ли под себя начальник цеха секретаря партийной организации?

— Подробнее доложит Шатилов.

Шатилов поделился своими мыслями о реконструкции печи скоростными методами.

— Ты уверен в том, что идея правильная? — спросил Гаевой Макарова.

— Уверен.

Гаевой позвонил в приемную директора и, узнав, что Ротов у себя, предложил пройти к нему.

Ротов встретил их недружелюбно, скосил глаза на Шатилова.

— Вы что, товарищ Макаров, на расправу ко мне этого поджигателя привели? Сами не можете наказать?

— Этот вопрос у нас в «разных». На повестке дня другой, — отшутился Гаевой и рассказал директору о предложении Шатилова и Пермякова.

— Сталевару я уже сказал свое мнение. Пусть бережет ту печь, на которую поставлен, а не думает о другой, — со сдержанным негодованием ответил директор.

— Он ее бережет, — вступился Макаров. — Он дает металла больше других, а это…

— Дает больше потому, что больше жжет! Нечего его защищать.

— У нас этот вопрос в «разных», — повторил Гаевой, уже с суровой интонацией. — Так как же с большегрузной?

Ротов перевел глаза на Гаевого, сказал:

— Нарком не разрешит. Печь простоит восемь лишних суток. Посчитайте-ка, сколько недодадим металла.

— Так ты с наркомом и говорить не будешь? — спросил Гаевой.

— Нет. Это бесполезно.

— Тогда вы свободны, товарищи, — сказал парторг и, с трудом дождавшись, когда закрылась дверь кабинета, не на шутку рассерженный, вскипел: — Возмутительно! К тебе пришел сталевар, лучший работник, гордость завода, а ты его как мальчишку…

— Он для меня и есть мальчишка, да еще провинившийся!..

— У него первый поджог!

— Солдата не спрашивают, заснул он на посту в первый раз или всегда спит.

— Да ведь так тебе никто ничего советовать не будет!

— А я не во всех советах и нуждаюсь, — продолжал упрямиться Ротов.

— Слушать надо всех, чтобы отобрать самое дельное.

— У меня тридцать тысяч на заводе. Если все начнут советовать…

Гаевой посмотрел на Ротова так, что тот оборвал фразу на полуслове.

— Все-таки, что ты думаешь о большегрузной печи? — спросил парторг.

— Не любит нарком таких переделок. Недавно при проектировании одного цеха он приказал сделать так, чтобы производственники не могли потом уродовать цех, перегружать печи и переводить их на увеличенный тоннаж.

— Это было до войны. Ладно, не хочешь говорить с наркомом — я поговорю. Да мне, пожалуй, и удобнее.

Ротов задумался.

Настаивать на реконструкции печи (в несвоевременности этого он был уверен) ему не хотелось, а допустить разговор парторга с наркомом и вовсе не было желания — если Гаевой добьется своего, как будет выглядеть он, директор? Но сдаться сразу было не в его характере.

— Не перестаю удивляться тебе, Григорий Андреевич, — сказал Ротов примирительно. — Сначала надо одно решить, потом за другое браться. Пойми по-человечески: все мои мысли броней заняты, да ведь и твои тоже. У меня нервы натянуты, как струны, в ожидании испытания на полигоне.

Гаевой сочувствующе посмотрел на директора.

— Сегодня я, пожалуй, неправильно поступил, придя к тебе, — сознался он. — Лучше было дождаться испытаний. Ты стал бы добрее, на людей не набрасывался бы… Но нельзя же заниматься чем-то одним в ущерб остальному.

— Основным — можно. А в общем — дай подумать дня два. Мне кажется, нам все-таки удастся сократить ремонт еще часов на тридцать. Вот тогда можно разговаривать. У меня большегрузная в личном плане давно стоит. Вот. — Он протянул большой блокнот, открыв его на первой странице.

Не торопясь, Гаевой перелистал блокнот. Ротов ежедневно вносил в него все, что требовало особого внимания, вычеркивал сделанное, нерешенные дела переносил в листок следующего дня. Запись «реконструкции м. п.» встречалась на каждой странице.

— Что ж, потерпим, пока испытают броню, — согласился Гаевой.

22

На полигоне собралось людей больше, чем при первом испытании. Ротов нетерпеливо топтался у пушки, Макаров непрерывно и жадно курил, прикуривая папиросу от папиросы. Даже начальник полигона, старый, видавший виды артиллерист с глубоким шрамом через всю щеку, заразился общей нервозностью и суетился. Биноклей он не дал: знал, что после первого же выстрела все побегут смотреть броню.

В последнюю минуту приехал Мокшин.

Ротов сказал ему с укоризной:

— Будет скандал, если позвонят из наркомата и никого не найдут на заводе.

— Ничего, Скандал будет, если брони не будет, а получится — нам простят.

Услышав выстрел, Ротов повернул голову в направлении бруствера. Взрыв во все стороны разметал щепки.

— Ничего не могу понять, — сказал он, разводя руками. — Лист калил сам, от каждой карты у меня проба. Прекрасное волокно.

Никто не обратил внимания на смущенного артиллериста, который возился у пушки, поправляя прицел. Он зарядил пушку и выстрелил снова.

Щепок не было. Только пронзительно засвистели в воздухе осколки снаряда. К листу, неуклюже раскидывая ноги, побежал артиллерист. Осмотрев карту с обеих сторон, он вдруг выпрямился, снял шапку, бросил вверх, поймал на лету и замахал ею в воздухе, сзывая всех.

Инженеры опрометью побежали к нему.

Карта стояла целехонькая. Только небольшая вмятина была в том месте, куда попал снаряд.

— А первое попадание где? — закричал Ротов. — Где первое?

— Первое в бревне, — без всякого смущения ответил артиллерист. — Затуркали наводчика: скорей да скорей — и взял человек чуть-чуть выше. Первоклассная броня! — восхищенно похвалил он и, сложив кукиш, протянул его в сторону запада: — На-кось, выкуси!

Мокшин, возбужденно поблескивая глазами, откровенно загляделся на счастливое лицо директора.

Инженеры не знали, кого поздравлять, — работали все. И, словно сговорившись, они окружили артиллериста и стали жать ему руку. Только Буцыкин стоял в стороне и виновато улыбался.

— Разрешите поздравить вас, товарищи, с освоением новой марки стали, — торжественно и непривычно приветливо заговорил Ротов. — С завтрашнего дня мы переходим на выплавку этой стали и дадим ее столько, сколько потребует от нас фронт!

Он пожал руку каждому инженеру, Гаевому — последнему, но крепче, чем остальным.

С полигона Гаевой ушел вместе с Макаровым и Кайгородовым. Он чувствовал себя словно очнувшимся после долгого и мучительного сна. На душе было легко и спокойно, и впервые за много дней он вдруг увидел широкую, скованную льдом реку, заснеженную степь и залюбовался мягкими тонами зимнего заката.

— Молодчина Ротов, добился все-таки разрешения на опыты! — восхищался Кайгородов. — Не выскажи он свою точку зрения наркому, долго мучились бы еще с броней. А вообще недолюбливаю я его. Тяжелый человек.

— Смельчак, — с уважением произнес Макаров, и парторг порадовался тому, что авторитет директора растет. Гаевой никому, даже Макарову, не сказал, что летал в ЦК.

Остановились у здания мартеновского цеха.

Навстречу им бежал Шатилов.

— Как броня? — крикнул он еще издали.

— Лучше быть не может! — широко улыбаясь, ответил Макаров.

Шатилов помчался к печи, чтобы сообщить счастливую весть бригаде.

Не заглянув в партком, Гаевой пошел к Ротову — хотелось еще побыть в атмосфере радости и успеха.

К удивлению Гаевого, Ротов сидел пасмурный. Он мельком взглянул на парторга и тотчас отвел глаза.

— В чем дело? — недоуменно спросил Гаевой.

— Не в чем, а в ком! — фыркнул Ротов. — В тебе дело. Ты всегда в неприятность втравишь.

— А пояснее?

— Доложил я наркому о броне. Он поздравил, спросил, что нам нужно, а я возьми и попроси лишних шесть суток на реконструкцию печи.

— И что?

— И получил по заслугам. Ответил вежливо, но вразумительно: «Вы потеряли ощущение реальности обстановки». Вот тебе пояснее…

Весь остаток дня преследовала Гаевого эта фраза, с ней он и уснул. Вскоре ему приснилось, будто идет он по мартеновскому цеху и слышит за собой резкий, настойчивый звонок завалочной машины. Свернул в сторону — снова звонок, направился в другую — и опять звонок. Открыл глаза — надрывается телефон. Звонили из Москвы.

— Разбудил? — спросил секретарь ЦК. — Раньше позвонить не мог. Передайте коллективу благодарность за освоение новой броневой стали. Ваши рабочие и инженеры еще раз доказали, что не только наука прокладывает пути производственникам, но и производственники — науке.

— Поддержите нас еще в одном, — попросил обрадованный Гаевой и поведал о перипетиях с большегрузной.

— Преждевременное предложение, — сухо ответил секретарь ЦК. — Надо читать сводки и между строк. Стабилизация линии фронта дается ценой упорных боев. Положение таково, что, может быть, сегодня тонна стали нужнее, чем полторы через неделю.

23

Работа восьмой печи привлекала внимание Макарова — кривая выполнения плана поползла вверх, сталевары стали вести себя спокойнее, жалобы при приемке смен прекратились.

Сначала Макаров думал, что сталевары по-приятельски покрывают грехи друг друга, и, приняв рапорт, заглядывал на печь. Но все было в порядке. Если же сталевар и допускал какой-либо промах, то, сдавая смену, сам заявлял об этом.

Так, однажды во время рапорта Бурой на вопрос Макарова о том, как он сработал, ответил неохотно, понурив голову:

— Плохо, товарищ начальник. Свод поджег против пятого окна.

— Сильно?

— Да процентов десять премии можно с меня снять.

Макаров был удивлен честным признанием сталевара. До сих пор он знал Бурого другим: накуролесит — и с пеной у рта доказывает, что виноват не он.

— Что с ним сталось? — спросил Макаров Пермякова, когда они остались вдвоем. — Ваша работа?

— Враждовать перестал. Сейчас, когда Бурой смену подготавливает к сдаче, он не о рапорте в первую очередь думает, не о начальнике, с которым привык спорить, а о товарище, упрек которого руганью не перекроешь, успех которого — твой успех, а неудача — твоя неудача. Дружнее стали. К тому же Бурой — общественное лицо: руководит рабочим контролем в столовой. Все свое красноречие там растрачивает. На поваров такого страха нагнал — как никого боятся.

— Не думал, что вы с ним так быстро справитесь, — признался Макаров.

— Справился? До этого еще далеко. По-прежнему пьет. Недавно в общежитии такое устроил… А натура его мне нравится. Горяч. Его энергию только нужно куда следует направить. Вот с апатичными, безвольными — худо. Их труднее воспитывать. А все-таки таких, как Бурой, я люблю.

— Надеюсь, не только таких? — улыбнулся Макаров.

— Не только. Разных — по-разному. Возьмите Смирнова или Шатилова, например. Без единого пятнышка парень, насквозь просвечивает. Кем будет лет через десять Шатилов? Начальником цеха. И надо его к этому посту заранее готовить. А то у нас иногда как получается? Назначат, предположим, начальника цеха главным инженером, и смотришь — не тот уже человек. И говорит иначе, и голову держит по-другому, и особого почтения к себе требует. Не понимает одного: есть авторитет должности, а есть авторитет личности, — и уже официальным тоном добавил: — Плакатист мне нужен.

— Для чего? И так весь цех в плакатах, — запротестовал Макаров.

— Это верно, но не заметили ли вы, что наша наглядная агитация какая-то… — Пермяков замялся, подыскивая подходящее слово, — ну, больно стабильная. Оперативная агитация нужна, живая. Вот на фронте. Кончился бой, глядишь — уже боевой листок по бойцам пошел. Узнают, кто как воевал. И у нас бы так. Выпустили скоростную плавку — «молния», плохую — тоже «молния». Каждый день. А сейчас что? Призывы висят, а как их выполняют, коллектив узнает с опозданием.

— В этом вы, пожалуй, правы. Но где такого плакатиста найти?

— Я уже нашел. На фронте убит один наш машинист. У него сынишка остался четырнадцати лет. Матери тоже нету.

— Четырнадцати? Кто же его в цех пустит, малолетку?

— Не беспокойтесь, пустят.

— Где отыскали?

— Отыскал не я, а Дмитрюк в детдоме. Упрямый паренек. Не хочет оставаться там — и все. «Или в цех возьмите, говорит, где батя работал, или беспризорничать пойду». Вот и выбирай. Не пускать же его на улицу. Очень прошу уважить паренька.

— Хорошо. Приведите — посмотрим.

— Да он тут. — И Пермяков с юношеским проворством вылетел из комнаты.

Через несколько минут в кабинет вошел мальчуган, сделал несколько нерешительных шагов и остановился.

Он был низкорослый. Огромные серые глаза смотрели с затаенной грустью, но задорный нос и по-детски смешно надутые губы смягчали это выражение.

Макаров на мгновение закрыл глаза: мальчик напомнил ему умершего сына.

— Подойди, сынок! — мягко сказал он. — Как тебя зовут?

— По-разному звали. Папка — Петром звал, мамка — Петей, ребята — Петюхой называют, а кто Петухом.

У Пети ломался голос, деланный басок неожиданно срывался на дискант, и Макарову стало смешно: в самом дело петух.

Он долго убеждал Петю продолжать учиться в школе, обещал помочь, но мальчик стоял на своем.

— Батя с одиннадцати лет сам себя кормил, а мне уже четырнадцать. Никуда я из батиного цеха не уйду.

Вошел Дмитрюк — он умышленно задержался, чтобы не мешать разговору.

— Ну, кто кого уговорил? — спросил он, зная, что Петю переубедить не удастся.

— Возьмем, — решил Макаров. — Но как с охраной труда?

— Уже разрешили взять в штат плотником.

Макаров повертел в руках приемный листок, подписал его и взял с мальчугана слово, что с начала учебного года пойдет учиться в школу.

Петя порылся в недрах своего кармана, отыскивая платок, но не нашел, сочно шмыгнул носом и, потянувшись через стол, степенно поблагодарил Макарова, пожав ему руку.

— Вот и кончилось у него детство… — покачал головой Макаров и задумчиво посмотрел на дверь, которую осторожно закрыл Петя.

— Ничего… — возразил Дмитрюк. — Пермяков обещал в плотницкой устроить, а там он всем сыном будет. Присмотрят, чтобы не совался, куда не надо, чтобы поел вовремя. Больше четырех часов работать не придется. И на забавы времени хватит.

24

Макарову нездоровилось — сказалось перенапряжение последних дней. Он позвонил в цех и, узнав, что дела идут нормально, решил, к великому восторгу Вадимки, не ехать на вечерний рапорт — поручил провести его своему заместителю.

Вадимка отказался идти спать. Он прилег рядом с Василием Николаевичем так же, как, бывало, ложился с отцом, и шепотом спросил: «А почему тетя Лена у нас такая грустная растет?»

Василий Николаевич прыснул, но, взглянув на жену, заметил в глазах у нее слезы.

Надо было как-то отвлечь ее, и Макаров рассказал о разговоре с Ротовым.

— Гаевой, говоришь, у него остался? — спросила Елена. — Ну, он уговорит.

— И я так думаю. Если уж Григорий чем-то займется, то доведет до конца.

С улицы донесся зловещий, заплетающийся говор ветра. В стекло беспокойно застучала ветка березы, как человек, просящий в ночи у хозяев крова.

Елена вздрогнула, зябко поежилась.

— Жутко.

— А знаешь, о чем я думаю в такие ночи?

— Знаю, — одними губами сказала Елена, побледнев, и безвольно уронила голову на сцепленные пальцами руки.

Макаров понял, что она представила себе одинокую могилку сына в степи на полустанке, и мысленно выругал себя за неосторожность. Тихонько, чтоб не разбудить заснувшего ребенка, встал с кровати, взял теплый платок и накинул его на опущенные, дрожащие плечи жены.

Елена признательно кивнула головой и отбросила со лба прядку непокорных волос. Еще год назад она выглядела так молодо, что порой походила на школьницу. Но со смертью сына появились сединки (впрочем, они легко терялись в светлых волосах), у глаз собрались морщинки — легкие, тонкие, но их не спрячешь.

— Вот так на все лады завывал ветер, когда хоронили Витюшку, — произнесла Елена, глотая слезы, и, не выдержав, беззвучно зарыдала.

Раздался телефонный звонок, резкий, продолжительный. Василий Николаевич схватил трубку и долго еще слышал треск звонка. Так телефонистки вызывали абонента для директора или на аварию.

На линии был нарком. Он осведомился о работе цеха и спросил, каково его, Макарова, мнение об увеличении тоннажа печей.

— Я считаю, что только это даст возможность выплавлять миллион тонн стали в год.

— Значит, вы поддерживаете предложение Ротова?

— Ротова? — переспросил Макаров и осекся.

— А разве это предложение ваше?

— Нет, это инициатива сталеваров Шатилова и Пермякова.

В трубке стало тихо, и Макаров по индукции слышал, как телефонистка вызывала Серовский завод.

— Мне Ротов не сказал об этом, — наконец произнес нарком. — Что ж, очень хорошо, если у вас такие сталевары. Поддержали?

Макаров коротко рассказал, как было дело. Нарком усмехнулся.

Теперь мне все понятно. Директор, очевидно, считает, что если он руководит коллективом, то все рационализаторские предложения, рождающиеся в коллективе, должны исходить от него.

— Товарищ нарком, — вступился за Ротова Макаров, — сталевары предлагали увеличить завалку до двухсот пятидесяти тони, я — до трехсот, а Ротов одновременно с нами — до трехсот пятидесяти. Первенство, таким образом, за ним.

— Ладно, не в этом суть, — сказал нарком и распорядился: — Включайтесь и вы в подготовку к реконструкции, товарищ Макаров.

— Но ведь вы директору отказали.

— Да, долго стоять нельзя. Уложитесь в сроки обычного большого ремонта.

— Как? — удивился Макаров, решив, что ослышался.

— Чему удивляетесь? На Магнитке уложились в эти сроки. Описание сверхскоростных методов ремонта наркомат вчера разослал по заводам, но я посоветовал Ротову не ждать, а послать инженеров для изучения опыта на месте. Подину печи и отдельные участки разрешаю взорвать.

— В действующем цехе?

— А в Действующей армии разве снаряды не рвутся? Приступайте и смотрите: ни часу более. За этот срок я поручился перед правительством.

Макаров положил трубку обрадованный и озадаченный. О таких сроках он до сих пор не слыхал. Он позвонил Гаевому и подробно рассказал о беседе с наркомом. Хотел позвонить и Шатилову, да вспомнил, что тот еще не пришел на смену.

— Ну, Леночка, предстоят горячие дела!

Елена грустно посмотрела на мужа, позавидовав его настроению.

— Тебе хорошо. Ты плоды своей работы видишь. А я? Что делаю я? — вымолвила она тягуче, с придыханием.

— Тоже немало. Рукавицы для бойцов вяжешь, над детским садом шефствуешь — там ведь дети бойцов, английский изучаешь.

— Я хочу отдать Вадимку в детский садик. Он уже достаточно подрос. Ты согласен?

Макаров знал, как сильно привязана жена к ребенку, как неохотно расстается с ним даже на короткое время, и, не поняв мотивов ее желания, спросил:

— Есть ли в этом необходимость?

— Есть. Рукавицы и шефство — не то. Этим и на досуге заниматься можно. Пора выполнить Гришин совет. Хочу на завод. Снаряды точить, как Мария Матвиенко. У нее трое детей, а работает.

— Смотри-ка! Ты еще в армию запросишься, — пошутил Макаров.

— Куда мне, трусихе! Помнишь, как бомбежек боялась? Первая пряталась в щель. А знаешь, в спеццехе много новеньких работает. Там и женщины и подростки. Неужели я хуже?

Макаров крепко обнял жену.

25

Ремонт печи для сталевара — процесс неприятный, глубоко прозаический. Вместо привычной интересной работы над металлом приходится ломать спекшиеся огнеупоры, грузить мусор, проверять качество кладки, спорить с несговорчивыми каменщиками.

Шатилов не любил ремонтов, но относился к ним терпеливо. И в Донбассе он бывал на всех участках, где только стучали молотки каменщиков, даже глубоко под землей, в дымоходах.

Это всегда не нравилось Дмитрюку.

— Ты что, не доверяешь мне? — ворчал на него старик. — Да тебя, жигуна, еще не замышляли, когда я эти печи строил!

Обрадованный тем, что их предложение одобрено (эту часть разговора с наркомом Макаров передал сталевару), Шатилов спросил начальника цеха:

— Премируете, Василий Николаевич?

«Женится, наверное, — решил Макаров, — деньги нужны».

— Обязательно. Поработаем, экономию подсчитаем — сумма получится, надо полагать, изрядная.

— Да я не о деньгах. — Шатилов досадливо отмахнулся. — Поставите меня на эту печь сталеваром?

— Поставлю, — пообещал Макаров. — И как лучшего сталевара, и как инициатора. На эту печь — самых лучших. Плавка-то в триста пятьдесят тонн!

В дверях Шатилов столкнулся с Дмитрюком.

— Останься, Вася, замолвишь словечко… — шепнул Дмитрюк.

Макаров вышел из-за стола навстречу старику, тепло потряс его руку. Дмитрюк проковылял к столу и сел.

— Пришел наниматься, — сказал он, теребя отрастающие усы.

— А эвакопункт?

— Там работа стихла, а я тихой работы ой как не люблю. Старикам живое дело нужно, а на этом заснуть можно.

Молча вынув из стола приемную карточку, Макаров заполнил ее и протянул Дмитрюку.

— Идите, Ананий Михайлович, в отдел кадров оформляться.

— А кем? Написали?

— Каменщиком, конечно. Оформитесь, а тут что-нибудь полегче подберем.

— Инспектором по качеству, — подсказал Шатилов.

— Рабочие нужны, а не инспектора, — строго ответил Дмитрюк. — Скоро будет у вас большой ремонт.

— Вы и об этом знаете?

— Ворон чует, где пожива, а каменщик — где ремонт. Прошу самую деликатную работу мне дать: выпускное отверстие заготовить и арочки для шлаковых лёток.

— Лучше Анания Михайловича их никто в мире не сделает. С других заводов к нему ездили учиться. Никто так кирпич к кирпичу не пригонит, — превозносил старика Шатилов.

— Хорошо, — согласился Макаров. — Даю вам отдельный участок работы. Дело такое…

— Сиди дед у печи и теши кирпичи, — вставил Дмитрюк другую свою поговорку. — Ну, спасибо, Василий Николаевич.

Шатилов провожал Дмитрюка до отдела кадров.

На площади, перед проходными воротами, на которых были установлены мощные репродукторы, они увидели огромную толпу рабочих.

Слышался голос московского диктора: «…враг терпит поражение, но он еще не разбит и тем более не добит…»

— Что передают? — спросил Дмитрюк рабочего.

— Не мешай. Слушай! — сердито бросил тот.

Дмитрюк обратился к другому рабочему.

— Приказ. Двадцать четвертая годовщина Красной Армии.

«…необходимо, чтобы с каждым днем фронт получал все больше танков, самолетов, орудий, минометов, пулеметов, винтовок, автоматов, боеприпасов…» — чеканно читал диктор.

— Будто специально для тебя, — шепнул Дмитрюк Шатилову.

Люди шли на вторую смену, и толпа рабочих росла. Из здания заводоуправления выбегали служащие — красный уголок не вместил всех. Многие не успели набросить на плечи верхнюю одежду и стояли налегке — в костюмах, в платьях.

Когда диктор дочитал приказ, на площади загремели аплодисменты.

Люди не расходились, ожидали повторения передачи. Хотелось снова услышать ясные и твердые слова приказа, вселявшие уверенность в победе над врагом.

Шатилова потянуло к Ольге. Но как его примут? Не рассердилась ли на него девушка за то, что так долго не появлялся?

Однако Ольга встретила гостя так, будто они вчера виделись.

«Не обрадовалась, не обиделась…» — недовольно подумал Василий.

Разговор не клеился.

— Видите, Вася, как плохо подолгу не навещать друзей, — укорила Ольга. — Отвыкаете, и говорить вам словно не о чем.

Шатилов с нескрываемой нежностью посмотрел на девушку и порывисто ответил:

— Отвыкаешь, когда не думаешь о человеке. А когда все время думаешь о нем — еще больше привыкаешь. Вы знаете, Оля, мне когда-то очень нравилась одна девушка. Только виделись мы редко — в разных городах жили. Я о ней ни на минуту не забывал, и от встречи к встрече она мне все роднее становилась…

— А вы ей?

— Я? — смущенно улыбнулся Шатилов. — У нее шел обратный процесс: отвыкала и совсем отвыкла.

Ольга смотрела в сторону, казалось, безучастно. «Жаль его, хороший он и такой непосредственный. Может быть, лучше сказать прямо: Вася, вы мне нравитесь совсем не так, как я вам». — И решила: «Скажу», — но взглянула в грустные глаза Шатилова — и язык не повернулся.

— Какие новости в цехе? — спросила Ольга, чтобы изменить тему разговора.

Шатилов потускнел, стал рассказывать вяло, неохотно. Ольга многое знала от отца и мысленно отметила, что Шатилов не упомянул о себе, о похвале наркома.

— А как занятия? — продолжала расспрашивать она.

— Занимаюсь большегрузной.

— Бурой папе говорил, что вы ворох учебников накупили, в техникум готовитесь.

— Отложил на время, — сознался Шатилов, краснея. — Не умею одновременно несколькими делами заниматься.

Ольге захотелось ободрить Шатилова. Прощаясь, она задержала его руку чуть-чуть дольше обычного и задушевно сказала:

— Не забывайте друзей, Вася, помните: в этом доме вам всегда рады. — Ольга улыбнулась какой-то светлой, чудодейственной улыбкой, от которой все вокруг, казалось, засияло.

Шатилов ушел окрыленный. Возвращаться домой не хотелось, и он зашагал по широкой аллее, где лежал свежевыпавший, еще не утоптанный и не запыленный снег. В радужных думах об Ольге он незаметно для себя поравнялся с театром и остановился. Отсюда хорошо был виден завод.

Четкие пунктирные линии огней окаймляли асфальтированные шоссе, пересекавшие завод в разных направлениях. Ярко светились огромные окна цехов. Высоко в небе созвездиями сияли огни на колошниках доменных печей. Изогнувшись коромыслом, уходила через реку бетонная плотина, залитая электрическим светом.

Вдруг небо вспыхнуло красным заревом, и огни померкли, как на рассвете. С горы широким огненным потоком хлынул расплавленный шлак, образовав огромную причудливую фигуру. Шлак быстро начал тускнеть, сделался багровым. Зарево в небе потухло, огни снова стали острыми. В этот миг новый поток низвергся с горы, и снова вспыхнуло зарево в небе, отражаясь, как при пожаре, тревожными бликами в окнах домов.

На шлаковой горе появилась огромная красная луна, потом вторая, третья — это в опрокинутых набок ковшах светила приставшая к стенкам корка раскаленного шлака. Но вот луны потускнели и исчезли совсем. На горе, как звездочка, заскользил огонек паровоза, увозившего ковши обратно в цех. Из трубы мартеновской печи вырвалось пламя, превратилось в большое горящее облако и исчезло так же внезапно, как появилось. За цехом вдали медленно двигались, словно плыли в воздухе, алые квадраты.

Шатилов пересчитал их — тридцать слитков. «Хорошая плавка, почти двести тонн! А будем же подавать на блюминг по пятьдесят слитков — более трехсот тонн с одной плавки. Эх, скорее бы!» — мечтательно подумал он.

Часть вторая

1

В оккупированном гитлеровцами донецком городе, растерзанном, голодном, безмолвном, продолжалась своя страшная жизнь. Никто не знал, что произойдет с ним завтра, даже сегодня, вернется ли он, уходя из дому, переживет ли ночь, ложась спать. Спасаясь от угона в Германию, люди старались заболеть, прятались в подвалах, на чердаках. Казалось, жестокий мор надвинулся на город, еще недавно шумный, как улей, и редкие жители ходят по улицам, будто обреченные на смерть. Большинство разбредалось по селам, меняя носильные вещи на хлеб, кукурузу, картофель. Покидали дома чуть свет, стремясь вернуться дотемна. Запоздавшие предпочитали ночевать в степи на снегу, лишь бы не попадаться ночью на глаза полицаям или жандармам.

Но и гитлеровцы чувствовали себя здесь как на раскаленных углях. Дорого обошлась их начальству гибель хозяйственной команды, поднятой на воздух при взрыве подпольщиками котельной электростанции. Коменданта города и шефа гестапо с ближайшими помощниками, не сумевших уберечь электростанцию, фашистское командование отправило на самый тяжелый участок фронта.

Начальником гестапо был вновь назначен фон Штаммер, не так давно снятый за провал агентурной сети. Штаммер старался изо всех сил. Заборы и стены домов запестрели приказами, в которых за малейшую провинность гражданам угрожали расстрелом. Полиция снова провела перерегистрацию паспортов и, дополнительно набрав полицаев, чаще устраивала облавы.

Шесть дней после взрыва котельной электростанции подпольная группа Сердюка не выпускала листовок, применяясь к новой обстановке. На седьмой день в лестничных клетках домов, на внутренней стороне заборов снова появились листовки. Эти листовки срывали полицаи, но чаще всего бережно отклеивали те, кто переносил их из дома в дом. Многие же просто заучивали их наизусть и передавали из уст в уста.

Однажды утром в ремонтную мастерскую Пырина пришла пожилая женщина и, достав из плетеной кошелки замок ручной работы, без ключа, молча положила его на стол. Пырин осмотрел затейливый механизм, взглянул на посетительницу, снова на механизм. Ошибиться было нельзя — об этом замке, как о пароле, говорил ему Сердюк. Алексей Иванович показал глазами на дверь в жилую часть домика.

В эти беспокойные дни Сердюк никак не ожидал прихода связной. Он рассчитывал, что свидание состоится позже, когда утихнет переполох, вызванный взрывом электростанции.

Связная потребовала детального отчета об организации взрыва и о положении в подпольной группе.

Сердюк подробно описал диверсию, рассказал, что, взорвав станцию, инженер Крайнев ушел в степь, чтобы перейти линию фронта, и о нем до сих пор нет никаких известий; Мария Гревцова служит в полицайуправлении, снабжает подпольщиков города документами и информирует их об операциях, намеченных полицией; Петр Прасолов работает в механическом цехе; младший брат Петра — Павел по-прежнему служит в кочегарке гестапо, использовать его пока не представляется возможным; Валя Теплова печатает листовки, Саша их распространяет. Этого парнишку он еще ни разу не видел, но знает: подпольщик отменный. Работает в бригаде по расчистке мартеновского цеха и все успевает. У него большая группа из ребят, неуловимых и смелых. Расклейка листовок — это их дело. Потерь в личном составе пока нет.

Внимательно выслушав Сердюка, связная стала расспрашивать о жизни и быте рабочих: что делают, чем питаются. Взяла со стола кусочек хлеба, похожего на жмых, бережно завернула его в чистый платок и положила в кошелку.

— В ЦК партии Украины покажу. Очень довольны вашей работой. Разгром гестаповской агентурной сети и взрыв электростанции выполнены блестяще. Спасибо вам.

Какой-то комочек подкатился к горлу Сердюка и помешал сказать то, что хотелось.

Связная заговорила снова:

— Мне поручено напомнить вам: ваша группа оставлена в тылу со специальным заданием — бороться с гестапо. Завод пусть вас не беспокоит: без электроэнергии он — труп. Листовки продолжайте выпускать. У вас это хорошо налажено. Но как же быть с гестапо? Может, удастся Павлу взорвать в кочегарке котлы?

— Котлы небольшие, эффекта от взрыва не получится.

— Придумайте что-нибудь получше. Если сил будет мало, обратитесь за помощью. Прошлый раз я вам дала явки. Не забыли?

— Как же. Помню.

— Решайте, что делать с гестапо. О городе, шахтах, железной дороге не думайте — там везде есть группы. Шахтеры не выдают на-гора ни крошки угля и не выдадут. У них крепкая организация. Потребуется в каком-нибудь деле ваше участие — получите задание, — и неожиданно попросила: — Андрей Васильевич, не найдется ли у вас чего-нибудь поесть? Последний раз ела еще вчера утром.

Сердюк засуетился. Как он не подумал об этом? На столе появился холодный вареный картофель и кукурузные лепешки, приготовленные Пыриным.

— Устали, Юлия Тихоновна? — участливо спросил Сердюк.

— Очень. Но скоро, кажется, отдохну. Мы с вами, возможно, больше не увидимся.

— Почему? — встревожился Сердюк, решив, что рвется эта связь, которая придавала столько сил, столько уверенности.

— Благодарю. Какая вкусная картошка. — Связная отодвинула тарелку. — Городская группа получает радиопередатчик. Как только наладится связь со штабом, радист свяжется с вами. Он пристроился на работу у немцев и прийти может только в воскресенье. Через него будете получать задания и отчитываться.

— Товарищ проверенный?

— Конечно.

— Возможно, активистом был неплохим, доносить не пойдет, а схватят, начнут под ногти иглы совать — и расскажет…

Связная посуровела.

— У нас нет способов точно определять, выдержит ли человек такой экзамен. Приходится верить. Без этого никакая работа немыслима. — И, помолчав, продолжала: — Подумайте над тем, как спасти рабочих от угона в Германию при наступлении Красной Армии. Шахтеры могут уйти под землю, а рабочие завода?

Простившись и взяв свою кошелку, связная ушла.

Последнее задание особенно подняло настроение Сердюка. «Значит, готовятся наступать наши. Пора бы! Под Москвой погнали, а здесь фронт неподвижен: ни туда ни сюда».

Подпольные группы в городе заметно активизировались. Антифашистские листовки стали появляться гораздо чаще. Много хлопот доставляла гитлеровцам группа, занимавшаяся порчей фашистских плакатов. Их не срывали, не замазывали, а корректировали. Вывесят немцы плакат с надписью: «Гитлер — избавитель», а наутро появляется приписка: «наших желудков от хлеба». Призыв к городскому населению переключиться на сельскохозяйственный труд заканчивался жирной строчкой: «Земля ждет вас». Ночью подпольщики приписали: «по три аршина на брата». На многокрасочном и многообещающем плакате «Я записался в Германию» появилась наклейка: «а я в партизанский отряд». Надписи ни стереть, ни отклеить было невозможно. Приходилось полицаям срывать плакаты.

Много шуму наделало убийство подпольщиками начальника полиции. Глубокой ночью в его квартире взорвалась мина. Расследованием установили, что мина была спущена в дымоход печи.

Комендант города решил похоронить погибшего с воинскими почестями. Гроб был установлен на грузовике, за которым шла рота автоматчиков.

Едва гроб коснулся дна могилы, как раздался оглушительный взрыв: и здесь оказалась мина. Из ямы вылетели щепы гроба и останки предателя. Четыре солдата, спускавшие гроб, остались лежать недвижимо, остальные разбежались. Гитлеровцы немедленно оцепили кладбище, но не скоро рискнули подойти к могиле и забрать убитых. А утром горожане читали на кресте у пустой могилы надгробную эпитафию: «Здесь должен был покоиться прах фашистского холуя, но оного земля не приняла». Внизу было приписано: «Собаке — собачья смерть».

Одна серьезная диверсия, проведенная в городе, говорила о связи городских подпольщиков с частями Красной Армии. Незадолго до войны на окраине города началось строительство квартала коттеджей. Стены уже были подняты на высоту этажа, когда из-за войны пришлось остановить работу. Гитлеровцы избрали этот район для стоянки танков.

И вот среди бела дня эскадрилья советских бомбардировщиков налетела на город и начала бомбить танки. Напрасно гитлеровские танкисты пытались завести моторы и вырваться из района бомбежки — ни одного танка не удалось сдвинуть с места.

На другой день комендант города разразился двумя приказами. В одном он запрещал населению хранить поваренную соль в количестве более полукилограмма на семью; в другом сообщал о смертной казни через повешение бывшего шофера гаража горкомхоза «за выведение из строя танков».

От Гревцовой подпольщики узнали, что этому патриоту удалось насыпать в бензобаки соль, отчего бензин потерял способность воспламеняться.

«Насыпали-таки им соли на хвост, — радовался Сердюк. — Такую операцию без взаимной радиосвязи провести нельзя. Значит, получен уже в городе передатчик».

И с этого дня он стал ожидать прихода радиста.

2

На территории завода, отданного в частное владение барону фон Вехтеру и именовавшегося теперь по старинке железоделательным, продолжались восстановительные работы. Изможденные рабочие уныло копошились среди руин. Только в бригаде, убиравшей груды кирпича и кучи мусора в мартеновском цехе, порой слышался смех. Во время перекура Сашка читал нелепые статьи из «Донецкого вестника» и издевательски комментировал их. За последнее время в бригаде появились колхозники, согнанные из окрестных деревень. Сначала они держались группкой, опасливо косились на отчаянного мальчишку во время его разглагольствований, но постепенно осмелели. Прибывший раньше всех Федор Штанько все чаще рассказывал о недавнем житье-бытье своего большого колхоза.

До начала работы и во время перекура бригада собиралась в шлаковике третьей мартеновской печи. Он был больше других и лучше сохранился. Вспоминали обер-мастера Опанасенко, который сжег свой дом вместе с поселившимися в нем гитлеровцами; сталевара Луценко, сброшенного гестаповцами в шахту.

В шлаковике постоянно топился камелек, огонь в котором поддерживал Сашка. Он никому не передоверял своих обязанностей, дававших ему возможность отлучаться в доменный цех за коксовой мелочью и по пути завернуть за необходимыми инструкциями в механический к Петру Прасолову.

Как-то в морозный январский день, когда Сашка, оставшись один, грелся у камелька, на пол упал кусок кирпича. Он с тревогой поднял глаза на свод шлаковика, но увидел только ровную отполированную пламенем поверхность. Нигде не было ни трещинки. Присмотревшись к куску кирпича, парнишка заметил, что он перевязан проволокой, за которую засунута свернутая бумажка. Сашка поспешно поднял кирпич, развернул бумажку и прочел: «Саша, после работы задержись здесь. Нужно переговорить». Подписи не было.

Оставшаяся половина дня тянулась как никогда долго. Сашка уже успел сбегать к Петру Прасолову, сообщил ему о записке, взявшейся неизвестно откуда, и спросил, как быть. Тот посоветовал остаться.

Только теперь парнишка вспомнил, что в насадочной камере, примыкавшей к шлаковику, он и вчера и позавчера слышал странный треск, но не обратил на это внимания. Значит, оттуда и брошена записка. Любопытство Сашки разгорелось до того, что он уже не мог работать, все чаще заходил в шлаковик, подбрасывал коксовую мелочь в камелек и вглядывался в черное окно насадочной камеры. В конце концов он не выдержал. Убедившись, что рабочие заняты вдалеке своим делом, вскарабкался на порог, шагнул в камеру и замер.

— Иди ближе, Саша, — тихо позвал его кто-то из темного угла камеры.

— Кто это? — спросил Сашка и попятился назад.

— Тише! — властным шепотом произнес человек. — Подойди, не бойся.

Сашка нерешительно сделал несколько шагов. Чья-то рука взяла его за полу стеганки и усадила рядом.

— В шлаковике никого нет? — так же шепотом спросил человек.

— Нет, но поблизости есть. Заору — прибегут.

— Дай закурить.

— Какое тут курево, — буркнул Сашка. — Навоз курим.

— Давай что есть.

Сашка успокоился. Если человек и навоз курит — значит, свой. Он торопливо полез за кисетом, надеясь, что при свете зажигалки удастся рассмотреть лицо неизвестного.

Свернул козью ножку, протянул ее человеку, свернул вторую, чиркнул зажигалкой. Перед ним сидел обросший бородой, исхудавший Крайнев.

— Сергей Петрович! — вскрикнул Сашка. — Теперь я знаю, как вы станцию…

В этот момент он ощутил толчок в бок, да такой энергичный, что зажигалка выскользнула из рук и упала ему на колени. Он снова зажег ее, дал прикурить и мгновенно потушил, чтобы кто-нибудь, войдя в шлаковик, не увидел отблеска света.

— Это хорошо, что ты все знаешь, — сказал Крайнев. — Разговаривать легче. Но сначала достань мне поесть. Третьи сутки ничего во рту не было.

— Хм, это не так просто. — Сашка приуныл. — Полдник прошел — и шелухи от картошки ни у кого не найдешь, — но тут же вспомнил запасливого Штанько, всегда прятавшего в шлаковике половину похлебки на вечер. — Баланду есть будете? Сейчас сопру…

— Все буду…

Минуту спустя Крайнев глотал жидкую похлебку из картофельных очисток.

Сашка унес опорожненный котелок, налил в него воды и водворил на место, невольно улыбаясь. «Поднимет Штанько крик: как же, обворовали! Но для такого дела — не грех», — и снова вернулся к Крайневу.

— Значит, не удалось перейти линию фронта?

— Нет, сейчас это невозможно. Как у вас дела? Валя здорова?

— Все живы, — успокоил Саша. — Наше дело такое: немцев выживать, а самим — выжить.

— Ну, молодцы. Значит, сегодня ты к Вале. Пусть узнает, что мне делать. А завтра — ответ и что-нибудь поесть. Думаешь, наелся?

— Завтра притащу. Где же вы прячетесь?

— Под этой насадкой. Завтра бросишь записку и еду, а то и сам спускайся. Только, смотри, не расшибись. — И сокрушенно добавил: — Из этой норы я могу и не вылезти: ослабел донельзя.

Вечером к Сердюку пришла Теплова.

— Что случилось, Валя? — встревожился Сердюк, увидев ее лихорадочно блестевшие глаза и легкий румянец, проступивший на бледном лице.

— Сергей Петрович вернулся… — еле выговорила девушка, и было непонятно, довольна она или огорчена.

Теплова и сама не знала — радоваться ей или огорчаться. Она была рада тому, что Крайнев жив, что она сможет его увидеть, говорить с ним, что закончилась эта страшная неизвестность, но и боялась: а вдруг поймают.

Со времени ухода Сергея Петровича она не забывала о нем ни на минуту. Картины, одна страшнее другой, вставали в ее воображении. В возможность перехода Крайнева через линию фронта она почти не верила: очень уж усилили гитлеровцы наблюдение за прифронтовой зоной. Чаще всего терзала Валю навязчивая мысль, что Сергей Петрович схвачен и подвергается нечеловеческим пыткам. В такие минуты она теряла самообладание и готова была умереть.

Она подробно рассказала о свидании Саши со своим бывшим начальником цеха и почувствовала, что появление Крайнева не столько обрадовало Сердюка, сколько озадачило. Стало обидно. Лицо ее вдруг потускнело.

— Договоритесь через Сашу о встрече с Крайневым, — разгадав ее мысли, сказал Сердюк. — Надо решить, что с ним делать. На поверхности показываться нельзя — чересчур хорошо знают. И самое главное — узнайте, как проник в завод. Это нам пригодится.

3

На высоком бетонном заборе, который отгораживал завод от города, гитлеровцы установили дополнительную изгородь из колючей проволоки, поставили будки для часовых. Не завод, а тюрьма, концлагерь. Даже со стороны откоса, круто спускавшегося к пруду, за которым расстилалась степь, был сделан забор из колючей проволоки. Подойти близко нельзя, не то что пройти на завод.

Внизу, у самого пруда, в откосе чернели два малозаметных отверстия — выходы каналов отработанной воды.

К одному из этих каналов темной ночью пробиралась Теплова. Она перешла по глубокому снегу замерзший пруд и направилась вдоль берега, дрожа от холода и нервного возбуждения.

Вот, наконец, сводчатое отверстие. Валя заглянула в него и, согнувшись, шагнула в густую тьму. Ее тотчас обхватили чьи-то руки, прижали к себе. Щеку уколола жесткая борода.

— Это я, Валюша.

— Сережа!..

У Тепловой закружилась голова от слабости, от прилива нежности.

Сергей Петрович провел Валю по тоннелю до поворота, усадил на импровизированную скамью, составленную из двух разного размера ящиков и доски, сел рядом. Стиснув маленькие руки девушки, старался отогреть ее окоченевшие пальцы.

— Жив! Жив! — самозабвенно повторяла Валя. — Я так счастлива, Сергей Петрович, что вы живы! Так счастлива!..

— Говори мне «ты», Валюша. Я все время помнил о тебе. Представлял тебя рядом с собой в цехе, дома. Да, да, у нас дома, Валечка… С Вадимкой ты уживешься. Он очень чувствует ласку, а ты такая ласковая… У меня нет человека дороже и роднее тебя.

Крайнев ощутил, как потеплели руки Вали, будто от этих слов. Она прижалась щекой к его плечу.

— Взглянуть на тебя хочу, Валюша. Какая ты? Пойдем к выходу.

Сергей Петрович выглянул наружу — нигде ни души. Вышли. После мрака подземелья плотная ночная мгла будто поредела, хотя луна пряталась за облаками и только кое-где тускло горели одинокие звездочки. Серые глаза Вали в густом обрамлении ресниц казались черными, бездонными и резко выделялись на бледном лице. Тонкий нос вытянулся, заострился.

— Ты не больна, Валюша? — встревожился Крайнев.

— Нет, просто высохла. От неизвестности замучилась. Все мне казалось, что вас схватили… Истосковалась — сил нет… — Она улыбнулась, вложив в эту улыбку всю свою нежность, и ласково погладила ладонью заросшую щеку Крайнева.

Сергей Петрович заметил, что Валя обута в легкие туфли.

— Бедная моя! Промокли ноги?

— Еле-елешно, — ребячливым тоном соврала Валя, Высоко над ними на шлаковой горе раздался свист.

Крайнев и Валя юркнули в тоннель и снова уселись на скамью. Сергей Петрович снял с девушки туфли, принялся растирать мокрые, окоченевшие ноги.

— Здесь вы живете? — спросила Валя, поежившись от холода.

— Нет, я глубже забрался. Там теплее. Облюбовал местечко под насадкой третьей печи. Трубу отгородил заслонкой, чтобы не тянуло. И знаешь, еще почему там поселился? В шлаковике рабочие собираются, разговаривают. Я их голоса слышу и чувствую, что не один на белом свете, вернее — в кромешной тьме. Курят они, и до меня дымок доходит.

— Я махорку принесла.

— Вот за это спасибо, — обрадовался Крайнев, но тотчас разочарованно протянул: — А огня-то нет…

— Есть. Захватила зажигалку. Модную — кремень, железка и фитиль. И еды немного взяла.

— Прежде курить…

Валя положила в руку Крайнева кулечек махорки и бумагу. Он осторожно сделал закрутку, стараясь не потерять ни одной драгоценной крупинки.

— Давай твою зажигалку.

— Я сама. Этому научиться надо.

Под ударами железки искры сыпались снопом, но фитиль не зажигался. Наконец Крайнев увидел огненную точку. Валя подула на нее. Точка превратилась в яркое пятнышко. Сергей Петрович раскурил закрутку и с наслаждением затянулся. Затянулся вторично и заметил, как отсвет огонька выхватил из темноты лицо Вали. Тогда он стал затягиваться без перерыва, любуясь ею.

— Довольно курить, поешьте, — сказала Валя, и Крайнева тронула заботливо-властная нотка в ее голосе.

Он со вкусом съел зачерствелую пресную лепешку и ломтик сала.

— У меня и десерт есть. — Валя протянула Крайневу кусочек сахара и, когда он догрыз его, спросила: — Где же вы скрывались?

— Под полом у одного колхозника. В подполье, так сказать. Везет мне… Там в темноте сидел и тут тоже. Как крот.

Крайнев погладил руку Вали. Поразила странная шероховатость кожи.

— Что с руками?

— Кислотой травила, чтобы видимость чесотки придать. Гитлеровцы ее, как огня, боятся. Ни один не подойдет. А как сейчас врачи помогают! Раньше к ним люди ходили от болезней лечиться, а теперь — болезни получать. Многие щелочь себе под кожу впрыскивают. Язва образуется, похожа на сибирскую. Табак, пропитанный маслом, курят — способствует сердцебиению, как при пороке. На что угодно люди идут, лишь бы не угнали.

Валя рассказала Крайневу обо всех городских новостях. Услышав историю с похоронами начальника полиции, Сергей Петрович рассмеялся, расспрашивал о деталях и снова смеялся.

— У меня ваша фотография есть, — неожиданно сказала Валя.

— Фотография? Откуда?

— Сашок подарил. Шел затемно на работу, увидел объявление, на нем снимок ваш. Не поверил своим глазам. Подошел ближе — читает: за сокрытие вас — расстрел, за поимку — премия. В пятьдесят тысяч марок оценили фрицы буйную… — Валя порывисто обхватила руками голову Крайнева, прижала к себе.

Хотелось так много сказать Сергею Петровичу, найти какие-то особые, ласковые и любящие слова, но, как назло, все слова пропали. Сергей Петрович слышал, как бьется сердце девушки, неровно, с перебоями.

— Плохи мои дела, — заговорил он. — И так в городе многие меня знают. А теперь, значит, и носа не высовывай.

— Да, придется отсиживаться здесь. Андрей Васильевич запретил выходить. — Валя произнесла эти слова тоном, не допускающим возражений, и, вспомнив наказ Сердюка, по-деловому спросила: — Большое это подземное хозяйство?

— Очень большое, — ответил Крайнев. — По этим каналам спускалась вода, охлаждавшая агрегаты в доменном цехе, мартеновском и в прокате. К каждому цеху можно пройти по этим каналам. Имеется подземный тоннель, по которому когда-то предполагали подавать чугун из доменного цеха в мартеновский, и большой бетонный зал.

— А он для чего?

— Обнаружили его в июле прошлого года. Когда рыли котлован для фундамента спеццеха, наткнулись на бетонную плиту. Пробили ее и увидели огромное пустое помещение. Только один старый рабочий знал о нем. При бельгийцах там была секретная лаборатория. Из каждой партии рельсов один рельс через отверстие бросали туда и испытывали. Если рельс был хороший, то партию предъявляли заказчику без всяких хитростей, если партия оказывалась бракованной, заводчики сдавали ее жульнически. Вале вдруг стала понятной мысль Сердюка.

— А план этого хозяйства можно составить? — спросила она.

— План? — Крайнев подумал. — Конечно, можно. Кропотливое дело, но можно.

— Завтра Саша передаст все, что нужно, и придется заняться этим. Таково задание Сердюка.

— Хорошо, — согласился Крайнев. — Но для чего это?

— Для чего — будет ясно позже, — уклонилась от ответа Валя.

— Не веришь?

— Ну что ты, Сережа! — вырвалось у Тепловой. Она смутилась, но повторила снова: — Что ты, Сережа! Если тебе не верить, так кому же?

Замолчали. Крайнев встал; дошел до конца тоннеля, посмотрел на небо. Скованная холодом молодая луна, обессилевшая, тусклая, склонясь набочок, уходила в тучу, казалось, отогреться. Предрассветный ветерок пахнул в лицо колким морозцем.

— Валюша, тебе пора, — сказал Крайнев, вернувшись, и нежно обнял девушку.

Вскоре фигура Вали затерялась между нагроможденных шлаковых глыб. При мысли, что она бредет в туфлях по глубокому снегу, Крайневу стало нестерпимо холодно.

4

Начальник гестапо фон Штаммер с безразличным видом прочитал секретное письмо гаулейтера Коха о мерах поощрения агентуры. Кох писал: «В обычных случаях нужно награждать товарами, а в чрезвычайных наделять отличившихся агентов усадебной землей. Подчеркиваю, что продуктовый фонд, выделенный для поощрения агентов, имеет единственное назначение. За расходование продуктов для других целей виновные будут привлекаться к ответственности».

Так же безразлично Штаммер взглянул и на приложение к письму, в котором сообщалось о выделении для агентуры пятисот литров водки, двухсот килограммов сахару и тысячи пачек табаку.

Поощрять было некого. После ликвидации подпольщиками резидентов и расклейки листовок с фамилиями агентов вербовка стала почти невозможной. Официальный аппарат гестапо состоял из надежных, проверенных сотрудников — им бы только работу. Но что они могут сделать без агентуры.

Свое восстановление в должности Штаммер сначала воспринял как прощение, а теперь понял, что после такого провала это худшее из всех возможных наказаний.

Начальство прислало ему в помощь четырех агентов, успешно окончивших школу шпионажа, террора и диверсий ОУН[1]. Это заведение, находившееся в Берлине на Мекленбургштрассе, 75, готовило агентуру из украинских националистов. Но присланные агенты пока не оправдали надежд. Они целыми днями просиживали в кабачках, непрестанно требовали денег на спаивание, уверяя, что в душу русского человека лучше всего проникнуть, когда он пьян. Правда, они ежедневно присылали донесения — в кабачке обязательно кто-нибудь ругал гитлеровцев.

Штаммер сажал провинившихся в лагерь без всякого воодушевления. Он знал, что недовольных можно искать проще и без особых затрат. Не ругающие «новый порядок» нужны были Штаммеру, а борющиеся с ним. Вот их-то как раз и не удавалось выявить.

Много хлопот доставила Штаммеру шифрованная радиограмма из области. В ней категорически предписывалось обнаружить в городе женщину в сером демисезонном пальто, с очками в железной оправе и плетеной кошелкой, установить, с кем она будет встречаться, пока не задерживать, а в случае выезда в другой город, незаметно сопровождать и там передать наблюдение за ней местной агентуре. В радиограмме подчеркивалась исключительная важность операции.

У полицаев немедленно сняли нарукавные повязки, сотрудников аппарата гестапо, переодетых в штатское, разослали по городу. Из области каждый час запрашивали о результатах поисков, и Штаммеру уже надоело докладывать об их безуспешности.

На третий день начальник полиции сообщил, что одному полицаю удалось выследить женщину. Она заходила в ремонтную мастерскую по Ратной улице, 16, которую содержит некто Пырин, пробыла там около часа и направилась на железнодорожную станцию. Здесь выяснили ее имя, отчество и фамилию, подвергнув проверке документы всех находившихся на станции людей. Дальнейшая слежка за ней поручена железнодорожной полиции.

Штаммер приказал щедро наградить отличившегося полицая и сообщил обо всем в область. Ответ последовал немедленно: «Установить за мастерской тщательное наблюдение, никаких оперативных мер до особого распоряжения не принимать».

5

Наискосок от мастерской Пырина, на противоположной стороне улицы, три холостяка сняли квартиру якобы под фотографию, разрешение на открытие которой ждут от горуправы. Владельцы дома — старик и старуха — изголодались и смотрели на квартирантов как на единственный источник пропитания. Хозяйка готовила им еду, могла подкормиться сама и поддержать окончательно отощавшего мужа.

Жильцы никогда не выходили из дому все вместе. Кто-нибудь из них постоянно сидел в маленькой угловой комнате у окна возле намертво укрепленного на штативе фотоаппарата. Когда в мастерскую Пырина заходил посетитель, наблюдатель щелкал затвором объектива, передавал свой пост другому, а сам поспешно одевался и исчезал. Через пустырь за домом он выходил на параллельную улицу, затем переулком возвращался на свою и издали вел слежку. Как только посетитель выходил из мастерской, его снова фотографировали. Первый снимок получался в профиль, иногда даже в затылок, второй — в фас.

За несколько дней беспрерывной слежки наблюдатели установили, что мастерскую регулярно посещает миловидная девушка в ватнике и ушанке. Она была единственным человеком, возбудившим их подозрение, потому что, возвращаясь из мастерской, всякий раз заходила в разные дворы. Дворы эти сообщались с другими дворами, и выследить незаметно ее квартиру не представлялось возможным.

Остальные посетители, в основном женщины, приносившие в починку домашнюю утварь, особых подозрений не вызывали.

Сердюка вскоре перестали фотографировать. Бывал он в мастерской ежедневно, приносил негодную бытовую рухлядь — керосинки, примусы, лампы — и тащил после ремонта на толкучку.

Штаммер подолгу останавливал взгляд на фотографиях Сердюка. И не только потому, что их было изрядное количество. Поневоле обращал на себя внимание этот крепко сколоченный мужчина с лицом крупным, грубоватым, волевым.

«Попробуй из такого что-нибудь выжми. — Штаммер рассматривал высокий, упрямый лоб, умные проницательные глаза и свирепел. — С него всю кожу спусти — не застонет. В этой проклятой стране не люди, а дьяволы. Пытками тут мало добьешься. А хитростью? Очень много хитрости нужно, чтобы обвести такого вокруг пальца. Он руководитель, он», — убеждал себя начальник гестапо и терпеливо ждал команды.

…В кабинете фон Штаммера сидел тучный эсэсовец — начальник областного гестапо Гейзен. Глаза его были воспалены, выглядел он усталым, как рьяный, день и ночь работающий в поте лица служака. Гейзен вертел в руках сложный замок и ждал, когда Штаммер соберется с мыслями.

Сегодня Штаммер был особенно похож на щуку, подкарауливающую добычу. Маленькие водянистые глаза прищурены, тонкие губы сжаты так сильно, что кажутся сшитыми изнутри.

— Мой ответ очень прост: всех, кто ходит в мастерскую, арестовать.

— Вас ничему не учит жизнь, коллега, — насмешливо возразил Гейзен. — Пытать? Ваш предшественник был посильнее вас в этом искусстве, а хоть одно признание он вырвал? Избивал до смерти, и со смертью дознание кончалось. И притом: на сто посетителей может оказаться только два-три партизана. Не так ли? Ах, когда-то немецкая тайная полиция считалась лучшей в мире… Но тогда в ней работали не такие, как вы, Штаммер. — Гейзен намеренно пропускал приставку «фон» — он терпеть не мог этого выскочку. — Вам бы быть палачом, Штаммер, надевать петлю на шею. А вот найти эту самую шею…

Штаммер молчал. Он чувствовал превосходство своего соплеменника и за это ненавидел его.

Разными путями пришли они в гестапо. Гейзен начал сотрудничать с тайной полицией еще в школе. Тогда уже зарабатывал пфенниги за доносы на учеников и их родителей. Затем ему поручили наблюдение за домом, где он жил: кто с кем дружен, кто у кого бывает, кто что купил. Теперь Гейзен получал уже не разовые подачки, а жалованье. Жалованье возросло, когда он поступил на завод и вел слежку за коммунистами. Стали перепадать и наградные. К моменту гитлеровского переворота Гейзен имел за плечами солидный стаж в качестве тайного агента. В 1934 году он легализировался, перешел в аппарат гестапо на официальную работу.

Штаммер поступил в гестапо за год до войны с Россией и сразу получил высокий чин. Этот отпрыск захудалого дворянского рода, разорившийся баварский помещик, обозленный на весь мир, был лют и кровожаден. За эти качества ему прощали и недостаток ума и отсутствие профессиональной выучки.

Гейзен не пропускал случая куснуть Штаммера, норовил уязвить его самолюбие, когда втолковывал элементарные истины тактики гестапо, при этом всем своим видом подчеркивая, что имеет дело с человеком неловким и безнадежно глупым, от которого нечего ждать изобретательности и ухищренности.

И сегодня он поучал Штаммера как мальчишку.

— Основные качества настоящего разведчика — хитрость и терпение. Надо понимать врага. В чем ваша ошибка на первом этапе работы? Вы русских считали дураками, а они оказались куда умнее вас.

Штаммер открыл было рот — хотел что-то сказать в оправдание, но Гейзен опередил его:

— Да, да, умнее, и намного. Развесили списки вашей агентуры по городу… Это же неслыханный провал! Вам этого никогда не простят…

— Сам фюрер простил, — огрызнулся Штаммер, не преминув напомнить о личных связях с Гитлером.

— Простил, но не забыл, — ехидно отрезал Гейзен, барабаня пальцами по столу. — И рассчитается по совокупности. Хорошо. Пока думать за вас буду я. Сумейте только выполнить. Арестовать одного-двух — значит, спугнуть дичь. Надо захватить всю стаю.

— Но как? — Штаммер, скривив рот, беспомощно усмехнулся.

— Можно применить два способа. Или тот, что применили они в отношении вас — подослать агента и получить списки, — или спровоцировать их на крупную операцию, заставить собрать все силы и уничтожить нашими превосходящими силами.

— Но как? — снова спросил Штаммер.

— Слушайте внимательно. Женщина в железных очках, безусловно, не рядовой подпольщик. Это видно по ее выдержке, по стойкости характера. Таким поручают важные задания. Кем она может быть, по-вашему?

— Руководителем организации или связной, — попытался угадать Штаммер.

— Правильно. Наконец-то я слышу от вас дельный ответ. Уроки идут вам на пользу, Штаммер.

Шеф гестапо побагровел от обиды, но сдержался. Гейзен продолжал:

— Судя по тому, что она не сидит в одном городе, а разъезжает, надо полагать, что она связная. Логично?

— Логично.

— Дальше. Если от связной добиться признания невозможно, попробуем иначе использовать ее. Как вы думаете, для чего она носила с собой этот замок?

— Он служил паролем…

— О! Вы на правильном пути, — уже без иронии произнес Гейзен. — Но что убеждает вас в этом?

— Сложность механизма. Такой уникум ни с каким не спутаешь.

— Почему же нет ключа?

— Это меня уже обижает. Понятно и старо, как мир. Если резидент сапожник — ему несут ботинки, если часовщик — часы. К парикмахеру идут бриться. А в данном случае просили сделать ключ. — И вдруг Штаммер задрожал от внезапной догадки: — Направим нашего агента с замком связной в мастерскую — и… игра выиграна… Если у них нет дополнительного словесного пароля. — Губы Штаммера сложились в щелку.

— А если есть — наш агент провалится, — как бы вскользь заметил Гейзен.

— Если не сумеет убедить, что пароль ему забыли сообщить в спешке.

— Но будем надеяться на лучший исход. Направим туда самого опытного агента. Он должен будет дать якобы от имени связной задание уничтожить аэродром в степи. И там…

— И там мы их накроем, как перепелов сеткой. — Штаммер, хищно скрючив тонкие пальцы, сжал их в кулак.

— Оттуда не уйдет ни один! — торжественным тоном заключил Гейзен. — Об этом позабочусь я. А вот вывести их на операцию — ваше дело. План составлен — сумейте выполнить!

Сергей Петрович получил от Сашки полный дневной рацион — вареный картофель, хлеб непонятного состава и льняной жмых. Жмых был твердый, как огнеупорный кирпич, Крайнев клал его в воду и потом разбивал железным болтом. Остальное с трудом доделывали зубы. Принес Сашка также ученическую тетрадь в клетку, карандаш, заржавленное лезвие безопасной бритвы и фонарь, который удалось ему стащить с маневрового паровоза. Фонарь светил тускло, но с его помощью можно было передвигаться.

Сначала Крайнев пытался нанести на бумагу все ходы и подземные помещения пропорционально их действительным размерам, вымеривая расстояние шагами. Но потом понял, что от него требуется не технический план. Важно было быстрее изучить этот лабиринт. Он, видимо, может быть использован как убежище для людей.

Целыми днями, а иногда и ночью (под землей время было трудно определить) Сергей Петрович шагал по подземному хозяйству, порой пробирался ползком и заносил в тетрадь расположение ходов. Кусок листового железа служил ему планшетом.

Это занятие помогало ему коротать время, он чувствовал, что приносит какую-то пользу. И все же его терзало беспокойство: пройдет неделя-другая, план будет составлен, а дальше? Теплилась надежда, что организация найдет ему применение, даст другое задание, но какое — ясно представить не мог. Показаться на поверхность нельзя. Правда, обросший, исхудавший, он был почти неузнаваем. Но рисковать бессмысленно. Бездельничать да еще обременять товарищей заботой о себе не хотелось.

Крайнев злился на себя: зачем вернулся? Надо было продолжать попытки перейти фронт. Но зрелые размышления подсказывали, что все это неминуемо кончилось бы его гибелью.

Листок за листком заполнялась тетрадь эскизами, постепенно расположение ходов укладывалось в голове Крайнева так же ясно и четко, как на бумаге. Обнаружил он и несколько больших помещений, служивших водоотстойниками и водосборниками.

Своей штаб-квартирой он избрал подземную насосную для откачки дренажных вод из-под насадок мартеновских печей. Насосная сообщалась длинным колодцем с поверхностью земли.

Много труда стоило Крайневу найти подземную лабораторию, о которой он рассказывал Вале. В конце концов ему удалось обнаружить в канале для стока воды от рельсобалочного стана замурованный лаз. Еще труднее было разбирать кирпичи, сложенные на цементном растворе. Вот за этой работой он понял, насколько ослабел. От физических усилий появлялась дрожь в ногах, лоб покрывался дробинками холодного пота.

Наконец с большим трудом кирпич был разобран. Крайнев пролез в проделанное отверстие, прошел подлинному ходу и попал в огромный зал. Здесь до сих пор стоял копер для испытания рельсов на удар, валялись изогнутые куски рельсов.

Сергей Петрович долго бродил по подземному залу. В одном углу лежал пожелтевший от времени обрывок газеты «Русское слово», в другом — коробка от папирос «Эх, отдай все!». Далеким прошлым пахнуло от этих клочков бумаги. Вспомнилось детство, шахта, где его отец прятался от белогвардейцев, вспомнилось, как навещал он отца, как нашел его, убитого контрразведчиками. Крайневу стало жутко в этом пустом зале, и он поспешил в насосную — это было уже обжитое место.

Во время очередного путешествия по подземному хозяйству Сергей Петрович попал в канал, проложенный близко к поверхности и перекрытый толстыми чугунными плитами. Кое-где плиты были неплотно пригнаны, в щели между ними проникали дневной свет и звуки. В одном месте он ясно услышал голос гитлеровца и затаил дыхание. В отдаленной части канала послышался грохот. От неожиданности он прижался к стене. Минуту спустя снова раздался грохот — немцы что-то выгружали прямо на плиты.

«Заняли помещение под склад», — догадался Крайнев и особым крестиком пометил на плане это место.

Здание, под которым он находился, принадлежало сортопрокатному цеху. Здесь на чугунных плитах раньше укладывалась готовая продукция. Крайнев посмотрел в щель. Плита тяжелая, одному не поднять. «Жаль, — подумал он. — Если здесь складывают продукты, то можно обеспечить ими товарищей, а если боеприпасы — устроить фейерверк».

Он долго стоял и вслушивался в разговор гитлеровцев, но так ничего и не понял. «Придется сказать Саше — пусть разведает», — решил он и, боясь, что его могут услышать снаружи, осторожно, на цыпочках двинулся обратно.

6

Про Сердюка на базаре говорили: «Купец первой гильдии». И базарные власти относились к нему с уважением: «Мужик хваткий, этот, видать, на широкую ногу дело поставит: от природы нэпман. С часовой мастерской не вышло — быстро на ремонтную перестроился. При советской власти ему разворота не было».

Свою торговую точку Сердюк устроил довольно основательно. В затишке, у стены сгоревшего магазина, прибил вывеску «Скупка и продажа вещей домашнего обихода», уложил на кирпичах небольшую бетонную плиту, на которой, как на полке, выкладывал свои товары: керосинки, кастрюли, лампы, самодельные фитили и главным образом коптилки пыринского изготовления. Коптилки пользовались большим спросом — сделаны тщательно, керосина требуют мало. Устроил он и навес над головой, но его быстро разобрали на растопку. Торговля шла бойко, и Сердюк посмеивался: «На хозрасчете живем».

Многие завидовали Сердюку. Мебель приходилось везти обратно, носильные вещи отдавать за бесценок, а «немецкий свет», как прозвали коптилки, расхватывали мгновенно — без него не проживешь. Даже из окрестных деревень приезжали за ними.

В воскресные дни на толчке было тесно от народа и не потому, что прибавлялось продающих и покупающих. Сюда сходились пошептаться о новостях и просто побыть на людях. Толчок стал единственным местом, где допускалось скопление людей.

Сердюк прекрасно понимал, что гораздо безопаснее не привлекать к себе внимание, но попробуй быть незаметным, если у тебя могучие плечи, хороший рост и упрямое лицо, которому никак не придать смиренного выражения. Волей-неволей пришлось изображать из себя удачливого предпринимателя, а к людям такого типа немецкое командование относилось благожелательно, как к «носителям культуры».

Сегодня, несмотря на выходной день и поземку, Сердюк, притащивший на базар целый мешок всякого скарба, застал у своего прилавка очередь, выстроившуюся в ожидании «немецкого света». Люди выругали его за опоздание, словно он был завмагом, промешкавшим с открытием магазина, и сразу разобрали почти половину коптилок.

Как только покупатели разошлись, из толпы появилась Мария Гревцова и стала выбирать коптилку.

— Все первый сорт, барышня, вполне заменяют электричество, даже лучше, — громко сказал Сердюк и, склонившись над полкой, тихо спросил: — Ну как?

— Не думала я, что у нас так много родственников.

Подошла старушка с отечным лицом, в рваном платке, в старой, заплата на заплате шубенке, поставила на полку примус без горелки и одной ножки.

Сердюк взглянул на него и поморщился.

— Да уж сколько-нибудь дай, родимый, хоть на стакан кукурузы, — взмолилась старушка. — Деда моего замучили, сама, видишь, пухлая.

— Вот, возьми.

— Спаси тя Христос. Дай бог наших дождаться.

— Проторгуетесь так, Андрей Васильевич, — едва улыбнулась Гревцова и, проводив взглядом осчастливленную старушку, прошептала: — В одиннадцать облава. Уходите.

— У меня документы в порядке.

— Все равно. Всякие могут быть неожиданности. Полицаев навезли из области, неделю будут прочесывать город и днем и ночью.

Вернувшись в мастерскую, Сердюк узнал от Пырина, что приходил какой-то голубоглазый застенчивый парень, принес замок связной и попросил сделать к нему ключ. Договорились, что за ключом придет завтра.

Это посещение несколько озадачило Сердюка. До сих пор связная никому не давала его явки. «Хотя дала же она явку радисту», — тут же возразил себе Андрей Васильевич.

Назавтра он не пошел на базар, чтобы не пропустить посетителя, но ждать пришлось довольно долго — парень появился после полудня. Пырин провел его в жилую часть дома к Сердюку и вернулся к себе.

Вошедший стал во фронт, отдал честь по всем правилам и выпалил:

— Захар Иваненко в ваше распоряжение прибыл.

Сердюк придал своему лицу выражение недоумения.

— Что-то у меня такого знакомого не было.

— Не было, так будет, — добродушно улыбаясь, ответил парень. — Здравствуйте, Андрей Васильевич.

— Здравствуйте, — неопределенным тоном протянул Сердюк, пожимая натруженную, покрытую мозолями руку. «Наверное, сапер», — решил он.

— Мне поручено передать вам оружие и задание. — Иваненко непринужденно уселся на стул.

— Постой, постой, — перебил его Сердюк. — Не понимаю. Какое оружие, какое задание?

— От Юлии Тихоновны…

— Не знаю никакой Юлии Тихоновны.

Иваненко растерялся, веки его дрогнули.

— Вы Андрей Васильевич Сердюк? — переспросил он шепотом.

— Я.

Парень мгновенно успокоился.

— Тогда разрешите начать по порядку, а то мы так долго не договоримся. Юлия Тихоновна натолкнулась на нашу группу…

— Подожди. Что ты буровишь? Какая Юлия Тихоновна и на какую группу?

— Да дайте досказать! — осердился Иваненко. — У Юлии Тихоновны тут явочная квартира есть на окраине, оставленная нашими до отхода. Оружие на той квартире спрятано. Пистолеты «ТТ» и гранаты-«лимонки». Ну мы до той квартиры и добрались. Пятеро нас из окруженцев. Пробирались к фронту, перейти хотели, но одного подстрелили, и он, умирая, адресок нам дал.

Сердюк поднялся, открыл дверь, позвал Пырина.

— Алексей Иванович, позовите полицая, а я этого молодчика постерегу. Красноармеец он.

Иваненко, побледнев, выхватил из кармана пистолет.

— Стой, сволочи! Предать хотите!

Пырин попятился. Сердюк добродушно усмехнулся.

— Рассказывай дальше.

— Погоди с рассказом. А ну-ка, паспорта ваши. Посмотрю, что за птицы. Юлия Тихоновна говорила, что Сердюк — человек умный.

Сердюк достал паспорт. Иваненко внимательно просмотрел его от корки до корки и вернул. Проверил паспорт Пырина, пожал плечами.

— Выходит, к своим попал…

«Хваткий мужик», — подумал Сердюк и решил продолжить разговор.

— Как фамилия того, кто адрес дал?

— Не знаю. Звали Степаном, — неохотно ответил Иваненко. — А вы чего полицаем пугаете?

— Ну, ладно, ладно, — смягчился Сердюк. — Давай дальше. Откуда Степан о квартире знал?

— Его оставляли партизанить, но в последний день на фронт взяли. Адрес он в памяти сберег.

Сердюк стал подробно расспрашивать Иваненко: где работал, где служил, как попал в окружение.

— Ранен, говоришь? Покажи.

— Да что я, в гестапо на допросе, что ли?

— А откуда ты знаешь, как в гестапо допрашивают?

— Кто не знает. Все слыхали.

Иваненко сбросил потрепанное пальто, пиджак, расстегнул выцветшую клетчатую рубашку и обнажил плечо. Вдоль ключицы краснел свежий шрам.

— Паспорт твой, — потребовал Андрей Васильевич.

Пренебрежительно посмотрев на Сердюка, Иваненко стал не спеша одеваться.

— Паспорт, говорю.

— Какой у бойца паспорт? Есть один документ. Доставать не хочется — спрятан далеко.

— Доставай.

Парень отпорол перочинным ножом подкладку пальто, бережно вынул свернутые листки, развернул на ладони и протянул Сердюку. Андрей Васильевич увидел партийный билет без обложки.

— Захар Карпович Иваненко, — вслух прочитал Сердюк. — Какую получал зарплату?

Иваненко назвал суммы — они сходились с суммами членских взносов.

— Кто билет вручал?

— Лично секретарь горкома Проскурин.

— Рассказывай дальше.

Присев на стул, Иваненко прежде всего стал прятать партийный билет. Входная дверь в мастерскую хлопнула — он вздрогнул всем телом.

Пырин вышел принимать посетителя. Минут через пять дверь хлопнула снова — очевидно, посетитель ушел.

— Так вот. Добрались мы кое-как до этой квартиры, пароль назвали, — продолжал Иваненко.

— Какой?

— «Не продается здесь кровельное железо?»

— Ответ?

— «Нет. Только обручное». Ну и зажили. А связаться больше ни с кем не можем. Хозяин только квартиру свою знает да пароль — и больше ничего: может, не уполномочен. А вчера вечером Юлия Тихоновна пришла. Хозяин нас в комнате запер, чтобы ее не видели. Она о нас расспросила, потом меня одного вызвала, допросила не хуже вашего, документы проверила и передала, что прийти к вам не может, потому что в городе ее ищут и приметы хорошо знают. Она и внешность свою изменила. То ходила в сером пальто, платке, с кошелочкой, очки в железной оправе…

— А ты откуда знаешь, как ходила? — резко спросил Сердюк.

— Сама рассказала. Говорит, Сердюк обязательно о моей внешности спросит. Напутаешь — он тебя сразу стукнет.

Прогноз возможных событий был дан довольно точно. Андрей Васильевич усмехнулся.

— Так какое она передала задание?

— Собрать воедино все партизанские группы, вооружить их и уничтожить на аэродроме самолеты.

Сердюк насторожился: связная никогда не называла подпольщиков партизанами. Однако так могло преломиться в сознании парня. А вот насчет объединения сил немного странно. Это что-то новое в тактике подпольной борьбы в Донбассе. Впрочем, когда стоял вопрос о взрыве электростанции, связная советовала объединить силы нескольких групп.

Поразмыслив, Андрей Васильевич сказал:

— Это очень сложная операция.

— Нет, не очень, — успокоительно произнес Иваненко. — Дело решит внезапность нападения. Подожжем самолеты, цистерны с горючим — и айда!

— По освещенной степи?

Иваненко замялся.

— М-да… Об этом я не подумал. Что ж, самолеты забросаем гранатами, а цистерны прострелим и струи подожжем, — быстро нашелся он. — Огонь сначала будет слабенький. Пока усилится — успеем уйти.

У Сердюка загорелись глаза. Вот это операция. Пылает аэродром… Как поднимется дух населения!

— Сколько оружия? — спросил он.

— Сотня пистолетов и столько же гранат. Хватит на всех?

Как ни непосредственно было сказано это, Сердюк насторожился снова:

— Надо подумать — хватит или нет.

Иваненко, казалось, удовлетворился уклончивым ответом.

— Командовать сами будете или назначите кого из нас? Все мы бойцы кадровые, обстрелянные.

— Сам, — сказал Сердюк, но тотчас передумал. — Нет, пожалуй, ты. Я рядовым. Заходи послезавтра — обмозгуем. А завтра на квартиру мой хлопец придет. Оружие просмотрит.

— Да мы сами в оружии разбираемся.

— Лишний глаз — не помеха. У меня слесарь-оружейник есть. Молодой, но опытный. А как же мы столько людей вооружим?

— Это не хитро, — после короткой паузы ответил Иваненко. — Пусть народ уходит из города с утра будто по селам на менку. К вечеру они за чертой города останутся, а потом в балке соберутся. Оружие мы перенесем туда заранее и закопаем.

— Да ты, оказывается, стратег, — пошутил Сердюк.

— Э, война всему научит.

Иваненко сообщил номер дома на Боковой улице и дружески распрощался.

7

Ожидая прихода Павла Прасолова, посланного осмотреть оружие, Сердюк нетерпеливо мерил шагами свое обиталище — небольшую комнату, уставленную старомодной мебелью, с киотом в углу. Предусмотрительно отправленная к соседям хозяйка дома, родная тетка, вот-вот могла прийти, а Павла все не было.

«Прилип, что ли, там?» — сердился Андрей Васильевич, зная о любви парня к оружию.

У Павла действительно была страсть к револьверам. В раннем детстве он не расставался с игрушечным пистолетом, стрелявшим пробкой, позже появился пугач, затем на смену ему пришли негодные револьверы разных систем, которые выменивал у мальчишек своего поселка, целыми днями шнырявших в поисках добычи на заводских складах металлического лома. Он терпеливо возился со своим арсеналом, хранившимся в заброшенном курятнике, безуспешно пытаясь то исправить смятый барабан, то выпрямить искривленный ствол, из которого, как говорил, посмеиваясь, его брат Петр, можно было, целясь в дверь, попасть в крышу.

Уже вечерело, когда появился Павел. Лицо его казалось озабоченным.

— Ну, как оружие? — спросил его Сердюк.

— Сто штук «ТТ» новеньких, один в один. Все осмотрел. Жаль, бабахнуть нельзя было.

— Где прячут оружие?

— В погребе. У них он хорошо замаскирован. На люке, что в погреб ведет, буфет стоит тяжелющий. Насилу вчетвером с места сдвинули.

— И ты ничего с собой не принес?

— Не дали. Я было отложил два «ТТ» и две «лимонки», завернул в тряпочку (тряпочку специально с собой захватил), да забрали, окаянные. «Мы, говорят, по счету приняли — по счету и сдадим. Дело военное. А тебя где-нибудь с этим сверточком поймают — и к ногтю».

— Правильно рассудили. Значит, так ничего и не взял?

— Ей-богу!

— Ой, врешь, Паша! На тебя не похоже. Чтобы ты ничего не стащил из оружия — быть не может.

Павел потупил глаза, покаянно произнес:

— Что я — пистолета не заработал, Андрей Васильевич?

— Куда дел?

— Под крыльцом во дворе спрятал. «ТТ» и «лимонку».

— Неси, — потребовал Сердюк.

Павел неохотно вышел и принес два свертка. Сердюк внимательно осмотрел пистолет, вынул капсюль из гранаты, положил на стол.

Павел не сводил с пистолета зачарованных глаз.

— Оружие как оружие, — заключил Сердюк. — А что тебя беспокоит?

— Обстановка в доме странная. Ничто ни к чему не подходит. Видно, с разных квартир натаскана. А какой подпольщик будет этим заниматься?

— А еще? — Сердюк чувствовал: недоговаривает что-то Павел.

— Ребята больно уж сытые. По-моему, такими из окружения не выходят. Все по-солдатски остриженные, волосы короткие, словно сегодня из парикмахерской. Где бы это они могли? Если в армии стригли, то уже обрасти должны. А?

В пальцах Сердюка заерзала папироса. Он смял ее и швырнул в угол. Потом снял со стола капсюль, взвесил его на ладони, бросил в пылающие угли и отбежал в сторону, увлекая за собой Павла.

Павел сжался, ожидая, что капсюль взорвется, но прошла минута, другая — было тихо. Сердюк, прикрыв лицо руками, заглянул в открытую печь. Раскаленный капсюль спокойно лежал на углях и уже начинал плавиться.

— «Липа»? — спросил Павел.

Сердюк кивнул головой. Он был бледен, глаза неподвижно уставились на деревянную кадушку, в которой томился куст олеандра.

— Выходит, выследили нас, Андрей Васильевич?

— Выследили, Паша.

— Доработались… — процедил Павел и, взяв со стола пистолет, сунул его за пояс брюк.

Давно, очень давно Сердюк не испытывал такой растерянности. Перед его глазами прошла вереница людей — Теплова, Петр Прасолов, Мария Гревцова, Саша. Кто выслежен? Может быть, их уже схватили, может быть, Теплову (почему-то он подумал именно о ней) терзают сейчас в гестапо. И во всем виноват он. Значит, плохо соблюдал конспирацию, не оправдал доверия партии.

В изнеможении от этих дум он опустился на стул. «Нет, сегодня не возьмут, — подсказывал ему здравый смысл. — У них другой план — захватить всех. Это ясно. Иначе меня схватили бы первым. Значит, есть время для размышления, для действий».

— Еще поработаем, — тихо, как бы про себя сказал он. — Слушай, Паша. Передай Тепловой приказ от моего имени: немедленно уйти к Крайневу.

— Через линию фронта?

— Она знает куда.

— А я?

— Ты тоже с ней.

— Я останусь. Меня ведь только тайные агенты видели, а они в гестапо не ходят. За последние два месяца я у них на явке первый раз.

— Возможно, тебя сегодня и выследили.

— Ну да, — усмехнулся Павел, — меня выследят. Я дворами сюда шел — дворами и уйду.

— На улице встретят.

— Тогда вот этот пущу в ход. — Павел выразительно похлопал себя по бедру, где за поясом был спрятан «ТТ».

Андрей Васильевич с нежностью и тревогой посмотрел на паренька.

— Согласен, но при условии: поселишься в кочегарке и будешь там дневать и ночевать.

— Идет, — обрадовался Павел. — Меняю хату на кочегарку. От гестаповцев лучше всего прятаться в гестапо. А вы?

— Я и Пырин пока останемся. Надо, Паша, предупредить еще одного товарища, — Сердюк думал о радисте. — А то придет в мастерскую на явку — и прямо в лапы… — И подошел к Павлу вплотную: — А ну-ка давай оружие.

— Андрей Васильевич, Андрей Васильевич! — скулил Павел.

— Давай, давай! Осмотрю — верну.

Павел недоверчиво протянул пистолет.

Сердюк вынул обойму, проверил механизм — действует безотказно. Один за другим разложил на столе патроны. Внимание привлекли легкие, почти незаметные царапины на одной пуле. Царапины были расположены симметрично: значит, кто-то вынимал пулю из гильзы.

Торопливо достав ручные тиски, Сердюк зажал в них пулю. Она поддалась без особого труда, и содержимое гильзы — мелкий желтый порошок, похожий на яичный, — высыпался на стол.

Когда Сердюк поднес спичку, порошок не вспыхнул, а загорелся спокойным синим огоньком.

— Ну, счастье твое, Паша, что проверил, — сказал он и показал глазами на все еще горевший порошок. — Это взрывчатка. Вместо выстрела — взрыв. И пистолет на куски.

— Все предусмотрели, сволочи!

— Все. Даже наш контрход, если бы мы, разгадав их замысел, заранее напали бы на склад, чтобы вооружиться.

— А пистолет в порядке? — с надеждой в голосе спросил Павел.

— В порядке. Как удалось стащить?

— Схитрил. Коптилку рукавом погасил, будто нечаянно. Пока зажигали, — я за пазуху.

Сердюк вышел в кладовую, долго гремел там банками, бутылками и принес обойму с патронами, протянул Павлу.

— Торопись к Вале. Машинку пусть смажет как следует, завернет и зароет во дворе, потом переправим. И помните о слежке.

Иваненко появился в мастерской на другой день. Не каждый актер может быть разведчиком, но каждый разведчик должен быть актером. Сердюк встретил провокатора приветливо, угостил самогоном. Иваненко размяк, но при каждом скрипе наружной двери не забывал вздрагивать. Андрей Васильевич смотрел в его ясные голубые глаза и думал, что все имеет свои пределы, только подлость безгранична.

— Вы когда решили действовать, Андрей Васильевич? — спросил Иваненко после третьей рюмки самогона.

— В следующее воскресенье.

Брови у Иваненко внезапно сошлись.

— Нельзя долго тянуть, — укоризненно сказал он. — Жить еще неделю на квартире, где оружие спрятано! Облава, обыск — и сорвалась операция…

Иваненко держался так естественно, говорил так задушевно, что Сердюк на какой-то миг потерял ощущение того, что перед ним враг.

— Операция — это пустяк. Лишь бы организация не провалилась.

— Но все же почему в воскресенье? — допытывался Иваненко.

— По трем причинам. Первое — всех оповестить — не такое простое дело. Это не общее собрание созвать. Второе — на менку люди больше всего по воскресеньям ходят. И есть третье соображение — ближе к годовщине Красной Армии. Это, так сказать, будет наш предпраздничный подарок. Понял, друже? — Сердюк положил свою тяжелую большую руку на плечо Иваненко.

Против таких доводов возражать было трудно, и Иваненко принялся излагать свой план:

— Операцию лучше бы начать попозже — часа в два ночи. Но долго держать в балочке столько людей рискованно. Придется выступать часов в десять. А вам, Андрей Васильевич, безопасное всего прийти к нам на Боковую. Оттуда все вместе через степь махнем. Все-таки нас будет пятеро.

«Все продумано, меня живьем взять хотят», — понял Сердюк, но выразил полное согласие с планом.

8

Ни Павел, ни Валя Теплова к Пырину больше не являлись. За них Сердюк был спокоен. И за себя он совершенно не тревожился: до воскресенья — назначенного дня операции — его не схватят. Андрей Васильевич рассказал обо всем Пырину: явочная квартира выслежена, они находятся под угрозой ареста, но поста своего оставить пока не могут, так как в воскресенье днем, пожалуй, придет на явку радист.

Пырин выслушал Сердюка с удивительным спокойствием.

— Вы безразличие с себя сбросьте. Подумаешь, храбрец: смерти не боюсь, — попытался расшевелить его Андрей Васильевич. — В гестапо истязают.

— Знаю, — так же спокойно ответил Пырин. — От меня ни звука не добьются. — Он помолчал с минуту и добавил горестно: — Эх, Андрей Васильевич, не поднять из могилы ни девочек, ни Фаины Соломоновны!.. Меня только и держало на земле, что смогу отомстить за них.

В ночь на воскресенье Сердюк спал плохо, часто просыпался, вставал, ходил по комнате, много курил, не обращая внимания на ворчание тетки. «До часа, назначенного для раздачи оружия подпольщикам, пока гестаповцы убеждены, что операция состоится, жизнь людей гарантирована, — думал Сердюк. — Но удастся ли нам с Пыриным благополучно ускользнуть? Если удастся, — гестаповцы, безусловно, засядут в мастерской, и радист попадется».

Уже светало, когда у Сердюка родилось решение — поджечь перед уходом мастерскую. Придет радист, увидит пепелище и все поймет.

Около одиннадцати часов, когда Сердюк был уже в мастерской, Пырин доложил, что пришел какой-то человек, назвал пароль и спросил Сердюка.

Поздоровавшись, вошедший лихорадочно сбросил полупальто, расстегнул пояс брюк, достал радиограмму. Она была коротка: «В ваш район заброшены агенты гестапо, окончившие спецшколу. Опознавательные знаки школы — на одном рукаве пиджака две пуговицы, на другом — одна. Примите меры к их ликвидации. Один из них снабжен партийным билетом на имя Захара Иваненко».

Сердюк спокойно перечитал радиограмму и тут же сжег ее.

— Большое спасибо за весточку с Большой земли, — поблагодарил он радиста. — Многое мы разгадали сами, радиограмма подтверждает наши догадки.

Радист снял ушанку, вытер пот с землисто-желтого, как у малярика, лица, нервно причесал густые, шапкой волосы. Под правым, слегка косящим глазом часто билась выпуклая синенькая жилка. Он присел на стул, закуривая сигарету, сказал:

— У меня для вас еще одна радиограмма есть. Но это личная.

— Личная? От кого? — поразился Сердюк. — Ну давай, давай.

— Я ее не записывал. Штаб поздравляет вас с рождением дочери. Семья здорова, живет в Новосибирске.

Широкая улыбка осветила лицо Сердюка, взгляд стал мягким — мыслями он был сейчас далеко в Сибири, у кроватки новорожденной — первой сестренки трех его сыновей.

— Эх, сразу видно, что холостяк! — добродушно укорил Сердюк. — Семейный прежде всего эту весть передал бы.

— Холостяк, — лукаво усмехнулся радист. — Курносый уже бегает…

— А у нас положение очень серьезное, — перешел к делу Сердюк. — Квартира эта выслежена и, очевидно, находится под наблюдением. Вам придется уйти отсюда дворами. И внимательно следите, чтобы кто-нибудь не увязался. Передатчик у вас на дому?

— Н-нет… — замялся радист. Вошел испуганный Пырин, шепнул:

— В мастерской Иваненко.

Услышав эту фамилию, радист рванулся со стула и непонимающе посмотрел на Сердюка. Сердюк тоже заметно растерялся — встреча с Иваненко была назначена на пять часов вечера.

— Впусти. — Сердюк вынул из кармана и положил на стол пистолет, прикрыл его полотенцем. — А вы сидите, — сказал он радисту.

Вошел Иваненко, поздоровался с Сердюком, протянул руку радисту. Тот нехотя подал ему свою.

— Что явился так рано? — поинтересовался Сердюк.

— Как тут усидишь дома, Андрей Васильевич…

— Можешь при нем говорить все. Это свой, — сказал Сердюк и посмотрел на радиста, уставившегося на рукава Иваненко. Взглянул на них и Сердюк. На левом рукаве пиджака отсутствовала одна пуговица.

— Слежки не было?

— Не заметил. А что?

— Да появились, говорят, в районе молодчики из Берлина, с Мекленбургштрассе, семьдесят пять.

На лице Иваненко не было заметно и тени смущения.

— Что это за Меклоштрассе?

— Да есть такая…

— Пока все остается без изменений? — осведомился Иваненко. — Вы заходите к нам, а ровно в десять…

— А что, Штаммер опасается, как бы срок не перенесли? — с издевкой проговорил Сердюк и протянул руку под полотенце.

Провокатор отступил на шаг и сунул руку в карман.

Сердюк выстрелил навскидку, не успев сбросить полотенца. Иваненко с пробитой головой рухнул на пол. Не выпуская оружия, Сердюк подошел к провокатору, достал из его кармана пистолет и пропуск для ночного хождения по городу. Больше ничего не оказалось.

В комнату заглянул Пырин и тотчас вернулся в мастерскую.

— Ловко вы его! — Радист перевел дыхание и посмотрел в окно — не слышал ли кто из прохожих выстрела?

На улице было пусто.

— Рамы двойные, выстрел слабый, — успокоил его Сердюк и спросил: — Стрелять умеете?

— Конечно.

— Тогда возьмите. — Сердюк подал ему пистолет. — Может, пригодится. Хотя лучше бы не пригодился.

Он нагнулся над Иваненко, рванул ворот рубашки.

— Смотрите, как тонко работают. Даже шрам сделали. Попробуй раскуси такого.

Мертвое тело засунули под кровать, опустили пониже одеяло.

Сердюк набросал текст радиограммы, в которой коротко сообщал о происшедшем и дважды повторил, что связная схвачена гестапо.

— Передайте немедленно. — Он протянул бумажку радисту. — Ночью вас уже могут арестовать, если выследят. Сегодня-завтра не схватят — значит, уцелеете.

Договорились о пароле. Сердюк установил явку и проводил радиста черным ходом.

Рассказав Пырину о сообщении из штаба, Сердюк велел ему покинуть мастерскую с наступлением темноты, а в десять прийти в каменоломню за городом. Оттуда они проберутся в подземное хозяйство.

— Значит, остальные филеры останутся в целости? — с укором спросил Пырин. — А приказ штаба?

— Не до жиру — быть бы живу, — с досадой отмахнулся Сердюк. Его самого мучила та же мысль, но он не видел возможности уничтожить провокаторов.

Делать здесь больше было нечего, и Сердюк ушел дворами.

Примерно в это же время Гейзен и Штаммер еще раз продумали свой план. В десять часов вечера партизаны, по данным Иваненко, должны собраться в небольшом овраге между городом и аэродромом. Вот здесь их и накроют.

Для проведения операции были созданы ударная группа окружения и резерв для оцепления на тот случай, если кому-нибудь из партизан удастся прорваться. По первому выстрелу с аэродрома поднимутся самолеты, сбросят висячие осветительные ракеты, и операция из ночной превратится в дневную.

Только одно обстоятельство тревожило гестаповцев: от Иваненко не приходил связной, который должен был подтвердить, что партизаны не отложили нападения на аэродром.

Около семи часов вечера прибежал агент и доложил, что Пырин ушел из мастерской, а Сердюк, Иваненко и еще какой-то третий на улице не показывались — должно быть, дожидаются темноты.

Гейзен призадумался, но велел ничего не изменять в плане операции.

9

Выполнить распоряжение Сердюка Пырин и не собирался. У него созрел свой план. Закрыв мастерскую, он приподнял топором доску пола в сенях и извлек из-под нее жестяную банку. В ней находились гранаты и завернутый в ветошь капсюль. Вернувшись в комнату, он поставил гранату на боевой взвод, тщательно укрепил кольцо, затем со свойственной ему аккуратностью, пробил небольшое отверстие точно в середине крышки банки и продел в него шпагат. Один конец шпагата привязал за кольцо гранаты, сделал петельку на другом конце, вложил гранату в банку и закрыл крышку. Убедившись, что капсюль лежит на столе, потянул крышку. В банке щелкнуло. Открыл крышку — предохранительное кольцо было снято, взвод спущен. Он повторил свой опыт несколько раз — нехитрая механика действовала безотказно. Потянув шпагат, можно было взорвать гранату, не доставая ее из банки.

Пырин слабо улыбнулся, вложил капсюль в гранату, привел механизм в боевую готовность и завернул банку в газету, оставив петельку шпагата снаружи. Потом разделся, вымылся до пояса, помыл ноги, надел чистое белье и решил поесть. Брезгливо покосившись на кровать, под которой лежал труп провокатора, вынес еду в мастерскую и расположился за рабочим столом. Он залпом выпил стопку спирта, поморщился и неторопливо съел картофель и капусту, вылив в тарелку все постное масло из бутылки.

Тщательно, по-хозяйски заперев дверь мастерской, Пырин со свертком под мышкой побрел по городу.

На Боковой улице он приостановил шаг у невзрачного трехоконного домика, обращенного фасадом в степь: «Третий от угла, — отметил в памяти Алексей Иванович. — Найду и в потемках».

День стоял солнечный. Кое-где по дороге чернели проталины. Пырин вышел на пригорок и остановился. Сколько раз обозревал он отсюда родной завод с многооконными стройными корпусами. Уныло выглядел теперь он. Множество бездыханных труб напоминали обуглившиеся стволы деревьев после лесного пожара. Надрывно свистя, зачем-то бегал по путям одинокий паровозик.

Дальше Пырин не пошел. Отойдя от дороги, присел на камень в ложбинке и стал смотреть на небо, где спокойно плыли на восток, тесно прижавшись друг к дружке, взъерошенные облака.

— К нашим направились. К нашим…

Невдалеке по шляху, искореженному гусеницами вражеских танков, шли люди. Шли они изнуренные, мрачные, не разговаривая друг с другом. Это возвращались горожане из окрестных сел с небольшими, тощими узелками за плечами. Они тревожно всматривались в даль — нет ли впереди полицаев или гитлеровцев.

Когда солнце садилось, Пырин долго с тоской следил за раскаленным диском, медленно врезавшимся в землю. Макушка солнца постояла, постояла еще над горизонтом и исчезла, провожаемая тускнеющими лучами.

— Увижу ли его завтра? — вслух спросил Пырин и покачал головой. — Вряд ли. А может, и увижу. Как обернется…

Облака зарумянились по краям, местами запылали, как подожженные, и темно-сизая масса их, расчлененная теперь светящимися контурами, стала объемной. По небу разлилась та необычайная, тревожащая и манящая своими контрастами гамма красок, какую можно видеть только на закате.

Уже стемнело, когда Пырин поднялся и направился к городу. На Боковой улице подошел к третьему дому от угла и остановился.

И вдруг ему так захотелось уйти отсюда, снова встретиться с Сердюком, жить где угодно, в самых ужасных условиях, но только жить…

Пырин уже было двинулся назад — осторожно, на цыпочках… «А кто выполнит приказ о ликвидации агентуры? — подумал он. — Погибну? Но сколько людей спасу, уничтожив гадов!»

Чтобы не потерять вернувшейся решимости, он торопливо подошел к двери и постучал.

— Кто? — тотчас откликнулся человек.

Пырин продел палец в петлю шпагата.

— Здесь продается кровельное железо? — глухо спросил он и не узнал своего голоса.

Дверь мгновенно распахнулась, и Пырин шагнул в темную переднюю. Его взяли за руку, помогли переступить высокий порог. В комнате тоже было темно. «Что, если убьют раньше, чем дерну за шпагат?» — мелькнула мысль.

В лицо ударил яркий свет электрического фонаря.

— Сердюк? — спросил кто-то.

— Нет. Сердюк придет позже, — с деланным равнодушием ответил Пырин, щурясь от света.

— А ты кто?

— Его помощник.

Фонарь погас. Чиркнули спичкой, зажгли лампу, и Пырин увидел трех вооруженных пистолетами мужчин, стриженных под машинку.

Резко распахнулась дверь из другой комнаты, выскочили четверо в гестаповской форме.

«Ого, семеро! — обрадовался Пырин. — Ей-богу, за это стоит!..»

— Ручки на всякий случай поднимите! — произнес один из стриженых, хотя вид Пырина не возбудил в нем никаких опасений.

Пырин конвульсивно дернул шпагат, выронил банку. Как кошка, одним прыжком выскочил в сени и упал. Вслед раздался выстрел, и тотчас оглушительный взрыв сотряс весь дом. Пырин встал. Дверь из сеней на улицу была сорвана взрывом. Свежий воздух пахнул ему в лицо. «Ушел, ушел», — мелькнула хрупкая надежда, и он выскочил на улицу, не видя солдат, спешивших к нему из засады, не слыша топота их сапог и гула поднимавшихся с аэродрома самолетов. Кто-то огромный, как медведь, набросился на него сзади, свалил на землю и оглушил ударом.

Сердюк ожидал Пырина у каменоломни, прижавшись спиной к скалистому отвесу. Здесь была ночь, а в районе аэродрома — день. Гитлеровцы не пожалели ракет, чтобы осветить поле предполагаемого боя. Постепенно ракеты погасли, степь погрузилась во мрак. Пырина все не было. Предчувствие беды терзало Сердюка — неужели схвачен? Он представил себе худого, тщедушного Пырина в лапах гестаповских палачей и содрогнулся — хватит одного удара, чтобы выбить из него душу. Но это учтут, бить не будут, к нему применят более тонкие пытки. Они достаточно хитры, чтобы не оборвать единственную нить, за которую ухватились. В том, что Пырин не предаст, сомнений не было. Да и знал он немного, гораздо меньше остальных участников группы. Доверяя ему полностью, Сердюк все же не рассказывал больше того, что необходимо было рассказать, — этому научила служба на границе.

Вдали на снегу замаячила черная движущаяся точка и приковала внимание Сердюка. Медленно приближаясь, бесцельно брел лохматый пес. Зачуяв человека, он остановился, залаял, но не зло, а тоскливо, словно жаловался на свою судьбу, и, поджав хвост, метнулся в сторону.

Когда над землей появились первые проблески зари, Сердюк с тяжелым сердцем направился ко входу в подземное хозяйство.

10

Бешенство Гейзена не имело границ. Для проведения операции были стянуты пехотные войска, полевая жандармерия, приведена в готовность авиачасть. А вся добыча заключалась в нескольких горожанах, которые, боясь ночью войти в город, заночевали в степи, и только в одном подпольщике. Потери же были большие — четыре агента ОУН и четыре офицера гестапо, посланных на поимку Сердюка. Трое из них оказались убитыми, пятеро сильно изувеченными. Но это беспокоило Гейзена меньше, чем утрата собственного престижа в глазах подчиненных и в глазах начальства. Какой скандал устроит ему Гиммлер! Хорошо, если только понизит в должности…

Гейзен был поражен, когда к нему ввели Пырина. Он ожидал увидеть большого, сильного мужчину, похожего чем-то на Сердюка, а перед ним стоял худосочный, с впалой грудью, бледный человек с прищуренными близорукими глазами.

Гейзен предложил Пырину сесть, протянул сигарету, К его удивлению, партизан сигарету взял, но было видно, что он никогда не курил — держал ее неумело, не затягивался, а набрав в рот дыма, немедленно выпускал его.

— Вы, конечно, понимайт, где вы ест? — с издевкой спросил Гейзен.

— Угу, — протянул Алексей Иванович, мысленно проклиная себя. Для чего он пытался бежать? Гитлеровцы не такие дураки, чтобы оставить дом без внешней охраны. Лучше было погибнуть от собственной гранаты.

Он так задумался, что Гейзену пришлось повторить свое предложение — сохранить подпольщику жизнь в обмен на сведения об организации. Иначе — пытка.

Пырин понимал, что мучений ему не избежать. Захотелось отдалить пытку хоть на короткий срок.

— Хорошо, — согласился он, — я расскажу все, что знаю. Но что я получу за это?

— Жизнь, — отрезал Гейзен, удивляясь сговорчивости подпольщика.

— Этого мало, — усмехнулся Пырин и взял другую сигарету, хотя во рту было горько от первой.

— Что вы желайт еще? — спросил Гейзен. В эту минуту он решил обещать все, что потребует этот похожий на скелет человек.

— Голодная жизнь меня не устраивает. Нужен собственный домик с садиком, с обстановкой и… деньги.

— Alles konnen wir geben alles[2], что вы пожелайт, — пообещал Гейзен, путая от радости русские слова с немецкими.

— Расписку, — потребовал Алексей Иванович, продолжая игру. — Словам не верю.

Гейзен, решивший, что русский в самом деле даст важные сведения, охотно согласился, написал ни к чему не обязывающую его расписку на немецком языке, перевел ее, как мог, и передал Пырину.

Тот аккуратно свернул бумажку, спрятал в карман.

— Я знаю немного, но самое главное. — Пырин перешел на полушепот и, выговаривая каждое слово раздельно, с большой таинственностью произнес: — Руководителем подпольной организации является новый начальник городской управы, а его помощником — инженер Смаковский.

Гейзен остолбенел.

— А Сердьюк? Кто Сердьюк?

— Сердюк? — наивно переспросил Пырин. — Сердюк мой служащий и в этих делах ничего не понимает.

— А фрау ин железные очки? — допытывался Гейзен.

— Железные очки? — Пырин пожал плечами. — Не помню. Многие приходят ремонтировать разное барахло. И в очках и без очков…

Гейзен испытующе посмотрел на Пырина, подумал, приказал увести его в другую комнату и накормить.

Пырин с аппетитом поел консервированные сосиски, запил холодной водой и улегся на мягкий диван, с тревогой размышляя о том, что будет дальше.

Около двух часов ночи его снова вызвали к начальнику гестапо.

Кроме гестаповцев, там сидели двое русских — инженер Смаковский, которого Пырин знал по мартеновскому цеху, и какой-то брюхатый человек с пухлыми бабьими руками.

— Ви все лжет! — заорал Гейзен. Лицо его налилось кровью. — Мы понимайт! Тактика инженер Крайнев! Он видавал наших людей за партизан, ви тоже. Ви хитрит — мы тоже будем хитрит!

Пырина увели в подвальную камеру, раздели догола и так оставили. Он ожидал побоев, пыток и вначале удивился тому, что обошлось без них. Но вскоре все понял. Решетчатое оконце в камере не было застеклено, и в ней стоял такой же холод, как на дворе. По коже забегали мурашки, начали стынуть ноги. Алексей Иванович принялся быстро ходить по цементному полу, покрытому снежным налетом. В оконце задувал ветер, и снежинки, падавшие на кожу, казалось, обжигали, как раскаленные уголья.

Устав от ходьбы, он сел на холодный пол и тотчас почувствовал, как мучительно заныло тело. Снова встал и ходил до тех пор, пока, изнеможенный, не свалился на пол. Но жестокий озноб, сотрясавший все тело, и мучительная сверлящая боль в суставах были невыносимы. Обдирая в кровь колени о шершавый каменный пол, он стал ползать на четвереньках, порой падал на грудь, но поднимался и снова ползал, чтобы согреться.

Пришли гестаповцы, подняли Пырина, натянули на него одежду и повели на допрос к Гейзену. В кабинете было тепло, и Алексей Иванович почувствовал, как к нему возвращается жизнь.

— Котите шнапс? — Гейзен поднес Пырину водки.

Стуча зубами о стакан, Пырин выпил водку. По телу медленно стало разливаться тепло.

Гейзен выждал, пока алкоголь окажет действие, и сделал знак Штаммеру. Тот нажал кнопку звонка, и через несколько минут солдаты внесли на носилках женщину.

С трудом Алексей Иванович узнал в ней связную и содрогнулся. Перед глазами поплыли круги.

Лицо женщины было черно от кровоподтеков. Она еще жила, но дышала слабо, и было видно, что умирает.

— Знайт эта фрау? — спросил Гейзен, довольный произведенным впечатлением.

Отрицать было бы бесполезно. Гестаповцам известно, что связная была у него в мастерской. А причины ее прихода никто из них не знал.

— Припоминаю, — выдавил он из себя и заметил, как у связной слегка дрогнули полузакрытые веки.

— Очень карошо! — обрадовался Гейзен. — Зачем ви ее видел?

— Она приносила замок.

— А сколько времья нужно, чтобы майстер узнавать, какой ремонт делать?

Пырин напряг намять, вспоминая, сколько времени связная пробыла у Сердюка.

— Это очень сложный механизм. Я возился больше часа, но так и не сделал ключа.

— Das ist alles, was mogen Sie sagen?[3] — выкрикнул Гейзен и подошел к Пырину вплотную.

Алексей Иванович молчал.

Гейзен грубо выругался. Бить этого человека не имело смысла. От нескольких ударов он умрет — тогда прощай последняя нить.

— Иголка в ногти! — подчеркнуто громко сказал Гейзен.

Пырин задрожал. Значит, и его замучают, как связную… Как же спастись от истязаний?

Счастливая мысль осенила его. Шатаясь, он направился к тяжелому дубовому столу, остановился в трех шагах. Прикинув глазом, чуть подвинулся еще.

Штаммер смотрел на него непонимающе.

Гестаповцы вошли в кабинет в то мгновение, когда Пырин, повалившись на бок, ударился виском об острый угол стола. Расчет оказался точным.

11

Под штаб-квартиру Сердюк облюбовал водосборник доменного цеха. Когда завод работал, сюда стекала вода из холодильников доменных печей. Немало потребовалось усилий, чтобы сделать помещение с бетонными стенами и таким же перекрытием пригодным для жилья. Пришлось убрать накопившуюся грязь, заделать многочисленные отверстия, оставив одно, служившее входом, устроить нары. Железнодорожный фонарь, стоявший прямо на полу, освещал только стену с отверстием, завешенным куском ветхого брезента. Сквозь это отверстие по бетонному тоннелю можно было попасть в общий водосборник. Там сходились тоннели из всех новых цехов завода, и оттуда тянулся большой тоннель для спуска воды в пруд.

Сердюк решил отсидеться некоторое время, чтобы не подвергать подпольщиков опасности. Озлобленные провалом задуманной операции, гитлеровцы рыскали по городу, устраивали облавы, производили массовые обыски.

Единственным звеном, связывавшим группу с поверхностью, был Саша. Ночью он пробирался в тоннель со стороны пруда, приносил еду и сообщал новости.

Сначала он встречался только с Крайневым в общем водосборнике, потом Сергей Петрович уговорил Сердюка открыть Саше их местопребывание.

— Недоверие обижает парня. Все равно он знает приблизительно, где мы. Пусть знает до конца.

Сердюк разрешил привести Сашку в штаб-квартиру и, увидев его, понял секрет неуловимости Сашки: гитлеровцы не принимали всерьез этого низкорослого, щуплого с виду парнишку с наивным, еще не тронутым возмужалостью лицом.

— Ты, говорят, подручным сталевара работал? Что же ты, к печке скамейку носил? — пошутил Сердюк.

— Мал золотник, да дорог, — отрезал Сашка, уязвленный в самое больное место.

— Что дорог, то верно. — Сердюк улыбнулся, прижал паренька к себе. — Рассказывай, дружище, какие новости.

Саша торопливо полез в одну из бесчисленных дыр подкладки своей стеганки, достал тщательно сложенную желто-бурую бумагу и развернул ее на полу перед фонарем.

Сердюк, Теплова и Крайнев склонились над листом. С трех фотографий объявления гестапо смотрели их собственные лица.

— По пятьдесят тысяч марок за голову, — иронически протянул Сердюк. — Не дешево ли? Пожалуй, скоро набавят цену.

— А это кто? — полюбопытствовал Сашка, показывая на четвертую фотографию.

— Это радист, с которым тебе придется держать связь, — пояснил Сердюк. — Ишь, в затылок только схватили. Попробуй по такому снимку найти.

— И меня по этому снимку не узнают, — сказал Крайнев и провел рукой по отросшей бороде.

— А у меня здесь нос курносый… — шутливо возмутилась Теплова.

Саша усмехнулся, взглянул на Валю, потом на Крайнева и сострил:

— Для семейного альбома сойдет.

Рассказав о новой перерегистрации паспортов, которую затеяли гитлеровцы, и, получив от Сердюка задание связаться с радистом, Саша ушел.

— Пырин, значит, у них в лапах. — Сердюк тяжело вздохнул. — Его не ищут…

В следующий раз Саша появился днем, когда его не ожидали, проникнув в водосборник прямо с завода. Свертка с продуктами с ним не было.

— Что произошло? — встревожился Сердюк.

— Пришел получить задание на завтра. В день Красной Армии нельзя отмалчиваться. Седьмое ноября мы листовками отметили, а сейчас что люди скажут? Нет у нас большевистского подполья, так, что ли?

Валя и Крайнев посмотрели на Сердюка. Он был смущен и не старался этого скрыть.

— Видишь ли, Саша… — начал было Сердюк.

— Я вижу, — бесцеремонно прервал его Сашка. — Но надо, чтобы и люди видели… Вы меня простите, Андрей Васильевич, но я в массе вращаюсь, знаю, чем ее поддержать можно… — Побуревшие от пыли светлые волосы Сашки щетинились, придавая ему еще более протестующий вид.

— Короче… Что ты предлагаешь? — резко спросил Сердюк, рассерженный нравоучительным тоном Сашки.

— Надо же вот эту шифровку оправдать, — продолжал неугомонный Сашка и, достав из подкладки ватника листок бумаги, прочитал:

«Сердюку. Поздравляем товарищей днем Красной Армии. Желаем здоровья, дальнейших успехов в работе».

Простые слова, дошедшие с Большой земли сюда, в подземелье, тронули всех до слез.

— Нам запрещено заниматься чем-либо, кроме гестапо и выпуска листовок, — сказал Сердюк после долгого молчания. — Правда, такой праздник не грех отметить. Но как? Может быть, у вас есть что, друзья?

— У меня есть, — похвастался Сашка и обратился к Вале: — Ты с собой все свое барахлишко захватила или в чем есть пришла?

— Не пойму, — ответила Валя.

— Красное платье твое здесь?

— Здесь.

— Отдай мне, — просительно произнес Сашка. — Я флаг на трубу повешу.

Теплова пошла в угол насосной, извлекла из свертка любимое шелковое платье.

— Спасибо, Валя, не пожалеешь!

Саша обернул его вокруг талии, застегнул стеганку. Уже из тоннеля крикнул:

— С праздником вас, товарищи!

Утром 23 февраля, как только рассвело, горожане увидели на трубе коксохимического завода развевающееся красное полотнище. Заметили его и гитлеровцы и решили немедленно снять. В проходные ворота завода въехала машина с офицерами и солдатами комендатуры.

Один из солдат полез по железным скобам восьмидесятиметровой трубы, но на середине сорвался и плюхнулся вниз. Офицеры, уверенные, что к скобам подведен электрический ток, послали за резиновыми сапогами и перчатками.

К этому времени толпы горожан собрались на улицах, с любопытством ожидая, что произойдет дальше. Другой солдат в резиновых сапогах и перчатках поднялся немного выше своего предшественника. Вдруг нога его соскользнула со скобы, он повис на руках, попытался зацепиться за скобу, но снова соскользнул и мешком рухнул на землю. Третий солдат на трубу не полез, хотя офицер грозил ему пистолетом.

Посовещавшись, офицеры подняли стрельбу по штоку из всех видов оружия — пистолетов, автоматов, но попробуй попади на таком расстоянии в тонкий металлический громоотвод, на котором было укреплено полотнище.

В толпе, собравшейся у стен завода, то и дело раздавался смех.

— Сроду не думал, что немчура будет так усердно салютовать красному флагу, — сострил кто-то.

Издевку подхватили, и она прошумела по толпе, как ветер по колосьям ржи. Из ворот завода выехала автомашина и возвратилась с пулеметом. Много очередей выпустил пулеметчик по штоку безрезультатно. Наконец пробитый шток дрогнул и наклонился, но флаг продолжал держаться на уцелевшей полоске железа.

Военный комендант направил на завод автоматическую зенитную пушку. Ее установили, и ствол уже медленно пополз вверх, как со стороны раздалась бешеная ругань. Гитлеровцы, обернувшись, увидели бежавшего к ним человека в меховой шапке и шубе чуть ли не до пят. Огромный и неуклюжий, он походил на медведя. Это был владелец завода Вехтер. Он подбежал к офицеру, багровый от бега и возмущения, и обрушил на него поток ругательств.

Вехтер кричал, что труба — его собственность, что разрушать ее он не позволит, что будет жаловаться Герингу.

Посиневший от холода офицер, переминаясь с ноги на ногу, — мороз был крепкий, и ноги в щегольски обтянутых сапогах давно уже онемели, — с кислой миной слушал возмущавшегося Вехтера.

Наводчик, положив руку на спуск, ждал команды. Но ее не последовало. Офицер, знавший о близком знакомстве Вехтера с Герингом, струсил и пошел к будке проходных ворот — посоветоваться по телефону со Штаммером.

— Герр Штаммер приказал так, — сказал он, возвратившись. — Ваша труба — вы и снимайте флаг. Не снимете — доложат господину Герингу. Дано сорок пять минут. Если за это время ничего не сделаете, собьем верхушку трубы. — И, взглянув на часы, отошел в сторону.

Подумав немного, Вехтер направился за проходные ворота — там все увеличивалась толпа — и на ломаном русском языке предложил тысячу оккупационных марок тому, кто снимет флаг. Никто не откликнулся. Он набавил еще тысячу, потом еще и в конце концов в отчаянии пообещал дать смельчаку пять тысяч марок.

Из толпы стал протискиваться человек. Его зажимали, били локтями, обзывали падалью, паскудой, предателем, но он все же сумел выскользнуть и подбежал к Вехтеру.

— Пивоваров, — представился он.

В этот миг из толпы вылетело что-то круглое и со стуком упало к ногам заводовладельца. «Граната…» — с ужасом подумал Вехтер и ничком грохнулся на землю. Но взрыва не последовало. Толпа захохотала, раздались свистки. Вехтер с опаской приоткрыл глаза и увидел возле себя кусок замерзшего конского навоза. Он поднялся и поспешил за добровольцем, который успел уже проскочить в ворота.

Осмотрев резиновые перчатки свалившегося с трубы гитлеровца, Пивоваров усмехнулся, отбросил перчатки в сторону и попросил пожарный пояс. Надев его, полез по скобам. На середине трубы он замешкался и продолжал свой путь уже медленно, пристегивая крюк пояса к каждой скобе, часто отдыхая. Последние скобы он одолел с трудом и, взобравшись наконец на верхушку трубы, лег навзничь отдышаться.

Офицер посмотрел на часы.

— Schneller![4]

Пивоваров приподнялся, пополз на четвереньках к флагу и, сорвав его, бросил вниз. Он распластался в воздухе, вспыхнул в лучах солнца и медленно, как парашютист, стал опускаться. Попав в полосу тени, он вдруг почему-то съежился, словно тень была тому причиной, и полетел вниз.

Набираясь сил для спуска, Пивоваров сидел на верхушке до тех пор, пока офицер снова не окликнул его.

Вехтер с явным удовольствием, демонстрируя толпе, собравшейся за воротами, свою щедрость, протянул Пивоварову веер новеньких, шуршащих марок. Стоимость ремонта трубы во много раз превысила бы сумму вознаграждения.

Получив деньги, еще не отдышавшийся Пивоваров направился было к воротам, но по зловещему молчанию толпы понял, что живым ему отсюда, пожалуй, не выбраться.

А тем временем у офицера созрело неожиданное решение. Он приказал солдатам схватить Пивоварова и отправить в гестапо.

— Почему вы его арестовали? — грозно спросил офицера Вехтер.

— Я думаю, если он один мог снять флаг, то он его и повесил.

Вехтер пробурчал что-то невнятное.

Сашка присутствовал при процедуре снятия флага, и ему не терпелось мигом слетать к подпольщикам, похвастать успехом, но нашлись более неотложные дела, и в водосборнике он появился только на другой день.

— Ну, как праздник? — дружелюбно спросил его Сердюк.

— На славу, — важно ответил Сашка и подробно рассказал о переполохе, который вызвало появление флага.

Сердюк не перебивал его, но, когда Саша закончил свое повествование, сказал:

— Молодец. Только не пойму, отчего фрицы валились?

— От мыла.

— Как от мыла?

— А я, когда с трубы слазил, верхние скобы мылом вымазал. Лезет фриц, ухватился рукой за скобу — и вниз. Резина тоже не спасает — она еще больше по мылу скользит.

В насосной дружно расхохотались.

— Ну что, поднять вам еще настроение? — Сашка протянул радиограмму: — Читайте.

Сердюк громко прочитал сообщение Совинформбюро об окружении частями Красной Армии у Старой Руссы шестнадцатой германской армии.

— С этого бы и начинал, Саша. — Сердюк протянул радиограмму Вале. — Напечатайте сто экземпляров — не меньше.

— Такие сводки я бы без устали печатала с утра до ночи. — Валя бросилась к Сашке и крепко поцеловала его.

Часть третья

1

Жесточайшая битва полыхала на юге страны — враг рвался к Сталинграду.

На советско-германский фронт гитлеровская ставка перебросила новые десятки своих дивизий и сосредоточила на Сталинградском направлении огромные силы.

Потеряв надежду взять Москву с запада, гитлеровцы стремились выйти к Волге, пройти вдоль нее и, прикрываясь этим мощным водным рубежом, отрезать Москву от уральского и заволжского тылов. С запада должны были ударить немецкие армии, стоявшие под Орлом, Ржевом, Гжатском.

В кабинете директора завода на стене висела огромная карта Советского Союза с алыми флажками. С чувством боли переставлял Ротов каждый флажок, но особую боль, острую, долго не утихавшую, испытывал он, когда приходилось снимать флажок совсем, потому что его некуда было переставить.

Месяц назад, третьего июля он снял флажок, двести пятьдесят дней твердо стоявший на своем месте. Подержав его на согнутой ладони, словно каплю крови, бережно положил на стол, написал «Севастополь» и спрятал в записную книжку, где уже хранились до лучших времен флажки «Одесса», «Феодосия», «Керчь».

С этого дня флажки пришлось переставлять чаще. Восьмого июля передвинулся алый флажок у Старого Оскола, двенадцатого — у Кантемировки, пятнадцатого — У Миллерова, девятнадцатого — у Ворошиловграда. Завязались бои у Клетской, на подступах к Сталинграду. Двадцать седьмого июля Ротов переставил сразу два флажка — у Ростова и Новочеркасска, и в этот момент ему показалось: булавки укололи его в самое сердце.

Железная дорога из Чиатуры — единственного места, откуда завод получал марганцевую руду, — со дня на день могла быть перерезана.

Ротов давно опасался этого и поручил геологоразведочным партиям уточнить запасы марганцевой руды, обнаруженные в ста километрах от завода, а также разведать новые месторождения. Результаты поисков его обнадежили, но было неясно, как доставлять руду на завод по безлюдной степи, в условиях полного бездорожья.

О марганцевой руде Ротов почти ежедневно запрашивал наркомат. Сначала ему твердо обещали дать руду из вновь открытых месторождений — Полуночного и Джезказганского, — но затем в обещаниях стала проскальзывать неуверенность. Тогда Ротов усадил работников аппарата Горногеологического управления за разработку проекта добычи местных руд.

Немало забот доставляла директору новая волна эвакуированных. В основном это были те, кого гнала война из Приднепровья в Донбасс, из Донбасса в Поволжье. Сначала прибывали одиночки, а вскоре люди хлынули сплошным потоком. Обеспечение кровом стало делом сложным и порой неразрешимым. Под временное жилье были заняты школы, клубы и театр — его зрительный зал теперь походил на зал ожидания огромного вокзала. Люди размещались прямо на полу семьями и целыми землячествами. «Старожилы» занимали места у стен — здесь было спокойнее. Но и те, кто располагался посреди зала и находился в постоянной сутолоке, не жаловались: над головой была крыша, а над крышей небо, где не летали фашистские стервятники.

Вскоре не хватило и общественных зданий. Прибывшие жили в вагонах, в которых приехали. На заводских путях недвижимо стояли эшелоны теплушек.

Ротову досаждали не только начальники эшелонов, но и собственная жена не давала покоя. Людмила Ивановна, вновь возглавившая работу на эвакопункте, не ограничивалась телефонными звонками, а подсовывала мужу разные бумажки на подпись и дома, широко используя в этом случае право жены, от которой деваться некуда.

Производство броневой стали не отнимало теперь у директора ни времени, ни сил. С этим заданием мартеновцы, прокатчики, термисты справлялись хорошо. Однако множество других вопросов требовали неотложного решения. Затянулось строительство новой коксовой батареи; большегрузных печей было уже две, но они по-прежнему недогружались — не хватало коксовального газа; цех Макарова перестал выполнять план — девятая печь, переведенная на выплавку особой, малоуглеродистой стали, работала из рук вон плохо.

Ротов сделался нервным, раздражительным, часто отмахивался от дел, которые не решали судьбу завода и не спасали от возможной остановки из-за недостачи марганца. Ему казалось, что если бы все остальные понимали серьезность надвигавшейся опасности, то меньше докучали бы своими требованиями или, во всяком случае, не придавали бы им такого значения.

А тут, как на грех, Гаевой предупредил его о предстоящем партийном собрании с повесткой дня: взаимоотношения руководителей с подчиненными.

Идти на это собрание не хотелось, не идти было нельзя — Гаевой требовал строжайшего соблюдения партийной дисциплины. До него было проще: не явишься на собрание, на бюро — потом легко отговоришься занятостью. Заместители Ротова и кое-кто из начальников цехов заразились дурным примером и стали пренебрегать партийной дисциплиной. Особенно укоренилось это во время войны.

«Сел бы на мой стул, так этикой не занимался бы, — неприязненно подумал Ротов и решил не идти на собрание, зная, что приятного для себя там ничего не услышит. — Без этики как-нибудь проживем, а вот без руды — попробуй».

2

Выплавлять малоуглеродистую сталь, мягкую, гибкую, пластичную, как медь, Шатилову пришлось впервые. К концу доводки углерод выгорал чрезвычайно медленно, металл переставал кипеть, поверхность шлака в печи делалась почти зеркальной, плохо принимала тепло. Нужно было повышать температуру стали, а это было опасно для свода.

Наблюдая за печью, Шатилов не отрывался от гляделок и к концу смены всегда чувствовал себя утомленным до предела. Усталость увеличивалась и от неудовлетворенности работой: ни разу ему не удалось выполнить плана.

Макаров тоже никогда не выплавлял такой стали. Он присутствовал на каждой доводке, однако ни печи, ни сталеварам от этого легче не было.

Всякий раз на рапорте директор ругал Макарова, Мокшин не бранился. Выслушав сообщение начальника цеха, он только тяжело вздыхал.

Но однажды во время рапорта и Мокшин не выдержал.

— Пора бы уже что-нибудь придумать, Василий Николаевич, — запальчиво сказал он.

К грубостям директора Макаров уже привык, но упрек Мокшина его обидел.

— А вы, как главный инженер, попробуйте что-нибудь посоветовать, — отпарировал он и тут же понял, что совершил бестактность.

В репродукторе зашуршало — это главный инженер в раздражении смял диспетчерский лист. Начальники цехов застыли у динамиков.

— Вы забыли, что в недавнем прошлом вы — тоже главный инженер и не маленького завода, — неожиданно спокойно пробасил Мокшин и, не ожидая ответа, предоставил слово начальнику блюминга.

Макаров покинул кабинет с чувством стыда. «Черт бы меня побрал! — досадовал он на себя. — Всю жизнь отличался выдержкой не хуже мокшинской, а теперь срываться начал».

На печи было по-прежнему плохо. Шатилов метался у заслонок. Чтобы не откидывать всякий раз крышечки гляделок, он оставил их открытыми, и теперь печь была похожа на корабль с ярко освещенными иллюминаторами.

Заглянув в печь, Макаров поморщился и проницательно посмотрел на Шатилова. Рубашка на спине была мокрой от пота, кожа на обожженном подбородке побагровела.

Наконец плавку выпустили. Макаров взглянул на часы. «Ого! Три часа лишних. Что же сделать? Как ускорить доводку?»

Сдав смену, Шатилов подошел к начальнику, конфузливо улыбнулся.

— Не идет дело, Василий Николаевич. — Поджав губу, он подул на обожженный подбородок. — Как такую сталь на других заводах варили?

— Да нигде ее не варили, Вася.

— Эту марку только в конвертере продувать. Там воздухом можно углерод до конца выжечь, — с досадой сказал Шатилов и пошел умываться.

«Воздухом?» — повторил про себя Макаров и крикнул вдогонку Шатилову:

— Пришли сюда механика!

У рапортной Шатилов неожиданно встретился с директором.

Ротов стоял у фанерного щита, на котором были изображены сталевары девятой печи, восседающие на огромной черепахе.

— Работнички… — Директор показал Шатилову пальцем на щит. — Броню сниму.

— Я бы дорого за это дал, — вызывающе произнес сталевар и вдруг вспыхнул: — Что это за манера армией пугать?

Ответ понравился Ротову, но тон покоробил его, и, не сказав больше ни слова, он ушел.

Отчитавшись на рапорте, Василий позвонил Гаевому и с возмущением рассказал о нелепой угрозе директора.

— Будет на днях партийное собрание — там поговорим, — успокоил его Гаевой.

Просыпаясь по утрам, Шатилов радовался, что через час-другой станет к печи. Он не представлял себе профессии более интересной. Каждая плавка чем-нибудь да отличается от другой, к каждой плавке приспособиться нужно. И печи сделаны как будто по одному чертежу, однако у каждой печи свой характер и даже у одной и той же печи характер меняется: в молодости один — смотри в оба да сдерживай, в старости другой — погоняй только, и то далеко не уедешь.

Но сегодня Василий пришел в цех мрачный: в соревновании сталеваров за эту неделю он значился на последнем месте.

На рабочей площадке Шатилов увидел пять труб и пять шлангов, присоединенных к коллектору сжатого воздуха. Он спросил сталевара:

— К какому сражению готовитесь?

Тот пожал плечами.

— Не знаю. Начальник велел передать тебе: как только углерод дойдет до десяти соток, вызовешь его на плавку.

Макаров пришел сам, без вызова, необычайно оживленный, протянул Шатилову руку.

— Здравствуй, конвертерщик.

Василий замигал глазами и тут же сообразил:

— Воздух дуть будем? Да?

— Воздух. Гони сюда вагонетки.

Поезд вагонеток подали к печи. Макаров взобрался на мульду с рудой против среднего окна. Он был в кепке с очками, на руки надел брезентовые рукавицы и ничем сейчас не отличался от рядового сталевара.

— Отделение, за мной! — широко махнув рукой, крикнул Шатилов, вскочил на вагонетку и стал у окна рядом с Макаровым.

Подручные последовали за ним. Созванные с других ночей рабочие подали им трубы.

— Открывай! — лихо скомандовал Макаров, и, как только зашипел воздух, пять труб погрузились в ванну.

Металл бешено забурлил в печи, выделяя бурый дым. Трубы постепенно сгорали и все укорачивались. Вот уже шланги подобрались к гляделкам. Трубы заменили раз, еще раз, и, когда налили пробу, из стаканчика вырвались мельчайшие искры. Они гасли в воздухе, не успев упасть на плиту.

— Хватит! — Макаров спрыгнул с вагонетки.

— Вот это работа! Свод не греется, а металл такой, что горячее и не видал, — восторженно сказал Шатилов. — Спасибо, Василий Николаевич, выручили, — и крикнул машинисту, чтобы убрал вагонетки.

Макаров снял кепку и долго расчесывал пальцами слипшиеся от пота волосы. По виску его лениво скатывалась тоненькая струйка.

— Так можно и кислородом дуть? — спросил Шатилов.

— Можно. Но для этого понадобится мощная кислородная установка.

На рапорте Макаров подробно доложил о продолжительности плавок.

— Малоуглеродистая по графику? — изумился Мокшин. — Что случилось?

— Ничего особенного, — не сразу ответил Василий Николаевич. — Вы вчера напомнили, что я был главным инженером, а Шатилов подсказал то, о чем я, как рядовой инженер, должен был догадаться. — Макаров улыбнулся, довольный тем, что удалось загладить вину перед Мокшиным за вчерашнюю резкость.

3

Лето сорок второго года было для студентов необычным. Занятия закончились на месяц раньше, и весь институт, за исключением дипломников, отправился в то самое подсобное хозяйство завода, где весной состоялся суд над расхитителями.

Студентов поселили в огромном, только недавно построенном коровнике. Здесь были деревянные полы, стойла, отделенные дощатыми перегородками, по вечерам горел тусклый электрический свет. Приятно пахло смолой и свежими сосновыми досками.

Первокурсники оказались самыми предприимчивыми: раздобыли в институте альпинистские палатки и зажили самой настоящей лагерной жизнью.

Старосты групп превратились в бригадиров. Валерий проявил неожиданную расторопность и практическую сметку. Сразу же разузнал, где находятся солома, брезенты, и его группа устроилась довольно комфортабельно. Он откуда-то притащил бачок для воды, кружку и даже, на зависть всем остальным старостам, висячий умывальник, который предусмотрительно прибил пятидюймовым гвоздем.

Администрация хозяйства не подготовилась к приему большого числа людей и не наладила питания в столовой. На это, впрочем, студенты особого внимания не обращали — относили за счет трудностей военного времени. Важным оказалось другое: возросшее чувство локтя от постоянного общения друг с другом. Возникали новые дружбы, вспыхивали неожиданные симпатии, и все казалось радостным и легким. Даже когда ложились спать не поужинав и слушали урчание голодных желудков, посмеивались: «Ну, началась животная перекличка», — и под этот аккомпанемент заводили песню.

Но не все стойко переносили полуголодное существование. Были и нытики и злопыхатели. Андросов умел подбодрить одних, оборвать других, хотя сам не упускал возможности отчитать нового директора подсобного хозяйства за безучастие.

В своей группе Андросов завел строгий распорядок. День начинался с физзарядки, которой он сам руководил. В обеденный перерыв вел всех на реку и загонял в воду. Он прекрасно плавал и нырял, умел долго лежать на воде, заложив руки за голову.

В плавании Ольга не уступала Валерию. Они часто заплывали вверх по реке, а затем, перевернувшись на спину, отдавали себя во власть течению. Девушка любила такие минуты. Лежишь и ничего не видишь, кроме бездонной голубизны неба да порой редких, клочковатых облачков.

Несмотря на тяжелую работу, Ольге нравилось в совхозе, потому что рядом с ней всегда был Валерий. Когда усталость брала свое, стоило переброситься с ним взглядом или шуткой — и снова легко поднимались руки.

Как бы долог и утомителен ни был день, вечером они обязательно шли на реку, выбирали укромное место на берегу и слушали. Слушали, как перешептываются чуткие листья березы, как всплескивает резвящаяся рыба, как протяжно кричит тоскующий коростель. Тихий вечерний ветерок доносил сюда песни — то грустную «Рябину», то старую залихватскую студенческую «От зари до зари», неизвестно как дожившую до наших дней.

А когда надоедало слушать, они говорили. Валерий часами рассказывал содержание любимых книг, восторгался жертвенной любовью Ундины, Изольды, Франчески да Римини. Ольга заметила, что Валерий акцентирует внимание только на женской самоотверженной любви — то ли он полагал, что для женщины любовь — главный смысл жизни, и сознательно проповедовал это, то ли односторонне передавал содержание этих книг.

Дни летели для Ольги стремительно. Были девушки, которые жаловались, что время тянется медленно, что они чрезмерно устают, скучают по дому, по культурной жизни. Ольга сочувствовала им: «Бедняжки, была бы у них душа так заполнена, как моя, они не тяготились бы здесь».

Однажды с самого утра, едва студенты принялись за работу, зарядил дождь, временами переходивший в сильный ливень. Прекратился он только к вечеру. В наступившей тишине стало слышно, как играла река, разлившаяся, словно в половодье. Ольга предложила Валерию пойти побродить.

— Грязь месить? — попытался отговорить ее Валерий.

— А может, помесим немножко? Босичком. Как в детстве.

— У меня, Оленька, к грязи отношение особое. Я горожанин до мозга костей, привык ощущать под ногами тротуар.

— Скажите пожалуйста! И мальчишкой не бегал? А в армии, если придется? На каждом сапоге по полпуда…

Он все-таки разулся, закатал брюки, и они пошли к берегу, весело хлюпая по лужам, скользя по грязи.

Пряно пахло сырой землей и напоенными влагой степными травами. Река заметно поднялась, местами вышла из берегов, затопив низины и образовав множество заливчиков самых неожиданных очертаний. Быстро мчался мутный бурлящий поток, словно спешила пришлая вода выбраться из незнакомого ей русла. На прибрежных кустах осели водоросли, тина, солома. Громко перекликались растревоженные лягушки.

— Разгулялась наша тихоня… — удивленно сказал Валерий.

— Недаром ее Резвой назвали, — отозвалась Ольга.

Остановившись у крутой извилины, Ольга и Валерий с любопытством смотрели, как бешено вертелись в образовавшемся здесь пенящемся водовороте смытые где-то щепки и разлапистая ветка дерева.

Из-за реки донеслась песня — с дальнего участка возвращались домой рабочие совхоза.

— Здесь, пожалуй, сегодня не перейдут, — заметила Ольга. — Не пришлось бы им в обход, к мосту.

К берегу приблизилась девушка, опередившая свою бригаду на добрых полкилометра. Она озабоченно покачала головой, подоткнула подол юбки, обнажив загорелые колени, и вошла в воду.

Оступаясь на скользких камнях, она едва сделала несколько шагов, как оказалась по пояс в воде и остановилась в раздумье, но, увидев наблюдавшую за ней пару, решительно двинулась вперед. Вдруг она потеряла равновесие. Сильный поток, словно поджидавший свою жертву, подхватил ее и понес.

— Проскочит! — Валерию показалось, что течение пронесет девушку мимо опасного места.

Но внезапно ее повернуло, и она, истошно крича, беспомощно закружилась в водовороте.

Валерий быстро разделся и побежал вдоль берега вверх по течению реки. Ольга не сразу сообразила, что он собирается делать, но потом догадалась: доплыть к девушке напрямик было нельзя — его пронесло бы стороной.

Поток подхватил Валерия. Мгновение — и он уже в водовороте.

Ольга видела, как девушка судорожно обхватила руками шею Валерия, как он пытался разжать цепкие пальцы и при этом несколько раз погружался с головой в воду. Вконец обессилев, он закружился в водовороте вместе с утопающей и теперь уже сам судорожно хватал воздух.

В ужасе Ольга закричала, стала звать на помощь, но ей казалось, что голос ее, приглушенный слезами и шумом воды, терялся, и она заметалась из стороны в сторону.

К берегу, сбрасывая на ходу одежду, подбежали рабочие. Несколько мужчин прыгнули в воду. Один не справился с течением, и его стремительно понесло вниз, остальным удалось подплыть к утопающим. Они долго не могли разжать пальцы девушки, освободить Валерия, и Ольга боялась, что пучина затянет всех. Но мужчины оказались сильными, опытными пловцами и вскоре вернулись на берег со спасенными. Река была не широкая, и Ольга отчетливо видела: Валерий и девушка лежали недвижимо.

И в эти страшные минуты, когда ей показалось, что Валерий мертв, она поняла, что любит его, что такого горя не вынесет…

Но вот Валерий пошевелился, привстал, тряхнул головой, выливая из ушей воду. Ольга вскрикнула от радости и побежала вдоль берега, ища места, где можно было бы безопасно перейти реку, но, одумавшись, вернулась обратно. Валерий успокаивающе помахал ей рукой и принялся вместе с рабочими делать девушке искусственное дыхание.

Стемнело. Ольга уже с трудом различала, что происходит на том берегу. Несколько раз она окликала Валерия, тот отзывался, но как-то вяло, безрадостно, занятый своим делом.

Наконец девушку удалось привести в чувство. Ее подняли на руки и понесли.

Взяв одежду Валерия, Ольга тоже пошла к мосту.

…Студенты в этот вечер ничего не узнали о случившемся. Когда они стали укладываться спать, Ольга и Валерий выскользнули и уселись на скамье под старой осиной.

— Знаешь, Оленька, какая у меня была последняя мысль, когда терял сознание? — нарушил молчание Валерий.

Ольга вздрогнула, ощутив весь ужас пережитого.

— Говорят, в такие мгновения перед глазами проносится вся жизнь…

— Я пожалел, что не успел тебе сказать: люблю… Люблю. Ты бы только догадывалась об этом… — Валерий мягко привлек Ольгу к себе.

Не испытанное до сих пор волнение охватило Ольгу, часто и гулко заколотилось сердце.

— Я знала… Я ждала… — вырвалось у нее робкое полупризнание, но глаза досказали все.

4

В большом зале Дворца металлургов было многолюдно. Повестка дня закрытого партийного собрания необычна — отношение руководителей к кадрам. Вместо доклада — вступительное слово парторга ЦК.

Многие недоумевали: в самый разгар гитлеровского наступления на Сталинградском и Кавказском направлениях партком выдвигает почему-то не производственную задачу, а этический вопрос.

Гаевой сидел за столом и, казалось, просматривал тезисы, а на самом деле следил за аудиторией. Мелькало много знакомых лиц. В первом ряду Шатилов разговаривал с Пермяковым. У окна Макаров что-то рассказывал соседям, и, судя по тому, что те часто поглядывали на сцену, Гаевой предположил, что говорят о нем.

Избрали президиум. В его состав ввели и директора, который, однако, до сих пор не появился. Председатель предоставил слово Гаевому, и тот пошел к трибуне с маленьким листком в руках. Гаевой никогда не читал своих докладов, и если бы кто-нибудь заглянул на составленные им тезисы, то ничего бы в них не понял — против порядковых цифр стояли два-три слова.

— В Москве, в Музее Владимира Ильича Ленина, под стеклом хранится такое письмо Алупкинскому исполкому, — начал Гаевой и процитировал: — «В Алупке, Приморская улица, 15, из дачи Медже выселяется занимающая одну комнату вдова покойного геолога, ученого Мушкетова, оказавшего большие услуги изучению геологии России. Прошу, если это возможно, отменить выселение или предоставить другое, вполне подходящее помещение. Предсовнаркома Ленин». Находится это письмо в том отделе музея, где хранятся и остальные документы, говорящие о чутком и бережном отношении Владимира Ильича к людям. Всех глубоко трогает и записка с просьбой помочь крестьянину-ходоку приобрести очки, и просьба дать Горькому две грузовые машины для перевозки вещей. К какому периоду относятся эти записки? Это девятнадцатый — двадцать первый годы, годы несравненно более тяжелые, чем те, что мы переживаем сейчас. Заботился Владимир Ильич одинаково и о крупных работниках, и о простых людях, имен которых не сохранила история. В этих записках много гуманности, скромности, такта. Они говорят о тех чертах, которые нужно всемерно прививать и нашим заводским руководителям.

Гаевой сделал паузу. В зале царила настороженная тишина.

— Я хочу предупредить, что к руководителям я отношу не только директора, его заместителей и начальников цехов, — пояснил парторг. — Вот в первом ряду сидит вальцовщик Медведев. Он слушает, но с таким видом, будто это его не касается. Нет, касается… Всех вас касается, товарищи мастера, сталевары, горновые. Всякий работник завода, под руководством которого работают люди, является руководителем. Большим, средним или малым.

В эту минуту парторг увидел Ротова, который не спеша шел по проходу к сцене.

Недоброе чувство шевельнулось в сердце Гаевого. Когда директор занял привычное место в президиуме, Гаевой обратился к собранию:

— Если коммунист опаздывает на собрание без уважительной причины, то чувствует себя виноватым. А вот товарищ Ротов явился сюда с таким видом, словно мы виноваты в том, что его не подождали.

Такого урока никто до сих пор Ротову не давал. Он не знал, куда деваться — полторы тысячи глаз смотрели на него. Как нарочно, Гаевой углубился в свои тезисы, словно потерял нить мыслей, и пауза показалась Ротову мучительно долгой.

Наконец Гаевой поднял голову и продолжал:

— Товарищ Ленин личным примером учил нас дисциплинированности. Разве не свидетельствует об этом его участие в коммунистических субботниках наравне с рядовыми членами партии? А ведь здоровье Ильича к этому времени сильно пошатнулось. Он считал, что партийная дисциплина обязательна для всех без исключения членов партии, независимо от выполняемой ими работы. Этим и сильна наша партия.

Зал прошумел рукоплесканиями.

— Расскажу несколько эпизодов из жизни Серго Орджоникидзе, — заговорил парторг, когда в зале стихло. — В тридцатых годах товарищ Серго посетил Енакиевский завод. Год был тяжелый, неурожайный. Нарком обошел цехи, собрал актив и спросил: «Почему плохо работаете?» Выступали многие. Потом слово попросил Сидоренко, мастер прокатного цеха. «Удивляюсь я одному, — сказал он. — Приходит начальник, спрашивает: «Почему плохо работаете?» Потом главный инженер спрашивает то же самое, потом директор. Приехали вы, товарищ народный комиссар, и тоже этим интересуетесь. Да неужели вы не знаете, почему плохо?» — «Если бы знал, то не спрашивал», — спокойно ответил Серго. «Да ведь у нас на обед только карие глазки». — («Что такое «карие глазки»? — нагнулся Орджоникидзе к секретарю партийной организации. «Тарань, — объяснил тот. — Вобла сушеная»). — «А вот к вам в вагон, товарищ нарком, заглянуть — так, пожалуй, карих глазок не найдешь, а кое-что получше», — отрезал мастер и уселся на место. Естественно, директор и секретарь парторганизации почувствовали себя неловко, а товарищ Серго спокойно спрашивает: «Кто следующий?» Закончились выступления. Орджоникидзе поднялся. «Не понравились мне ваши объяснения, — сказал он. — Виляете, правду не говорите. Один только прокатчик Сидоренко выступил от чистого сердца. Но и то неправильно. Если бы у нас были продукты и мы Донбассу не давали — он был бы прав. Но скажу прямо: продуктов у нас очень мало и до нового урожая улучшения не ждите. А вот в отношении моего вагона Сидоренко прав — «карих глазок» там действительно нет». Орджоникидзе повернулся к директору и секретарю парторганизации: «Я знаю, что вы думаете. Думаете: вот выступил, вот опозорил! Подожди, мол, уедет? нарком, мы тебе подыщем причину!.. Это неправильно. Помогите Сидоренко поднять политический уровень. Прямота в характере есть — хороший большевик будет. А пока он — тоже, в своем роде, «карие глазки».

Гаевой обвел взглядом ряды — улыбающиеся, заинтересованные лица и ни одного равнодушного. И вдруг наткнулся на открыто недружелюбный взгляд незнакомого рабочего. «Чего злится? — подумал он и догадался: — Понял из всего только то, что опять пояс придется затянуть потуже. Расскажу, что было дальше».

— Через пять лет идет этот самый мастер по заводу и видит: навстречу ему товарищ Орджоникидзе. Посторонился мастер, хотел проскользнуть мимо, а нарком к нему: «Здравствуй, Сидоренко, ты что, меня за знакомого не признаешь?» — «Думал, давно меня забыли», — смутился тот. «А что, разве я сильно постарел с той поры?» — «Нет, что вы, товарищ Серго», — еще больше смутился мастер. «Ну, так почему ты решил, что у меня память ослабла? О «карих глазках» помню. Как, научила тебя жизнь чему-нибудь?» — «Партия научила, товарищ нарком». — «Чему?» — заинтересовался Орджоникидзе. «Многому. Правду-матку в глаза говорить, внимательно к человеку относиться, воспитывать его». — Гаевой выпил глоток воды. — Надо вам сказать, товарищи, память у Серго была такая: увидит раз — на всю жизнь запомнит. Он даже с одним директором договор заключил: он, Серго, обязан знать всех металлургов, вплоть до мастера, по имени, отчеству и фамилии и семейное положение их, а директор обязался, кроме своих инженеров, знать так и рабочих завода.

Заскрипели стулья, люди зашушукались. Кое-кто мельком взглянул на директора. Гаевой выждал, пока прекратился шум, и продолжал:

— В мартеновском цехе в Енакиево однажды ушла в подину плавка. Товарищ Серго позвонил из Москвы начальнику цеха и спросил: «Что случилось в цехе?» — «Несчастье», — ответил тот. «Положим, не несчастье, а авария. Причина ее?» Начальник долго оправдывался, ссылаясь на плохое качество огнеупорных материалов. Орджоникидзе терпеливо выслушал и затем сказал: «Не правда». Начальник застыл в замешательстве — он порядком растерялся, не понимая, как может Серго, живя в Москве, знать лучше, чем он. «А причина вот какая: мне известно, что ты от коллектива отрываешься, советов не слушаешь. А ты слушай. Рабочие и мастера никогда плохого не посоветуют. Не слушал — вот и получилась авария. Только потому».

Кто-то шепнул Ротову на ухо, но так, что Гаевой расслышал:

— Можно подумать, что сегодня не партсобрание, а вечер воспоминаний о Серго Орджоникидзе.

— Жарко будет, когда начнутся более свежие воспоминания, — мрачно ответил директор.

Гаевой достал из портсигара папиросу, повертел ее, но спохватился, положил на трибуну.

— Центральный Комитет нашей партии постоянно заботится о благосостоянии трудящихся. Вы знаете, что в первые месяцы моей работы здесь, когда коллектив осваивал новую броню, я основное внимание уделял технике, и меня секретарь ЦК поправлял, нацеливая на политическую работу и на вопросы быта. Недавно в Магнитогорске прекрасный урок руководителям заводов дал нарком. Съехались они на совещание, портфели понабили материалами, а он вышел на трибуну и сделал двухчасовой доклад о питании, общежитиях, чистоте, кипяченой воде — только о быте и ни слова о плане. И всем стало ясно, что нужно делать, чтобы план был выполнен. Вот я и хочу просить вас, товарищи, обсудить сегодня стиль отношения наших заводских руководителей — больших, малых и средних — к подчиненным.

Долго не смолкали аплодисменты, но когда стихли, никто не попросил слова. Штатные ораторы, привыкшие выступать по любому поводу, растерялись: заготовленные ими речи не попадали в тон.

«Не сумел раскачать, — с горечью подумал Гаевой, испытывая гнетущую растерянность. — Никого не задел, не привел конкретных примеров из жизни завода, переоценил активность».

— Разрешите мне, — попросил слово рабочий, который пришел сюда прямо из цеха, как был в брезентовой робе, обильно запорошенной рудной пылью.

Он вышел на трибуну, не спеша оглядел зал, удобно облокотился, будто располагался надолго, и начал:

— И к нам в Макеевку товарищ Орджоникидзе приезжал. Попал он прямо на рапорт в мартеновский цех. Начальник наш его на свое место усаживает, а он — нет, на скамью среди рабочих садится и начинает расспрашивать о зарплате, о столовой, о картошке.

«Действительно получается вечер воспоминаний», — приуныл Гаевой.

— Выкладывают ему, что хорошо, что плохо. А надо сказать, в тот раз товарищ Серго с каждого завода, где он был, забирал с собой руководителей, и в Макеевку их приехало уже человек с полста. Сидят все и слушают… И вот, помню, выходит Ященко, предцехкома, — бедовый такой был — и говорит: «Все в этом цехе хорошо, товарищ нарком, даже колонны голубые. А вот, извините, уборной нет. Рабочему приходится либо за километр на блюминг бегать, либо ближе… за колонну».

В зале сдержанно прыснули, оратор расплылся в широкой улыбке, довольный произведенным эффектом.

— Директор не выдержал, да как закричит: «Предцехкома не знает, что в цехе делается! Туалетное помещение в цехе есть!» Рассердился Серго, посмотрел на предцехкома и говорит: «Запишите этому деятелю в личное дело, что он болтун». Тихо стало. Муха пролетит — слышно. Потом Серго сказал председателю цехкома: «Пойдите проверьте и доложите». Выскочил наш председатель пулей. Мы сидим, молчим. Видели, что строили за цехом это заведение, а готово оно или нет — не знаем. Минут через пять летит председатель и по всей форме докладывает: «Туалетной в цехе нет». Поглядел нарком на директора, так поглядел, что я всю жизнь его взгляда не забуду, поднялся и позвал всех. «Пойдемте, товарищи, проверим, кто говорит правду!» И пошли среди ночи на стройплощадку. Ну и была директору взбучка! К чему я это рассказал? — Рабочий глотнул воздуха, трудно, как астматик. — Для сравнения. Нарком нашел время даже для такого дела, а наш директор ОРСа в рабочую столовую не заходит. Пока парторг ЦК товарищ Гаевой водил его по столовым, как бычка на веревочке, он ходил, а сейчас опять его не видим. И что получается? Продукты стали гораздо лучше, чем в прошлом году, а нет-нет и подсунут тебе в столовой что-нибудь непотребное. Посадите его, товарищ Гаевой, опять на рабочий рацион, ей-богу, лучше будет. А пока он пусть тут попробует оправдаться.

Сразу поднялось несколько рук. В президиум полетели записки.

Слово предоставили секретарю партийной организации второго мартеновского цеха.

На трибуну медленно поднялся Пермяков. Он был свежевыбрит, в тщательно выутюженной черной сатиновой спецовке, казался бравым и молодым. Из кармана торчала рамка синего стекла. Он тоже начал издалека:

— Разговорился я как-то с одним старым мастером, который еще при царизме в люди выбился. Он мне прямо выложил: «Ты думаешь, Пермяк, я при хозяине бедно жил? Нет. Уставщикам, мастерам, значит, они неплохо платили. Я и домик свой имел, и на работу на своей лошади ездил. Мастеров не хватало, задабривал их хозяин. После революции мне хуже стало житься, особенно первые годы, когда разруха была, голод и недохват всего. Так почему же я сразу на сторону советской власти перешел? Потому, что рублем ее не мерил. При царе мне серебряным рублем платили, но достоинство в медный грош не ставили. А теперь я с каждым чувствую себя наравне. За один стол и с директором сяду и с профессором. С председателем горсовета как равный говорю. Я слуга народа, и он слуга народа. А раньше — попробуй перед начальством шапку не сними. Вот и оценил я сразу советскую власть. Достоинство рабочего человека она высоко подняла».

Ротов выжидающе смотрел на Пермякова. Выступал он редко, но всегда его выступления были прямолинейны и остры.

— Вот о достоинстве рабочего человека некоторые наши руководители забывают. — Пермяков всем корпусом повернулся к директору. — Удивляюсь я, Леонид Иванович. Не граф вы, не князь, а сын слесаря Ивана, потомственного рабочего. Так почему же вы такой?

Пермяков рассказал о разговоре директора с Шатиловым в цехе, о грубости, допущенной Ротовым в кабинете во время спора о большегрузной.

— Чем вредно такое отношение к людям? — все более горячился Пермяков. — Во-первых, трещина появляется между руководителем и коллективом, а во-вторых, начальники, те, что поменьше, тоже этот стиль перенимают, и смотришь — от трещины в разные стороны трещинки поползли. Получается что-то вроде вот этого… — Он достал из кармана спецовки кусок угля и показал его аудитории. — Видите, товарищи? Издали будто все в порядке. А надави…

Он сильно прижал уголь к трибуне и начал откладывать выкрошившиеся кусочки. Взял в одну руку кусочек угля побольше, в другую собрал мелкие крошки, сошел с трибуны, положил на стол перед Ротовым отдельно кусочек, отдельно крошки и, склонившись к нему, сказал:

— Смотрите, Леонид Иванович, чтобы и у вас так не получилось: коллектив — отдельно, а руководители — отдельно. Не этому нас учит партия. — И направился к своему месту.

«Началось! По-настоящему началось», — обрадовался Гаевой.

Он вышел за сцену покурить. К нему подошел техсекретарь и протянул конверт со штемпелем «воинское». Увидев, что адрес напечатан на машинке, Гаевой подержал конверт не распечатывая, потом разорвал его и впился глазами в строки. Меловая бледность покрыла его лицо. Он опустил листок и невидящими глазами уставился на техсекретаря.

— Что такое? — испуганно спросил тот.

Огромным усилием воли Гаевой стряхнул с себя сковавшее его оцепенение.

— Жене ампутировали руку…

5

Валерий принадлежал к числу тех немногих, кто с первого взгляда располагает к себе и внушает непроизвольную симпатию. Подкупали его неизменное радушие, приветливость. Его предупредительность и вежливость студентки ставили в пример многим своим товарищам. Отчаянный поступок снискал ему и общее уважение. Совхозные девчата, подруги спасенной, ежедневно передавали для него дежурному по общежитию огромные, как снопы, букеты полевых цветов, а директор подсобного хозяйства, человек суровый и раздражительный, при встрече вежливо снимал соломенный брыль.

Ольга ревниво ловила откровенно восхищенные взгляды, которыми щедро дарили Валерия студентки, и чувствовала, что ему льстила возросшая популярность.

Вскоре пошли дожди, мелкие, обложные. Студенты работали в поле мокрые, увязая в липкой, тягучей грязи. В такие ненастные дни они пели песни еще дружнее, чем обычно, подбадривая себя. Чтобы сэкономить дорогое для уборки время, питались в поле. Заслышав сигнал гонга — так именовали старый заржавленный лемех, подвешенный на столбе, — молодежь наперегонки устремлялась к дощатому навесу — каждый старался занять место подальше от края, куда не доставал даже косой дождь. Было тесно, но шумно и весело.

Как-то на рассвете Валерий разбудил крепко спавшую Ольгу, сказал, что заболел и уезжает в город.

Потянулись безрадостные дни. «Вот сегодня обязательно вернется», — пробуждаясь по утрам, успокаивала себя Ольга, но прошла неделя — Валерия не было. И вдруг с машиной, присланной в хозяйство за овощами, приехали отец и Шатилов. Поездка была неудачной. Машина несколько раз застревала в грязи, добрались они уже затемно. В дороге друзья укрывались от дождя одним плащом, и потому оба промокли.

До их приезда вечер обещал быть тоскливым. По крыше барабанил дождь, свет горел тускло, читать было нельзя, и молодежь изнывала от безделья.

Расцеловавшись с дочерью, Пермяков положил на ее постель сверток с домашней едой. Василий застенчиво протянул небольшой, но тяжелый пакет. Ольга смутилась, покраснела, однако пакет взяла. В нем оказались рабочие ботинки.

— Видал, — обратился Пермяков к Шатилову, — какая вывеска над дочкиным стойлом? «Вздорная». Хм!.. Интересно, как тут стойла распределяли — как попало или по характеру?

Они принялись рассматривать дощечки с кличками коров: Царица, Манька, Несравненная, Профессорша, Лукреция.

В углу, у жарко натопленной печи, прямо на дощатом полу сидели студенты. Пермяков нашел для себя подходящую аудиторию. Его тоже окружили плотной стеной. Поднялись даже те, кто улегся спать. Ольга смеялась вместе со всеми, хотя все, о чем рассказывал отец, давно знала наизусть. Шатилов высматривал в толпе Валерия и, не найдя, заметно повеселел.

Дежурный по общежитию, студент доменного факультета, светло-рыжий, как солома, которой он топил печь, хохотал так, что забывал о своей обязанности истопника, и ему то и дело приходилось разводить огонь.

— Ох, не выйдет из тебя металлурга, парень! — поддел его Пермяков. — Такую печь вести не можешь. Что же будет, когда к мартену станешь?

— Он у нас доменщик.

— А, доменщик. Тогда дуй!

Скоро юноши увели гостей на свою половину, и оттуда стал доноситься раскатистый смех Ивана Петровича: хозяева, не желая остаться в долгу, угощали его анекдотами.

Утром, когда Иван Петрович прощался с Ольгой, она спросила, как быть с ботинками.

— Обувайся и ходи. Смотри, не обидь парня. Это от Души делается… А что я Валерия не вижу?

— Заболел. В городе он.

Шел дождь. Как ни уговаривала Ольга взять плащ обратно, Иван Петрович оставил его. Студенты мигом натащили соломы и забросали ею усевшихся на овощах гостей.

С наступлением сухой погоды Андросов вернулся, и Ольга снова почувствовала себя счастливой. Вечера уже были холодные, и теперь после работы Валерий и Ольга вместе со всеми рассаживались у печи, в которой нещадно жгли солому.

Ни один вечер не был похож на другой. Вспыхивали споры о международной политике, о стратегии и тактике войны, организовывались вечера самодеятельности, проводились дискуссии по книгам.

Однажды студенты затащили к себе героя судебного процесса в подсобном хозяйстве — конюха с толстовской бородой. Не скупясь на краски, он рассказал, что творилось здесь до приезда Гаевого, которому якобы он первый поведал обо всем.

— От меня все началось. Да, от меня. Я и письмо ему написал, и привез сюда, и все тут показал… — расточал он похвалы в собственный адрес. — И когда обратно товарищ Гаевой уезжал, то прямо так и сказал всем: «Только с этим стариком, с правдолюбцем, в одни сани сяду. Остальные у вас молчальники»». А сейчас как подменили народ. Зубастым стал. Новое руководство хоть и честное, а не расторопное. Мы ему тут всем сходом мозги вправляем.

Долго потом молодежь отсеивала вымысел от правды, чтобы установить истину.

Погожие дни стояли недолго, снова зарядили дожди. Четыре ненастных дня проработал Валерий, а на пятый, услыхав утром стук капель по крыше, торопливо оделся и прошел на половину девушек. Ольга уже не спала, ожидала сигнала подъема.

— Уезжай в город, Оленька, — тихо сказал он. — И ты заболеешь здесь.

— Что ты? Как можно! — возмутилась девушка.

Валерий не уловил в голосе Ольги негодования и шепнул:

— Папа все сделает…

— Что-о? — Ольге стало страшно: неужели Валерий пользуется услугами отца? — Нет, — отрезала она.

— Как хочешь…

Валерий постоял в раздумье и вышел, осторожно прикрыв дверь.

Бешеным хороводом закружились в голове Ольги мысли. Уехал! Как он может! Студенты работают безропотно, а ведь многие из них хуже одеты, менее здоровы и сильны, чем Валерий. Ей тоже здесь тяжело, но даже только для того, чтобы быть вместе, она работала бы в грязи, под дождем, в снегу, в стужу. А тем более если это нужно стране. И как непонятно сочетаются в его характере смелость, способность рискнуть жизнью и неумение переносить обыденные трудности. Значит, между героизмом порыва и героизмом будней подчас лежит целая пропасть…

Ольга встала темнее тучи, машинально взяла лопату и направилась к конторе хозяйства, где собирались студенты. Среди них был и Валерий. Опершись на лопату, он слушал указания агронома.

Молодость отходчива. Девушке вдруг показалось, что солнце выглянуло из-за туч. Но все же что-то тревожное осталось в душе и не давало покоя.

6

Зима этого года оказалась тяжелой. Население в городе увеличилось втрое, подвоз продуктов на рынок значительно сократился, и были они непомерно дороги. Особенно вздорожал картофель. Еще в конце февраля Пермяков стал ратовать за огороды. Он так надоел председателю завкома, что тот, завидя «огородного агитатора», стремился уйти в любом направлении, лишь бы избавиться от назойливых разговоров. По весне Пермякова избрали в заводскую огородную комиссию.

Нет беспокойных постов, есть беспокойные люди. Едва только растаял снег, Иван Петрович уже бродил по отведенной рабочим земле, следил за правильностью разбивки участков, а наступило время пахоты — ругался с трактористами, когда те норовили пахать недостаточно глубоко. Пришлось ссориться и на базе при выдаче семенного картофеля из запасов, сохраненных директором.

Так в хлопотах прошла ранняя весна. Потом началась посадка, прополка, окучивание. Пермяков порой приходил в цех уставший, невыспавшийся.

Случилось однажды, он выпустил холодную плавку. Макаров даже не пожурил мастера, понимая, что тот несет непосильную ношу на своих плечах. Но вмешался Ротов.

— Еще раз напакостите — под суд отдам! — буркнул он, проходя мимо Пермякова, и не пожелал слушать оправданий.

Макаров решил понаблюдать за работой Пермякова, пришел к нему в ночную смену.

На девятой, печи брали последнюю пробу. Подручный слил пробу на плиту по всем правилам — непрерывающаяся струя стали в одну точку. Металл был достаточно горяч. Макаров видел это и по цвету, и по жидкоподвижности его, и по тому, как быстро образовалось на застывающем коржике черное пятно — сталь приварилась в этом месте к плите. Заглянул в печь — металл кипел ровно и интенсивно.

Не веря себе, Пермяков заставил сливать пробу несколько раз. Уставший подручный делал это с каждым разом все хуже. Наконец, обессилев и разозлившись, он бросил ложку на площадку и ушел за печь.

Растерявшийся Пермяков даже не прикрикнул на него.

— Тепла достаточно, — подсказал Макаров. — Чего боитесь? Пускайте.

Пермяков признательно кивнул головой и принялся готовиться к выпуску.

На рапорте Иван Петрович сидел грустный, коротко отвечал на вопросы, ни на кого не нападал, даже о поступке подручного не сказал ни слова.

Макаров сам пробрал подручного, но тот, не чувствуя за собой вины, грубо ответил:

— А что он, ослеп, что ли? Я же силой не Илья Муромцев, чтобы ложку за ложкой таскать без перерыва. В ней все-таки килограммов восемь будет… Если ослеп, пусть очки наденет, а я натаскался проб — руки не подниму.

— Ты отработал свою смену — и на боковую. А Иван Петрович круглые сутки покоя не знает. И возраст.

Отпустив рабочих, Макаров увел Пермякова в кабинет.

— Что с вами, Иван Петрович? — участливо спросил он. — Заболели?

Пермяков отрицательно покачал головой.

— Устали?

— Я больше не мастер, — уныло ответил Пермяков, глядя себе под ноги.

— С каких это пор?

— Не пойму сам. Растерялся я. И вижу теплый металл, а не верю. Себе не верю. А тут еще директор — под суд, говорит, отдам. Ну, как теперь к печи подходить? Напуганный мастер уже не мастер. Снимите меня, Василий Николаевич.

— Вы рыбную ловлю любите? — неожиданно поинтересовался Макаров.

Пермяков посмотрел ему в глаза — не издевка ли, — но, кроме сочувствия и пытливого внимания, ничего в них не прочел.

— Нет, — буркнул он. — Отродясь не занимался.

— А что любите? Как до войны вы отдыхали?

— До войны? — Иван Петрович усмехнулся. — Тогда легче было. В сталеварах ходил и думал только о своей печи — хорошо ли пороги заправил, как сработали после меня. А если плавку на завалке сдам, то спокойно мог не только в кино, но и в театре сидеть. А сейчас и за других отвечаю. И партийная работа. Все своими глазами не увидишь, руками не перепробуешь. Уйдешь и думаешь: а хорошо ли на седьмой отверстие закрыли, а как на восьмой пороги заправили — не шарахнет ли плавка, — а как на девятой зашихтовали? Вот директору кажется, что только у руководителей все мысли заняты. Нет. Рабочие сейчас и дома помыслами в цеху. Книгу читаешь, а сам о работе думаешь. И никому невдомек, что телефон мне нужен. Почитал бы — и позвонил: как, мол, работа идет, — и успокоился. А то ждать до следующего дня. Если мастеру телефон не полагается, то как секретарю партбюро поставили бы…

— В командировку на Магнитку поедете? — спросил Макаров.

У Пермякова блеснули глаза, но тотчас потухли.

— Не могу. Жена прихворнула, дочка в подсобном. Огород на мне остался, картошку копать пора.

Макаров написал записку в контору: «Предоставлен отпуск на семь дней». Отдавая Пермякову, сказал:

— Неделю отдыхайте и не показывайтесь. Увижу в цехе — с вахтером выведу. Устали вы. Не ноги — нервы устали. Бывает такое со всяким.

Пермяков хотел возразить, но, вспомнив угрозу директора, безропотно взял бумажку.

Дома он свалился в постель и проспал до утра мертвым сном.

На другой день Иван Петрович проснулся таким бодрым, что стыдно показалось не идти в цех. Включил репродуктор и услышал: противнику удалось захватить несколько улиц в северной части Сталинграда.

— Да что же это делается? — Пермяков вскочил с постели и начал поспешно одеваться, чтобы не опоздать на смену, но, поразмыслив, взял лопату и поехал на огород.

Встретиться с цеховиками, идущими на работу, не хотелось, и он вздохнул свободно, только сев в трамвай. Проезжая по плотине, полюбовался прудом, на поверхности которого маячили лодки рыбаков-любителей. Клев был хороший. То здесь, то там блестела серебристой чешуей пойманная рыбешка.

Выйдя из трамвая, Пермяков направился по кромке берега. Можно было выбрать и другой путь — проехать поселок и попасть на огород по исхоженной тропинке, — но ему нравилось шагать у самой воды по траве, увлажненной крупной утренней росой, внюхиваться в ее медвяный запах, вспугивать притаившихся в осоке чирков, следить за их стремительным взлетом.

Услышав гудок, он остановился и долго смотрел на завод, виденый-перевиденый, — дружно дымил он всеми своими трубами, — потом перевел взгляд на город, залитый мягкими лучами утреннего солнца.

Одиннадцать лет назад приехал он сюда в числе лучших сталеваров Урала, посланных на новостройку. Тогда коптила только одна труба временной электростанции. Многоэтажных домов не было и в помине — у подножья рудной горы тускло сверкали просмоленные толем крыши деревянных бараков. На холм, где сейчас раскинулся город, ходил он с женой и маленькой дочуркой собирать полевые цветы.

Целый год тосковал он по металлу, по родным местам и, только увидев, как первая домна дала чугун, повеселел — до пуска мартеновской печи оставались считанные дни. Выдав первую плавку весом в сто двадцать тонн, он понял, что никогда не вернется к двадцатитонным печам. За те же восемь часов, с меньшими усилиями, он выплавлял стали в шесть раз больше.

На огородах копошились люди, большей частью женщины. Завидев издали Пермякова, огородницы побросали лопаты и направились к нему. Иван Петрович сначала не понял, что им нужно. Пожилая женщина, на ходу вытирая фартуком руки, подошла первая, поздоровалась и спросила, слушал ли он радио — судя по времени, должно быть, слушал.

Пермяков передал все, что слышал, повторил сводку тем, кто пришел позже, потом еще и еще. Вокруг него собрался кружок женщин, они повздыхали и по одной разошлись на свои участки.

Пермяков почувствовал усталость, словно работал целый день не разгибаясь, и присел отдохнуть. Ни в цехе, ни дома он не курил, а на огород брал всегда пачку махорки, летом — от комаров, а осенью — по привычке. Свернув козью ножку, затянулся и выпустил облачко дыма. Было тихо, и сизое облачко надолго повисло в воздухе.

У воды, среди зелени осоки и прибрежных кустов, мысли почему-то уходили в далекое прошлое. Перед глазами вставал другой пруд, длинный и узкий, с лесистыми берегами, ветхая плотина, а за ней в ложбине маленький заводик с тремя трубами, окруженный закопченными избами, так тесно прижавшимися друг к другу, что издали все вместе они были похожи на большой склад обуглившихся бревен.

Низкие заработки в старое время вынуждали рабочих вести свое хозяйство. С давних времен имели они огороды, сенокосы, поросшие лозняком, и делянки в лесу далеко от завода, где заготовляли на зиму дрова. В весеннюю и летнюю пору их трудовой день удлинялся до двадцати часов. Спать было некогда. Лето проспишь — зимой ноги вытянешь.

Годы своей молодости Иван Петрович вспоминал с какой-то тихой грустью, но без тоски. Тоскуют по прошлому, когда оно лучше настоящего, а если хуже — чего по нему тосковать? Надо только радоваться, что оно никогда больше не вернется. И сознание этого придавало бодрости.

А сегодня бодрость ушла и не возвращалась. Он курил уже третью козью ножку и все любовался зеркальной поверхностью пруда, отражавшей лазурную краску неба, вдыхал сырую свежесть осеннего воздуха. Начало пригревать солнце.

Иван Петрович нехотя встал, взглянул в сторону завода и, сочно обругав виновника всех бед — Гитлера, принялся выкапывать картофель.

Работа на огороде в выходной день доставляла Пермякову удовольствие, а сегодня каждое движение давалось тяжело, словно держал он огромную лопату для ручной завалки шихты. Ох, и поворочал он в свое время эту лопату! Бывало, придет с завода вымученный, руки трясутся, ноги болят, а вместо отдыха берет косу и отправляется на сенокос. Намашется так, что плетется домой полумертвый. Но косьба еще не столь страшна — это человеческий труд. Больше угнетала перевозка сена на себе, когда, впрягшись в двухколесную повозку, волочил по сырому лугу через ухабы и рытвины огромную копну, увязанную самодельными веревками, крученными из мочала. Он работал вместо лошади, на которую никак не мог сколотить денег.

Особенно тяжело было тащить воз по укатанной до глянца дороге мимо огромного каменного дома управляющего, а еще унизительнее сворачивать в сторону, уступая дорогу сытым рысакам, запряженным в знакомую пролетку. Тогда ему казалось, что он хуже лошади. Даже заводским тяжеловозам, подававшим шихту к печи, жилось не так уж плохо. Они работали полдня, а остальное время стояли в конюшне или паслись на лугу и были заезжены меньше, чем люди.

Только два раза в своей жизни вез Пермяков тачку, обуреваемый радостью, не замечая тяжести груза. На одной он вывез за проходные ворота жирного, как боров, мастера во время забастовки, за что подвергся аресту и надолго остался без работы, на другой — лихо прокатил под улюлюканье рабочих хозяина завода, прокатил не хуже рысака и вывалил в канаву с нечистотами. Это произошло в октябре семнадцатого года.

7

Начальник горного отдела завода Перов, выйдя из кабинета, лицом к лицу встретился в коридоре с наркомом. От неожиданности Перов так растерялся, что даже не поздоровался. Нарком протянул руку. Прошли в кабинет.

— Прямо с аэродрома к вам, — сказал нарком, усаживаясь за стол. — Через полчаса соберите всех сотрудников, знакомых с добычей марганцевой руды, вызовите Ротова, пригласите Гаевого. А пока дайте мне карту залегания руд.

Перов достал из большого застекленного шкафа карту, развернул на столе. Потом поручил секретарю вызвать геологов. Директору и парторгу позвонил сам.

Нарком склонился над картой.

«Значит, отрезают нас гитлеровцы от Кавказа, — тревожно подумал Перов, — а взять руду из вновь открытых месторождений не удается. Далеко смотрел директор, когда заставлял нас искать руду вблизи завода».

Нарком взял из стакана карандаш, затем другой, третий. Собрал в руке, постучал по столу и сжал так, что они скрипнули. Несколько минут он сидел задумавшись, потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Отдыхал или задумался — Перов понять не мог и, только увидев, как побелели у наркома пальцы, сжавшие подлокотник кресла, убедился: нет, не отдыхает, думает.

Таким его застали Ротов и Гаевой.

Нарком поздоровался, движением руки пригласил сесть и снова принялся рассматривать карту. Он не спросил Ротова о работе завода, и директор понял, что совещание посвящается чему-то особо важному.

Перов взглянул на часы и позвонил секретарю. Кабинет заполнили люди.

— Хочу услышать, каким путем мы сможем обеспечить через месяц доменный цех марганцевой рудой из этих вот месторождений? — указывая на карту, спросил нарком.

Поднялся геолог. На его выдубленном солнцем и ветрами лице, выдававшем профессию, спокойно блестели желтые, словно выгоревшие, глаза.

Не спеша, очень обстоятельно геолог охарактеризовал открытые в степи месторождения марганцевой руды неглубокого залегания.

— То, что их несколько, — это и хорошо и плохо, — заключил он. — Хорошо, что мы можем развернуть работу широким фронтом, но плохо с доставкой. Проложить железнодорожную колею ко всем пяти месторождениям невозможно, а без нее как вывезти руду?

— Какой у вас запас? — обратился нарком к Ротову.

Того, что на складах и в пути, хватит на тридцать два дня.

— Я буду с вами откровенен, товарищи, — сказал нарком с деловитой суровостью. — Сейчас судьбу войны во многом решает марганцевая руда. Без нее нельзя выплавить ни одной тонны чугуна, ни одной тонны стали, даже самой простой марки. А наши стали требуют высокого расхода марганца. Никопольское месторождение захвачено гитлеровцами, чиатурской руде путь затруднен. Ее будем доставлять поездами до Баку, там грузить на пароходы, переправлять через Каспий до Красноводска. Представляете, как это сложно, дорого и, главное, долго? Наркомат предполагал, что удастся дать вам руду из нашего северного и восточного месторождений, но нормальная эксплуатация их несколько задерживается. Через месяц мы сможем добыть там достаточно руды, но это потребует колоссальных усилий, переброски рабочих и оборудования с других ответственных участков. Поэтому наркомат решил организовать разработку ваших местных залежей. Вам нужно добыть руды столько, чтобы обеспечить нормальную работу доменных печей и, кроме того, одну домну перевести на выплавку ферромарганца, снабдив им не только себя, но и ряд заводов Урала и Сибири. И помните: со сроками опаздывать нельзя ни на один день.

«Нужна ли такая откровенность? — заколебался Гаевой и переглянулся с Ротовым, которому, очевидно, пришла в голову та же мысль. — Нет, с командирами только так и надо говорить: прямо и остро. А вот как мне, парторгу, говорить с рабочими? Безусловно, так же. Только правда, суровая правда мобилизует весь коллектив».

— Справится товарищ Егоров с обязанностью начальника марганцевых рудников? Так ли он хорошо работает, как докладывает? — с придирчивой недоверчивостью спросил нарком и перевел взгляд с Перова на Ротова.

— Справится, — ответили они одновременно.

— Прикажите всем работникам завода удовлетворять его требования вне всякой очереди, если необходимо — даже в ущерб другим участкам. Введите на заводе пароль «марганец». Нет сейчас у вас задачи более важной. — И нарком предложил обсудить план первоочередных мероприятий, которые позволили бы немедленно развернуть работы.

Когда он объявил перерыв, слово попросил Егоров.

— Я не могу принять это назначение, — заявил он.

— Почему? — удивился нарком. Черные немигающие глаза его смотрели сурово.

— Мне придется очень много разъезжать, а у меня жена больна и дочь плохо учится.

— А вы что, врач или учитель? — с возмущением спросил нарком. — Будто без вас жену не вылечат и дочь не выучат! И это после всего, что вы здесь слышали!

Он резко встал, подавив в себе желание сказать что-то более крепкое, и покинул кабинет. Никто не поднялся с места. В комнате было тихо, только из коридора доносились тяжелые шаги наркома. Перов переводил взгляд с одного сотрудника на другого, раздумывая, кого же можно назначить на этот ответственный пост, и не находил работника более опытного и энергичного, чем Егоров.

Гаевой подозвал Егорова, и они прошли в пустой кабинет старшего геолога.

— Почему отказались? — Гаевой плотно закрыл дверь. — Отвечайте честно.

— Страшно… взять судьбу завода на свои плечи. По правде сказать, я не вижу возможности вывезти руду. Добыть — добуду, а вывезти — не вывезу.

— Но ведь вам все будут помогать.

— Помогать будут все, а отвечать мне одному.

— А вы хотели бы работать и не отвечать?

Егоров промолчал.

— Я вам вот что советую: подумайте и… передумайте. Вам доверяют ответственный участок. Вы же опытный работник. В такую минуту оказаться трусом… Я понимаю, вы боитесь потерять авторитет, если не справитесь. Но вы его уже теряете, отказываясь от назначения. Подумайте…

В коридоре Гаевого остановил нарком. Походив немного, он смирил свою горячность.

— Что его испугало? — заинтересовался нарком.

— Боится, что не сумеет вывезти руду. С добычей он справится.

— Один он и с добычей не справится, если каждый не будет считать его дело своим кровным, — ответил нарком и снова зашагал по коридору.

Директор подошел к наркому, когда тот стоял у окна, задумчиво следя за огнями электровозов, скользивших по рудной горе.

— Сколько у тебя конструкторов в проектном отделе? — спросил нарком.

Ротов назвал цифру.

— Пятнадцать человек надо откомандировать в «Гипросталь». Самых опытных.

— Этого я сделать не могу, — не раздумывая, заявил Ротов. — У моих конструкторов работы столько, что впору еще тридцать человек принять.

Нарком бросил на директора добродушно-иронический взгляд, и Ротову показалось, что удастся отговориться.

— Не могу этого сделать, если даже прикажете, — произнес он решительно.

— Сделаешь и без приказа, — спокойно ответил нарком, и взгляд его снова остановился на расцвеченной зелеными и красными огнями светофоров рудной горе.

Ротов невольно насторожился.

— На днях меня и нескольких работников наркоматов вызывали на Политбюро, — сказал нарком. — Я был уверен, что предстоит разговор о текущей работе. И что бы ты думал, о чем нас спросили?

— Догадаться трудно.

— Спросили, как продвигаются проектные работы по восстановлению предприятий Юга…

— Не знал я, что в такое тяжелое время, когда враг под Сталинградом, в ЦК заботятся об этом, — дрогнувшим от волнения голосом произнес Ротов.

— Да только ли об этом? Думают и о других послевоенных делах. — Нарком, круто повернувшись, быстро пошел по коридору.

Директор постоял, наблюдая за деловитой, энергичной походкой наркома, и догнал его уже в приемной.

— Конструкторов временно командировать или дать им перевод? — спросил он тихо.

— Лучше перевод на постоянную работу, — ответил нарком на ходу.

Прошел еще час. Советуясь с инженерами, нарком уточнил число рабочих для подготовительных работ, набросал список необходимого оборудования и материалов, но ни словом не обмолвился о способе доставки руды.

— Чем же мы будем возить оттуда руду? — не выдержал Ротов.

— Готовьте дорогу для автотранспорта.

— Для такой операции нужно около двухсот машин, а я могу выделить не более десяти.

— Пришлем автомашины.

— У нас шоферов нет. Многих в армию призвали, автотранспорт сейчас — одно из узких мест завода.

Нарком задумался.

— Готовьте дорогу, — повторил он. — Срок — тридцать дней. Кого назначим ответственным?

— Моего заместителя по капитальному строительству, — предложил Ротов.

— Что ж, кандидатура надежная. Значит, все решено, кроме одного: кто будет начальником рудников.

Егоров медленно поднялся с места.

— Товарищ нарком, я обдумал свой отказ и нашел его недостойным, — твердо сказал он. — Если разрешите, приму ваше назначение.

Нарком долго смотрел на него. Егоров выдержал этот суровый, испытующий взгляд.

— Хорошо, — жестко произнес нарком. — Но учтите всю важность задачи… — И обратился к директору: — С семейными делами товарища Егорова разберись сам. Помоги. Понадобятся особые медикаменты — позвонишь. Вышлю самолетом.

8

Макаров не забывал о Пете и часто заходил в плотницкую, где работал мальчик.

В мастерской подобрался народ дружный. Большинство рабочих были выходцами из одной уральской деревни, славившейся на всю округу отличными плотниками, и носили одну фамилию, словно родственники. Они давно обзавелись своими домиками, огородами, хозяйством. Домики стояли рядом, и плотников прозвали в шутку «побратимами».

Петя здесь быстро освоился. После трудового дня плотники поочередно звали его в гости, и, спасаясь от одиночества, он охотно принимал приглашения. Старший плотник уговаривал Петю перейти к нему навсегда, но мальчик наотрез отказался. Когда бы ни пришел Макаров в плотницкую, Петя всегда был занят. То он забеливал холсты плакатов мелом, разведенным на клее, то чертил буквы по трафаретам, которые сделал ему жестянщик, а в обеденный перерыв, проглотив еду, становился к свободному верстаку и мастерил игрушки. В углу на полке давно уже красовался паровоз с огромными красными колесами и высокой, как мачта, трубой. Рядом с паровозом появился такого же размера грузовик, неуклюжий, но очень прочный, выкрашенный за неимением зеленой краски в синюю. Постепенно одна полка в мастерской украсилась пестрой Петиной продукцией, и плотники, добродушно ворча, уступили ему вторую.

Макаров застал Петю за обработкой пропеллера для самолета. Фюзеляж самолета лежал на куче черенков для лопат. Василий Николаевич хотел было спросить, для чего все это Петя мастерит, но не решился, опасаясь, что мальчуган истолкует вмешательство в его занятие как осуждение.

Заходил в плотницкую и Пермяков. Случилось, он увидел такую картину: на верстаках восседали плотники, закусывая тем, что принесли из дому, а среди них хлебал бражку Петя и критическим взглядом рассматривал только что законченный им пароход. На коленях у него лежали две конфеты.

— Ты, сынок, хоть бы картошкой заел, — наставительно сказал Пермяков, недовольный тем, что Петя привыкает к хмельному.

Петя поднял на Пермякова свои красивые, окаймленные пушистыми веерками ресниц глаза.

— Да мне, Иван Петрович, и бражки хочется, и конфетки хочется, — оправдываясь, говорил он срывающимся фальцетом.

Пермякова тронула в нем эта смесь детского и взрослого, и он обратился к плотникам:

— Что вы мне тут парня портите! Еще курить научите.

— Курить? — насупился старший плотник. — За куренье по губам нададим. А бражка — от нее только польза. На солоде и на муке заквашена. Сами на ней росли и как будто неплохие выросли.

Петин замысел стал ясен Макарову, когда Пермяков принес подписать пропуск на вывоз с завода игрушек. Макаров просмотрел список и развел руками.

— Куда ему столько? Всю комнатенку загромоздит. Их на целый детский сад хватит.

— Он для детского сада и делал, — объяснил Пермяков. — Ну и скрытный мальчишка — никому ничего не говорил. С дедом Дмитрюком дружбу свел, а дед воскресный день в детском саду проводит. То сказки ребятам рассказывал, а когда все исчерпал, на быль перешел. О старом житье-бытье. Вот туда и повадился малец. Засядет в углу и слушает. Важный такой, говорят. Он там самый взрослый, к тому же представитель рабочего класса. И захотелось ему свой подарок сделать.

— А Дмитрюк говорит, детство у него не кончилось, — задумчиво сказал Макаров, размашисто подписывая пропуск.

— Конечно, не кончилось… Игрушки изготовлять — это почти то же, что играть ими.

Не было дня, чтобы Пермяков не обратился к Макарову с какой-нибудь просьбой или требованием. Василий Николаевич так привык к этому, что при встрече спрашивал:

— Что сегодня у вас в программе?

На сей раз Пермяков попросил Макарова раздобыть ему пишущую машинку.

— Для чего она вам? — удивился Василий Николаевич, знавший, что заниматься писаниной Пермяков не любил.

— Потом скажу, — уклонился от ответа Пермяков. — Нужна до зарезу. — Он провел ребром ладони по горлу.

Макаров с большим трудом достал машинку и только спустя некоторое время узнал, для чего она понадобилась. Произошло это так: при очередном осмотре десятой печи сталевар сказал Макарову:

— Цех есть цех, а дом — это дом, товарищ начальник. Резонно?

Василий Николаевич не понял его и ответил неуверенно:

— Пока резонно.

— Зачем же эти подковырные писульки на дом посылать?

Взяв протянутую бумажку, Макаров прочел: «Уважаемая Нина Никодимовна! Ставим вас в известность, что ваш муж вчера затянул плавку и недодал Родине 18 тонн стали. Цехком».

— При чем же тут я? — Василий Николаевич с трудом удерживался от улыбки. — Это цеховой комитет.

— Цехком — цехкомом, а начальник — начальником. Я эти штучки прошу прекратить! Мало того, что на рапорте попадает, так еще и дома!..

— Пожалуйтесь на профсоюзном собрании, — посоветовал Макаров.

Подошел Пермяков. Василий Николаевич изложил ему претензии сталевара.

— Ты сколько писем получил на дом? Четыре? — набросился на сталевара Пермяков. — Так почему только на четвертый раз спохватился?

— То другие письма были… — смутился обескураженный сталевар.

— Что, нравилось?

— Конечно. Которые хорошие — я не возражаю.

Пермяков лукаво подмигнул Макарову.

— Еще бы! Там Нине Никодимовне сообщили, что ее муж выпустил скоростную плавку, что он выполнил месячное задание досрочно, премирован за предотвращение аварии.

Сталевар исчез, а Макаров и Пермяков прошли по Цеху и остановились у доски «На фронте и у нас», возле которой столпились рабочие.

На левой стороне доски было наклеено сообщение Совинформбюро о наступлении наших войск и прорыве обороны противника на Западном и Калининском фронтах. Выделялись подчеркнутые красными чернилами строчки: «… оборона противника была прорвана на фронте протяжением в 115 километров…», «…отброшен на 40–50 километров…», «…убитых немецких солдат и офицеров… 45 000…».

Справа висел бюллетень работы цеха за сутки. Некоторые фразы показались Макарову знакомыми — это были выписки из книги приемки рапортов, которая скрупулезно велась им и заместителем.

Иван Петрович отвел Макарова в сторону и, жестикулируя, стал объяснять:

— Все, что вы отмечаете в рапорте, известно только узкому кругу лиц. Вот вчера была неудачная разливка, а мастер растерялся и, уберегаясь от искр металла, выскочил из цеха. Ничего не произошло, потому что дело спас разливщик. Выговора за это не дашь. А люди прочтут в бюллетене — и свое слово скажут, выводы для себя сделают… Вы ведь знаете, разный народ есть: один построит здание и не требует никаких почестей, а другой кирпич положит и кричит, чтобы его имя на этом кирпиче было означено.

— А на завтра у вас что намечено? — поинтересовался Макаров.

— Завтра начинаю борьбу за правильную шихтовку плавок.

— Новый способ расчета шихты предлагаете? — с едва уловимой иронией спросил Макаров.

— Нет, расчеты — это ваше дело, дорогой товарищ начальник. Я по-своему воевать буду.

— Как это?

— А вот так. — И Пермяков, не любивший рассказывать наперед, неохотно принялся объяснять. — Петя мне сейчас доску расчерчивает.

— О бог ты мой, еще одну?

— …на ней будут фамилии начальников смен. А против фамилий графы — сколько каждый плавок зашихтовал, удачно и неудачно. Пусть народ любуется, как шихтуют. На лучшего равнять будем.

— А послезавтра что? — Макаров невольно подосадовал на себя — до такой простой вещи он не додумался.

— Послезавтра выходной, — резко ответил Пермяков, решив, что Макаров над ним подшучивает.

— А после выходного?

— После выходного должен был быть ваш доклад на сменных собраниях о работе за месяц. Он отменяется.

— Это хорошо. Надоело их делать.

— Отменяется, конечно, не потому, что вам надоело, а потому, что нужно приучать начальников смен их делать. Коротко о цехе, подробно о своей смене. Каждый из них свою смену лучше знает, чем вы.

— Давно пора.

— Многое давно пора, а пока ни с места. Вот, к примеру, с выполнением социалистических обязательств. Возьмем их, месяц работаем, молчим. А когда время пройдет, кричать начинаем: тот не выполнил, другой не выполнил. Полезно ежедневно ставить людей в известность, как они сработали, чтобы каждый знал, на что ему нажать. Но это уже ваше дело.

— Заказать типографские бланки и организовать учет, — догадался Макаров.

— Вот именно.

— Сделаю. А скажите, пожалуйста, как ваш предшественник с моим предшественником работали?

— Со скрипом. Григорьев человек себе на уме. Он никому докладов не поручал. Все сам… Разные начальники есть, Василий Николаевич. Один авторитет своих помощников поднимает — ему ясно, так работать легче, а другой, наоборот, принижает: при подчиненных бранит, в глазах вышестоящих шельмует. Боится их роста — как бы не подменили. Себе этим цену набивает: вот, мол, я один работаю, а остальные бездельники, неучи.

— Неужели Григорьев такой? — с недоверием спросил Макаров.

— Нет, он где-то посредине. И не шельмует, но и не поднимает. Расти сам.

9

Около шести часов Гаевой позвонил Макарову и попросил немедленно отпустить Шатилова во Дворец металлургов. Переодеться сталевару не дали. Очки с козырька своей кепки он свинчивал, уже сидя в «эмке».

— Что там такое? — спросил он шофера.

— Фронтовики приехали. Думали организовать встречу завтра, но ребята напористые, настояли, чтобы обязательно сегодня. Загоняли меня совсем: то того привези, то другого. А самому послушать не удастся.

Выйдя из машины, Шатилов стряхнул кепкой с брезентовой спецовки известковую и рудную пыль и с трудом протиснулся сквозь толпу людей, сгрудившихся у входа.

В вестибюле его встретил Пермяков и боковым коридором провел на сцену. Василий услышал чей-то знакомый голос, но не мог вспомнить, где он его слышал. Голос привлек все его внимание, и, выходя на сцену, он споткнулся. Гаевой, сидевший за столом рядом с бойцами, обернулся и поманил Шатилова рукой, указывая на свободное место. Шатилов сделал несколько шагов — и оцепенел.

На трибуне стоял политрук Матвиенко. Он уже заканчивал свое выступление. Говорил он с подъемом, отчеканивая каждое слово, и при этом выбрасывал руку вперед, будто помогал словам лететь в притихший зал.

— Командование фронтом поручило передать вам благодарность за новую броню. Для нее не страшны ни какие снаряды. И за снаряды ваши благодарим. Они пробивают гитлеровскую броню. Но мне хочется, товарищи, чтобы вы поняли одно: все те снаряды, которые дает завод за сутки, наша гвардия может выпустить за один огневой налет. Работайте же по-гвардейски! Все мы боремся за победу над врагом, за Родину, за коммунизм!

Оконные стекла задрожали от согласно разразившихся оваций. Сидевшие в президиуме встали, за ними поднялся весь зал.

Матвиенко с жаром аплодировал и улыбался рабочим, в среде которых он вырос, из среды которых пошел защищать Родину. Когда овации стихли, он сошел с трибуны и заметил стоявшего в глубине сцены Шатилова.

— Василий!

Они рванулись друг к другу, обнялись, расцеловались. И снова тишину собрания прорвали аплодисменты и не смолкали до тех пор, пока смутившийся Матвиенко не усадил Шатилова за стол между собой и бойцами. Молодые, в новеньких гимнастерках, бойцы были похожи на необстрелянных еще курсантов военных училищ. Но у каждого на груди поблескивали медали, а выгоревшие на солнце и вылинявшие под дождями колодочки красноречивее всего говорили о долгих походах и тяжелых боях.

Гаевой предоставил слово члену делегации Парамонову. Круглолицый с литыми плечами боец взошел на трибуну, смутился, раскраснелся.

— Выступать я, товарищи, не умею… — тягуче, приглушенным голосом начал он и вопросительно посмотрел по сторонам, точно искал помощи. — До войны в Кузбассе работал забойщиком. Бывало, за смену три нормы угля нарубаешь, ну… просят рассказать, как я это. А мне легче еще четыре нормы выработать, чем рассказать. Вот и на фронте… Дали пулемет. Этот инструмент для меня тоже очень подходящий — здорово отбойный молоток напоминает. Так же в руках бьется, как живой, и такая же гашетка на нем, — Парамонов говорил уже смелее, громче, но фразы все еще давались с трудом, он путался в словах, — нажмешь, а он «та-та-та-та!» — и четыреста патронов в минуту. Отобьем атаку, глаза от пота вытрешь, посмотришь — штук тридцать фрицев уговорил. А вот как я их уговаривал, как мушку держал — рассказать не могу. Все мне кажется, будто они сами, без моей подмоги валятся.

В зале откликнулись на шутку — весело засмеялись, захлопали, больше для подбодрения.

— А в общем речь у меня короткая: привезли мы в подарок лучшим рабочим завода реликвии нашего полка. — Голос Парамонова зазвучал торжественно, речь стала ровной. — Автоматы семерых наших бойцов. Девятнадцать часов удерживали они командную высоту, на которую наступал вражеский батальон, пока не погибли… Обсказать все трудно… О том, как сражались они, будете судить по автоматам. Пять автоматов, что называется, изрешечены.

Парамонов сошел с трибуны, открыл стоявший на стульях ящик, достал автомат и вернулся.

— Первый автомат вручается лучшему горновому товарищу Устюгову.

По-юношески стройный, сухопарый старик с орденом Ленина на груди легко поднялся на сцену, принял искореженный, с расщепленным прикладом автомат, обнял Парамонова и трижды расцеловал.

Спустился он в зал так же внешне спокойно, но нашел свое место, только смахнув рукой набежавшие слезы.

— Второй автомат, — торжественно произнес Парамонов, — вручается лучшему сталевару второго мартена товарищу Шатилову.

Приблизившись к бойцу, Шатилов стал навытяжку. Каким мешковатым в своей спецовке показался он себе в эту минуту по сравнению с подтянутым бойцом! Но Парамонов сразу понял: перед ним человек, служивший в армии, и, немного помедлив, вернулся к ящику, заменил изуродованный автомат более сохранившимся и повесил на плечо Шатилову дулом вниз, как полагается в строю. Шатилов по-военному повернулся к залу. Ему хотелось высказать все, что переполняло в эту минуту его сердце, но он только произнес:

— Клянусь не посрамить этого почетного оружия!

С вызовом следующего товарища Парамонов явно задержался. Шатилов уже сидел за столом, положив автомат перед собой, и не сводил глаз с приклада, пробитого осколками гранат, а Парамонов с немым вопросом поглядывал то в список, то на Матвиенко.

Гаевой не мог понять, в чем дело, и уже собрался прийти на помощь, но Парамонов объявил:

— Третий автомат вручается лучшему токарю по обточке снарядов Марии Матвиенко. — Он снова посмотрел на политрука.

Ни один звук не потревожил тишины в зале, никто не поднялся с места. Потом послышался настойчивый шепот: «Да иди же, Маша! Это тебя».

Шатилов повернул голову и увидел, как сидевшая рядом с Дмитрюком молодая женщина с большим узлом льняных волос на затылке встала и быстро пошла к сцене. Простучав высокими каблучками по ступенькам, она приблизилась к Парамонову.

Приняв от него целехонький автомат и прижав его обеими руками к груди, как прижимают ребенка, она повернулась к залу и, глядя поверх голов, сказала срывающимся от волнения звонким голосом:

— Родные мои! По русскому обычаю, дареное не дарят. Но я хочу, чтобы фашистская свора гибла не только от моих снарядов, но и от моего автомата. Разрешите доверить это оружие моему мужу, Михаилу Трофимовичу Матвиенко. А ты, Миша, — женщина обратилась к мужу — тот поднялся с места, — привезешь его с войны домой.

Она протянула автомат. Матвиенко взял оружие, обнял жену и поцеловал.

Сказать ответные слова ему так и не удалось — их захлестнули рукоплескания. Уже Мария Матвиенко, блестя полными слез глазами, сидела рядом с сиявшим от гордости за нее Дмитрюком, уже Матвиенко подавил растроганную улыбку, а люди в зале все еще неистово аплодировали. Женщины, кто таясь, кто открыто, вытирали платочками и кончиками косынок глаза.

Шатилов задумчиво смотрел куда-то вдаль. Он не слышал ни слов Парамонова, ни горячих речей рабочих. Пришел он в себя, только увидев на трибуне Матвиенко.

Политрук благодарил коллектив завода за заботу о детях и женах фронтовиков. Не забыл упомянуть и о шефе детского дома — Дмитрюке.

Вечер встречи закончился около полуночи, но рабочие, взволнованные необычным событием, разошлись не скоро. Они обступили бойцов и долго еще жадно расспрашивали о многом, чего те не рассказали с трибуны.

Весь следующий день Шатилов был замкнут и неразговорчив. Оживился он, только увидев в цехе бойцов, которые в сопровождении Гаевого осматривали завод.

Он подошел к Матвиенко.

— Как бы нам с тобой посидеть, потолковать?

— Сегодня не удастся, хочу вечер в семье провести. С детьми вчера до собрания не более получаса виделся. Завтра на танковый завод летим. Послезавтра заходи.

— С друзьями можно? — спросил Василий, стремительно вскинув бровь.

— Конечно, можно. — Матвиенко с понимающей улыбкой посмотрел на Шатилова и отошел.

Шатилов подозвал к себе отставшего от группы Парамонова и прошептал:

— Слушай, как бы автомат попробовать. Я его подлажу, но диск пустой.

— Что ты, нельзя, — Парамонов опасливо огляделся по сторонам — не услышал ли кто просьбы Шатилова. — Ладно, тебе дам, — сказал он, понизив голос и заговорщицки подмигнув. — Приходи после работы в гостиницу. Смотри, никому, — и приложил к губам палец.

Земляки долго обсуждали, где бы им встретиться. Комната, в которой жила Мария Матвиенко с детьми и подругой, не могла вместить гостей. У Макаровых не было ни посуды, ни стульев. Узнав об этих затруднениях, Пермяков предложил собраться у него.

В назначенный день, чуть свет, Анна Петровна с проворством беспокойной хозяйки взялась за уборку и без того чистых комнат. Хотелось принять гостей получше. А вот чем угощать?

В середине дня к дому подъехала машина, и шофер передал несколько пакетов, сказав: «От Макарова».

Анна Петровна принялась исследовать содержимое пакетов. В них были пирожки с мясом, фарш для котлет, консервы, спирт. Настроение у хозяйки улучшилось. Правда, «столовское» она не любила, но что поделаешь — время не то, чтобы можно было из своих запасов накормить десять человек.

И вот за раздвинутым столом, накрытым белой скатертью, расселись гости. Почетные места предоставили чете Матвиенко.

После первой, довольно вместительной рюмки разведенного спирта Михаил Трофимович стал рассказывать о подвигах бойцов и рассказывал так спокойно, словно это были обыкновенные, будничные дела. Щадя жену, он о многом умалчивал, и получалось, что все герои войны оставались живыми и даже не были ранены. Мария сидела, чуть откинув назад голову, будто тяжелые косы оттягивали ее. Удивительные глаза у этой женщины. Светлые, когда в них отражалось восхищение, они темнели, когда просыпалась тревога.

Перебирая бахрому скатерти, Анна Петровна тихо вздыхала, то и дело повторяя: «О Господи!..» При этом Пермяков всякий раз поглаживал ее по руке: спокойнее, мол.

Ольга незаметно следила за Шатиловым. Он то хмурился, то улыбался, и Ольге казалось, что он ничего не видит, что перед его глазами со всей реальностью проходят боевые эпизоды, о которых повествует Матвиенко.

Сделав паузу, Матвиенко протянул руку к бутылке.

— Повременил бы, Миша, — забеспокоилась Мария.

— Не беда, не в разведку идти в темноту и слякоть, а домой по освещенным улицам, по тротуару, — успокоил ее Матвиенко и добавил мечтательно: — Домой…

— Вот если бы насовсем, — прошептала Мария.

— Погоди, Маша. Дом отвоевать надо, а мы пока от него все дальше и дальше. — И обратился к Макарову: — Хороший у вас цех, Василий Николаевич. Красавец! Он бойцам больше других понравился. Интересно им было посмотреть снаряды в жидком виде. Не представляете, как полезна ребятам эта поездка! Порой казалось им, что уже вся земля снарядами перепахана, и страшно становилось, когда думали, любит ли народ еще свою армию, — ведь она все назад и назад. А вот приехали и увидели землю, не тронутую огнем, заводы огромные, посмотрели, как люди работают для фронта, для армии, и на душе у них посветлело. Значит, любят, если так работают, значит, верят…

— Любят, очень любят! — воскликнула Мария.

— И верят, — суровым от волнения голосом сказал Дмитрюк и полез в карман за платком.

— Многие из нас не ожидали такого приема, какой мы встретили. Вот, к примеру, Парамонов, делегат от пулеметчиков. Не хотел ехать в тыл. Явился ко мне и прямо: «Не могу ехать, товарищ политрук. Вы, может, и отговоритесь, а меня если спросят, почему отступаете, что скажу? Не могу же я сказать: вот каждый в отдельности старается, а все вместе отходим. А почему? Что я знаю? Если вы беретесь на это отвечать — поеду, а если нет — по дороге сбегу обратно в часть. Дезертирство не пришьешь? Нет. Дезертирство — это из армии, а если в армию…» Вот попробуй с таким. Воюет хорошо, как в забое рубает. Только здесь от сердца отлегло, и то не на собрании, а когда по цехам пошли. Особенно когда в спеццехе были. Там все больше женщины и подростки работают. У каждого то муж, то брат, то отец в армии. Увидали бойцов, окружили, расспрашивают, целуют, как родных.

Он выпил забытую рюмку водки и, выбрав самую разваренную картофелину, закусил.

— Эх, друзья, знали бы вы, как нас те люди встречают, которых от гитлеровцев освобождаем! Описать трудно. Один раз я с танкистами в атаку пошел. Рванулись мы и немцев опрокинули. Они от нас — мы за ними. Догнали до речки — они технику свою потопили, вплавь перебрались, а мы стали. Гнать надо было, не останавливаясь, чтобы не дать им оторваться от нас, не дать укрепиться. А речушка хоть узенькая, но глубокая, и переправы нигде не видно; нет дороги танкам. Саперы нужны, а они с пехотой отстали. Стоим мы на берегу, вслед немцам постреливаем, на сердце тревожно. Смотрим — левее наша конница вплавь реку перешла и погнала фрицев по степи — только клинки на солнце заблестели. Вылез я из танка, осмотрелся, вижу — на нашем берегу, километрах в трех, деревенька и из нее движется по низине несколько сот человек. Что, думаю, такое? Взял бинокль, смотрю — нет, не военные. Мужчины в штатском, женщины, дети и все бегут. Те, кто, должно быть, посильнее — впереди. Далеко растянулись. Передние подошли и остановились в полусотне шагов от крайнего танка. Бойцы увидели, что люди свои, — машут им шлемами: подходите, мол. Подошли они, бойцов обнимают, целуют. Меня какая-то бабушка чуть в объятиях не задушила. Не вырвусь от нее — и только.

— Бабушка? — с притворным огорчением вздохнула Мария. — А сколько этой бабушке лет?

— Моей бабушке было лет шестьдесят, но были и… лет по шестнадцать. Просто не повезло мне… — Матвиенко с нежностью посмотрел на жену. — С трудом я от нее оторвался, влез на танк, поздравил людей с освобождением и говорю: «Помогите, товарищи, переправу найти, задерживаться нам никак нельзя». Стих народ. Мосты на этой речке все посожжены, на лодках танки не перевезешь. И вот выходит вперед мужчина лет сорока — я его фамилию записал, Белобородько — и говорит: «Переправу тут не найти, а вот сделать ее можем. Возле села есть каменоломня, и камня там на многие годы припасено. Вот этим камнем мы реку перепрудим, а из телеграфных столбов настил сделаем». И представьте себе: люди голодные, измученные, без всякого понуждения за три километра тянут камни, кто какой может донести, прудят реку, волокут столбы. Правда, гитлеровцы нашу задачу облегчили — утопили в этом месте столько танков, что не пришлось много камня расходовать. Забросали мы танки камнями, накат из столбов сделали и махнули через реку. Насилу нас пехота на третьи сутки догнала. Вот за этот рейд я орден получил.

— А остальные? — воспользовавшись случаем, поинтересовался Шатилов, с завистью рассматривая грудь Матвиенко, украшенную тремя орденами.

— Об остальных — после войны, а то при ней, — Михаил Трофимович мягко потрогал жену за косу, — сам знаешь…

— Что там теперь с заводом нашим?.. — будто сам про себя спросил Дмитрюк и вздохнул.

Матвиенко рассказал, что в их воинской части, пока стояли под Ольховаткой, было известно почти все, что делалось в городе. Знали они о листовках, выпускаемых подпольщиками, о поломках станков на заводе, о диверсиях на железной дороге, о подвиге старого машиниста Воробьева, спалившего колонну танков, привезенных на завод для ремонта.

Историю с инженером Крайневым Матвиенко умышленно приберег под конец. Но едва он сказал, что Крайнев пошел на работу к немцам, как Василий прервал его враждебным окриком:

— Вот это уже сказки! Знай меру.

Пермяков недоуменно почесал затылок. Много хорошего слышал он о Крайневе. У него сложился образ прекрасного человека и руководителя, и вдруг такое… Опустил глаза Макаров.

Не спеша Матвиенко рассказал о том, что Крайнев помогал гитлеровцам восстанавливать механический цех, что его назначили потом начальником охраны.

— Как оно там дальше было, мы не знаем. Но только в одну ночь взлетела на воздух электростанция, — заключил Матвиенко и, достав из потертого бумажника свернутую в несколько раз зеленовато-бурую бумагу, развернул на скатерти.

На Шатилова взглянуло знакомое, но усталое и постаревшее лицо с седыми висками. Под портретом крупным шрифтом стояла цифра: 50 000. Ольга вслух прочитала объявление — эта сумма была обещана за поимку Крайнева.

Только сейчас Макаров поднял глаза (пока шел этот разговор, он упорно поправлял галстук), взглянул на жену и улыбнулся.

— С этого бы ты и начал, — облегченно вздохнул Шатилов. — Полдуши у меня вынул, тоже мне политработник!

— Кто же с конца начинает, — добродушно возразил Матвиенко. — Я сам, пока всего не узнал, попережил порядком.

— Плакат мне отдайте, — сказал Макаров, протягивая руку. — Вам он не нужен, а для Вадимки — память об отце. И документ.

— Да кушайте, пожалуйста. — Анна Петровна придвинула Матвиенко тарелку. — Хозяева в этом доме бесстыжие — до утра слушать могут.

10

После назначения Егорова начальником марганцевых рудников Ротову стало казаться, что на заводе появился новый директор. Егоров вел себя очень независимо. Он ни у кого ничего не просил, а только требовал, требовал категорически и безоговорочно. Чувствуя огромную ответственность, взятую на себя, Егоров полностью использовал права, предоставленные ему паролем «марганец». Зачастую Ротов и Мокшин, отдавая приказ о выделении рабочих или материалов для какого-нибудь участка, слышали ответ: «Выполнить не могу. Все отдал «марганцу».

Целая армия людей ушла в степь — связисты, строители, подрывники, слесари, монтажники, горнорабочие. Они прокладывали телефонные линии, перебрасывали мосты через овраги, пробивали штольни, монтировали механизмы, строили бараки. Взлетали на воздух поднятые взрывами сотни тонн пустой породы, прикрывавшей руду.

Никогда Егоров так грубо не ошибался в определении числа людей, необходимых для работы, и сроков окончания строительства объектов. Вступила в действие сила, которую нельзя было учесть по справочнику, рассчитать на арифмометре, — энтузиазм людей. Поглощенный хозяйственно-техническими заботами, Егоров не видел ни призывных плакатов, ни досок показателей, не сразу заметил, что на рудниках появилась многотиражки. И только когда в степи на флагштоке передового участка стала загораться красная звезда, Егоров понял, какую большую работу провел здесь парторг ЦК.

Едва связисты установили связь, Егоров стал звонить директору с каждого рудника, а ночью все равно являлся к нему, отчитывался и скрупулезно проверял выполнение своих требований.

Однажды Ротов, раздраженный требовательностью своего подчиненного, по сути вышедшего из подчинения, сказал Егорову:

— Все-таки поймите, что вы не один на заводе. Есть и другие участки.

— Всегда это понимал, — сумрачно ответил Егоров, — и, надеюсь, через месяц снова понимать буду. А сейчас не могу и не хочу.

Никто не знал, когда спит этот неугомонный человек. В три часа ночи он разговаривал с наркомом, а в восемь утра уже звонил директору с рудника. Только шоферы рассказывали, что, сев в машину, он мгновенно засыпал и просыпался, как только машина останавливалась. Вначале шоферы хитрили и везли его на первой скорости, чтобы дать возможность выспаться, но Егоров быстро разгадал этот маневр. Он назначал им срок прибытия на место и устраивал головомойку за малейшее опоздание.

На восемнадцатый день было намечено выдать первую вагонетку руды, добытой в штольне, и произвести массовый взрыв пустой породы на карьере третьего рудника.

Уже с утра небо нависло свинцовым давящим куполом. Из-за горного хребта изредка доносились угрожающие раскаты грома. Низко над землей летали ласточки, всполошенные надвигающейся грозой.

Гаевой мчался по степной дороге, обуреваемый тревогой. Он знал, что автомашины с аммонитом — семнадцать трехтонных грузовиков — выехали еще вечером. Не давала покоя мысль, успели ли подрывники зарядить бурки или аммонит лежит в бумажных мешках под открытым небом. Связь с рудниками, как на грех, была нарушена.

Всякий раз, выезжая из города, Гаевой с наслаждением вдыхал дурманящий степной воздух и, не отрываясь, смотрел в открытое окно машины. Здесь, на выжженных солнцем буграх, росла та же, что и на юге, серебристая полынь, и сочно-зеленая осока стелилась в заболоченных низинах, так же неподвижно висели в воздухе коршуны, высматривая добычу, так же камнем падали вниз и, разочарованно помахивая крыльями, медленно поднимались в вышину. Только пахла эта степь не так, как южная, и звучала иначе. Здесь, сколько мог охватить глаз, лежали не освоенные еще человеком пространства. И в памяти невольно вставала другая степь, донецкая, давно обжитая людьми. Широко раскинулись в ней города и села, глубоко вниз ушли шахты, высоко к небу поднялись трубы заводов, домны, копры шахт. Высились огромные, как пирамиды, горы пустой породы, выброшенной из недр земли, — то остроконечные и черные — действующих шахт, то бурые и округлые, размытые дождями, давно оставленные людьми. И те и другие свидетельствовали об упорном человеческом труде.

Бесконечное количество железнодорожных путей, обрамленных густо посаженными деревьями, прорезали степь, и по ним громыхали тяжеловесные поезда.

В донецкой степи никогда не было тишины, никогда нельзя было вволю насладиться пряным ароматом трав. Свистки паровозов чередовались с гудками заводов и шахт, а ветер порой примешивал к запаху полыни и чабреца легкий, почти неуловимый запах дыма.

У моста через извилистую речушку, заросшую камышом, шофер сбавил скорость.

— Охотничьи места, — мечтательно произнес он. — Уток здесь…

С острой болью подумал Гаевой о Наде. Любила она покататься на лодке, всегда гребла сама и часто вспоминала детство, великолепную Ворсклу и украинский хуторок с двумя рядами убогих, но чисто выбеленных хат с окрашенными синькой ставнями, с неизменной огненной мальвой под окнами. Гаевой знал родные места Нади и разделял ее восторги. Хороша Полтавщина, край множества сказок, легенд и дум, задушевных, неповторимых в своей музыкальной прелести песен! И как по-разному воспели ее; Шевченко — горькую и обездоленную, Гоголь — суеверную и веселую, полную неподдельного народного юмора.

Не доехав до рудника километров двадцать, Гаевой увидел в степи легковую машину и тяжеловесного человека, расхаживавшего возле нее.

— Хозяин. — Шофер узнал директорскую «эмку».

Подъехав, он остановил машину, выскочил из нее, чтобы помочь своему товарищу, склонившемуся над мотором, но Ротов показал жестом: не надо.

— Третий рудник, — приказал он, не спрашивая Гаевого, куда тот едет. И только когда машина тронулась, протянул руку: — Здравствуй, Гриша. Или мы с тобой уже виделись?

— Нет. Сегодня ты мог меня только во сне видеть.

— Я другой сон видел. Будто пошел дождь, и весь наш аммонит промок, — не то шутя, не то серьезно сказал Ротов.

До рудника оставалось не более километра, как оглушительно ударил гром, заскользили в тучах изломанные нити молний и, словно по их сигналу, на пересохшую степь обрушились потоки воды. Казалось, опрокинулась над землей огромная, наполненная до краев посудина. Над накатанной дотверда дорогой от разбивающихся капель дождя встал плотный туман мельчайших водяных брызг. Машина пошла юзом, и шофер остановил ее. Ротов и Гаевой зашагали напрямик к холму, еле видневшемуся сквозь непроницаемую пелену дождя. Ливень сек их нещадно, они мгновенно промокли, но шли медленно, с натугой волоча ноги по разжиженной земле, — ботинки обросли огромными комьями грязи.

Уставшие, словно проделали многоверстный путь, добрались они до барака. В чистеньком, еще необжитом помещении, у пылающей печи сгрудились измокшие подрывники. Поодаль в черном клеенчатом плаще, нахохлившись, сидел старший подрывник Крамаренко. Он походил на моржа.

— Как аммонит? — крикнул Ротов с порога.

Крамаренко поднял влажное от дождя лицо.

— Укрыт брезентом.

— А брезент откуда?

— У шоферов отобрал. Зачуял грозу.

— Молодец, — с облегчением сказал Ротов, сел на скамью и тотчас вскочил: мокрые брюки прилипли к телу, как холодный компресс.

— Что же ты нос повесил? Аммонит, говоришь, останется сухим? — подбодрил Крамаренко парторг.

— А куда мы его закладывать теперь будем? В воду, что ли? Бурки-то зальет водой…

— У, холера твоей бабушке! — вырвалось у Ротова. — Голову вытащили — хвост увяз! — Он опустился на скамью и уже не поднимался. — Что нужно? Насосы?

— Какие там насосы! Сто бурок, по восемь метров глубиной. Неделю откачивать придется…

— Так что будешь делать?

— Да погодите, подумать надо, — отмахнулся Крамаренко. — Сразу ладу не дашь.

Гаевой смотрел в окно на завесу дождя. Ничего не различишь — сплошная муть. Ливень усиливался, в бараке нарастал гул. Казалось, крыша не выдержит такого мощного потока.

Дверь распахнулась, и в барак влетел, отряхиваясь и фыркая, молодой рабочий. Он сбросил промокшую куртку, вытер ладонью лицо.

— Ну, как там? — спросил Крамаренко.

— С аммонитом хорошо. Брезенты держатся, а в бурках полно воды.

— Володя! — крикнул Крамаренко одному из подрывников. — Иди на смену.

Рабочий, выходя, нахлобучил на уши кепку, словно это могло спасти его от дождя. Пришедший занял его место у печки.

— Крамаренко, а что, если перевезем компрессор и будем выдувать воду воздухом? — обратился к подрывнику Ротов.

— Чепуха, — небрежно отозвался Крамаренко, забыв, что с ним говорит директор.

Ротов не обиделся — слишком был подавлен случившимся. На этот взрыв возлагались самые большие надежды, и вот он отодвигается на неизвестный срок.

— Но ведь это же не первый дождь в твоей жизни, — нетерпеливо сказал директор. — Что вы делали раньше?

Крамаренко молчал.

Со скамьи встал один из подрывников. Он ближе всех сидел к печке, и от его одежды шел легкий парок.

— Запаковывали аммонит в непромокаемую оболочку и спускали в бурки с водой. Но сила взрыва не та. И сейчас ведь пятьдесят тонн заложить нужно… Тут неделю надо паковать, и во что?

Крамаренко резко повернулся к подрывникам.

— Хлопцы, сколько у вас брезентов осталось?

— Пять, — глухо отозвался кто-то у печки.

— Айдате! Режьте каждый брезент на двадцать частей. Будем двухкилограммовые пакеты делать.

— Для чего?

— Вот дурные! — рассмеялся Крамаренко и вскочил со скамьи. — Я уже догадался, а они… Опустим такой пакет в бурку и выбросим воду. Взрывом, а не воздухом… Ну, поняли, наконец, чертяки?

Дождь лил уже не с такой силой, грозные раскаты грома сменились далеким утробным ворчанием, вскоре прекратились и вспышки молний.

Подрывники, повеселев, гурьбой направились в другой конец барака, где были сложены брезенты, разостлали их на полу и стали разрезать на части.

Крамаренко подошел к Ротову.

— Это, Леонид Иванович, дунет не так, как компрессор. Видите, иногда чужая неправильная мысль натолкнет на свою правильную.

Выглянувшее в межтучье солнце уже стояло в зените, когда подготовительные работы были завершены.

Вдоль бурок протянули детонирующий шнур, разложили пакеты. Выстроились подрывники. Через каждые десять бурок — один человек. У запала стояли Крамаренко, Гаевой и Ротов. Крамаренко свистнул, и подрывники, перебегая от бурки к бурке, принялись бросать в них пакеты. Закончив свое дело, они отбежали в сторону.

Крамаренко поднес спичку к бикфордову шнуру. Огонь стал медленно съедать сантиметр за сантиметром, подобрался к детонатору — и сто фонтанов воды, пара, мелкой породы, как мощные гейзеры, поднялись вверх на высоту заводских труб.

Подрывники вернулись к буркам, заглянули в одну, в другую и радостно закричали, замахали руками.

Крамаренко не спешил: бурки пусты, теперь можно закладывать основной заряд аммонита. Ротов и Гаевой заглядывали в каждую бурку — хотели убедиться, что в них действительно нет воды.

— Оказывается, директор не только должен советы слушать, но иногда и подсказывать, — поддел Гаевого Ротов.

Парторг улыбнулся. Он настроился миролюбиво и готов был сейчас простить директору некоторые особенности его характера.

— Все это очень хорошо, Леонид Иванович. За график добычи можно не беспокоиться, но чем мы руду возить отсюда будем?

Ротов помрачнел. Эта проблема до сих пор оставалась нерешенной.

Было темным-темно, когда на эстакаду четвертого рудника стала поступать долгожданная руда. Рабочие встретили ее радостными возгласами. Качали Егорова, строителей и даже двух пареньков, вытолкнувших первую вагонетку из штольни.

Над рудником вспыхнула красная звезда, и тотчас, словно салют победителям в соревновании, взрыв страшной силы сотряс воздух и землю. Его услышали и на заводе. Это Крамаренко, нарушив запрещение о производстве взрывов в ночное время, обнажил мощный рудный пласт на склоне холма.

11

Шатилов постучал к Пермяковым в девять часов утра. Ольга, решив, что это почтальон, набросила на себя халатик, открыла дверь. Увидев Василия, смутилась, убежала в свою комнату.

— Что случилось, Вася? — спросила она через дверь, когда Шатилов, раздевшись и повесив на вешалку автомат, появился в столовой.

— Пришел в правую ногу пасть! — ответил он подхваченным у Пермякова старым уральским выражением.

— Вы хоть умыться разрешите. Повернитесь, пожалуйста, к окну.

— Повернулся.

Ольга проскользнула в кухню, но Василий успел взглянуть ей вслед. Он впервые видел ее такой домашней. Незатейливый сатиновый халатик, тапочки, гривка распущенных волос на плечах. Еще роднее показалась она такой.

— Где ваши, Оля?

— Папа ушел в партком, мама на рынке.

Ждать Василию пришлось довольно долго. Подавая руку, Ольга спросила:

— Что-то случилось, правда?

— У меня к вам просьба, Оленька. Получил автомат, подремонтировал, достал патронов. Пострелять хочется — просто руки зудят. А одному… скучно… Поедемте в березняк постреляем. День сегодня ведренный, как летом.

— Половина патронов мне, согласны?

— Даже три четверти отдам, — просиял Шатилов. — Даже все могу. Я хоть пороховой дымок понюхаю.

— А это что? — Ольга увидела на столе альбом и открыла его.

О том, что Шатилов рисует, сказал недавно Иван Петрович («Видел карандашные этюды его работы. Прекрасно! Какой молодчина!») и пообещал упросить Василия показать их Ольге. Она перелистала несколько страниц.

Внимание приковал первый же попавшийся карандашный рисунок — снайпер, поджидающий за пнем врага. Фон был сделан небрежно, как бы не в фокусе, а лицо выписано с такой скульптурной четкостью, что, казалось, выступало из бумаги. Удивительно схвачен прищур глаз и напряженная складка рта, как у человека, затаившего дыхание. Вся поза бойца, подавшегося вперед и прижавшегося к земле, говорила о стремлении увидеть, но самому остаться невидимым. Ольга перевернула еще два листа и, поняв, что альбом быстро не просмотреть, закрыла его.

— Это по-настоящему хорошо, Вася.

— Не знаю. Поедемте, Оля.

Василий помог Ольге надеть пальто, и они вышли.

Пока Шатилов, пряча автомат от любопытных взглядов, ехал с Ольгой в трамвае до конечной остановки, они услышали подробный отчет о вечере встречи с бойцами. Рассказывали о старом горновом, поцеловавшем бойца, о Марии Матвиенко и о вальцовщике сортопрокатного цеха, произнесшем короткую, но сильную речь, которую он, Шатилов, не слышал, обуреваемый вспышками самых различных чувств.

Какая-то девушка восторженно делилась с подругой.

— Больше всех мне понравился Шатилов. Стройный такой. Стал во фронт — и боец ему на плечо автомат. И сказал, как отрезал: «Не посрамлю оружия!»

— Он женатый?

— Наверно, да.

— Эх, все хорошие парни женаты!

Ольга радовалась за Василия. Хотелось повернуться, шепнуть: «Да вот тот, о котором вы говорите, и вовсе он не женатый», — и посмотреть, какое это произведет впечатление.

«Хороший он, — думала Ольга. — Порой резкий, но бесхитростный и скромный. И как рисует… А ведь молчал, никому не говорил».

Когда на последней остановке вышли из вагона, Ольга заметила:

— Однако у вас много поклонниц…

Шатилову хотелось сказать, что ему, кроме нее, никого не нужно, что ничьи похвалы и нежные взгляды не могут сравниться с одним ее теплым словом. Но он только ласково посмотрел на свою спутницу.

Молча шли по улице, испытывая неловкость от любопытных взглядов прохожих. Несколько мальчишек увязались вслед — им очень хотелось рассмотреть оружие — и без всякой надежды клянчили: «Дяденька, дай стрельнуть».

За последними домиками, спрятавшимися в тени деревьев, начинался лес. Улица переходила в широкую, блестевшую накатом дорогу. По обеим ее сторонам тесно стояли худенькие березки, удивительно белые, будто выбеленные, с редкими родимыми пятнами темной коры, сливаясь своими ветвями в плотный бахромчатый массив. В спокойные мягкие тона осеннего увядания врывались багряные пятна кленов, словно зажгли чьи-то невидимые руки сигнальные костры.

Давно уже Василий не бродил по чащам, полянам и сегодня полной грудью вдыхал ароматный воздух, настоянный на хвое, березовой коре и прелых лесных травах. Он шел, жадно озираясь по сторонам, словно искал что-то, шел размашисто, крупно, Ольга едва поспевала за ним. Запыхавшись, она остановилась.

— Ух, устала! Сколько еще идти, Вася? Любая береза — мишень.

— Что вы, Оля! Разве можно в живую березу? — укоризненно сказал Василий. — Мы в Донбассе привыкли иначе относиться к деревьям. Они у нас редки, и мы их бережем.

— Но это Урал, Вася. Деревьев здесь достаточно: они на дрова идут.

— Лучше просеку найдем. Там должны быть пни.

Вырос Василий в донецкой степи и, казалось, полюбил ее безраздельно. Но побывал в армии и вернулся оттуда влюбленным в лес. Властная, величавая ширь степи по-прежнему оставалась родной, привычной, на ее просторах легко дышалось, хорошо думалось, но глазам скоро становилось скучно, и они невольно искали лесные пейзажи.

Вскоре, и вправду, встретилась просека, попался и первый пень, неумело спиленный ступеньками. Свеженькая веточка буйно рвалась от него к небу. Оставляя влажную бороздку, вразвалку ползла по срезу небольшая улитка, вытянув что было силы рожки. Ольга сняла ее, и она тотчас нырнула под свою спасительную броню. Василий выбрал пень повыше и пошел прикреплять мишени. В защитной куртке, в сапогах, с перекинутым через плечо автоматом он был похож на партизана. Достав из кармана четвертушку бумаги, приколол ее кнопками, вернулся к Ольге и с сосредоточенным выражением вскинул автомат. Ольга невольно вспомнила лицо снайпера. «Как же точно схватил он напряженность позы», — подумала она.

Сухо щелкнул выстрел. На открытом воздухе он показался слабым. Василий рванулся к мишени, за ним, заразившись его азартом, побежала Ольга, царапая ноги о сухие ветви.

Листок был пробит точно в середине.

— Браво, браво! — похвалила Ольга и захлопала в ладоши.

Пошли обратно. Ольга взяла автомат, но долго не могла к нему приспособиться. Ей, стрелявшей на занятиях в институте только из малокалиберной винтовки, было неудобно держать автомат за диск. Наконец она выстрелила, но в мишени по-прежнему зияло одно отверстие.

— Что ж, Оленька, оружие вам не знакомо, к нему привыкнуть надо, — успокоил ее Василий. — Долго не цельтесь. Взяли на мушку — и бейте.

Снова возвратились.

— Мы скоро тут тропинку пробьем, — улыбнулась Ольга. — Ох, попадет мне сегодня от мамы! Так прохладно, а я в носочках пошла. — Она сокрушенно посмотрела на свои загорелые ноги в белой паутине царапин и стала снимать приставшие к пальто репьи.

— А вот меня ругать некому… — с нескрываемой грустью отозвался Шатилов.

После четвертого выстрела девушка попала в угол листа и с шутливой гордостью посмотрела на своего инструктора.

Карие глаза Ольги, осветленные солнцем, сияли той беспричинной радостью, которая овладевает человеком, когда он юн и все лучшее у него впереди.

Выстрелил Василий. Они пошли не спеша, уверенные в хорошем результате, но третьей пробоины на листке не оказалось. Шатилов ожидал, что Ольга рассмеется, но она только сказала:

— Бывает…

— Нет, не бывает. — Шатилов стал на колени и показал пальцем на среднее отверстие. Только сейчас Ольга заметила: оно было похоже на сплюснутую восьмерку.

— Пуля в пулю! — вскрикнула девушка. В ее глазах было нескрываемое восхищение.

Вернувшись назад, Василий перевел автомат и нажал спуск. Длинная очередь просверлила тишину леса. Автомат забился в руках и смолк. Ольга побежала к мишени. Листок был изрешечен пулями. Она обернулась, уверенная, что Василий рядом, но он стоял на месте, опустив автомат, и даже не смотрел на мишень. Когда Ольга подошла к нему, он молча перебросил автомат за спину, протянул руку, и они пошли к дороге.

Просека была уже далеко позади, когда Шатилов заговорил.

— Страшный это момент, когда наступает тишина. Вам, наверное, звук выстрела бьет в уши, а мне — внезапная тишина. И это после одного случая. В финскую было. На просеке в лесу подорвались мы на мине — гусеницу порвало. Покрутились на месте и стали. Сидим в танке, в щель смотрим. Тихо, кругом никого. Открыли люк, каску на автомат надели — если где на дереве «кукушка» засела — не удержится, выстрелит. Но ничего, тихо. Командира мы с водителем в танке оставили, на всякий случай пистолеты свои отдали, а сами взяли автоматы и пошли искать помощи. Свернули в лес, но для ориентира просеку на виду держим. Вдруг из-за деревьев залп. Друга моего наповал, а меня в ногу. Свалился я, автомат зажал, жду… Показались белофинны — человек тридцать. Подпустил я их ближе — и очередь. Сгоряча весь диск. Кто лег, а кто залег. Подполз я к водителю, его автомат взял, а финны все постреливают. Лежу, патроны берегу, а как только финны поднялись, снова спуск нажал. Короткая очередь — и смолк автомат неожиданно. Вот тогда мне тишина в уши ударила. Открыл я диск, а там больше патронов нет. Ни одного. И для себя не осталось. Постреляли по мне финны, потом гранату бросили. Оглушили совсем. Поднялись они на этот раз по одному, подходят ближе, еще ближе, а я, как заяц, к земле прижался, автомат за ствол держу. Думаю: подойдут — хоть одного прикладом. Только они как побегут назад! Некоторые словно подкошенные валятся. Смотрю — ничего не могу понять. Обернулся — наши танки по просеке идут. А слышать — ни гу-гу. С тех пор мне тишина в уши бьет… И знаете, до чего тяжело было, когда в Донбассе наш цех затих? Ходил, как шальной. Все казалось, что оглох. Вы утреннюю сводку слышали?

— Проспала… — созналась Ольга. — Вчера такие хорошие известия были.

— А я не просыпаю. В семь часов глаза сами открываются. Слышал сегодня: гитлеровцы в Сталинграде продвигаются в направлении заводского поселка.

— Это там, где три завода рядом? — широко раскрыла глаза Ольга.

— Да. И нажали они здорово. А я вот в тылу сижу и по пенькам стреляю… — погрустневшим голосом проговорил Василий.

— Но вы на другом участке воюете, — попыталась успокоить его Ольга.

— Эх, Оля, никто меня понять не хочет, и вы тоже!

— Неправда. Я вас понимаю. Я сама, когда встречаю девушку моих лет в военной форме, испытываю… ну, какую-то неловкость. А ведь достаточно иногда испытать чувство в зачатке, чтобы понять его до конца. И мне понятно, что эта неловкость может перерасти в стыд.

Василий благодарно посмотрел на Ольгу и, движимый вспышкой долго сдерживаемого чувства, порывисто обнял ее и прильнул к губам.

Девушка уперлась руками в грудь Василия и выскользнула. Василий догнал ее, взял за руку. Она не отняла руки, но упорно смотрела в сторону.

— Я вам не нравлюсь, Оленька, — прервал неловкое молчание Шатилов, и интонация его голоса, робкая, как у провинившегося ребенка, смягчила девушку. Карать его было не за что — за любовь не наказывают. Но настала пора выяснить их отношения.

— Нет, почему же, нравитесь, — непринужденно сказала Ольга, и Василий ответил ей счастливым взглядом.

— Я приложу все силы, чтобы стать достойным вас, чтобы… — Не договорив, он попытался привлечь девушку к себе, но она отстранилась.

— Нет, нет. Это вам не дает никаких прав. Вы что-то чересчур расхрабрились, Вася.

— Простите, я плохо владею собой…

Василий отвернулся, пряча взволнованное лицо.

Странное чувство смятения, растерянности овладело Ольгой. До боли в сердце стало жаль Василия. Он, конечно, заслуживает большой любви, но ведь она не виновата, что любит не его, а Валерия. Только нехорошо, что не хватило решимости сказать об этом.

Василий порывисто сжал ее руку.

— Я люблю вас, Оленька. Только о вас думаю. — И с мольбой: — Полюбите меня. Полюбите, если еще не поздно.

— Поздно, — сказала девушка, решив, не щадя Василия, разрубить наконец этот узел. Но как ни категоричен был ответ, Василий уловил в нем интонацию не то сожаления, не то вины.

12

До сих пор Шатилов не знал горечи неразделенного чувства, не знал потому, что никого не любил так глубоко, как Ольгу. Давно ли, читая в старых книгах о любви, он только улыбался — не верил тому, что любовь способна неотступно преследовать человека. Думал: «Такие сантименты присущи только богатым бездельникам, у которых любовь являлась главным занятием, порою выдуманным, потому что им нечего больше делать, кроме как любить». И современные книги укрепляли в нем это убеждение, утверждая, что труд поглощает всего человека без остатка и тем самым спасает от горя и страданий в личной, интимной жизни. А сейчас он в полную меру ощутил всю муку неразделенной любви.

Впервые он понял, что хотя работа и главное в жизни человека, но далеко еще не все, да и работается легче, когда душа согрета любовью. По-прежнему после очередной скоростной плавки он выслушивал поздравления товарищей, похвалы Макарова, только относился к ним теперь с каким-то безразличием.

Единственным родным человеком у Шатилова оставался брат, и теперь все чаще мысли обращались к нему. Вернется с фронта, заживут они вместе; Митя уже повзрослел, посерьезнел, сможет быть другом. В письмах его все чаще проскальзывала нежность, которую раньше он считал недостойной мужчины. Да и какая нежность могла быть у взбалмошного мальчишки, драчуна и задиры, к старшему брату, строгому опекуну, который постоянно журил то за отметки, то за неряшливость, то за разные лихаческие выходки. Даже в минуту прощания при посадке в воинский эшелон Митя смущенно поцеловал брата и огляделся по сторонам — не увидел ли кто, — но все вокруг тоже целовались и плакали.

В последнем письме Митя восторженно писал о медсестре Шуре — дала согласие выйти за него замуж, как только кончится война, спрашивал, трудно ли семейному учиться в институте. Василий ободрил брата: подучит на сталевара, а институт пусть кончает вечерний — и семья будет сыта, и специалистом станет полноценным, — а на первых порах материально поможет.

Был поздний час. Шатилов медленно поднимался по лестнице на свой второй этаж в общежитие. Целый вечер просидел он в красном уголке за карикатурами для стенной газеты и остался страшно недоволен собой. Карикатуры не удались. Люди на рисунках получились реалистическими, не выходило ничего похожего на шарж.

На пороге комнаты его встретил необычайно оживленный Бурой.

— Сто грамм с тебя, Вася, и танцуй. Письмо!

— Уж что-нибудь одно, — сказал Василий, раздеваясь.

— Танцуй.

Василий лениво пристукнул каблуками и протянул руку.

— Давай.

— Не-е, дудки! Так не пойдет.

Спорить было бесполезно. Бурой уже «заправился» и в таком состоянии проявлял необычайное упрямство, которое Василий называл «пьяной блажью».

Пришлось по всем правилам отбить чечетку, да такую залихватскую — даже сам заулыбался.

Но, когда Бурой достал из-под подушки воинский конверт, надписанный чужим, крючковатым почерком, Шатилов оцепенел. А распечатал его — и заплакал мужскими, тяжелыми, как чугун, слезами.

Валерий провожал Ольгу из института домой. Они были так заняты беседой, что не сразу увидели на крыльце Шатилова. У его ног стоял небольшой, видавший виды чемодан.

«Что-то неладное», — заключила девушка.

Василий шагнул навстречу и странным, упавшим голосом попросил Ольгу уделить ему несколько минут.

Андросов бросил ревниво:

— До свидания, Оля.

— Нет, нет. Зайди. Я сейчас.

Когда за Валерием закрылась дверь, Василий сказал:

— Брат… погиб.

— Митя?

— Да, у меня был один брат. Пришел проститься. Еду в область и оттуда на фронт.

Ольга поняла, что отдушину для своего горя Василий найдет лишь на фронте и бессмысленно отговаривать человека, принявшего бесповоротное решение. Она взяла руку Василия в свою и ощутила дрожь его пальцев.

— Папа знает?

— Нет. Боюсь даже проститься с ним. Задаст мне…

— Возьмите на память хоть это. — Ольга достала из кармана автоматическую ручку, протянула Шатилову.

— Спасибо. Разрешите писать вам письма? Только вам… Кроме вас, у меня никого нет… И еще… просьба: поцелуйте меня на прощанье.

Девушка посмотрела ему в глаза долго, ласково и потянулась к щеке. Василий поцеловал ее в губы.

— Берегите себя, Васенька, — с трудом выговорила Ольга.

Всегда легче расставаться у поезда. Прозвучит сигнал отправления, проплывет мимо тебя дорогое лицо с незабываемыми чертами, и разлука наступает помимо твоей воли. Но как тяжело, имея какую-то власть над временем, уйти от любимого человека! Выгадываешь каждую секунду, чтобы задержать момент расставания, чтобы еще раз прошептать несколько горьких и нежных прощальных слов.

— Не забывайте нас, Васенька! — крикнула Ольга удалявшемуся Шатилову и зажмурилась, сбрасывая застывшие в глазах слезинки. Она стояла на крыльце, пока Василий не скрылся за поворотом, и когда вошла в столовую, родители и Валерий сидели за столом перед остывшим чаем.

— Объяснился? — сыронизировал Валерий.

— Простился.

Пермяков от неожиданности даже подскочил.

— Как простился?

— В армию едет. Самовольно.

— Мальчишка! — вырвалось у Валерия, но в ту же минуту он пожалел о сказанном.

— Почему мальчишка? — спросила Ольга дрогнувшим голосом. Брови ее сошлись на переносье, между ними залегла тоненькая, как трещинка, складочка.

Иван Петрович сам считал, что Василий поступил неправильно, необдуманно, и попадись он сейчас ему на глаза — ох, и худо пришлось бы парню! Но принижать своего любимца…

— Если он мальчишка, то кто же вы, молодой человек? Родину отстаивать — мальчишество? Да он и тебя пошел защищать, чтобы ты мог учиться. А ты лучшего слова для него не нашел!

Как ни был взбешен Пермяков, он с тревогой посмотрел на дочь: не перехватил ли? Ольга тщательно вылавливала плававшие в стакане чаинки. Взглянул на нее и Валерий, ища защиты.

— У Васи погиб брат… Больше у него никого нет… — тихо проронила Ольга, не поднимая головы.

— Я нехорошо выразился, и вы меня совсем не так поняли… — попытался оправдаться Валерий, почувствовав осуждение даже в молчании Анны Петровны. — Мальчишкой я назвал его потому, что здесь он нужнее, чем там.

Он встал, оделся и, попрощавшись, вышел. В наступившей тишине резко щелкнул замок.

— Попадет мне от Гаевого. — Иван Петрович покачал головой. — Довоспитывался… Но возвращать не побегу. Долго болело у него — и прорвалось…

13

В ту ночь Пермяков спал плохо — осаждали мысли о Василии, — и рано утром, хотя был выходной, он отправился на завод. Остановившись у входа в цех, прошелся хозяйским глазом по печам. На девятой заливали жидкий чугун. Из огромного ковша, медленно наклонявшегося к желобу, хлестал во все стороны мохнатый огненный поток. «Хорошо льет машинист, — с удовлетворением отметил Пермяков. — Равномерно, словно чай наливает». На восьмой печи готовились к выпуску. Это было видно по цвету сливаемой на плиту стали, по особой четкости работы бригады. На шестой шла завалка. Мульды влетали в печь с такой быстротой, словно машиной управлял не человек, а автомат. «Артист, — позавидовал Иван Петрович. — Вот такого бы мне в смену». Буйно бежал через порог вспенившийся шлак на седьмой печи. «Высоко стоит плавка — не сорвало бы порог, — но, увидев у печи Смирнова, Пермяков успокоился: — Этот не подведет — мой выученик».

Подошел Макаров.

— Кем вы на завтрашний день замените Шатилова?

— Как на завтрашний? Он насовсем уехал.

Через полчаса Гаевой уже предупредил военкомат о самовольном уходе Шатилова. Потом подписал командировку Пермякову.

— Поезжайте вдогонку. Это парень решительный. Не возьмут здесь — поедет дальше. Найдет где-нибудь сердобольного военкома. А Макарову скажите, чтобы никому ни слова. Без Шатилова не возвращайтесь, смотрите на это как на партийное поручение. Сумели выпустить — сумейте и вернуть.

Шатилов был единственным штатским человеком в купе и чувствовал себя неловко. Каждый взгляд, обращенный на него, он расценивал как недоуменный или укоряющий.

У окна сидели два бойца — возвращались после лечения на передовую.

— Впервой я в армию с охотой шел, — говорил не в меру полный для своего возраста боец со смешными белыми бровями, придававшими лицу наивный, ребячливый вид. — А сейчас почему-то страшновато.

— Это как кому, — возразил другой, жилистый, со шрамом через всю щеку. — Мне, наоборот, первый раз страшно было. А сейчас спокойно еду, как на знакомое место.

В беседу вмешался Василий.

— Что ни говорите, а когда опыт есть, конечно, лучше. Знаешь, чего остерегаться, где можно рискнуть.

Разговорились. Шатилов рассказал, куда и зачем едет.

— А ты кем работаешь? — спросил белобровый.

— Сталеваром.

— Ста-ле-ва-ром?.. — протянул боец со шрамом. — Так ты, парень, неправильно рассудил. Мы же твоими снарядами стреляем.

— Конечно, неправильно, — подтвердил белобровый.

— Не могу я в тылу сидеть…

— Э, браток, время такое, что надо через не могу! Другой вон в окопе сидеть не может, а сидит: надо.

— Нет, постой, — не унимался боец со шрамом, — как же так: взять и уйти от печи.

— Да печь-то не станет. Другой сталевар найдется, — защищался Шатилов, никак не ожидавший такого поворота беседы. До сих пор ему казалось, что фронтовики относятся к тыловым пренебрежительно.

— А ты как, сталевар хороший или одно звание?

Задетый за живое, Шатилов торопливо достал из-под скамьи чемодан, открыл его. В нем лежали автомат и полбуханки хлеба. Он вынул оружие, протянул бойцу. Тот внимательно рассмотрел алюминиевую пластинку, на которой без всякой претензии на художество было вырезано: «Лучшему стахановцу от гвардейцев».

— Раз лучший — значит, больше стали даешь? — хмуро спросил один из бойцов, собравшихся вокруг.

— Больше, — с достоинством ответил Василий.

— И намного? — поинтересовался боец с верхней полки, внимательно следивший за беседой.

— Тонн на двадцать в смену.

— Пятьсот тонн в месяц?

— Пятьсот тонн… — произнес кто-то в стороне, и Василию послышался в этих словах упрек.

— Печь, говоришь, не станет? — домогался боец с верхней полки.

Шатилову показалось, что беседа идет к благополучному завершению.

— Конечно, нет.

— А эти пятьсот тонн кто за тебя даст? Об этом ты думал? Знаешь, как думать надо, когда делаешь что-нибудь? Надо прежде всего себя спросить: а если все так сделают, как я? Вот ты представь: все сталевары побросали печи и ушли на фронт. Что тогда? Стране нашей конец — стрелять-то нечем. Ты беспартийный?

— Не-ет, — с трудом выговорил Шатилов. Давно он не испытывал такого жгучего стыда.

— М-да… — протянул боец со шрамом. — Парень ты неплохой, а живешь только чувствами. Разумом надо жить.

— Товарищи, поймите, я танкист, башенный стрелок, — взмолился Шатилов.

— С какой же ты башни стрелять будешь, если за тобой остальные потянутся? Или ты считаешь, что на заводе ты только один патриот?

Шатилову стало жарко, лоб его взмок. Все это он готовился услышать в военкомате от людей, выполняющих служебные обязанности, обдумал свои возражения. Но никак не ожидал, что получит такую взбучку от рядовых бойцов, на чью поддержку и сочувствие он рассчитывал.

Бойцы оставили его в покое и заговорили между собой.

Василий не слышал их. Поглощенный своими мыслями, он так и сидел с автоматом на коленях.

«А ведь они правы, — с горечью размышлял Шатилов. — Что, если Смирнов, Бурой и остальные последуют моему примеру? Молодежь поголовно рвется на фронт. Правы и насчет пятисот тонн. Кто их даст за меня? — И он явственно увидел укоряющие глаза Пермякова, удивленные — Макарова, возмущенные, негодующие — Гаевого. — Что же делать? Вернуться? Стыдно. Скажут: сдрейфил. А как встретиться с Ольгой? Ведь она поцеловала меня не как Василия Шатилова, а как бойца, идущего защищать Родину. — Он долго сидел в раздумье, потом махнул рукой: — Пошли бы к черту эти проповедники! Ничего позорного в моем поступке нет».

Поезд замедлил ход, колеса застучали на стрелках. Шатилов спрятал автомат в чемодан и, попрощавшись со спутниками, вышел в тамбур.

14

Только на третьи сутки возвратился Пермяков на завод. Гаевого в парткоме он не застал, пришел к Макарову и свалился в кресло.

— Ну? — потребовал объяснения Макаров.

Пермяков отрицательно покачал головой.

— Да, порядки у вас в организации… — холодно сказал Василий Николаевич.

— У вас порядки! — вспыхнул Пермяков. — Вы человек наторелый, надо знать, чем люди дышат. Просит сталевар отпуск на два дня, и вы, не спросив зачем, не подумав, даете. А сами еще упрекаете: «У вас в организации». А организация не ваша, что ли?

— Как там в области? — неожиданно миролюбиво спросил Макаров.

— А что я видел? В военкомате сидел. Не представляете, что там делается. Приступом добровольцы берут.

— Значит, таких, как Шатилов, много?

— Куда там! — И, помолчав, Пермяков сказал: — Хитер он. Обставил военкома. Тот с ним как с человеком обошелся. Поговорил, потребовал с него слово коммуниста, что на завод вернется, пригрозив, конечно, что, если слово не даст, под конвоем отправит. Я сразу понял, что улизнул, дальше подался, раз тут сорвалось.

— В самом деле всех обставил, — согласился Макаров.

— Неприятностей теперь много будет. И командиру нашей подшефной дивизии попадет. Реликвии реликвиями, но два автомата годных вручили гражданским лицам. Военком считает, что это отсебятина, и грозился, что сообщит командующему фронтом. Чтобы не повторялось.

Пермяков вышел из кабинета с чувством досады. «Тоже мне начальник! — возмущался он. — Потерял лучшего сталевара и ухом не ведет».

Пройдя по рабочей площадке, он решил заглянуть на девятую печь — кто же там вместо Шатилова?

— Подошел — и остановился как вкопанный. У среднего окна стоял Василий и внимательно рассматривал свод.

Пермяков вернулся в кабинет к Макарову до предела разозленный.

— Вы что из меня мальчишку строите?

— Садитесь, отдыхайте и не кричите. — Макаров добродушно улыбнулся. — Все хорошо, что хорошо кончается.

…Так и не удалось Пермякову заглянуть в беспокойную душу Шатилова. Испортил он все строго официальным началом беседы, и даже когда перешел на отеческий, а потом и дружеский тон, Василий продолжал молчать или отвечал односложно.

Отпустив Шатилова, рассерженный Пермяков позвонил Гаевому.

— Нашкодил и не кается. Надо проработать его и на цеховом партсобрании, и на общезаводском, да и в газете хорошо бы фельетончик тиснуть. Было бы для молодежи нравоучение.

Последнее время молодые рабочие все чаще самовольно уходили с завода в армию, и предложение Пермякова понравилось Гаевому. Он вызвал сталевара к себе.

Шатилов сказал умоляюще еще с порога:

— Хоть вы мне морали не читайте, Григорий Андреевич. Я их уже наслушался… Уже все понял. Лучше ругайте.

Просительный тон так не вязался с мужественной внешностью сталевара, что Гаевой невольно улыбнулся. Он вышел из-за стола, усадил Шатилова в кресло напротив себя. Василий попросил папиросу.

— Разве дымишь?

— В тяжелую минуту…

— Брось лучше, пока не втянулся. — И Гаевой, делая затяжку за затяжкой, подробно, как врач, прочитал чуть ли не лекцию о вредном действии никотина.

— А вы сами? — поддел его Шатилов, успокоенный мирным началом беседы.

— Я, Вася, давно начал. Юнцом под Каховкой. Английские трофейные соблазнили. Мне трудно оставить. — И круто повернул разговор: — Как у тебя с Пермяковой? Расклеилось?

Шатилов метнул на парторга растерянный взгляд и промолчал.

— С кем дружишь? — допытывался Гаевой.

— С Иваном Петровичем и еще… с Бурым. Но это больше приятель по комнате. Парень он компанейский, но какой-то… развороченный.

— Маловато у тебя друзей. Некому душу излить. Не будешь же отцу на дочь жаловаться… — И Гаевой рассказал о сложном пути, которым пришло к нему первое настоящее чувство к девушке.

Хотя Шатилов и понимал, что не за этим вызвал его парторг, разговор был таким искренним, что он почувствовал себя равноправным собеседником.

— Девушку звали Надеждой Игнатьевной?

— Надей. — Гаевой улыбнулся одними глазами и невольно ощупал карман, где лежало написанное левой рукой, каракулями письмо. Оно было бодрым: «Ничего, Гришенька, не горюй, будем строить жизнь в три руки». — «Еще меня утешает, а самой придется расстаться с хирургией. Сколько мук доставит ей это сознание… Как все нелепо! Муж в тылу, а жена… Ах, Надюша, Надюша, родная моя!»

Григорий Андреевич стал расспрашивать Шатилова о Пермякове — какой характер, каков он в семье — такой ли строгий, как в цехе.

Василий тепло отозвался о Иване Петровиче, сдержанно — о его жене и с восхищением — об Ольге. До сих пор он об Ольге не рассказывал никому и не подозревал, что может говорить о ней запоем, проникновенно и долго. Все наболевшее, глубоко спрятанное неудержимо рванулось наружу, как река, прорвавшая плотину.

Василий совершенно забыл, что перед ним человек старше его на полтора десятка лет, со своим горем, со своими заботами, занятый гораздо более важными делами, чем его, Шатилова, трудная любовь.

И Гаевой забыл, что в цехе у телефона сидит Пермяков и ждет указания, как ставить завтра на партсобрании вопрос о Шатилове.

— У тебя невыгодное положение, — сказал Гаевой, когда, наконец, Шатилов замолк. — Они все время вместе — и в институте, и дома занимаются, и на подсобном, а у тебя такого контакта нет. И интересы у них больно уж общие — учеба.

— Теперь я все сам отрезал. — Василий тяжело вздохнул. — Даже проведать не могу. Стыдно. Столько об армии говорил…

Гаевой задумался. Нельзя было упускать удачного случая поучить молодежь. Но как это отразится на самом Шатилове? Если он осознал свою неправоту, то обсуждение проступка может слишком больно ударить его. Вспомнил себя в детстве. Отец у него был крутого нрава, за малейшую провинность давал жесточайшую трепку, а он, мальчишка, все равно проказил. Даже еще больше, назло, разожженный тайным желанием противодействовать. Мать не раз вступалась: «Ты, Андрей, бей, да не перебивай». Вот и здесь как бы не «перебить». И так у парня горя много: смерть брата, потеря любимой.

И вместо внушения Гаевой подробно расспросил Шатилова о том, как подвигается учеба, удовлетворяет ли работа, не скучает ли он по должности мастера. Удивился, когда услышал, что Шатилов хочет остаться сталеваром, — нравится делать все своими руками, а к учебе стремится «для внутреннего роста, для того чтобы стать настоящим профессором своего дела».

Взглянув на телефон, Гаевой вспомнил о Пермякове. Ждет, бедолага, но не звонить же ему при Шатилове.

— Ты домой? — спросил он.

— Да.

— Тогда пойдем вместе. Давно не был в вашем общежитии. Подывлюсь, як хлопци живут, та до тэбэ зайду. Малювання свое покажешь?

— Идемте. — Василий обрадовался и исходу беседы, и украинской речи, от которой пахнуло родными местами; но более всего был он рад тому, что еще побудет с этим человеком, которому впервые открыл все, что было на душе, без утайки.

15

Применение воздушного дутья в мартеновском цехе поразило Пермякова. Еще слушая лекции на курсах мастеров, Пермяков узнал, что при продувке чугуна воздухом температура металла растет от сгорания примесей чугуна. А сейчас он воочию убедился, что и сталь после продувки становится значительно горячее.

Это свойство воздушной струи Иван Петрович задумал применить для расплавления бугров в печи. Как ни требовал он от сталеваров своей смены тщательной чечулинской завалки, все же довольно часто наблюдал такую картину: металл почти везде расплавился, а в одном или двух местах лежал бугром, и это надолго отодвигало конец плавления. «А что, если ничего не выйдет и народ смеяться будет? — мучительно размышлял Пермяков. — Если сочтут затею глупой, — это полбеды, мало кто глупостей не делает, — а вот если в зависти упрекнут — хуже».

В конце концов он набрался решимости. Как-то ночью, увидев на тринадцатой печи два бугра на откосах, велел сталевару пригнать вагонетку и привинтить шланг с трубой к вентилю сжатого воздуха. Пермяков терпеливо сжег трубу — бугор, казалось, почти не изменился в своих размерах.

Отчаявшись в успехе, он велел подать вторую трубу и только хотел сунуть ее в печь, как услышал начальственный голос директора:

— Почему не пять труб? Одной орудовать — все равно что слона соломинкой надувать.

Ротов не понял затеи мастера и решил, что идет обычная макаровская доводка.

Пермякова словно ветром сдуло с вагонетки. «Лешак тебя носит по ночам!» — мысленно выругался он, подходя к Ротову, и сбивчиво поделился своими соображениями. В стороне, подбоченясь, ехидно улыбался сталевар.

— А ну-ка, рукавицы и кепку, — обратился к сталевару Ротов. С трудом напялив на свою большую голову кепку, с неожиданным для его грузного тела проворством влез на вагонетку, легко подхватил трубу и двумя сильными движениями ввел ее в печь.

«Хороший бы из тебя каталь получился». — Пермяков невольно вспомнил те времена, когда мартеновцев подбирали по росту. Выстроит десятник в шеренгу перед заводскими воротами желающих наниматься на работу, зайдет со стороны и смотрит: чьи головы торчат выше других — тех и отбирает. Люди помельче попадали в цех только по знакомству и за водку — ведро, не иначе.

Ротов сжег трубу, выбросил из печи огарок, спрыгнул с вагонетки, посмотрел в окно на второй бугор, потом на часы и задумался.

Сталевар заглянул в печь, приказал машинисту убрать вагонетку и бросил какой-то непонятный взгляд на Пермякова.

Иван Петрович нерешительно подошел к окну. Бугра в печи словно не было. Осмелев от радости, он приблизился к директору.

— Леонид Иванович, слева еще один бугор остался.

— А они были одинаковы размерами? — спросил Ротов.

— Как близнецы.

— Второй бугор не трогайте. Интересно, когда он сам расплавится. Посмотрим, насколько этот способ сокращает плавление.

Пермяков ожил, засуетился у печи и почему-то заставил подручных побрызгать водой площадку, которую только недавно поливали.

Когда бугор расплавился, Ротов подозвал Пермякова.

— Давно так работаете?

— Только сегодня попробовал.

— Хвалю, — сказал Ротов. — На полчаса период плавления сократили. Вот и подсчитайте: по полчаса на каждой плавке по обоим цехам — сколько это?! — Он протянул мастеру руку и ушел.

Распорядившись давать руду, Пермяков помчался к телефону — не терпелось поделиться радостью с Макаровым, хотя время было не очень подходящее.

Макаров просидел всю ночь, уточняя график скоростного ремонта, и только заснул. Проснувшись от звонка, первым делом взглянул на часы — пять минут шестого. Вспомнил, что в цехе работает Пермяков, и встревожился: этот мастер по пустякам никогда не звонил. «Авария», — решил Макаров, снимая трубку, и очень удивился, выслушав спокойное сообщение Пермякова.

— За это спасибо, Иван Петрович. Но до семи часов подождать можно было? Только глаза закрыл.

— Нельзя никак. Начальник цеха должен не позже директора знать. Позвонит вам, а вы не в курсе дела.

Пермяков действительно позвонил не напрасно. В семь часов Ротов вызвал к себе Макарова.

— Я вам компрессоры нашел, — сказал Ротов, уверенный в том, что Макарову невдомек, для чего они потребовались.

— Спасибо.

— А для чего они вам? — притворно спросил директор. — Воздуха у вас и так достаточно — компрессорное хозяйство прекрасное.

— Пермяковский способ потребует много воздуха и труб, — подавив улыбку, ответил Макаров, — он понял этот розыгрыш.

— Ого, информация поставлена у вас неплохо! Когда узнали?

— В пять минут шестого.

— Вот старый чертяка, службу знает! Я в это время еще в цехе был. Премируем старика за предложение. Компрессоры получайте немедленно. Людей для установки дам. Надо внедрить этот способ по возможности скорее и на всех печах обоих цехов. Только проследите за азотом в стали — может повыситься его содержание. Сколько у вас марганцевой руды на шихтовом дворе? — неожиданно спросил директор.

Макаров ответил.

— Соблюдайте экономию. Больше пока не прибудет ни килограмма.

16

Новая батарея на коксохимическом заводе дала газ. Повеселели сталевары у печей, нагревальщики в прокатных цехах — бери газа сколько хочешь, сколько нужно для форсированной работы.

Особенно радовался Шатилов: он варил первую плавку в триста пятьдесят тонн. У печи стояли вместо одного — два ковша, в которые должна была потечь сталь по раздвоенному желобу (в цехах такие желоба называли просто «штанами»).

Смирнов и Чечулин не уходили с площадки. Смирнов отработал смену утром, но не покидал цеха — как не увидеть выпуска такой плавки! Чечулин должен был приступить к работе ночью, но пришел присмотреться — дело небывалое! — и стоял поодаль, только изредка заглядывая в печь, где яростно бушевало пламя. Посматривал Чечулин и на транспарант «Комсомольская печь», тщательно вырезанный из покрытого медью железа, и про себя посмеивался: «Молодею, до комсомольского возраста съехал, скоро пионерский галстук надену».

Несколько дней назад Смирнова избрали секретарем комсомольской организации, и тотчас он пришел к Пермякову с просьбой сделать новую печь комсомольской.

— Ты за советом пришел или за помощью? — спросил его Пермяков.

— И за тем, и за другим.

— Совет я тебе дам: по-моему, мысль хорошая, одобряю, но проводить ее в жизнь изволь сам. Учись, сынок, сразу работать самостоятельно. К начальнику пойди, убеди в пользе дела, не поддастся — еще раз поговори, пока не добьешься. Настойчивость — дело хорошее. От этого твой авторитет и среди ребят и у начальника только поднимется. За мою спину не прячься, не смотри, что она у меня широкая. А за подмогой приходи, когда сам не одюжишь.

Макаров охотно согласился с доводами Смирнова, утвердил штат подручных из молодежи, но категорически отказался поставить сталеварами только комсомольцев.

— Тебя поставлю, знаю, что справишься, — сказал Макаров. — Шатилова, потому что обещал ему, да он и сам недавно из комсомольского возраста вышел. А вот третьего, тобой предложенного сталевара не могу поставить — не знаю, как сработает. Пока дам Чечулина.

Против Чечулина Смирнов возражал долго и упорно, соглашался даже на Бурого — лишь бы помоложе, — но Макаров настоял на своем.

— Нет, поставлю. Чечулин на этой печи работал, когда она самой худшей была. Пусть поработает теперь, это его поднимет. Потом его от вас заберу.

Выйдя от Макарова, Смирнов снова побежал к Пермякову, но тот быстро охладил его пыл.

— Ну, что ж, Ваня, для начала, пожалуй, неплохо. Поработаешь так. А придет время — и Чечулина заменят.

…Смирнов стоял у печи, с гордостью поглядывая на транспарант, подчеркнуто переводил взгляд на Чечулина и отворачивался. Вообще об этом сталеваре худого не скажешь — неплохой дядька, последнее время стал общительнее, разговорчивее, даже шутит иногда и сам смеется своим шуткам. Сегодня он особенно весел — на лучшую печь поставили, а давно ли плелся позади всех?

Чечулин догадывался, о чем думал Смирнов, и, отвечая ему снисходительной усмешкой, с хозяйским видом расхаживал по площадке. «Моя печка, никуда я от нее не пойду. Два года отмучился, но дождался».

«За печь отвечать в первую очередь мне, — размышлял в это время Смирнов, — а как я этого лешего на комсомольское собрание вызову? Как с ним разговаривать будешь?»

Иное настроение было у Шатилова. Радостное возбуждение, которое вначале овладело им, сменилось чувством тревоги и напряженного ожидания.

Используя каждую свободную минуту, Пермяков подходил к Василию, проверял, как ведет себя печь, за которую им пришлось повоевать. Он старался подбодрить сталевара, замечая, что тот нервничает.

Взяли первую пробу — тот же металл, к которому привык Шатилов за много лет, те же искры, фейерверком вылетающие из стаканчика. Василий успокоился и о необычном весе плавки вспомнил, только рассчитывая количество руды для доводки.

Еще вчера печи не хватало газа, и Шатилову мучительно хотелось помочь ей. А сегодня можно было питать печь теплом досыта. Шатилов чувствовал себя, как человек, долго мучимый жаждой и наконец добравшийся до озера. Сколько ни пьешь, а все жалко оторваться от воды, о которой так мечтал.

На выпуск плавки пришли Макаров, Гаевой, Мокшин, собрались сталевары из других смен, из другого цеха.

Макаров внимательно посмотрел на последнюю пробу.

— Горячевата? — тихо спросил Пермяков.

— Это хорошо. На два ковша нужно пускать горячее.

Сталь хлынула из печи таким мощным потоком, что, казалось, смоет стрелку в желобе, разделявшую струю на две. Оба ковша начали равномерно наполняться.

— Триста пятьдесят, — услышал Гаевой за спиной чей-то шепот и, оглянувшись, увидел Шатилова. Слегка нагнув голову, затаив дыхание, сталевар смотрел сквозь очки на ковши.

Гаевой подошел к нему, пожал руку. Шатилов внезапно обнял его и поцеловал. Парторг рассмеялся.

— За что?

— Вас в первую очередь, — восторженно сказал Шатилов.

— А во вторую кого?

Василий на миг задержал взгляд на его лице и побежал на рабочую площадку осматривать подину.

— Хороша, как яичко, — успокоил его Пермяков.

Разливочный кран повез первый ковш к составу с изложницами. Другой кран зацепил крюками второй ковш, поднял его над стендом и повез в противоположную сторону.

Макаров и Гаевой с напряжением следили за рабочими, суетившимися у ковша. Разливщик взялся обеими руками за рычаг стопора. У Макарова чуть дрогнули желваки на скулах — в этот ответственный момент может оторваться пробка в ковше, и тогда не миновать аварийной разливки. Но все обошлось благополучно. Из-под ковша сверкнула белая струя, и из изложницы вырвалось пламя загоревшейся смазки.

В это время подошел Ротов и велел подручному позвать Шатилова и Пермякова.

Они пришли вместе.

— Прошу вас завтра вечером в клуб ИТР, отпразднуем такое событие.

Когда мартеновцы удалились, директор наклонился к Мокшину.

— Не хочется этого празднества, но нужно отметить людей.

— Да, не ко времени, — согласился Мокшин. — Марганцевой руды осталось на пять дней.

Если бы можно было остановить время…

17

Как ни мало бывал Пермяков дома, от него не укрылось необычное поведение жены и дочери. Они все о чем-то перешептывались, что-то тайком обсуждали, много шили, и Ольга подолгу вертелась перед зеркалом, подгоняя по фигуре то одно, то другое новое платье.

«Ох, никак к свадьбе готовятся!» — догадывался Иван Петрович, но, обиженный заговорщицкой политикой жены и дочери, помалкивал.

Все восставало в нем при мысли, что Ольга по своей неопытности и доверчивости может жестоко обмануться, и сердце его сжималось от неосознанного страха за будущее дочери — хотелось, чтобы оно было безоблачным. Однако, если бы он и мог разрушить отношения Ольги с Валерием, то не стал бы этого делать. Так часто люди, не соединившие свою жизнь с теми, кого полюбили впервые, корят себя за совершенную ошибку! Неизведанное, предполагаемое счастье рисуется им радужнее того, которым обладают. И в тайниках души надолго залегает тоска по первой сильной, но почему-то оборванной любви.

Иван Петрович благоговел перед дочерью и страшился даже мысли о том, что когда-нибудь Ольга осудит его злую родительскую волю. Но и оставаться в стороне он не считал возможным.

С женой говорить не имело смысла — она, может, больше, чем Ольга, была ослеплена достоинствами Валерия, да и вразумительно, веско объяснять ей причину своей неприязни к Валерию Иван Петрович не мог. Только дочери счел он возможным высказать свои весьма смутные соображения.

Улучив время, когда жены не было дома, он подсел к Ольге.

— Я знаю обо всем, Оля. Моим мнением ты интересуешься?

— Оно мне известно, папа, — сдержанно ответила Ольга, внутренне подготавливая себя к стычке.

— Выходит, отцу и говорить с тобой не о чем, — обиделся Иван Петрович. — А замужество — дело серьезное. На всю жизнь себе товарища выбираешь. Неудачным окажется — уходить придется или маяться.

Ольга молчала, и Иван Петрович откровенно залюбовался ею. «Красавица, — подумал он с горделивой нежностью, хотя черты лица Ольги были далеки от правильных. Но так уж водится: родительский глаз всегда дорисовывает то, что не дорисовано природой. — Давно ли была тонконогой неоформившейся девчушкой и бах — взрослый человек, невеста».

— Чем вам не нравится Валерий? — напрямик спросила Ольга чужим голосом.

Пермяков заранее обдумал разговор с дочерью, и этот вопрос не застал его врасплох, хотя несколько сбил с намеченного плана.

— Вот этого я и сам сказать не могу. Вроде против него у меня ничего нет…

— Так это хорошо! — как вздох облегчения вырвалось у девушки.

— Не совсем хорошо. Против него ничего сказать не могу, но и за — тоже. Не знаю его, не раскусил. Парень он видный, ум как будто есть, а вот в душу его не проник.

Ольга улыбнулась.

— Предоставьте изучать его душу мне, папа.

— Вот к этому я и клоню, дочка, — к изучению, и прошу тебя об одном: не спеши. Узнай человека хорошенько, присмотрись. Ты еще совсем молода и только на третьем курсе…

Между бровями у Ольги залегла напряженная складочка.

— Подождать до пятого? — спросила она таким тоном, будто соглашалась сделать это.

Но Пермяков смекнул: лукавит.

— Ну, ты уж до пятого. Отложи хоть до четвертого. А тогда пусть мать внука дожидается. Хочется ей с малышом понянчиться… Сердце женское такое: сначала детей воспитывать, а потом детей своих детей. Да и мне, признаться… мальчонку хочется. Народ они озорной, занятный, не то что девочки, кукольницы. Думалось мне, что муж моей дочери мне дорогим сыном будет…

По лицу Ольги скользнула тень, и, заметив это, Иван Петрович приободрился.

— Вот матери твоей воспитание, вежливость все больше по душе, а зря. Другой, посмотришь, и прост и неловок, а за любимую в огонь пойдет. А иной ручки целует, комплименты расточает, пальто ловко подает, телеграмму в праздник послать не забудет, — все сделает, что ему недорого стоит, а поступиться своим — не поступится. Пойми, дочка, любовь не этим измеряется, а тем, что человек за нее отдать способен. Вот хотя бы мама твоя. Чечулин, знаешь, за нее сватался. Отец его богатый был, дом свой имел, а полюбился ей я — от всего отказалась, в наймычки пошла. Вот это любовь… ничего против не скажешь.

Впервые отец говорил о любви, и Ольгу тронула задушевность и прямота его слов. Она ожидала, что отец будет нападать на Валерия, расхваливать Шатилова, но он этого не сделал, и желание спорить у нее пропало.

Пермяков погладил каштановые волосы дочери.

— И еще хотел сказать тебе, только выразить хорошо не сумею. Очень важно, чтобы у человека, с которым жить собираешься, душа родная была, чтобы она на твою походила.

— Созвучие душ.

— Вот-вот! Только тогда все идет ладно. Никому ничем поступаться не приходится, приноравливаться не надо. А вот если душа у него двоюродная, — дело плохо. Мать за меня и пошла, потому что душу близкую почуяла. И не каялась, хотя и обижал ее иногда, сама знаешь.

Запас доводов у Ивана Петровича иссяк, и он без обиняков спросил Ольгу:

— Так повременишь, доченька?

— Подумаю, — ответила она, но, взглянув на опечаленное лицо отца, сдалась: — Повременю, папа.

18

Адрес госпиталя Надя так и не сообщила, зная, что муж тотчас приедет, а она не хотела отрывать его от работы. На конвертах значился только номер полевой почты, и пока Гаевой выяснял, где находится госпиталь, Надя написала, что может вернуться домой со дня на день.

Григорий Андреевич начал подумывать о другой, более уютной комнате.

Директор гостиницы несказанно удивился, когда его самый невзыскательный жилец попросил дать номер побольше и проявил требовательность в отношении обстановки. Пришлось подыскать шифоньер с зеркалом, гнутую никелированную кровать, дубовый письменный стол. Директор никак не мог понять, почему Гаевой отказывается от широкого дивана с тремя подушками вместо спинки, обитого зеленым плюшем, а настаивает на обыкновенном, крытом обязательно коричневым дерматином. Ковер пришлось заменить заурядной дорожкой с украинским орнаментом.

Гаевой хотел, чтобы обстановка напоминала Наде их первую комнату в общежитии, и это ему в конце концов удалось.

Мысли о Надином приезде все больше и больше волновали Гаевого. «Какой вернется она? Как скоро найдет себя? Им теперь обязательно нужен ребенок. Но поможет ли ей это? Полностью нет. Надя привыкла работать, и семейные заботы не заполнят ее. И за ребенком ей трудно будет ухаживать с одной рукой. Но ничего, придется обучиться этому искусству самому. Только обязательно девочку, — мечтательно думал Григорий Андреевич. — Девочки привязчивы, послушны, они, как правило, материнской ориентации, постоянно возле матери, не то что сорванцы-мальчишки».

Одного опасался Гаевой: не возникнет ли у Нади отчуждение к нему? Надя не позволяла жалеть себя. И замуж она долго не соглашалась выйти после случая в деревне — все пыталась разобраться, действительно ли он полюбил или женится, выполняя свой долг. Сама она способна была принести себя в жертву, но жертв со стороны других не терпела.

И вот наконец долгожданная телеграмма: «Встречай двадцатого шестнадцать тридцать пять вагон семь последний раз целую заочно Надя».

Не доверяя уборщице, Гаевой сам привел в порядок комнату, прошелся тряпкой по местам, где могла осесть пыль. Сегодня в его номере, впервые появилась еда — не идти же сразу в столовую.

Выехал он за час до прихода поезда, рассчитывая, что, если машина не заведется — бензин сейчас плохой, — он успеет дойти пешком. На вокзале посетовал на свою недогадливость — почему не поехал на ближайшую станцию? Вот был бы Наде сюрприз! И на целый час встретились бы раньше…

Сорок минут, проведенных на вокзале, тянулись невероятно долго. Григорий Андреевич остановился у газетной витрины в зале ожидания, попытался читать статью «О задачах железнодорожного транспорта» и уже добрался глазами до половины ее, но убедился, что ни одно слово не уложилось в сознании, и отошел. Походив по перрону, снова вернулся к газетной витрине и опять поймал себя на том, что ничего не понимает. За пять минут до прихода поезда он вышел на платформу и неожиданно увидел дымок паровоза и вынырнувший из-за поворота состав, который медленно подходил к станции.

У двери седьмого вагона теснились военные, среди них не было ни одной женщины. Надя стояла у окна и искала его глазами в толпе встречающих. Гаевой замахал ей рукой и, не ожидая, пока пассажиры выйдут из вагона, протолкался в купе и стиснул жену в объятиях. Она обвила его шею рукой и долго не могла оторваться.

— Ну, вот, я и приехала, Гришенька, — сказала Надя, переводя дыхание. — Вези домой.

На перроне Гаевой рассмотрел жену и нашел в ее лице что-то новое, привлекательное и необычное. Так бывает после долгой разлуки. Как бы ты ни изучил лицо любимой, с какой бы отчетливостью ни вставало оно перед твоим мысленным взором, при встрече оно всегда кажется лучше, чем было, даже если неумолимое время поставило уже свои отметины.

Григорий Андреевич ожидал увидеть жену в военной форме, в пилотке, но на ней было незнакомое ему новое драповое пальто и синий берет.

— Здравствуйте, товарищ военврач, — приветствовал Гаевую шофер. — Долго вы к нам собирались.

Надя протянула левую руку. Гаевой, стоявший позади жены, невольно остановил взгляд на другой руке в черной перчатке, которую она инстинктивно спрятала за спину.

«Бедняжка, еще не привыкла… Привыкнет ли? — испытывая судорожную боль в сердце, проговорил про себя Гаевой. — И как вести мне себя?»

В машине выдержка оставила Надю. Она уткнулась лицом в плечо мужа и заплакала. Берет сбился набок, и Григорий Андреевич молча гладил стриженые, в мелких завитках, волосы. Не хотелось произносить банальных слов утешения, а особых слов, которые влили бы свежую струю в душу Нади, он не находил.

— Как я рада, что опять с тобой! — заговорила Надя. — А знаешь, какое мною овладевало отчаяние. Потом присмотрелась к другим. Большинство ведет себя мужественно, а ведь страшные есть… Был там музыкант один, потерявший зрение. Очень долго с ним возились и безрезультатно. Так что ты думаешь? Он еще врачей успокаивал: «Это мне повезло, что не слух потерял. Слепой, я все же останусь музыкантом».

Машина остановилась у гостиницы.

— Прибыли, — сказал шофер, лихо затормозив машину, и открыл дверцу.

Пошли по засыпанному рудной пылью тротуару. Входя в парадное, Надя спросила:

— Откуда он меня знает?

— Тебя тут многие знают. Я поделился с кем-то, что ты в госпитале, и после того кто ни встретит — первым делом спрашивает: «Как жена?»

Подошли к номеру. Григорий Андреевич отпер дверь, пропустил жену вперед. Она вошла и вскрикнула от неожиданности:

— Боже мой, все как было у нас тогда!..

Гаевой помог снять пальто. Надя села на диван и еще раз осмотрела комнату. Бросились в глаза ее фотографии над письменным столом. Но любимая фотография Григория Андреевича — она за веслами в лодке — отсутствовала. Надя понимающе посмотрела на мужа и проникновенно, как умеют только женщины, сказала:

— Какой ты у меня умница, Гришенька, и как хорошо, что ты у меня есть! — И неожиданно добавила категорическим тоном: — Только не вздумай жалеть меня: я такая же, как была. Ну, рассказывай по порядку.

— Рассказывай ты, Надюша. Я тебе подробно писал.

Начался тот бессвязный разговор, который бывает только после длительной разлуки, когда хочется сказать все сразу и никак не доберешься до главного, мельчишься, теряешься в пустяках, — разговор, выражающий не столько мысли, сколько чувства.

19

Марганцевой руды на заводе оставалось на два дня, и время уже считали минутами, как в бою.

Поздно вечером в кабинете директора собрались Мокшин, Гаевой, начальник доменного цеха, снабженцы.

Перед Мокшиным лежал список автомашин, он просматривал его и невольно пожимал плечами:

— Хоть переходи на «китайский» метод работы.

В Северном Китае, в освобожденных районах, на металлургические заводы руда не подвозилась — железная дорога была разгромлена японцами и гоминдановцами, — но домны все же не остановили: они работали на приносной руде. Ночью, под защитой темноты, китайцы на плечах переносили руду через горные перевалы.

На директорском коммутаторе зажглась лампочка. Ротов взял трубку и долго слушал.

— Вы мне лучше ответьте, почему так мало проката, — сказал он, и лицо его напряглось. — Баба вы, а не начальник. Нюни распустили… Ваше дело катать, а мое — думать о марганце, — и бросил трубку.

— Что у него? — спросил Гаевой.

— Нежное воспитание. Говорит, темп снижен, — видите ли, вальцовщики знают, что завод накануне остановки. Вот где, товарищ парторг, нужна ваша работа.

— Я тоже должен знать, чем людей успокоить, а не кричать «ура», — обозлился Гаевой.

Снова зажглась лампочка.

— Здравствуйте, товарищ нарком, — обрадовано сказал Ротов в трубку и, не успев изменить интонации, добавил: — Руды осталось на два дня.

Директор переключил телефон наркома на динамик, и все услышали спокойный голос.

— Дорогу закончили?

— Сегодня утром.

— Сколько машин вывезли?

У Ротова вытянулось лицо.

— Восемнадцать.

— Так что же вы, сидите и ждете, пока станет завод? Чем занимаетесь? Совещаетесь?

— Да, совещаемся, — ответил Ротов с вызовом. — Чем возить руду? Я вам каждый день докладывал, что…

— Автомашинами! — крикнул нарком. — Завтра все автомашины на руду! Все, за исключением тех, что на развозке продуктов.

— А кислород? А смазка? А детали?

— Приказываю: завтра весь автотранспорт на руду. Проверю лично. Если доменный станет — сдайте дела Мокшину. Вам нужно любой ценой продержаться трое суток. Утром доложите.

Ротов встал из-за стола и долго ходил по кабинету, заложив руки за спину. Потом взял список автомашин, крупным нервным почерком написал: «Все, кроме орсовских, — на рудник», — и протянул бумажку начальнику отдела.

— Организуйте грузчиков.

Гаевой направился к выходу.

— Куда, Григорий Андреевич?

— У меня дел на всю ночь хватит.

— Это совсем не похоже на наркома, — раздумчиво произнес Ротов. — На совещании он ничего вразумительного о транспорте не сказал. Целый месяц я ему надоедал: чем возить? Сначала он сердился, а потом просто вешал трубку. Я уже хитрить стал: начну с чего-нибудь другого, а уж после об автомашинах спрашиваю. Здесь разговору и конец. Щелкнет в аппарате — и все.

— Что-то он намечал, но, очевидно, не вышло, — высказал предположение Мокшин. — И чем нам сейчас автомашины помогут? Сажать на них некого — шоферов нет.

…Вот он и пришел, самый страшный, самый напряженный день. На коммутаторе у Ротова горели все лампочки — все телефоны звонили одновременно. Сообщали о задержке в подаче деталей для крана на коксохимическом заводе, об отсутствии смазки в сортопрокатном цехе. Аварийным звонком сообщил Кайгородов о неудачной разливке плавки из-за отсутствия кислорода. У Макарова остановилась печь — нечем было выжечь «козла» в отверстии, — и сплавленный с огнеупором металл вырубали по старинке, вручную.

Ротов отдал свою легковую машину для подвозки кислорода и сам пешком отправился на рудную гору, только чтобы уйти куда-нибудь подальше. Очутившись у подножья горы, он вспомнил, что и тут есть механизмы, которые требуют деталей, смазки, и повернул обратно.

На коммутаторе по-прежнему горели все лампочки. Директор сел за стол, с силой сжал пальцами виски, пытаясь унять головную боль. «Один такой день пережить можно. Но что будет завтра?»

Вечером, от семи до одиннадцати, звонки обычно стихают. Начальники цехов до семи успевают переговорить с директором и, если работа идет нормально, отправляются на отдых домой. Но сегодняшний вечер не принес обычного затишья. Цехи продолжало лихорадить.

Поздней ночью Ротов приказал снять с руды три автомашины и отдал их диспетчеру завода для аварийных нужд.

Наступил второй день работы без автотранспорта. В окно своего кабинета Ротов наблюдал картины, необычайные для завода. Рабочие таскали на руках кислородные баллоны, на носилках — детали. Бригада слесарей прокатила по асфальту из механического цеха огромную, весом более тонны, зубчатую шестерню.

Лампочки на коммутаторе не потухали. Иногда Ротов снимал трубку, выслушивал и отвечал одно и то же: машин нет. Кто бы в другое время решился позвонить директору по такому поводу? «Вот и перешли на «китайский» метод работы», — с грустью думал Ротов, глядя на вереницу людей, перетаскивавших различные грузы.

Около часу дня в кабинет влетел необычно возбужденный Гаевой.

— Идем ко мне! — крикнул он с порога. — Да скорее же!

Недоумевая, Ротов медленно (казалось, истаяли в нем последние силы) поднялся из-за стола и пошел вслед за Гаевым. Окна кабинета парторга выходили на площадь перед заводоуправлением. Директор взглянул в окно и невольно протер глаза — показалось, что он галлюцинирует. Половина огромной площади была запружена автомашинами, а они все шли и шли по проспекту на площадь, подравнивались в ряд и замирали.

Ротов потряс головой и вопросительно уставился на Гаевого.

— Сам не знаю, — промолвил тот. — Только что вернулся от диспетчера к себе, смотрю — и глазам не верю. Ведь это машины? Нам? — спросил осторожно, словно боялся услышать отрицательный ответ.

— Машины… — повеселел Ротов, и лицо его сразу помолодело. — Двадцать… сорок… восемьдесят… — считал он, а машины все шли и шли…

На тротуаре уже собралась толпа рабочих. Небольшая группа обступила крайнюю машину. Рабочий в гимнастерке внимательно осматривал борт, указывая на что-то пальцем.

— Пробоины, — догадался Гаевой и вышел из кабинета.

Вскоре он вернулся сияющий в сопровождении майора. Майор отдал честь Ротову и отрапортовал:

— Мотобатальон в составе двухсот машин под командованием майора Нестерова прибыл в ваше распоряжение, товарищ директор.

Что-то дрогнуло в лицо Ротова, резкие черты смягчились, словно оплыли, он шагнул навстречу майору, крепко двумя руками потряс его руку. Гаевому показалось, что Ротов сейчас обнимет майора, расцелует его.

— Откуда? — только спросил директор.

— Со Сталинградского фронта.

— Со Сталин-град-ского? — растягивая слово, переспросил Ротов.

— Да. Переброшены по указанию Верховного Командования.

Директор хотел что-то сказать, но от волнения не смог. Гаевой пришел ему на помощь.

— Но почему же не предупредили?

— Бойцам ничего не надо, — решительно запротестовал майор. — В пути они выспались — батальон был на переформировании. Нас уже погрузили в эшелон, чтобы снова отправить на передовую, но в последнюю минуту приказ был изменен. Работать будут день и ночь, спать — во время погрузки и разгрузки. Они прекрасно понимают, что если их сняли со Сталинградского фронта, то, значит, здесь дело огромной важности. Жду ваших указаний.

Через полчаса первая колонна из пятидесяти машин двинулась на рудники; через час — вторая.

— У тебя нет желания поехать с нами, Григорий Андреевич? — спросил Ротов.

— Я поеду в танковое училище.

— А что там?

Гаевой ответил уклончиво:

— Дела.

Радостное известие обладает способностью распространяться с удивительной быстротой. Слухи о возможной остановке завода расползались медленно и доходили не до всех — кому хотелось огорчить жену, брата, соседа, знакомого? Переживали горе в себе. А радость? Кто удержится от того, чтобы не передать ее другому? От этого и твоя собственная радость словно удваивается, утраивается, удесятеряется. Почти мгновенно об автоколонне узнали и завод и город.

Просматривая ночью сводку работы цехов, Ротов взял красный карандаш, обвел петелькой цифру 128 — такой процент выполнения плана сортопрокатным цехом был достигнут впервые. Он вызвал к телефону начальника цеха, того самого, которого позавчера обозвал бабой, и спросил, кого следует премировать за работу.

— Никого, — был ответ.

— Почему так?

— Узнали люди об автоколонне, и темп работы изменился. Кого тут премировать?

Директор подумал и все же написал приказ о премировании смены за достижение рекордной производительности.

Четыре колонны по пятьдесят машин в каждой беспрерывно возили марганцевую руду по строжайшему графику и еле-еле успевали снабжать доменный цех. О прибытии каждой колонны диспетчер докладывал директору. На пятые сутки колонна, которую сопровождал майор, не вернулась на завод. Ротов подождал час, еще полчаса, проверил запас руды в бункерах доменного цеха и, убедившись, что в них почти ничего не осталось, выехал навстречу, пригласив с собой Гаевого.

Проехали двадцать километров по хорошо укатанной дороге — и наконец увидели в степи неподвижно стоявшую колонну.

— Не пойму… — процедил Ротов. — Если поломка, то не должны стоять все…

С тревожным чувством подъехали к первой машине, и тут все стало ясно: водитель спал мертвым сном; привалившись к нему, храпел обессилевший майор.

Ротов прошел вдоль колонны и понял, как изнемогли эти люди. Они работали уже в полудремотном состоянии, и едва машины, вслед за первой, остановились — все заснули.

— Надо будить, — сказал Гаевой и решительно открыл дверцу головной машины.

Директор схватил его за руку.

— Не надо, пусть поспят. Ведь ты человек чуткий, Гриша.

Не послушав Ротова, Гаевой тронул водителя за плечо. Это не оказало никакого действия. Тронул еще раз — безрезультатно. Тогда, подражая голосу старшины, будившего его в свое время в казарме, протяжно крикнул:

— По-ды-ы-майсь! Шофер по-прежнему спал.

Ротов возмутился:

— Оставь!

Но Гаевой нажал кнопку сигнала. Шофер встрепенулся, открыл глаза, включил мотор и тронулся в путь. Майор продолжал спать. От шума мотора проснулся шофер второй машины, третьей… Колонна, быстро набирая скорость, понеслась к заводу.

Когда последняя машина прошла мимо, Гаевой сказал директору:

— Едут на отдых. У завода их встретит начальник танкового училища, заменит водителей курсантами, и бойцы отдохнут сутки. Теперь через три дня на четвертый они будут отсыпаться.

Ротов взглянул на Гаевого. В этом взгляде были и смущение и признательность.

Часть четвертая

1

Гитлеровцы не переставали вывешивать объявления, призывавшие к поимке Сердюка. Они увеличили награду за его голову сначала до семидесяти тысяч оккупационных марок, потом до ста. На последнем объявлении, в центре которого были помещены два больших портрета Сердюка — один в фас, другой в профиль, — разместился десяток фотографий поменьше, где Сердюк был снят во весь рост в разных положениях. Даже снимок в спину был представлен. Появись Андрей Васильевич в городе — его узнали бы тотчас не только по лицу, но и по фигуре.

Звучная фамилия внушала страх и комендатуре, и гестапо, и полиции. Все, что ни делалось в городе и его окрестностях, приписывалось теперь Сердюку. Найдут ли гитлеровцы утром труп убитого офицера, загорится ли помещение городской управы, пустят ли под откос поезд — все это относилось на его счет. В городе не было человека, который не знал бы о Сердюке.

Такая слава только удручала Сердюка: ему никак не удавалось сделать основное — нанести сильный удар по гестапо. Заниматься мелкими операциями он считал нецелесообразным: большого эффекта они не принесут, а жертв потребуют. Надо было придумать что-то значительное, подобное диверсии на электростанции или разгрому агентурной сети. Пырин потерян, оставалось семь человек, и берег Сердюк эту семерку как зеницу ока. Можно было, конечно, объединиться для налета на гестапо с другими подпольными группами. Но в городе стоял гарнизон — стычка с ним привела бы к значительным потерям.

Своими мыслями Сердюк делился с Крайневым, с Тепловой, с Петром Прасоловым, изредка проникавшим сюда, в подземное хозяйство, чтобы проинформировать о жизни на поверхности, о настроении людей. Петр подобрал смельчаков из рабочих, которые по ночам наводили страх на гитлеровцев и на их холуев. Большей частью это были одиночные убийства, но иногда удавалось расправляться и с патрулями.

Отличился в этой группе настройщик станков Гудович. Ночью он сумел бросить гранату в помещение гестапо и улизнуть, правда, с простреленной рукой. Взрыв гранаты наделал переполоху, хотя пострадал, по сообщению Павла, до сих пор работавшего в кочегарке гестапо, только один офицер.

Ограничиваться выпуском листовок было нельзя, тем более что гитлеровцы вот уже несколько месяцев активно наступали на юге, снова захватывали города, испепеляли села, терзали и насиловали, хищнически уничтожали и расхищали богатства страны, кощунствовали над тем, что дорого памяти и сердцу. Листовки с такими сообщениями воспринимались по-разному. Стойких приводили в ярость, побуждали к борьбе и мести, малодушных повергали в уныние. Сердюк знал, как действуют такие листовки на малодушных, и все же считал невозможным скрывать жестокую правду.

Крайнев надоел Сердюку, требуя оперативного задания, но Сердюк категорически запретил ему выходить из убежища, даже предусмотрительно отобрал пистолет.

Не принося больше пользы как подпольщик, Крайнев нашел себе применение как инженер, он занялся детальным изучением состояния завода после взрыва. По ночам, когда гитлеровцы сосредоточивали внимание на охране завода снаружи, Крайнев бродил по цехам и, возвращаясь, составлял точные описания объектов, требующих восстановления.

Во время одной такой вылазки, в темную, безлунную ночь, Крайнев упал в водопроводный люк в доменном цехе и сильно ушиб бедро. Дремлющая инфекция в старой ране сразу дала себя знать. Через несколько дней рана вскрылась, и Крайнев лишился возможности передвигаться, а потом и сидеть.

До сих пор обязанности Тепловой ограничивались печатанием листовок и хозяйственными заботами — приготовлением пищи, стиркой. В приготовлении пищи, правда, ей помогали мужчины. Пробовали они и стирать, но проявили такую беспомощность, что Валя в конце концов отстранила их от этого занятия, а чтобы не своевольничали, прятала мыло. Теперь нагрузка у нее увеличилась. Закончив свои хозяйственные дела, Валя усаживалась за грубо сколоченный из нестроганых досок стол, записывая на машинке то, что диктовал ей Крайнев. Часто ей приходилось подниматься ночью на поверхность, чтобы уточнить некоторые детали. Она с удовольствием выполняла эти задания, хотя и трусила. Гитлеровцев она не боялась — им нечего было делать ночью в темных безлюдных цехах. А вот мертвая тишина в зданиях, нарушаемая разве что поскрипыванием бодрствующих в эту пору кузнечиков, незнакомая игра света и теней, когда твоему воображению рисуется черт-те что, угнетала ее. Она чувствовала себя здесь, как ночью на кладбище, где и крест, освещенный лунным светом, прокравшимся через листву, можно принять за человека.

Техник узкой специальности, Теплова хорошо знала мартен, но с прокатными цехами была мало знакома. Пришлось обратиться к Сердюку, который до службы в погранчастях и после нее работал вальцовщиком. Затея Крайнева увлекла и Сердюка, и он однажды пробрался в свой цех через колодец, в который Саша и Петр бросали им провизию.

— И до чего же хорошо получится у нас, други! — с подъемом сказал как-то Крайнев. — Передаст радист наши материалы в штаб, и наркомат получит точные данные о поврежденных объектах. Только вот Валюшку совсем замучили.

Валя действительно за последнее время еще больше исхудала и побледнела: сказывалось отсутствие воздуха, однообразное, скудное питание. Лицо ее стало детски маленьким, и от этого только ярче вырисовывались большие серые глаза, окаймленные пушистыми дужками ресниц. Тяжело было смотреть на нее.

Сильнее всего удручало Валю состояние Крайнева. Она систематически промывала рану, меняла перевязку, а улучшений не видела и, боясь, что все это кончится гангреной, впадала в отчаяние. Ей часто казалось, что, если Сергей Петрович умрет, она перестанет дышать в ту же минуту, когда закроются его глаза. Им было полно ее сердце.

Все, решительно все нравилось в нем Вале — от мягкой, проникновенной интонации голоса до поразительной смелости и самоотверженности. Даже имя Сергей казалось ей самым красивым в мире. Она уже давно не отделяла себя от него, думала за двоих, видела за двоих, чувствовала за двоих. Не было «я» и «он» — было «мы». Каждое его слово, движение, каждый жест были ей дороги и бесконечно милы. Она не представляла теперь себе, что у нее могут быть свои, не связанные с ним интересы.

Чувство к Крайневу пришло не сразу. Оно возникло из симпатии, из уважения, росло медленно и потому вросло глубоко и надежно.

Так ли давно ей, постоянно находившейся среди комсомольской молодежи, казалось, что она может полюбить только сверстника. И вот встретила человека, который заставил забыть о разнице их возраста, потому что сочетал в себе горячность юности с мужеством и выдержкой зрелости.

Особенно трогало Валю его стоическое терпение. Снимая присохшие к ране бинты, она сама боялась, что лишится чувств, а Сергей Петрович смотрел на нее ласковыми глазами и ободрял:

— Что ты, Валюша. Право же, совсем не больно, — но на лбу у него выступала испарина. — Эх, подпольщица! А если тебя так поцарапает?

— Было бы легче, Сережа, самой переносить боль. Гораздо легче. Поверь… — И она роняла слезинки.

Состояние больного очень беспокоило и Сердюка.

Много ран видел он на своем веку — и заживающих и смертельных, и рана Крайнева ему не нравилась. «Что с ним делать? Позвать врача? Но какой врач решится на опасное ночное путешествие? Да и можно ли постороннему раскрыть секрет существования подземного хозяйства? А бездействовать, глядя, как на твоих глазах гибнет человек — и какой человек! — тоже невозможно».

И он решил прибегнуть к заочному врачеванию, используя для этого Сашку.

В те дни, когда этот вездесущий парнишка появлялся в водосборнике, Валя делала перевязку при нем, чтоб он мог лучше описать рану врачу, у которого получал консультацию и медикаменты.

Крайнев ни о чем не спрашивал, ничего не просил и прилагал все усилия, чтобы не казаться сломленным болезнью. Ни один мускул на лице не выдал его состояния. Только во сне, потеряв контроль над собой, стонал сквозь стиснутые зубы протяжно и глухо. Сердюк избегал встречаться с ним взглядом — казалось, он увидит в его глазах упрек. Но Сергей Петрович смотрел спокойно, даже без грусти, вполне примирившись со своей участью.

Однажды он разбудил Сердюка среди ночи.

— Что с тобой? — испугался Андрей Васильевич.

— Павел в гестаповской кочегарке один остается?

— Да.

— Андрей Васильевич, кажется, я нашел способ угостить гестаповцев одной пилюлей. И крепкой.

— Ты бы спал, Сергей, — просительно сказал Сердюк и потрогал его руку. Она была горяча.

— Спать можно, когда думать не о чем. Ты лучше послушай.

Сердюк придвинул к нарам Крайнева ящик, заменявший стул.

— Как-то раз в литейном зале лопнул подкрановый рельс и нужно было его перерезать. Автогенщика не оказалось, за дело взялся слесарь. Зарядил аппарат, присоединил к резаку кислородный и ацетиленовый шланги — не загорается резак: забился ацетиленовый шланг.

— Как ты себя чувствуешь? — Сердюк заподозрил, что больной бредит.

— Не перебивай, слушай. Тогда слесарь решил продуть ацетиленовый шланг и продул его кислородом. Подсоединил снова шланг к резаку. А внизу, у аппарата, много народу собралось — на двух печах плавки готовы, а выпускать нельзя — кран не может ковша подать.

— Я что-то не понимаю, к чему все эти воспоминания.

— И что бы, ты думал, после этого получилось? — продолжал свое Крайнев, бессильно улыбнувшись. — В тот миг, когда слесарь наверху поднес к резаку спичку, внизу взорвался автогенный аппарат и всех собравшихся обдало карбидной массой. Стоят они мокрые, белые, оглушенные и шатаются — не поймут: живы или нет, падать им или стоять.

Сергей Петрович засмеялся, смех его стоном прокатился по ходам подземного хозяйства.

Проснулась Теплова, прибежала из своего угла и застыла у изголовья Крайнева, тревожно глядя на Сердюка.

— Понял, почему так получилось? — спросил Сергей Петрович. Глаза его лихорадочно блестели.

— Понял, — ответил Сердюк. — Кислород и ацетилен дали взрывчатую смесь. Она взрывается мгновенно.

— Правильно мыслишь, вальцовщик, — приподнимаясь на локтях, сказал Крайнев. — Ну, а как подпольщику ничего в голову не пришло?

Теплова и Сердюк обменялись короткими, взволнованными взглядами. Оба решили: бредит.

— Засни, Сереженька, — мягко посоветовала Валя.

— Да не брежу я, — рассердился Крайнев. — Наоборот, голова сейчас какая-то особенно ясная. Хотел бы, чтобы и у вас была такая… Додумался?

— Нет.

— Так слушайте. Надо, чтобы Павел затеял ремонт котла. Ему привезут кислород и карбид, он наполнит всю систему парового отопления этой газовой смесью, потом поднесет факел к трубе — и в каждой комнате каждая батарея взорвется с силой гранаты. Всех гестаповцев — к чертям собачьим. Уразумели?

Только сейчас Сердюк убедился, что больной не бредит. Идея показалась ему немного фантастической, но заманчивой.

— Молодец, Сергей! Молодец, изобретатель!.. — восхищенно сказал он.

Крайнев тяжело опустился на подушку.

— Надо же еще что-то успеть сделать в жизни.

Теплова поняла, что Сергей Петрович ясно сознает безвыходность своего положения. У нее замерло сердце, слезы застлали глаза. Она тронула Сердюка за рукав, и, когда тот ушел к своим нарам, села на ящик, положила голову на плечо Крайнева.

— Засни, родной. Утром додумаем.

2

Недолго убеждал Павел Прасолов заместителя начальника гестапо по хозяйству отремонтировать котлы парового отопления. Прошлой зимой в здании было холодно, и не раз шеф гестапо сетовал на то, что вынужден сидеть в шинели и разогревать себя водкой.

Одного только не мог понять гестаповец: почему этот молодой кочегар берется за дело, от которого отказались мастера из немецкой хозяйственной зондеркоманды? Те прямо говорили, что заварить прогоревшие стенки никак невозможно, а русский утверждает, что сделает котлы лучше новых, только надо несколько баллонов кислорода, чтобы разогреть поверхность завариваемой стенки.

Гестаповец приказал солдатам завезти кислород и автогенный аппарат в котельную.

Напарник Павла, кривой кочегар из немецких колонистов, недоброжелательно смотрел на приготовления, заподозрив Прасолова в желании выслужиться перед начальством. «Еще чего доброго этого сопляка старшим кочегаром назначат», — опасался он.

Павел во что бы то ни стало хотел лично поговорить с Крайневым, чтобы точно рассчитать состав смеси. Количество кислорода он мог регулировать по скорости падения давления на манометре, а количество ацетилена определить не умел.

Крайнева Павел увидел впервые. Он лежал обросший, худой, желтый, глаза смотрели тускло и безжизненно. «Долго не протянет», — с горечью подумал Прасолов и стал выкладывать Сердюку: гестаповцы звереют с каждым днем и все чаще на допросах избивают до смерти. Трупы вывозят в тех же машинах, в которых везут на расстрел оставшихся в живых. Ствол шахты «4-бис» глубиной в полкилометра заполнили убитыми доверху и теперь расстреливают в шахте «Мария». Чтобы смягчить тягостное впечатление, произведенное этой информацией, Павел тут же рассказал о комическом случае. Гестаповцы вторую неделю ищут врача рентгенолога, который накормил нескольких офицеров гипсовой жижей вместо бариевой каши. «Разгипсовывать» их отправили в область.

Сергей Петрович знал старшего Прасолова и сейчас удивлялся, до чего же братья похожи друг на друга. Оба туго сбитые, бровастые, у обоих густые, распадающиеся волосы. Но сходство это ограничивалось лишь внешностью. Всего два года была у них разница в возрасте, но Петр — уже мужчина со сложившимся характером. Мрачновато-уравновешенный, он, казалось, постоянно следил за собой, чтобы не сделать лишнего жеста, не сказать лишнего слова. Павел же еще мальчишка. Он редкие минуты сидел спокойно, говорил много, быстро, глотая окончания слов, — как бы не перебили.

Сергей Петрович подробно объяснил Павлу суть задуманной диверсии и под конец осведомился, все ли тот уяснил.

— Все, — ответил Павел.

— Ты подумай еще, а я отдохну. — Крайнев закрыл глаза, и Павлу стало страшно: до чего этот человек был похож на покойника.

Поймав на себе сочувственный взгляд, Сергей Петрович вымученно улыбнулся.

— Мне все ясно, — не найдя других слов, снова повторил Павел.

— Вот я и хотел, чтобы ты хорошо понял, что делаешь. Проведешь операцию, свидимся — расскажешь подробно.

— А как же, обязательно!..

Теплова невольно вздрогнула. Двое обреченных на смерть ободряли друг друга, хотя, очевидно, оба были убеждены, что больше никогда не увидятся.

— Уходи, — шепнул Сердюк.

Павел пожал горячую, слабую руку Крайнева, хотел что-то сказать, но ощутил спазмы в горле и, чтобы скрыть свое состояние, а может быть, под влиянием порыва, поклонился в пояс, попрощался с Тепловой и поспешил вслед за Сердюком.

По тоннелю они шли молча, у выхода остановились.

— Надо же помочь человеку, Андрей Васильевич. Нельзя так, — с укором сказал Павел.

— А ты почему решил, что я ничего не делаю? — обиделся Сердюк. — Лучше подумай о себе. Операция очень рискованная. Уйти, вероятно, тебе удастся, потому что переполох поднимется страшный. Но можешь и не уйти. Патроны у тебя целы или уже расстреляны где-нибудь?

— Что вы, все целы.

— На, возьми еще одну обойму про запас.

— За это спасибо. — Павел залихватским жестом поправил сбившуюся на затылок кепку. — Ну, я пошел.

Андрей Васильевич долго слушал, как замирали вдали осторожные шаги. «Пырина не стало, не станет, наверное, и Павла», — с болью подумал он.

У входа в насосную Сердюка встретила Теплова.

— На смерть? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Рискованная затея.

— Это безумие!

Сердюк сказал:

— Летчика, идущего на таран и уничтожающего одного врага, мы называем героем. Почему же вы называете безумцем того, кто идет на уничтожение двухсот врагов? И кто может запретить человеку стать героем?

3

Павел решил подготовиться к диверсии в понедельник ночью и осуществить ее во вторник, ровно в девять часов утра, когда все гитлеровцы со свойственной немцам пунктуальностью уже находятся на своих местах.

Накануне он хотел выспаться, но не удалось даже сомкнуть глаз. Мысли теснили одна другую. Может быть, он просто трусит? Нет, наоборот, у него крепла уверенность в том, что в поднявшейся кутерьме удастся благополучно ускользнуть. Волновало другое — опасение, что из-за каких-либо неучтенных обстоятельств гестаповцы останутся живы.

Техническая осуществимость намеченного плана сомнений не вызывала. Еще мальчишкой, лет двенадцати, Павел с группой сверстников увидел на улице автогенный аппарат, оставленный водопроводчиками, ремонтировавшими магистраль. Ребята привязали к длинному шесту паклю, смоченную мазутом, зажгли ее и сунули в отверстие аппарата. Эффект получился совершенно неожиданный. Взрывом подняло колпак метров на тридцать. Падая вниз, он грохнулся на крышу проходившего трамвая. Перепуганные пассажиры в панике выскакивали из дверей и окон. Даже сейчас, вспомнив об этом зрелище, Павел рассмеялся. В аппарате находилась смесь ацетилена с воздухом — и то какая силища. В батареях же будет смесь посолиднее — ацетилен с кислородом, и ей один выход: рвать чугун на куски.

Под утро Павел оделся и вышел из дому. Чудом уцелевший от гитлеровцев пес встретил его во дворе осторожным повизгиванием. На горизонте светлела полоска неба, начали меркнуть звезды. Засмотревшись на них, Павел ощутил то странное беспокойное чувство, какое испытывал всегда, думая о мироздании. «Кто знает, может, и там жизнь, и там борьба. Только жизнь другая и борьба другая».

Невольно вспомнил о Марии Гревцовой, которая собиралась посвятить себя астрономии. Много любопытного рассказывала она. Узнал от нее Павел о таинственной планете в маске — Венере, всегда закрытой такими густыми облаками, что до сих пор ни один самый сложный прибор не позволил человеческому глазу увидеть ее поверхность, о гиганте солнечной системы Юпитере, в тысячу раз превышающем размеры нашей Земли, о чудовищных, не укладывающихся в сознании пространствах Галактики. Особенно поражала Павла отдаленность некоторых звезд — свет их доходит уже через сотни лет после того, как они погасли. Мария казалась Павлу профессором. Она оспаривала мнение одних ученых, соглашалась с другими, и Павел был уверен, что высказывает она не чьи-то мысли, а свои, выношенные, проверенные. «Молодец девушка, высоко брала, но и от земли не оторвалась. Пришла лихая пора — сидит в полицайуправлении, штампует паспорта и всех подпольщиков обеспечивает. Надо было попрощаться с ней на всякий случай…»

Павел призадумался над тем, что его ожидает, но потом решительно тряхнул головой.

— Эх, двум смертям не бывать, а одной не миновать!

Явившись на работу, как обычно, рано утром, он без устали допоздна счищал зубилом ржавчину с котла, делая вид, будто на самом деле подготавливает его к ремонту.

Еще раз проверив кислородные баллоны и трубки, Павел плотнее завернул штуцер, ввинченный им в кожух котла для подачи кислорода, и растянулся на скамье. «А что, если крепко засну, проснусь поздно и не успею все приготовить? — размышлял он. — И кто знает: может, это последняя ночь в жизни. Обидно проспать ее».

Вскоре тревожная сумятица мыслей заполнила его мозг, все закружилось в каком-то хаосе. В баллонах почему-то вместо кислорода оказался водород, и он никак не мог сообразить — хуже это или лучше. Котел очутился в кабинете Штаммера. Собравшиеся здесь гестаповцы подозрительно следят за каждым его, Павла, движением, как будто рассматривают через увеличительное стекло наколотого на булавку жука. Ощущение ужаса охватило Павла. Он застонал во сне и проснулся от стона.

Вскочил — и сразу пришел в себя, увидев, что котел на месте. Он умылся, однако бодрости не ощутил. Потянулись томительные часы ожидания. Щемящее чувство тревоги нарастало, и, борясь с ней, заглушая ее, опасаясь, как бы не раскиснуть, Павел заставил себя перенестись мыслями в будущее. Прогонят гитлеровцев, окончится война, начнут восстанавливать завод. И он тоже будет восстанавливать — слесари очень понадобятся. Пустят завод, польются в ковши чугун и сталь, забегают в прокате змеи раскаленного металла. Вот тогда можно сказать родному заводу: «Прощай». Техникум окончить хотелось бы. Да только терпенья не хватит выводить линии на бумаге — не та натура: гораздо интереснее пришабрить десяток подшипников, чем вычертить один. Нет, он останется на заводе, станет знатным мастером…

Его всегда прельщала героика гражданской войны. Он с жадностью читал книги и смотрел фильмы, посвященные этой эпохе, и жалел, что поздно родился. Вот когда можно было бы развернуться! Но грянула другая, более страшная война, и он с радостью ухватился за предложение уйти в подполье, бороться с врагом. Попав в котельную, он почти год провел тут и уже потерял всякую надежду на настоящее дело. И вот наконец получил серьезное задание. Он выполнит его с честью, уйдет к Сердюку под землю и попросит у него оперативной работы — стрелять, взрывать, увеличивать число уничтоженных фашистов на своем личном счету, который откроет сегодня…

Павел приподнялся со скамьи и огляделся — все ли предусмотрено? Взглянул и на дверь — слабоват засов. Немного поразмыслив, он подпер дверь несколькими поленьями. Хотел было обить ее железом, лежавшим перед топкой, но побоялся, как бы шум не привлек внимания охраны. Завесив дверь рогожей, чтобы чей-нибудь досужий глаз не подсмотрел в щель, чем он занимается, Павел вскрыл бочонок с карбидом. Запахло чесноком.

«Свеженький, — обрадовался Павел. — Этот деранет так, что держись! — Он закрыл глаза, с удовольствием представив себе, как тысячи чугунных осколков впиваются в тела гестаповцев. — А какая отбивная получится из Штаммера! Его кресло у самой батареи…»

Наложив в котел карбида, тщательно завинтил люк, присоединил к котлу металлической трубкой кислородный баллон. Снова достал бумажку и посмотрел расчет смеси, составленный Крайневым, хотя и знал его наизусть.

Потом накачал в котел воду, выждал, когда стрелка манометра показала нужное давление, пустил кислород. Давление в котле возросло. Он открыл вентиль и стал выпускать смесь в отопительную систему.

Выждав время, Павел полез по пожарной лестнице на крышу, куда выходила аварийная труба для сброса излишков воды. Резкий запах чеснока ударил ему в нос. Он наглухо забил трубу дубовой пробкой. Теперь все батареи были наполнены взрывчатой смесью. Спустившись в котельную, стал ждать девяти часов утра.

Мозг работал лихорадочно, назойливо сверлила одна и та же беспокойная мысль: удастся или не удастся?

С болью вспомнил о матери. Вчера, когда он пришел к ней, она, словно что-то почувствовав, стала плакать. «Бедная старушка, как переживет мою смерть?» — подумал Павел, и слезы навернулись на глаза.

Стрелки старых заржавленных ходиков показывали без пяти девять, когда в дверь котельной постучали.

— Кто там? — с самой спокойной интонацией спросил Павел.

— Открой! Труба в мой кабинет шипит и некарашо пахнет. — Павел узнал голос заместителя начальника гестапо.

— Некогда. Вот котел исправлю — приду, — ответил он.

Через минуту гестаповец заколотил кулаком.

— Выходи скорей, шорт тебя брал! Исправляй эта душегубка!

— Подождешь! — крикнул Павел и взглянул на часы. До девяти оставалось еще целых три минуты.

Гестаповец в нерешительности потоптался, но тут же снова стал стучать. Вскоре за дверью послышалось уже несколько голосов и громкая брань. Удары усилились, дверь затрещала. Поняв, что бьют бревном, как тараном, и что долго дверь не выдержит, Павел зажег приготовленный факел, вырвал пробку из отверстия в трубке я поднес к нему пламя. Вспышки не было. Тогда дрожащими от волнения руками он снова закрыл отверстие в трубе и открыл вентиль, чтобы поднять давление в системе.

Прогромыхала автоматная очередь, в кочегарке со стены посыпалась штукатурка. Павел снова отключил котел, выхватил пробку из трубы и поднес к отверстию факел. С резким звоном лопнула труба, сильный удар в грудь сбил Павла с ног. Здание дрогнуло, как при подземном толчке.

Павел бросился к двери — согнутый засов не открывался. Тогда он кувалдой сбил его, вырвав болты, и с трудом открыл дверь. Перед нею, к его удивлению, никого не оказалось — разбежались. Двор тоже был пуст.

Из окна выскочил офицер и на четвереньках пополз по битому стеклу на улицу. Павел что было силы кинулся в глубь двора, вскарабкался на забор и, бросив взгляд на здание с вывалившимися рамами, сорванными дверьми, спрыгнул на землю. Только тут он ощутил теплую влагу на груди и, взглянув на рубашку, увидел красное пятно. Прижав рану рукой, он помчался напролом садами и задворками, оставляя на кустах клочки одежды.

Когда в городе раздался взрыв, Саша проскользнул за контрольные ворота завода и побежал туда, куда спешили горожане. Квартал, где находилось гестапо, был оцеплен, беспрерывно сновали санитарные машины, развозя гестаповцев по госпиталям. Горожане взбирались на крыши домов и оттуда досыта любовались разгромом фашистского гнезда.

Сашка с группой ребят влез на чердак трехэтажного дома и долго считал санитарные машины.

— Вот так погром! — с нескрываемым восхищением сказал парень, голос которого показался Сашке знакомым.

Он посмотрел в сторону бросившего эту неосторожную реплику и узнал его: Николай. Взаправдашний Николай, соратник по набегам на чужие сады.

Из оцепления выехал грузовик, накрытый брезентом.

— Ого-го! — с удивлением произнес Николай и переглянулся с Сашкой. — Наворочено порядком.

«Интересно знать, чья это работа? — с завистью подумал Сашка. — Есть, значит, группа посильнее нашей. Мы только листовочки расклеиваем да плакатики надписываем — детская игра, а вот это дело настоящее. Этим ребятам есть с чем наших встретить. А мы чем обрадуем?»

К двум часам дня жандармский офицер сиял оцепление квартала, оставив у здания гестапо часовых.

Много людей прошло сегодня по «гестаповскому» проспекту. Они не рисковали останавливаться, проходили мимо и возвращались снова, чтобы посмотреть на опустевшее здание, одно упоминание о котором еще утром вселяло страх.

Постепенно чердак обезлюдел, остались только Сашка и Николай.

Давно уже Сердюк говорил Тепловой, что надо бы разыскать этого парня, сбежавшего из-под расстрела, — отказался везти арестованных. Но Николай на поселке не жил, и никто не знал его адреса.

— Любуешься? — спросил его Сашка, убедившись, что их никто не может услышать.

— Любуюсь, — твердо сказал Николай и повторил: — Любуюсь. Работают же люди!

— Ты что-то слишком смело высказываешься, — тоном наставника произнес Сашка. — При мне — понятно, меня ты хорошо знаешь. А при остальном народе?

Николай пытливо посмотрел на Сашку.

— Мне ничего не страшно. Я смерти в глаза заглянул и то не скажу, чтобы здорово испугался. А что может быть страшнее смерти?

— Есть штуки пострашнее.

— Не знаю…

— А пытки в гестапо?

— Это ты, пожалуй, нрав. — Николай поежился. — Видел я, какие из-под пыток выходят.

— Видел, а не поумнел. Языком ляскаешь…

— Что ж делать, Саша. Люди вон какие диверсии устраивают, листовки печатают, плакаты клеят, а мне только и остается, что языком ляскать. Один в поле не воин.

— Никуда не прибьешься? — в упор спросил Сашка.

— А куда прибьешься?

— Да, тебе очень трудно. Как ни говори, шофером в гестапо работал.

Николай со скрипом стиснул зубы.

— Для того чтобы приняли, надо тебя хорошо знать, — авторитетно продолжал Сашка. — Надо знать, что возил ты только кирпичи и песок на постройку гаража, что везти арестованных на расстрел отказался и тебя самого за это на расстрел повезли.

— Саша! Саша! Откуда?..

— Знаю, — важно ответил Сашка.

Николай стоял пораженный, соображая, от кого мог слышать Сашка обо всем этом, но спрашивать не стал.

— Спасибо, Саша! Спасибо! Первое теплое слово за все время слышу. Мать родная — и та отказалась, выгнала. Говорит: «С предателем под одной крышей жить не хочу». У тетки живу и то потому, что она глухая и ничего обо мне не знает, а то бы и она выгнала. Верчусь, как щепка в проруби. На работу идти боюсь — фамилия на бирже зарегистрирована. Приду — как сбежавшего сразу сцапают. Из города податься? Куда? Кому я нужен? Шофер гестапо. А может, поможешь к кому-нибудь прибиться? — осторожно спросил Николай.

— Твой адрес?

Николай с готовностью назвал улицу, номер дома, фамилию тетки.

— Повтори, — приказал Сашка.

Тот повторил.

— Ладно, что-нибудь сделаем, — покровительственно ободрил Сашка Николая.

4

Состояние Крайнева ухудшалось с каждым днем. Вокруг раны появились красные пятна, нога распухла, и Сердюк уже не сомневался, что это гангрена.

Услав Теплову и Павла из водосборника к выходу у пруда подышать воздухом, он подсел к Сергею Петровичу.

— Я решил, Сергей, затащить сюда хирурга. Будем говорить как мужчины: состояние у тебя тяжелое, как бы не пришлось ампутировать ногу.

Крайнев покачал головой.

— На ампутацию, по советским законам, кажется, требуется согласие больного. Я согласия не дам.

— А что же делать?

— Странные ты вопросы задаешь, Андрей Васильевич. Я цеховик, производственник. Где ты видел начальника цеха на одной ноге?

— Ты инженер, голова в тебе ценна — ишь какую штуку придумал со взрывом гестапо, — сказал Сердюк, сразу смекнув, что Крайнев хитрит. Говоря о ненужности своей жизни, он как бы снимает с него, Сердюка, моральную ответственность за себя.

— И подумал ли ты, что сюда нельзя пускать человека, нам недостаточно известного? — высказал Сергей Петрович свой основной довод. — Провалимся мы — и сотни людей, которых можно будет тут укрыть, угонят в Германию. И из-за чего? Операция меня не спасет. Госпитальный уход нужен. Ты мне лучше достань бумаги поплотнее. У меня есть настоящее изобретение — головка мартеновской печи. Чертежи я отдал Елене Макаровой, но довезли их или нет — не знаю. Сына отдал Макаровой и чертежи… Эскизы хочу сделать, пока жив, описание изобретения составлю. Поверь мне, стоящая мысль. Уцелеешь — передашь нашим, когда вернутся.

— К дьяволу мартеновскую головку! Твою голову спасать нужно, — вскипел Сердюк.

— Моя голова не стоит сотен голов, которые ты спасешь в этом подземном хозяйстве. Это наши, советские люди, это рабочие, которые будут восстанавливать завод, чугун плавить, сталь варить. И ты рискуешь из-за меня одного все провалить. Разве ты прав? Ты ведь посылал Павла Прасолова почти на верную смерть. Для чего? Уничтожить сотню врагов. А тут из-за одного скольких наших людей загубить можешь?

— Не могу я жить в этом помещении рядом с тобой и смотреть, как ты…

— А ты поселись в другом и не смотри — вот и все.

— А сын? Вадимка?

— Если жив, воспитают его Макаровы, как своего, не хуже, чем я воспитаю. Елена — хорошая женщина, не то что Ирина. Уехала с каким-то немцем в Германию… Вот как бывает. Людей воспитывал, коллективом руководил, а человека под боком, жену, не знал…

Крайнев задумался.

— А Валентина? — прервал его мысли Сердюк.

— Зачем буду портить ей жизнь безногий…

— Чудак! — не выдержал Сердюк. — Она любит так, как… как… надо любить… — Он сбился — не умел говорить о таких вещах. — Боготворит тебя. Пойми, какая у женщины будет трагедия. На что ты ее обрекаешь?

— «Увы, утешится жена…» — попробовал отшутиться Крайнев.

Сердюк отрезал:

— Эгоист ты!

— Я-а?.. — удивился Крайнев.

— Ты только о себе думаешь: тяжело с одной ногой, а о ней не думаешь…

Крайнев грустно покачал головой, будто говоря: «Эх, ничего ты не понимаешь!» Валя давно прочно поселилась в его душе, и ему казалось, что живет в нем что-то большое, без чего существование немыслимо…

— И обо мне не подумал.

— «…и друга лучший друг забудет…» Ты-то при чем?

— Полагаешь, я прощу себе когда-нибудь, что мало сделал для твоего спасения?

— А простишь, если завалишь организацию? — выкрикнул Крайнев. — Ор-га-ни-за-цию! Эх, руководитель большевистского подполья! Черт знает, как плохо подбирают у нас людей на такую работу! Рассуждаешь, как гнилой интеллигент. Квашня!

Вошла Теплова, приложила руку ко лбу Крайнева и отдернула ее. Руки у нее были холодные, и голова показалась очень горячей. Прикоснулась ко лбу губами — да, есть жар, но не такой уж сильный. Поцеловала.

Андрей Васильевич пошел в свой угол. В водосборнике стало тихо. Паровозный фонарь, стоявший на ящике, светил тускло, стены помещения и углы тонули во мраке. Особенно темно было за фонарем, там, где находилась лежанка Вали.

Мерно капала вода, просачиваясь сквозь свод тоннеля, уходящего из водосборника. Сердюк всегда слушал эти звуки настороженно — ему казалось, что кто-то, крадучись, боязливо ходит на носках по тоннелю. Вот и сейчас почудилось, будто кто-то идет. Он прислушался. Да, это шаги.

И Теплова услышала их. Вскочила и потушила фонарь. В тишине комнаты отчетливо щелкнул предохранитель пистолета.

— Зажгите свет, это я. — сказал, входя, Сашка.

Валя чиркнула спичкой, зажгла фонарь. Крайнев заметил: руки ее дрожали.

— Что случилось? — встревожился Сердюк.

Парнишка приходил в рабочее время лишь в исключительных случаях, пробираясь прямо с территории завода.

— Радиограмма, срочная.

Сердюк прочел — и не поверил своим глазам.

Позавчера он посылал запрос в штаб, просил сообщить фамилию хирурга из соседнего района, на которого можно было бы положиться. Ответ был неожиданным:

«Молния. По нашим данным заводской аэродром пустует. Проверьте сообщите число час когда забрать больного. Опознавательные знаки три красных огня четвертый в направлении посадки. Огни расположить в ямах чтобы видеть их только сверху. Действуйте без промедления вашим описаниям гангрена. Вам вылететь вместе с больным для личного доклада штабу».

Сердюк отдал радиограмму Тепловой. Она вскрикнула от радости, прочитав первые строки, и поникла головой, прочитав остальные.

— Начальник штаба требует, Сергей, чтобы мы с тобой вылетели ночью самолетом. А ты говорил… Эх, ты!..

Лицо Крайнева ожило. Он счастливо улыбался и, преодолев боль, приподнялся и сел.

Теплова расцеловала Сашку, Крайнева, бросилась к Сердюку, но остановилась. Он всегда был очень скуп в проявлении своих чувств, и это невольно удержало ее.

— Ну, поцелуйте, — снисходительно разрешил Андрей Васильевич и подставил небритую, колючую щеку.

— А где же мы достанем красные огни? — забеспокоилась Валя. — Не костры же разводить — это не в лесу.

— Саша достанет, — уверенно проговорил Крайнев. — У железнодорожников красные фонари всегда есть.

— И правда. В ямку коптилку поставить, сверху красным стеклом накрыть…

— Деньги есть? — спросил Сердюка Сашка.

— Есть.

— Завтра на базаре электрические куплю у итальянцев. Они все продают. Говорят, даже пистолеты купить можно.

— Но-но!

— Можно. Гоните только гроши.

5

Переправлять Крайнева на аэродром начали в половине двенадцатого ночи. Пронести его на носилках по всему тоннелю не удалось. В нескольких местах, где тоннель делал крутой поворот, больного приходилось переносить на руках. Сердюк шел, втянув голову в плечи, — и то в нескольких местах задел головой свод.

Наконец выбрались к пруду, остановились отдышаться. Была такая ночь, какие нередки перед новолуньем на Украине, — непроглядная, ни зги, часто усыпанная яркими крупинками звезд, которые, однако, не тревожат крутую тьму на земле. Сердюк с трепетом посмотрел на небо. Прилетит ли самолет? Что делать, если они останутся днем в открытой степи? Куда деваться, где укрыться? «В землю зароемся», — решил он, вспомнив, что на аэродроме есть лопата, которую оставил Петр, заблаговременно выкопавший ямы для огней.

— Как свежо! — вымолвил Сергей Петрович, вдыхая полной грудью прохладный прелый воздух.

— Пошли, — скомандовал Сердюк и взялся за носилки.

Сзади носилки несли Теплова и Павел. После ранения Павел еще не совсем оправился, пришлось взять на помощь Валю.

У кромки воды земля была влажная. Ступали осторожно, боясь поскользнуться.

Крайнев беспокоился, успеют ли донести его вовремя. Сейчас двенадцать, самолет должен приземлиться в два. До аэродрома четыре километра. Если будут продвигаться с такой скоростью, то не доберутся и к трем. Сергей Петрович чувствовал, что Валя идет шатаясь. Она действительно напрягала все силы, чтобы не выпустить ручку носилок и не упасть.

— Отдохнем, — предложил Сердюк.

Постояли — и снова в путь. Обогнули пруд, пошли по степи. Почва стала суше, двигались уже быстрее, но Крайнев этого не ощущал.

— Не дойдем в срок, — со страхом сказал он.

Три дня назад Сергей Петрович был готов к тому, что умрет. Но радиограмма из штаба воскресила в нем жажду жизни. Нога? Бог с ней, с ногой, лишь бы жить, лишь бы можно было творить! Он целиком посвятит себя изобретательской работе. И с ним всегда будет Валя. Вот только очень плохо выглядит она… Как бы не заболела.

У большой каменоломни остановились, и тотчас, словно из-под земли, выросли силуэты двух человек.

Крайнев вздрогнул всем телом.

— Это свои, — успокоил его Сердюк.

Подошли Петр и Сашка.

Носилки снова поставили на землю. Петр обрадовался брату, которого не видел с тех пор, как тот поселился в подземном хозяйстве, но тотчас упрекнул его:

— Мать по тебе глаза выплакала, не верит, что жив, — и только. Думает, успокаиваю просто. Обязательно записку напиши.

— Прощайтесь, Валя, — тихо сказал Сердюк и отошел в сторону.

Теплова опустилась на землю, прильнула к груди Крайнева.

— Крепись, Сереженька, любимый, единственный… — прошептала она, целуя его в горячие губы.

Крайнев ощутил незнакомый ему до сих пор соленый вкус Валиных слез.

— Я все выдержу… Выдержи только ты, женуля.

Теперь носилки понесли Петр и Саша. Сердюк оглянулся. Теплова продолжала сидеть на земле, жалкая, убитая горем. Он возвратился, поднял ее, повернул к заводу.

— Ступайте, не задерживайтесь.

Валя плакала.

— Я туда не могу одна…

— Павел! — окликнул Сердюк.

— Не надо, не надо, я как-нибудь…

— Ничего, пусть идет. Все равно ему туда возвращаться.

Проводив их взглядом, Андрей Васильевич догнал товарищей и подменил Сашку.

Парнишка уныло плелся позади, ощупывая свои карманы, в которых были рассованы фонарики. Ему повезло — удалось купить пять фонарей вместо четырех на случай, если один выйдет из строя. Брать Сашку на эту операцию Сердюк не хотел — на нем держалась связь с радистом, но слишком уж горячо просил он, и Андрей Васильевич, подумав, решил, что в этом ночном путешествии по степи нет ничего особо опасного.

На аэродром пришли за полчаса до срока. До войны здесь стоял заводской «У-2», служивший для связи с заводами. Гитлеровцы пользовались аэродромом, когда фронт был близок, а потом оставили его. У развалин сторожки поставили носилки. Петр и Сашка отправились к ямам, уложили в них фонарики, зажгли. Огней со стороны видно не было, только стоял над ямами едва заметный призрачный красноватый туман.

Стрелки часов уже показывали пятнадцать минут третьего, а самолета не было. В половине третьего Сердюк приказал Прасолову копать яму на двух человек внутри сторожки.

— Укроемся на день там, если не прилетит самолет, а ночью опять ждать будем.

— Боюсь, что мы гитлеровцев здесь дождемся, — сказал осторожный Петр. — Все-таки отблеск красного света над ямами есть.

Андрей Васильевич посмотрел через плечо по направлению его взгляда.

— Забирай Сашу и уходи. Не будем рисковать всеми. Руководство останется на тебе. Командуй от моего имени. Не вернусь — заменишь полностью. Понял?

— Понял.

— А завтра пусть кто-нибудь наведается. Еды-то, жалко, не захватили.

Сашка неохотно последовал за Прасоловым. Что он скажет Вале?

Сердюк принялся углублять яму. Невольно мелькнула мысль, что он копает могилу.

Работа подвигалась плохо. В земле то и дело попадались камни, крупные и мелкие, лопата быстро затупилась, и Андрей Васильевич боялся, что не успеет выкопать эту проклятую нору до рассвета. Но в четвертом часу утра он услышал слабый гул самолета, летевшего с востока. Гул постепенно усиливался, потом надолго оборвался, и вот мотор взревел совсем близко. На фоне неба Сердюк увидел самолет, идущий на посадку. «Планировал без мотора, но не дотянул», — догадался он и побежал к концу посадочной площадки.

Самолет приземлился. Летчик, заглушив мотор, нетерпеливо выглянул из кабины.

— Фамилия! — крикнул он, когда Сердюк подбежал совсем близко.

Андрей Васильевич назвал себя.

— Давайте больного.

— Вылазь, помоги. Я один.

— Не могу. И из города машины идут.

Андрей Васильевич увидел отблеск фар нескольких машин, мчавшихся по степи, и побежал к сторожке. Крайнев лежал неподвижно.

— Сергей! — окликнул его Сердюк.

Ни звука в ответ.

«Умер», — решил Андрей Васильевич, но взвалил Крайнева на спину и что было силы побежал к самолету.

До него оставалась еще добрая сотня шагов, когда летчик выпустил пулеметную очередь, чтобы отпугнуть гитлеровцев. Фары мгновенно погасли, и сейчас уже невозможно было понять, идут машины или остановились.

Обессилевший Сердюк с трудом подал Крайнева. Летчик подхватил его под мышки, придержал. Андрей Васильевич вскочил в кабину, перетащил Крайнева через борт и бережно усадил рядом.

Летчик дал газ, самолет покатился по площадке, подпрыгивая на неровностях почвы, с каждой секундой набирая скорость, и вдруг перестал подпрыгивать: оторвались от земли.

А Сашка незаметно отстал от Петра. «Приказ приказом, но надо же знать, улетели они или нет, — рассуждал он. — Если нет, нужно сообщить радисту, если да, фонарики забрать — не пропадать же им. Еще пригодится».

В километре от аэродрома он залег в бурьян, стал терпеливо ждать. Он слышал, как приземлился самолет, видел, как несколько автомашин с гитлеровцами промчались невдалеке. Пулеметная очередь и беспорядочный треск автоматов испугали его; сердце перестало замирать, только когда до его ушей донесся затухающий гул удалявшегося самолета.

Одна машина с потушенными фарами возвращалась назад, в город. Сашка смекнул: гитлеровцы поехали за подкреплением и будут рыскать по степи, полагая, что самолет кого-то высадил.

Спотыкаясь и падая, он побежал к заводу, ускользая от облавы, и радовался, что сообщит Вале: улетели.

6

Член Военсовета Южного фронта Николай Семенович Крутов, широкоплечий и приземистый, с высоким крутым лбом, вошел к начальнику Украинского штаба партизанского движения, когда тот никак не ожидал его увидеть — только несколько часов назад была получена от Крутова радиограмма с фронта.

— Выкладывайте все нерешенное, — с ходу потребовал Крутов, энергично пожимая начальнику штаба руку.

— Опять радирует Тихомиров. Настоятельно просит разрешения выйти в район северо-восточнее Чернигова.

— Запрети. Разъясни ему, что партизанщины в нашем партизанском движении нет. Согласно плану операций, утвержденному Верховным Командованием, он должен выйти в Черноземную область. Так и ответь. Отряд Петрова сдвинулся с места?

— Да, пошли в рейд.

— Наконец-то, а то засиделись товарищи. Пашут, картофель садят, окружили себя заставами, не воюют, да еще кормятся хлебом и мясом от населения. Какой же они авторитет будут иметь? Другие отряды сами население кормят. Вон Федоров — тот миллион пудов хлеба людям раздал из взятых у немцев трофеев.

— Николай Семенович, замучили меня отряды, лекторов просят, — пожаловался начальник штаба.

— Радиоприемниками обеспечить нужно. Любой лектор будет опустошен за месяц и превратится в просителя материалов для лекций. Не забудь про библиотеки и кинопередвижки. Кстати, в отряд Ковпака зубного врача и техника послали?

— Послал. Работают уже.

Начальник штаба давно привык к тому, что Кругов ничего не забывает, но не переставал удивляться его памяти. Он помнил большое и малое и учил настойчиво и терпеливо, всегда с особым вниманием просматривал радиограммы, исходящие из штаба, в которых партизанам сообщали о рождении детей, о местонахождении и здоровье их семей. Такие вести с Большой земли поднимали настроение не только тому, кто получал известие, но и окружающим.

— Я бы попросил тебя заняться вот еще чем, — сказал Крутов, и начальник штаба насторожился.

— Сделай так, чтобы ответственные работники штаба побывали в партизанских отрядах на низовой практической работе. Им тогда легче будет руководить, и руководство их будет более конкретным. Как ты считаешь?

— Очень правильно, я сам об этом подумывал.

— И почему не довел до конца?

— Николай Семенович, ведь круглые сутки отсюда не выхожу, на фенамине держусь. Оперативные вопросы решаю, а на другие сил не хватает. — После короткой паузы начальник штаба заговорил снова: — Я полагаю, что нам нора прекратить забрасывать на места группы организаторов партизанского движения.

— Разве новые отряды не нужны?

— Очень нужны, но организаторов надо выделять из партизанских отрядов, из числа наиболее проверенных, активных людей. У них есть опыт, они обстреляны уже, обстановку хорошо знают.

Крутов одобрительно посмотрел на начальника штаба: не совсем текучка заела.

Ему нравился этот небольшой, преждевременно лысеющий человек с приветливым голосом и удивительно миролюбивым выражением лица. Знал он начальника штаба недавно и при каждой встрече открывал какие-нибудь новые черточки, которые, казалось, исключали одна другую: осторожность и решительность, педантичность и размах, исполнительность и умение отстоять свое мнение, мягкость и непреклонность, страстность и спокойствие.

— Правильная мысль, — согласился Крутов, покачав головой. — Так и действуй. А еще что хорошего за эти десять дней? Сводки я, конечно, все получил. Первую сотню тысяч гитлеровцев партизаны доколотили.

— Партизаны начали сбор средств на танковую колонну.

— Как проходит?

— Логинов выслал самолетом ценностей на одиннадцать тысяч четырнадцать рублей. В Липцах Харьковской области отряд Парнюка организовал массовый митинг. Собрали двести тысяч рублей.

— Да… земля захвачена, а народ наш. Вот что самое важное.

— Соревнование между партизанскими отрядами развертывается. Комсомольцы соединения Маликова обязались уничтожить сорок пять эшелонов, тысячу гитлеровцев и десять автомашин и вызвали на соревнование остальные отряды. Надо только установить мерило объективной оценки деятельности отрядов.

— Один подорванный эшелон на двадцать человек личного состава.

— Отряд Одухи имеет один эшелон на семнадцать человек.

— Но это исключительный отряд.

Крутов подошел к карте, отдернул шторку. Бесчисленное количество красных пятен разной конфигурации покрывали карту Украины. Их было так много, что почти не оставалось просветов. В центре каждого пятна стояли цифры, обозначавшие число партизан в данном районе.

У другой карты он задержался дольше. Мелкими синими кружками на ней были обведены пункты намеченных диверсий. Взрывался мост или летел на воздух завод — кружок расцвечивался красными, расходящимися в стороны штрихами и напоминал собою взрывающуюся бомбу.

— Надо поторопить Сарнскую операцию, — напомнил Крутов. — Заманчивое дело. Три железные дороги сходятся здесь и проходят через три моста. Рвануть их одновременно — и город останется как на острове. Важный узел.

— Подготовка уже ведется, на днях обещают устроить «Сарнский крест».

Крутов вернулся к первой карте и остановил усталый взгляд на большом круглом пятне.

— Прочти-ка мне оперативный план соединения Маликова, — попросил он. — Может, мы ему еще чего-нибудь сверх плана добавим?

Начальник штаба достал из папки копию радиограммы и начал читать:

— «Оперативным планом боевых действий на осенний период, утвержденным Верховным Главнокомандованием, отрядам вашего объединения поставлены задачи: вывести из строя железнодорожный узел Коростень, для чего взорвать четыре железнодорожных моста через реки Ирша, Жерев, Годыч, Копинец; взорвать три моста на шоссе Коростень — Речица через реки Иршу, Уж; разрушить путевое и станционное хозяйство на станциях Лучины, Стремигород, Ужица; заминировать железнодорожные линии, идущие от станции Коростень, минами замедленного действия от пяти до тридцати суток. Последующая задача — вывести из строя железнодорожный узел Белокоровичи. Боеприпасы и взрывчатку вышлем самолетом».

Крутов, внимательно следивший по карте за всеми перечисленными объектами, сказал вздохнув:

— План уплотненный, ничего не добавишь. Но они сами еще что-нибудь придумают. Ты подготовь директиву об усилении диверсионной работы на коммуникациях противника. Пусть областные штабы распределят по партизанским отрядам железные дороги на территории области, и пусть отряды борются за то, чтобы ни один поезд не прошел по закрепленному участку пути. Разъясни товарищам, что мы ежемесячно будем подводить итоги боевого соревнования и сообщать место, занятое в нем отрядами.

Крутов вяло опустился в кресло.

— Устали сегодня? — спросил начальник штаба.

— Сегодня? — улыбнулся Крутов. — Давно устал. Мечтаю об одном: добьем гитлеровцев — отосплюсь. Десять часов подряд спать буду.

— А я на сутки рассчитываю.

— Сутки не выйдет. Радость все утомление за эти годы снимет. Как ваш детский дом? Пополняется?

— Вывозим детей из партизанских отрядов. Летают они прекрасно, лучше батьков. Взрослых укачивает, а их нет.

— Следи, пожалуйста, чтобы самолеты обратных рейсов порожними не делали, раненых или детей брали. И не забудь вот о чем: надо помочь операторам, снимающим в партизанских отрядах фильм «Украина», и потребовать от отрядов, чтобы присылали материалы на выставку «Украина в огне партизанской борьбы».

Начальник штаба записал эти задания в блокнот.

— Запиши еще и выполни немедленно. Главное командование германской армии издало приказ контрразведывательным отрядам ликвидировать партизан в районе Таганрог — Бердянск в зоне действий Семнадцатого армейского корпуса. Необходимо предупредить эти группы. Это данные военной разведки.

Густые брови у начальника штаба напряженно сдвинулись, и Кругов уловил какое-то замешательство.

— Нет радиосвязи с этими группами? Предупреди смежные. С Ростовской ведь связь есть? Ростовской радируй — пусть пошлют связного. Лучше несколько связных. Для гарантии. Да, кстати, Сердюка из Донбасса вызвали?

— Скоро должен прибыть.

Крутов подпер голову рукой, и тотчас отяжелевшие веки его сомкнулись.

Нелегко ему, гражданскому человеку, партийному работнику, давалась суровая наука войны. Приходилось изучать ее на практике. Первое время он чувствовал себя раздавленным навалившейся на него ответственностью, новизной и объемом вопросов. И казалось ему, что накопленный опыт сейчас ни к чему, что многое нужно постигать заново. Но вскоре все стало на свое место. Пригодились и знание людей, и умение работать с ними, и здравый смысл, помогавший внести ясность в самый сложный и запутанный спор. Прошло уже то время, когда профессиональные командиры напоминали ему, что он недавно надел военный мундир, и рекомендовали пока присматриваться. Как это часто бывает, наибольший авторитет в штабе фронта ему создали не те его советы, правильность которых подтверждал успех операций, а те возражения, которые при разработке планов во внимание не принимались и только потом, в случае провала операции, расценивались как дальновидные.

Начальник штаба потихоньку отошел от стола, хотел выйти из комнаты, но Крутов неожиданно обратился к нему, открыв глаза.

— Трудный это участок работы — городское подполье. Партизанам легче. Они все вместе, а на миру, как говорят, и смерть красна. Ранили партизана в бою — он знает: товарищи вынесут его, не бросят. Сколько это придает смелости! В подполье же ты постоянно один, могут убить, могут схватить, и никто не узнает, куда ты делся. Подвиги легче делать на людях.

Продолжительно зазвонил телефон.

Начальник штаба снял трубку.

— Принеси немедленно, — приказал он.

Вошел дежурный по штабу, положил на стол пачку радиограмм.

Крутов взял самую пространную из них, прочел, протянул начальнику штаба.

— «Языка» этого, что планы немецкого командования выболтал, доставь в Москву.

Начальник штаба вызвал дежурного, сделал указания.

Проводив дежурного внимательным взглядом, Крутов сказал, понизив голос:

— Дело нашей чести — не впустить в штаб ни одного шпиона. Немцы прилагают все усилия, чтобы проникнуть сюда. У многих представление такое, что шпион — явление редкое. Знали бы они, что Маликов в своем соединении за четыре месяца выявил двадцать семь шпионов. Только подумать: двадцать семь!

— Николай Семенович, кадры проверены и проверяются систематически.

Крутов взял другую радиограмму, прочел, отложил в сторону.

— Збанацкий отказывается от наших патронов. Обнаружил затонувший в Днепре пароход с патронами, выгрузил их и ими воюет. Сообщает, что на полгода обеспечен, предлагает даже поделиться с другими отрядами.

— Это не Ерошин, — оживился начальник штаба. — Тот только и знает, что боеприпасов просит. Что ни день — радиограмма. А как я их заброшу? Отряд далеко, ночи еще короткие, туда самолет долетит, а вернуться не успеет.

— И что же ты ему ответил?

— Примерно так: авторитет завоевывается не количеством полученного из Москвы вооружения, а личными способностями руководить боевыми действиями отряда и добывать оружие на месте, как это делают командиры других отрядов.

— Правильно ответил. — Крутов улыбнулся. — И главное, с темпераментом. Дай-ка мне общую сводку за последнюю неделю. Поеду в ЦК.

7

Штаб партизанского движения помещался в большом трехэтажном здании. Проходя по коридорам, Андрей Васильевич читал таблички на дверях: «Плановый отдел», «Технический отдел», «Отдел снабжения». «Все равно как в главке, — подумал он. — Нет только отдела сбыта».

В приемной начальника штаба, кроме дежурного, сидел человек с черной веерообразной бородой. Лицо его показалось Сердюку знакомым. Не Амелин ли? Приятель молодых лет, уехавший на сталинградский завод «Красный Октябрь».

Бородач подсел к Сердюку.

— Что, Андрюша, не узнаешь?

— Амелин! Он и есть! Ну, тебя, брат, узнать трудно. Где такую бороду достал?

— В Брянских лесах… Борода, знаешь, как на свежем воздухе растет! Удержу нет.

— До чего же она тебя изуродовала, — усмехнулся Сердюк. — Вроде как тот купец стал, что у нас на поселке лавочку имел. Помнишь?

— Ну, это ты не прав. Борода — вроде как справка о стаже: чем длиннее, тем стаж больше.

— Борода — не велика честь, борода и у козла есть, — пошутил Сердюк. — Так в Брянских, говоришь, воюешь?

— Воевал.

— А сейчас?

Амелин покосился в сторону дежурного и вполголоса сказал:

— Крутов из Сталинграда с собой на самолете привез.

— Зачем? — удивился Сердюк.

— Хочет штабистам живого партизана показать, — увильнул от прямого ответа Амелин.

— Как там в Сталинграде?

— Ох, Андрюша, пекло! Все горит… Город горит, степь горит, Волга горит… Разбомбят нефтеналивную — и загорелась вода. Такой жар стоит, что волосы тлеют. Но держатся наши насмерть. Огнеупорные. У них и лозунг такой: «За Волгой для нас земли нет». Каждый камень отстаивают. В городе порой не поймешь, где наши, где фашисты. В подвале наши, в доме — они, на чердаке — тоже наши. Все переметалось. Воевать тесно. За одну мартеновскую печь полмесяца бой шел.

— Как же там партизанить? Места голые.

— Мало того, что голые. Фрицев — как саранчи. Шаг шагнешь — и на фрица напорешься. Работаем больше по разведке да по диверсиям.

— Население вывезли?

— Кто нужен — остался. Тракторный разбит, а четыре главных цеха работают, выпускают танки. Закончат работяги танк — сами в него садятся и дуют прямо на позиции. Об Ольге Ковалевой слышал? Первая женщина у нас была, сталевар. С винтовкой в руках погибла. А ты где?

— Я?.. — Сердюк замешкался. — Да не так далеко и не так близко.

— Не доверяешь, — обиделся Амелин.

— Привычка такая, брат. В подполье я. Сам понимаешь…

Дежурный поднял телефонную трубку и сразу же обратился к Сердюку:

— Товарищ Андрей, вас просят.

У Сердюка забилось сердце. Он видел Крутова в Донбассе на областной партийной конференции, но разговаривать с ним не пришлось.

Кругов сделал несколько шагов навстречу, подал руку, потом обнял Сердюка, расцеловал и сказал:

— Большое спасибо вам, Андрей Васильевич, за все: за электростанцию, за гестапо, за работу среди населения и за бдительность.

— Спасибо и вам за помощь. Когда пришла связная, мы все по-иному себя почувствовали: знают, значит, о нас, помнят, наставляют, заботятся. Без этого очень тяжело. А радиосвязь нас совсем окрылила.

— Как же иначе? Иначе и быть не могло. Ну, давайте все по порядку.

И Сердюк начал рассказывать, ничего не упуская, ни одной детали. Порой он с тревогой смотрел в глаза Крутова — не слишком ли подробно, — но видел в них большое внимание и заинтересованность.

Доложив, что Крайнева отправили с аэродрома в партизанский госпиталь. Сердюк умолк. Молчал и Крутов, сосредоточенно о чем-то думая. Андрей Васильевич осмотрелся. Карты, задернутые шторами, живо напомнили ему помещение пограничной заставы.

— Юлию Тихоновну жаль очень, — скорбно произнес Крутов, нарушив молчание. — Когда уйдете от меня, не забудьте заполнить наградные листы на отличившихся товарищей. Пырина наградим посмертно.

Сердюк считал, что группа очень мало сделала. Сознание этого всегда угнетало его, и вдруг Крутов говорит о награждениях.

— Будьте особенно бдительными сейчас. — предостерег Крутов. — Гитлеровцы пускаются на всевозможные провокации. В партизанские отряды забрасывают листовки якобы от имени командующего армией прорыва, и которых призывают партизан не заниматься мелкими операциями, а накапливать силы, объединяться в крупные отряды и ждать сигнала для единовременного выступления. Смотрите в оба. Проверяйте людей в группе, воспитывайте в них чувство бдительности. Какие склады расположены на территории завода?

— Боеприпасов и продовольствия.

— Оружие есть?

— Есть, но какое — нами еще не установлено.

— Зря. Нужно установить, — добродушно упрекнул Крутов. — Перед вами ответственнейшая задача — спасти завод от уничтожения гитлеровцами при отступлении.

— Как же сделать это? — преждевременно вырвалось у Сердюка.

— Над этим надо подумать, вам на месте виднее. Во всяком случае, к моменту подхода наших войск, как вы сами рассчитываете, в подземном хозяйстве будут прятаться от угона в Германию сотни рабочих. Значит, они будут находиться на территории завода. Оружие находится тоже на заводской территории…

Сердюк с досадой хлопнул себя по лбу.

— Понял, понял, Николай Семенович. Все ясно. Как я сам… — Краска смущения залила его лицо. — Но людей у меня мало.

— Для выполнения этого задания объедините все подпольные группы. Явки получите у нас. Пока будете заполнять наградные листы, я приму нескольких товарищей, а потом поедем ко мне обедать.

8

Мария Гревцова не отличалась привлекательной внешностью. Худенькая, чуть сутулая, лицо землистого оттенка, жидкие, неопределенного цвета волосы. В полицейском управлении она пользовалась хорошей репутацией. Скромная, тихая, исполнительная, она старательно работала, и никогда никаких недоразумений у нее не случалось. Ее ценили и как переводчицу. Мария прилично знала немецкий язык, и не раз начальник полиции, бывший бухгалтер промартели, при разговорах с гитлеровцами пользовался ее услугами.

Тщательная проверка ее прошлого показала, что в комсомоле Гревцова никогда не состояла, активностью не отличалась. Правда, она была дочерью рабочего, но при поступлении в полицию не скрыла этого. Единственно, что утаила она, — это гибель отца и брата от гитлеровских бомб. Но до этого не докопались.

Несмотря на отвращение, которое внушали Марии сослуживцы, она, как могла, старалась завоевать их расположение и потому охотно согласилась прийти на свадьбу перезревшей дочери начальника полиции с немцем — офицером гестапо. Торжественный церемониал бракосочетания состоялся в лютеранской церкви, и многие гости, в том числе и Мария, вместе с женихом и невестой прямо оттуда отправились в особняк родителей невесты.

Длинный стол был уставлен всевозможными яствами. Исконно русские блюда перемежались с большим ассортиментом немецких консервов. Были вина, пиво, водка.

Пока подходили новые гости, невеста с гордостью показывала Марии убранство своих апартаментов. Здесь было на чем остановить взгляд. Но больше всего привлек Марию морской пейзаж Айвазовского. По металлической дощечке на раме Мария поняла, что картина принадлежала какому-то музею. Она неплохо рисовала сама, любила живопись и надолго задержалась у неизвестного ей произведения, любуясь тончайшей гаммой красок, такой характерной для кисти этого чудесного мариниста, умевшего передать холодную прозрачность и стихийную силу морской волны.

«Недолго будете наслаждаться награбленным», — с ненавистью думала Мария, оскорбленная цинизмом, с каким невеста посвящала ее в методы обогащения за счет тех, кого уже не было в живых.

— Вы, конечно, после войны уедете с мужем в Германию? — спросила Мария.

— Да, уедем, но ненадолго. Будем жить в России. Курт беден, а запросы у него огромные. Здесь же есть где развернуться. Только вот что-то тревожно на фронтах стало. Как вы думаете, возвратятся большевики?

— Боюсь, как бы это не случилось, — сказала Мария и сокрушенно вздохнула.

Лицо невесты мгновенно поблекло.

— Ах, это было бы ужасно! Представляете, как трудно все перевезти? Впрочем, Курт устроит. Вам нравится мой муж?

— Да, очень. Настоящий джентльмен, как в заграничных фильмах.

Невеста не поняла издевки и была так польщена комплиментом, что представила Марию жениху и гостям как близкую свою подругу.

Ввиду того, что свадебное торжество почтил своим присутствием начальник гестапо Гейзен, сниженный в должности и назначенный на место погибшего Штаммера, состав гостей был строго подобран: со стороны отца невесты — служащие полиции, со стороны жениха — гестаповцы.

Соседом Гревцовой за столом оказался Браух — немецкий офицер в чине обер-лейтенанта. У него были вьющиеся белокурые волосы, мягкие, мечтательные глаза и холеная, как у девушки, кожа. Он ухаживал за Марией, называл ее Мерхен, многозначительно говорил, что ему нравятся русские девушки и что он тоже обязательно женится на русской, только до сих пор не нашел себе невесты.

Первый тост за счастье новобрачных провозгласил отец невесты. Он собрался уже произнести и второй тост, но его небрежным жестом остановил Гейзен и, попросил Гревцову переводить вслед за ним каждую фразу, размеренно начал:

— Вот вы подняли бокал за счастье, — он вежливо поклонился отцу невесты. — А что такое счастье, с моей точки зрения? Счастье — это покой, покой и уверенность. Уверенность в том, что и сегодня, и через год, и до конца своих дней я буду жить в своем собственном доме, пользоваться комфортом. Я должен быть уверен в том, что каждый день ровно в девять часов утра жена подаст мне чашку кофе со сливками, в четыре часа дня накормит вкусным, сытным обедом, а вечером я смогу заняться развлечениями. Я должен быть уверен в незыблемости установленных нами раз и навсегда порядков. Есть люди, которые говорят, что счастье — борьба. Это фальшь. Большевики утверждают, что счастье возможно для всех. Это вредоносная утопия. Счастье — это власть, а власть — удел избранных. То, что делает сейчас Германия в России, и есть борьба за счастье избранных своего народа и его любимцев. — Гейзен галантным жестом указал на сотрудников полиции. — Мне нравится хозяин этого дома как человек, но к нему, как к работнику полиции, аппарат гестапо, и я в том числе, имеем большие претензии. И мы, и все русские гости, — гитлеровец остановил на каждом русском короткий, проницательный взгляд, — с большим воодушевлением выпили за счастье новобрачных. Но ни у них, ни у нас для счастья нет главного — покоя. Я не могу с наступлением темноты спокойно ходить по городу, не рискуя жизнью. А почему? Потому что вы, господа служащие полицайуправления, плохо боретесь за наш новый порядок. Днем повелители в городе мы с вами, а ночью — партизаны. Только подумать, сколько бед причинили они! Вы плохо работаете, господа, вы забываете, что, помогая великой Германии, вы спасаете и самих себя. Вы наши глаза и уши. Так пусть же эти глаза лучше видят, а уши лучше слышат! А твердых рук у нас в гестапо достаточно. — Он поднял бокал и стал чокаться с гостями.

Во время этой длинной тирады отец невесты сидел красный, как вареный рак, и беспрерывно вытирал потное лицо. Нагоняй от гестаповцев он получал ежедневно, но никак не ожидал выслушать выговор сегодня. Он давно побаивался за свое место и браком дочери решил упрочить положение. Он попытался что-то пробормотать в свое оправдание, но Гейзен нетерпеливо прервал его:

— Довольно болтать, надо улучшать оперативную деятельность.

Начальник политического отдела полиции был уже изрядно пьян и чувствовал себя смелее, чем обычно. Он решил снять со своих сослуживцев долю вины.

— Активность партизан, — сказал он, слегка пошатываясь и проливая вино на скатерть, — находится в прямой связи с успехами германской армии. Когда русских потеснили в районе Донбасса, стало тише. Я думаю…

— Осел! А когда электростанция взорвался? А гестапо… — Гейзен неистовствовал.

Испуганный полицай выскочил из-за стола и исчез. Больше он так и не появлялся.

Гости пили «за победу великой Германии», «за процветание нового порядка», «за здоровье фюрера». Марии хотелось уйти отсюда, чтобы не слушать этих тостов, но она решила выдержать испытание до конца, тем более, что сидевший напротив в угрюмой задумчивости лейтенант не отводил от нее взгляда. Вначале Марии казалось, что он просто смотрит перед собой, углубившись в свои мысли, но стоило ей сделать какой-то жест или обратиться к кому-нибудь, как выражение глаз лейтенанта становилось менее рассеянным. А когда охмелевший Браух положил руку на ее плечо, лейтенант брезгливо поморщился.

«Что ему нужно? — с тревогой думала Мария. — Следит? Но уж слишком явно. Понравилась? — Мария усмехнулась: — Тоже нашел красулю».

Украдкой она стала наблюдать за лейтенантом. Пил он много, с каждой рюмкой мрачнел и не проронил ни слова.

Когда пьяная компания встала из-за стола, Мария вышла на веранду и прислонилась разгоряченным лбом к холодному стеклу.

Огромная луна недвижимо стояла в небе, словно запуталась в скелетных сочленениях лишенного крыши мартеновского цеха. «Даже луна сейчас, как пленница, за решеткой». Мария с жалящей болью вспомнила о своих недавних мечтах. Накануне войны она должна была держать экзамен в вуз, посвятить себя изучению небесных светил. Этот таинственный мир привлек ее внимание еще в раннем детстве, когда она посмотрела кинокартину «Аэлита» — о полете на Марс. Детский ум Марии воспринял жизнь на Марсе как правду. Когда Мария повзрослела и узнала, что наличие жизни на Марсе еще не доказано, она загорелась мечтой добраться до истины, заняться исследованием далекого романтического мира.

И вот все рухнуло. Война, оккупация… Началось страшное существование. Только сознание своей полезности для подпольной организации и надежда на скорое возвращение привычной ей жизни поддерживали ее душевные силы.

Дверь скрипнула, и на балкон вышел Браух. Он шумно вдохнул в себя воздух, подошел к Марии, схватил и прижал к углу веранды. Девушка рванулась, но руки у Брауха оказались железными.

— Ударю, — со сдерживаемым бешенством сказала Мария, отворачивая лицо, и вдруг увидела лейтенанта. Он стоял на пороге, безмолвно наблюдая за происходящим.

— Gehen sie zum Teufel! — крикнул Браух. — Ich brauche keine Assoziirten[5].

Лейтенант не сдвинулся с места. Браух выругался, выпустил Марию и, оттолкнув лейтенанта, вошел в дом.

Мария поправила смятую блузку, отдышалась и, скользнув мимо своего избавителя, поблагодарила его.

В зале под звуки патефона кружилось несколько пар. Хозяин дома, маленький, коротконогий, похожий на гриб, танцевал со своей дородной половиной. Невеста, закатив глаза, в упоении прижималась к своему жениху, а он холодным, бесстрастным взглядом следил за гостями, рассевшимися на стульях вдоль стен.

В перерыве между танцами Мария, считая, что долг вежливости ею выполнен, подошла к хозяевам проститься. Стоявший рядом с ними Гейзен поблагодарил ее за хороший перевод его речи и предложил перейти в аппарат гестапо на должность переводчицы. Девушка пообещала подумать, решив предварительно согласовать этот вопрос с Сердюком.

Выйдя на улицу, Мария быстро пошла по тротуару, размышляя над тем, насколько выгодна будет подпольной организации ее новая служба. Может быть, ей удастся добывать ценные сведения. Но это будет нелегко — Гейзен достаточно умен и проницателен.

Навстречу попался патруль из трех солдат, проверил документы, пропуск и удалился. Шаги солдат еще не успели затихнуть, как Мария услышала другие шаги — торопливые, нагоняющие. Оглянулась — лейтенант. Он подошел и, спросив: «Разрешите?» — взял ее под руку.

«Дура, — попрекнула себя Мария. — Простой маневр приняла за благородство».

— Плохие гости, а хозяева еще хуже, — заплетающимся языком брезгливо сказал лейтенант, сказал таким тоном, словно отвечал на заданный вопрос.

— Вам не понравилось?

— А вы думаете, вам удалось сделать вид, будто вы в восторге от этой компании?

«Наблюдательный, сволочь, — подумала Мария. — Неужели так плохо я играю? Но когда это Гейзен успел дать задание проверить меня?»

Она остановилась.

— Я расскажу господину Гейзену о вашем настроении.

— Что ж, рассказывайте, если вы так жестоки… Гейзен обрадуется возможности лишний раз проявить себя… Он и так думает, что я дезертировал с фронта, разыграв нервное потрясение. — Лейтенант задержал взгляд на лице Марии. — Несколько дней назад меня заставили поехать на расстрел. Молодая девушка. Как вы, — тихо сказал он. — Это было страшно… В бою совсем иначе. Там дуэль.

Внутреннее чутье подсказало Марии, что он не играет, что ему по-настоящему тяжело, но она не хотела и не могла верить ему до конца — такие, как он, оставили ее без отца и брата, такие, как он, проливают моря крови. И все же Мария была озадачена: впервые она слышала от гитлеровца человеческие слова.

— Разве можно жалеть врагов? — жестко сказала она, вкладывая в эту фразу двоякий смысл.

— Попробуй разберись, кто твой враг, — те, с кем воюешь, или те, кто погнал тебя на смерть.

— Для чего вы мне это говорите? — резко спросила Мария, поняв, что нужно возмущаться, иначе она разоблачит себя.

— Мне не с кем поговорить. В армии были такие. Думающие так. А здесь — не знаю. Я здесь недавно. Не скажешь же Гейзену, что болит вот тут!.. — рявкнул он вдруг, стукнув себя в грудь.

— Так я сама скажу, — не сдавалась Мария.

— Шлюха! — рассвирепев, бросил ей лейтенант. — Посмотрела бы на Сталинградскую мясорубку — поняла бы! Поняла бы, что и тебе скоро конец! И никакой Гейзен тебя не спасет.

Глаза его расширились, лицо стало страшным. Устало повернувшись, он, пошатываясь, побрел по улице.

9

В 1936 году Сердюк с группой рабочих Донбасса летел в Москву на совещание передовиков производства. Это был первый полет в его жизни. Люди долго собирались в обкоме партии — запаздывали мариупольцы — и вылетели только ночью. Сердюк, не отрываясь, смотрел в окно. Под ним медленно плыла неоглядная донецкая степь, сверкавшая огнями городов, заводов, шахтных поселков.

Хитрила здесь природа, спрятав под скучным, однообразным покровом величайшие богатства, но человек разгадал тайну земли, стал извлекать из ее недр и каменный уголь, и самый необычный металл, верткий, как живое существо, — ртуть.

Сердюк любовался световыми оазисами и восторгался трудолюбием человека.

А теперь, когда он возвращался из Москвы с партизанского аэродрома и пилот прокричал, что под ними Донбасс, Андрей Васильевич, взглянув вниз, не узнал своего края. Ни зарева городов, ни отблеска пламени заводов — безжизненно и черно, как в глубокой яме.

— Готовься! — крикнул пилот, и Сердюк вылез на крыло, крепко держась за борт самолета, чтобы не сдула воздушная струя. Странная робость овладела им. Он многое испытал в жизни: сидел в засаде на границе, хватал голыми руками вооруженного до зубов врага, стремясь живьем доставить его на заставу, вступал в неравный бой с нарушителями границы, но он никогда не ощущал такого стеснения в груди, как теперь, когда приходилось в первый раз прыгать с самолета.

По команде летчика Сердюк упал в пустоту и, отсчитав семь, рванул кольцо. Он ощутил толчок, закачался на стропах парашюта и сразу поджал ноги, готовясь к приземлению. Но оно наступило много позже и совсем не в тот момент, когда ожидал. Земля толкнула его, словно сама летела навстречу, и он упал на бок, больно ударив руку.

Андрей Васильевич не сориентировался, где он находится, даже когда заголубело простреленное первыми, еще невидимыми лучами небо. Одно было ясно: он на донецкой земле. Кругом, куда ни глянь, маячили черные остроконечные терриконы и в мглистой дымке рассвета тонули шахтные поселки. Только на вторые сутки добрался он до своего города, дождался темноты в заброшенной штольне и уже глубокой ночью нырнул в сводчатое отверстие канала.

В водосборнике его встретили темнота и молчание. Стало жутко. Что с Валентиной и Павлом? Не могли же они уйти на поверхность. А может быть, их уже схватили и его здесь ожидает засада? Сердюк опустил предохранитель пистолета и тотчас услышал, как в темноте что-то щелкнуло — не то взведенный курок, не то ответно спущенный предохранитель.

Он попятился к выходу. В тот же миг яркий свет электрического фонаря ударил в лицо, и Андрей Васильевич услышал радостный возглас Вали. Она бросилась к нему, повисла на шее.

— Что с Сережей?

— Жив Сергей. Никакая не гангрена. Осто… остеомиелит. Ну, в общем, воспаление. Отправили его в Свердловск в госпиталь.

— Ой, Андрей Васильевич! — только и вымолвила Теплова и заплакала от радости.

Сердюк успокаивал:

— Ну, поплачьте, поплачьте, Валя. Это счастье, что все так обернулось. В партизанском госпитале лучшие врачи.

Он взял фонарик и стал рассматривать лицо Вали. Желтое, как воск, у губ собрались морщинки, но глаза светились радостью. И вдруг он увидел безмолвно сидевшую Гревцову.

— А вы чего здесь? — Сердюк зачуял что-то недоброе.

— Второй раз прихожу. — И Мария подробно передала разговор с Гейзеном и лейтенантом, который, как ей стало известно, расстрелян гестаповцами.

Сердюк надолго задумался.

Представлялся исключительный случай иметь в гестапо своего человека. Но хватит ли у Марии выдержки? А если ей придется бывать на допросах? На ее глазах будут пытать, калечить, убивать. Нет, это свыше ее сил. — Сердюк как бы невзначай бросил взгляд на Марию. Ее лицо, взволнованное и напряженное, говорило о предельной нервной взвинченности.

Гревцова с трепетом ждала решения Сердюка. Она-то превосходно знала, что ей предстоит, но была готова подчиниться его решению.

— В гестапо вы не пойдете, — категорически сказал Сердюк.

— Я могу знать, почему?

— Потому что вы нужны нам в полиции. Если вы оттуда уйдете, кто будет снабжать подпольщиков паспортами, пропусками, кто будет предупреждать их о полицейских операциях? Вам кажется, что вы делаете малое дело?

— Как же мне отказаться? — озабоченно спросила Мария.

— Очень просто. Скажите, что с детства не можете видеть крови, даже куриной. Чуть что — и в обморок. Поверят. Героиней вы не выглядите. Павел где? — обратился Сердюк к Вале.

— Пошел мать проведать, — смущенно ответила Теплова. — До того извелась женщина… Записке не поверила. Павел писал ночью, и она не узнала почерка. Пришлось нарушить ваш запрет. А я… сколько уже на могилке не была.

Чтобы не расходовать батарейку, зажгли керосиновый фонарь, и Сердюк после странствий по степи почувствовал, что наконец он дома. Усевшись на скамью, он рассказал о полученном в штабе задании.

Валя призналась: совсем здесь потеряли головы. В Сталинграде уличные бои — стоит ли распространять такие сводки?

— Стоит, — категорически заявил Сердюк. — Если мы только хорошие вести будем сообщать, кто нам станет верить? И не бойтесь, Валя. Пусть хоть горькая, но правда. А то гитлеровцы уже несколько раз сообщали, что взяли Сталинград.

Мария ушла, и Сердюк стал укладываться спать. Он сбросил стеганку, из одного кармана достал пистолет, положил на нары у изголовья, из другого — флакон духов.

— Подарок вам из столицы. «Красная Москва».

Валя бережно открыла флакон, и в затхлом, промозглом помещении разлился тонкий аромат.

Потянулись долгие дни, ничем не отличавшиеся один от другого. Валя стучала на машинке — печатала сообщения о боях в Сталинграде. Сердюк в дневное время спал, а ночью выбирался из подземелья и бродил по цехам. Возвращался он в пыли, почти всегда с новой дырой на одежде, и Вале уже надоело зашивать и ставить латки. Порой он подсаживался к фонарю, раскладывал на досках чертежи подземного хозяйства, составленные Крайневым, отмечал на них что-то и неуклюже чертил эскизы, нарушая все правила технического черчения.

Два раза сюда пробирался Петр, приносил номера «Правды», несказанно радуя всех. Газеты проходили через многие руки, были измяты, потерты на многочисленных сгибах, но их прочитывали от призыва над заголовком до адреса издательства.

Сашка приходил в последнее время скучный, насупленный. У него осложнились отношения с матерью. Она не знала настоящих причин ночных отлучек сына и истолковывала их по-своему: таскается по девчатам. Так как никаким уговорам Сашка не поддавался, она избрала своеобразный метод воздействия: стоило ему возвратиться поздно, она, выждав, когда он заснет, сдирала одеяло и начинала стегать ремнем. Довела парня до того, что тот укладывался спать в ватных брюках и фуфайке. К тому же и к безрадостным листовкам Сашка потерял всякий интерес, хотя и добросовестно выполнял свои обязанности. Даже походка изменилась у него — стала вялой, вразвалку, а руки — как плети, вроде лишние.

Сердюк подбадривал парнишку, но видел, что настроение у него не улучшается.

— Как тебе не стыдно! — журил он Сашку. — Дерет, говоришь, мать, ну что я могу поделать? Не могу же справку выдать: «Сим удостоверяю…» Ты все же на свежем воздухе. Валя света не видит и не хнычет. Что, если посадить тебя сюда надолго?

— Сбегу! — отрезал Сашка. — И вообще я не в ту группу попал… Вон в городе то и дело слышишь: то кого-нибудь из гитлеровцев убьют, то полицая повесят, то что-нибудь взорвут, а мы бабахнем раз — и притихли. Канцелярию развели… Одна входящая, сто исходящих…

— Не сбежишь, Сашок, — спокойно сказала Валя. — Совесть комсомольская не позволит. Сам Пашу корил, что, ослушавшись Андрея Васильевича, отлучался мать проведать.

Парнишка стушевался. Старая привычка считаться с Валей как с секретарем комсомольской организации действовала безотказно.

Немало докучал Сердюку и Павел. Успех операции в гестапо его окрылил, и он настаивал на боевом задании.

— Вот организуется снова гестапо — займемся им, — успокаивал его Андрей Васильевич. — Но, как видишь, гитлеровцы не спешат. Вся власть в руках военного коменданта.

И Павел на несколько дней утихал.

Однажды подпольщики услышали топот ног по тоннелю. Они схватились за оружие, полагая, что сюда бежит несколько человек, но это оказался Сашка — подземное эхо гулко разносило стук подбитых подковками ботинок.

— Победа! — закричал он, влетая в водосборник. — Да еще какая! Вот тряхнули! Вот всыпали!..

— Где, говори толком? — торопил Сердюк.

— Под Сталинградом. Читайте! Читайте, Андрей Васильевич, вслух. Каждое слово — как музыка!

Сердюк взял сводку и торжественным голосом прочитал сообщение Совинформбюро об успешном наступлении наших войск в районе Сталинграда.

— Началось… Дождались-таки!.. — просиял Сердюк. — Теперь и у нас развернется работа. Завтра, Саша, приходи сюда вместе с Петром. Сообщу явки, будете налаживать связь с подпольными группами города.

Часть пятая

1

Второго февраля 1943 года волны радио принесли самый короткий приказ о самом значительном событии — битва за Сталинград выиграна.

Великая Сталинградская победа явилась началом грандиозных наступательных операций Советской Армии. Наши части подошли к Дону, освободили Курск, вышли на побережье Азовского моря, вели бои на Харьковщине, вступили на донецкую землю. Освобождались не малоизвестные станции и поселки, а города, которые знали даже малыши-школьники. В середине месяца взвились красные флаги над Ростовом, Ворошиловградом, Харьковом.

Не было человека, который не чувствовал бы себя участником свершавшихся событий. И даже те, кто не работал, — многодетные матери, многолетние старики, — знали: если не они сами, то их близкие куют оружие или разят им врага.

Февраль был богат событиями и на заводе. Правительство наградило более двухсот рабочих и инженеров орденами и медалями, а завод — орденом Ленина.

Ротов, Мокшин, Егоров, Кайгородов, Макаров и Пермяков получили ордена Трудового Красного Знамени. Василий Шатилов с гордостью прикрепил к пиджаку орден Красной Звезды и был несказанно рад тому, что его заслуги приравнены к боевым.

В последний день февраля на заснеженной площади перед проходными воротами собралась многотысячная толпа. Трем цехам завода — второму мартеновскому, сортопрокатному и транспортному — должны были вручать переходящие знамена Государственного Комитета Обороны.

С утра дул ветер, обжигал морозом лица, колол снегом глаза, а к концу смены, когда толпа рабочих, вышедших из завода, смешалась с собравшимися ранее и на площади стало тесно, вдруг, расплавив тугое пепельное облако, выглянуло солнце, словно для того, чтобы осветить торжество.

На большую, украшенную кумачом трибуну, сделанную специально для этого праздника, поднялись представители военного командования, наркомата, руководители завода и рабочие. Короткие и горячие речи, усиленные репродукторами, доносились во все уголки площади.

Наступила торжественная минута вручения знамени. К генералу армии подошел Пермяков, стал на одно колено, поцеловал край алого полотнища, поднялся и, приняв знамя, взволнованно сказал:

— Коллектив мартеновцев обязуется удержать это знамя до окончательной победы над фашистской сворой!

— У нас оно будет! Отберем! — закричали стоявшие группой неподалеку от трибуны мартеновцы первого цеха.

Пермяков несколько мгновений с гордостью смотрел на них, похоже было — собирался сказать еще что-то, но потом, махнув рукой, отошел в сторону.

Знамя, завоеванное сортопрокатчиками, принимал вальцовщик Первухин. Он обнял генерала, вручавшего знамя, и только тогда взялся за древко.

— От имени прокатчиков клянусь помогать нашей доблестной армии не только нашими рабочими руками, но и рабочей смекалкой. И не только на нашем заводе, но и на других…

Мысль Первухина понравилась Гаевому, он проводил вальцовщика сдержанной улыбкой: «Слов мало, а мыслей много, но не в словах дело…»

Машинист транспортного цеха подошел к знамени озабоченный.

— Наша задача ответственнее, чем у прокатчиков, — спокойно произнес он и переждал гул, возникший в толпе. — Сдаст темпы четвертый прокатный, знамя могут забрать другие прокатные цехи, а транспортный цех у нас один, и если мы сплошаем, наше знамя уйдет на другой завод. Пожелаем же всем транспортным цехам металлургической промышленности Союза работать хорошо, но первого места не уступим.

Митинг закончился, над головами поплыли знамена. Два полотнища двигались в сторону Дворца металлургов, одно — к заводским воротам.

— Пермяков! — крикнул Ротов, задержавшийся на трибуне. — Знамя несите во дворец.

— Сами знаем, куда нести, — задорно ответил Иван Петрович. — Цех завоевал — цех им и распорядится.

Весть об освобождении донецких городов — Краматорска, Славянска и Ворошиловграда — всколыхнула эвакуированных. Появились новые беспокойства: как будут отпускать — всех сразу или поочередно, дадут эшелоны или каждому придется добираться самостоятельно и как будет расти уральский картофель на донецкой земле.

На имя директора ежедневно поступали заявления от эвакуированных о расчете. Особенно горячились то, у кого в Донбассе остались родные, — живы ли они, не угнаны ли на чужбину?

Ротов подписал расчеты нескольким рабочим из Ворошиловграда. Когда же заявления хлынули потоком, запретил их принимать, но они все равно поступали по почте.

Одним из первых в мартене забеспокоился об отъезде Дмитрюк. Макаров вызвал каменщика к себе, поговорил с ним. Старик взял свое заявление обратно, но не бросил, не порвал, а свернул и бережно положил в записную книжку.

— Воля ваша, товарищ начальник, — угрюмо сказал он и пожевал губами. — Повременю. Только ждать не хочется. Потом в сутолоке трудно будет. Хорошо бы: фашисты сегодня из города, а я завтра в город да в цех — посмотреть, что с печами сталось. У меня их размеры вот где, — старик показал пухлую потрепанную записную книжку. — Чертежи-то сгорели, а тут все есть, что касаемо каменной кладки.

Увидев, что книжка не произвела на Макарова должного впечатления, он обиженно посмотрел на начальника.

— Вы, Василий Николаевич, домой собираетесь или решили тут оставаться? Тут славно… одиннадцать месяцев зима, а все остальное — лето.

У Макарова заныло сердце. Вспомнил он свою квартиру, большую, но уютную, детскую комнату Виктора, заваленную игрушками, вспомнил Елену такой, какой она была там, счастливую и веселую.

— Так, значит, не думаете? — переспросил Дмитрюк.

— Я буду там, где скажут, — выдавил из себя Макаров. — Сам проситься не стану…

— Эх, не патриот вы Донбасса! — Старик вздохнул, печально покачал головой. — Но ежели так, то хоть нам поперек дороги не становитесь.

Дмитрюк грустно заковылял по цеху. «Потерплю, — рассуждал он, — но как только завод освободят, в тот же день — на поезд. Шут с ним, с расчетом! Пенсионера задерживать не станут. Деньжата на дорогу есть, а там заработаю». Но обида на Макарова все-таки залегла в душе, и хотелось поделиться с кем-нибудь из земляков. Он подошел к Шатилову.

Василий следил за струей жидкого чугуна, сливаемого в желоб.

— Когда домой поедем, Вася?

— Домой? — Шатилов просиял: это слово всегда наполняло его душу радостью. — Как дадут команду — так и поедем.

— А если не дадут?

Шатилов любовно посмотрел на печь.

— Куда от этой красавицы убежишь? У нас таких нету.

— Тебя не эта красотка держит, а пермяковская, — взорвался Дмитрюк и нахмурил сросшиеся кустистые брови. — От этой ты бы сбежал!

— Тише! — крикнул Шатилов, и Дмитрюк даже пригнулся от его окрика, но, подняв глаза, увидел, что Василий грозит машинисту, слишком резко наклонившему ковш.

Отойдя от Шатилова, Дмитрюк встретил слонявшегося по цеху Бурого.

— А ты?

— Что я? — растерялся Бурой, почему-то боявшийся этого грозного деда.

— Здесь останешься или в Донбасс?

— Что вы, Ананий Михайлович. Как только завод освободят, в первый тамбур, на крышу, на паровозную трубу даже. Да-а… Я и заявление о расчете не подаю, знаю, что не отпустят. «Куда тебе? Детей-жены нету», — и тому подобное и прочее. Там пусть ищут, а найдут — назад не воротят. Резонно говорю?

Дмитрюк ушел успокоенный. Хорошо, что не все так думают, как Василий, а то и цех некому будет восстанавливать.

Шатилов расстроился: больно задел его Дмитрюк, напомнив об Ольге. Он задумался и не сразу заметил, как привезли второй ковш чугуна. Огненная струя тяжело хлынула в желоб, засыпав искрами площадку, и снова приковала его внимание.

Макаров сказал Дмитрюку правду: его не особенно тянуло в Донбасс. Он уже привык к коллективу цеха, сжился с людьми. Сталевары трех большегрузных печей с каждым днем работали увереннее, смелее, все больше выплавляли стали. «Вот дам в этом году миллион тонн, — думал Макаров, — отрапортую, а тогда, может, и попрошусь в Донбасс».

Ничего не говорила об отъезде и Елена — она даже не могла представить себе возвращение на старую квартиру, где все живо будет напоминать о сыне. Последнее время Елена замечала, что муж нежнее стал относиться к Вадимке, уделял ему больше внимания, привозил игрушки, сделанные в цехе, — то самолет, то паровоз. Игрушки быстро исчезали — Вадимка уносил их в детский сад. Тогда Макаров стал возить игрушки чаще, и постепенно еще один сад заполнился Петиными изделиями. Василий Николаевич попытался было оплатить Пете его труд по нарядам, но мальчуган обиделся и решительно отказался.

— Это моя общественная работа, — заявил он. — Одного мне только хочется: посмотреть, как ребята ими играют.

Просьба была выполнена, и Петя посетил детский сад.

Елена рассказывала потом мужу, что он пришел с важным видом инспектора, осмотрел все комнаты, заглянул даже на кухню. Ознакомившись с общим распорядком, он принялся проверять одну за другой игрушки и остался крайне недоволен: у грузовика отлетело колесо, у паровоза — труба, а у истребителя не было шасси, и он ползал на брюхе, как планер. Достав толстую, почти как у Дмитрюка, записную книжку, Петя составил подробную «дефектную ведомость», а назавтра принес недостающие части и начал приделывать их.

Малыши прекратили игры и затаив дыхание следили за великим мастером. На этот раз они его долго не отпускали — просили сделать то бронепоезд, то крейсер. Петя набрал заказов на добрый квартал вперед и ушел, оставив заведующей номер телефона плотницкой мастерской, чтобы могла вызвать его, если какая-либо игрушка поломается.

Макарова Петя упрекнул:

— Надо было, Василий Николаевич, поставить меня в известность, куда игрушки идут. Я бы их прочнее делал.

Пока Петя заготовлял детали нового самолета, плотники еще терпели, но когда начал крепить крылья к фюзеляжу и в помещении негде стало повернуться, выпроводили его во двор. В самолете умещались два малыша, причем на долю переднего выпадало блаженство крутить длинную ручку, на которую, как на ось, Петя насадил пропеллер.

Петя произвел на Вадимку неотразимое впечатление: «Такой маленький, а какие игрушки делает! Вот папа приедет, я их познакомлю».

Всякий раз, когда Вадимка вспоминал теперь отца, Елена ловила непонятную грусть в глазах мужа. Она не знала, что Василий Николаевич получил письмо от Крайнева, в котором тот сообщал, что находится на излечении в партизанском госпитале, чувствует себя плохо и не уверен, останется ли жив. Он просил пока ничего не говорить сыну, не волновать зря ребенка. Василий Николаевич никому ничего не сказал, даже Гаевому, опасаясь, что тот поделится с женой и этого будет достаточно, чтобы узнала Елена.

Первое время после приезда Нади Елена часто бывала у нее, но вскоре убедилась, что подруга ни в утешении, ни в заполнении досуга не нуждается.

Скучать Надя не умела. На письменном столе быстро вырос столбик книг по медицине. Тренируя левую руку, она подолгу занималась чистописанием, терпеливо, как первоклассница, выводя буквы.

Когда Надя окончательно пришла в себя после госпиталя, она отправилась в горздравотдел и попросила дать ей возможность прочитать несколько лекции о методе Неговского, позволяющем в ряде тяжелых случаев предотвращать смертельный исход операции. Она ничуть не сомневалась в том, что предложение ее будет встречено доброжелательно.

Но заведующая горздравотделом сама разобраться в методе не смогла, посоветоваться с подчиненными постеснялась и отказала наотрез до получения указаний из вышестоящих инстанций.

Немного поразмыслив, Надя принялась писать статью в газету. Целая неделя ушла на то, чтобы изложить малоразборчивыми каракулями, которые выглядели хуже любых детских, на нескольких страницах бумаги материал кратко и доступно каждому.

Редактор районной газеты с интересом прочитал статью, обещал поместить ее в одном из ближайших номеров, но потом начал изворачиваться: то просил доказательств, что это не военная тайна, то требовал чью-то (он сам не знал чью) визу, согласовывал статью в горздраве, потом послал в облздрав, где она потонула в архивах, и в конце концов отказался напечатать, мотивируя тем, что не было в его практике случая, когда о крупном открытии впервые сообщала районная газета.

Помощи у мужа Надя не просила — предпочитала воевать в одиночку. Не медля больше ни одного дня, она выехала в областной город, приготовившись к упорной, длительной борьбе во всех организациях, но вернулась оттуда неожиданно скоро.

Торжественно вручив свежий номер газеты со своей статьей мужу, она благодарно посмотрела на него.

— Ну и молодец ты, Гришенька!

— Я-а? — пожал плечами Гаевой, делая вид, что он тут ни при чем.

— Не скромничай! Твой звонок в обком подействовал. И я, по совести, не ожидала от тебя такой прыти. Думала, постесняешься, как бы не упрекнули в протекционизме.

— На всякий роток не накинешь платок, — сказал Гаевой, любуясь оживленным лицом Нади. — Смешно не помочь новатору только потому, что он является моей женой.

Никаких внешних перемен в жизнь Гаевого возвращение жены с фронта не внесло. Надя не умела создавать в доме семейного уюта. Они и в Донбассе жили по-студенчески: обедали в столовой, на ужин — бутерброды да чай. Для домашних забот у Нади никогда не было ни времени, ни желания. Но внутренне Григорий Андреевич преобразился. Выдержка уступила место глубокому душевному равновесию, и теперь он успевал за день сделать гораздо больше, чем раньше, словно освободилась в нем та часть воли, которая постоянно расходовалась на борьбу с тоской, с тревожными мыслями, на усилия скрыть ото всех свое состояние. Только боль за жену порой пронизывала его сердце, но Надя, как могла, смягчала эту боль. Она держалась прекрасно. Ни разу с ее губ не сорвалась жалоба на свою судьбу, и Григорий Андреевич не знал — хорошо это или плохо. Может быть, оставаясь в одиночестве, она предастся горестным мыслям. Так уж лучше бы поплакалась ему.

2

Через несколько дней после митинга к Гаевому в партком зашел Первухин. Он был небрит, утомлен и выглядел постаревшим.

— Ну как, товарищ парторг, здорово я с выступлением напутал?

— Нет, не напутал, но, признаюсь, я не понял, как вы слова свои делом подкреплять думаете.

— Если поможете — подкрепим и делом, а не поможете — другого помощника искать придется. Был я недавно на танковом заводе, в бригаде по проверке соцдоговора. Ходили по цехам. Наша работа сложная, а их куда сложнее. И есть у них одно место узкое. Из-за него почти готовые танки стоят. Даже пушки из башен торчат, а танки, — Первухин провел рукой по столу, — прямо вот так в ряд и стоят. Понимаете, квадрат, который мы им катаем, большой обработки требует. Сорок станков у них занято, и все равно не успевают. Посмотрел я внимательно на продукцию из-под строгального станка и подумал, что такой профиль прокатать удастся и он никакой дополнительной обработки не потребует. С народом посоветовался — тоже, говорят, сможем. Вы понимаете, какая это помощь? И танки прямо из цеха на платформы, а с вагонов — на позиции, да фашистов по заднице.

— Можете начертить профиль?

— Зачем чертить? Я эскиз захватил. — Первухин достал из кармана замасленный, со следами пальцев лист синьки.

Гаевой внимательно рассмотрел чертеж.

— Сложный профиль.

— Сложный, верно. Такого мы еще не катали. Ударит он нас здорово и по плану и по карману. Весит в два раза меньше, чем квадрат, а мороки будет много. Но их облегчит, спасет прямо. Я, может, нехорошо сделал. Там, на заводе, подал мысль, что такой профиль мы, возможно, прокатаем. Они за это ухватились. Рабочие меня к главному технологу потащили. Скоро к нам приедет.

— Нет, отчего же, это неплохо, — успокоил вальцовщика Гаевой. — Вот если обнадежили зря…

— Так будете помогать? — настаивал прилипчивый Первухин.

Гаевой задумался. Стыдно не помочь, но не так легко убедить Ротова помочь другому заводу во вред своему. Он взглянул на вальцовщика — как ему объяснить? — и спросил:

— А вы почему ко мне пришли? Есть бюро изобретательства, есть директор завода, главный инженер.

Первухин бросил лукавый с прищуром взгляд, с живостью затараторил:

— БРИЗ для своего завода старается, директор тоже для своего завода радеет, а главный сам не решит. Заводу от такого профиля явный ущерб — кто на это согласится? Так будете помогать или нет?

— Помогать — да, — ответил Гаевой, — а продвигать беритесь вы. Вам даже удобнее — инициатива снизу.

— Значит, мне самому к директору идти?

— Я на танковом не был, ничего там не видел и не знаю. И для чего мне переводить с русского на русский? Застрельщиком будете вы. Не заладится — приходите, помогу всеми силами.

Беседа с директором была тягостной. Как ни сгущал краски Первухин, рисуя положение на танковом, его рассказ не вызвал у Ротова живого отклика.

Ротов взял эскиз, сунул его в папку, пообещал подумать, и Первухин понял, что еще не раз придется заходить сюда, доказывать, увещевать, требовать.

Хотя Первухину и показалось, что парторга не особенно заинтересовало его предложение, он все же позвонил ему и сообщил о состоявшемся разговоре.

— Подождем, — лаконично ответил Гаевой.

Это окончательно вывело вальцовщика из себя. «Три дня подожду, — решил он, — а потом писать буду во все концы».

Однако писать никуда не пришлось. В тот же день к Ротову явились представители военного завода. Разговор был непродолжительный, но бурный. Главный технолог, совсем еще молодой для своего звания полковника, не просил, а требовал. Начальник механического цеха, майор лет пятидесяти, в споре участия не принимал. Свалившись в кресло, он тут же задремал.

— Вы что, спать сюда пришли? — обозлился Ротов.

Майор приоткрыл неповинующиеся глаза, пробормотал извинение и тотчас заснул снова.

— Человек изнемог, — взял его под защиту полковник. — Заведует участком, который лимитирует выпуск танков. Этому участку вы обязаны помочь.

— Почему обязан?

— Потому что можете.

Ротов рассмотрел чертеж — такой сложный профиль никогда еще никто не катал.

— Делать не будем, — сказал он твердо, возвращая чертеж.

— Почему?

— Не можем.

— Заставят — сможете.

— Может, меня заставят целиком танки делать, а вы будете только свою марку ставить? Прислали представителей: один кричит, другой дрыхнет.

— Будете катать! — Полковник бросил чертеж на стол и, забыв по горячности о своем спутнике, крупным шагом вышел из кабинета.

Майор блаженно похрапывал, опустив голову на грудь. «Заработался человек», — сочувственно подумал Ротов, не зная, что с ним делать.

Дверь приоткрылась, и полковник, заглянув в кабинет, окликнул спящего. Майор, превозмогая сонливость, захлопал примятыми веками, недоумевающе огляделся — не сразу, видимо, понял, где он и что с ним. Но, увидев полковника, вскочил и, на ходу поправляя китель, поспешил за ним.

Через десять минут оба представителя сидели у Гаевого. Майор и здесь задремал в кресле, полковник возмущался отказом директора, а парторг внимательно слушал, поглядывая на развернутую синьку, словно видел ее впервые.

— Я требую ясного ответа: примет завод наш заказ или нет? — горячился полковник.

— Не могу сейчас сказать, — хладнокровно ответил Гаевой. — Нужно с людьми посоветоваться.

— Чего там советоваться. Я сам технолог и знаю: профиль прокатать можно.

— Но я этого не знаю.

— Поговорите с директором.

— Сейчас это бесполезно. Человек он вспыльчивый, надо дать остыть. Вы уж очень напористо ведете себя, и мне понятно, почему вам не удалось договориться.

— А вы ведете себя как запуганная секретарша — прислушиваетесь к настроению, — едко сказал полковник.

— Если вы не умеете вежливо разговаривать, — не изменяя тока, внешне спокойно произнес Гаевой, понизив голос, — то прошу вас выйти отсюда.

— Майор! — в бешенстве крикнул полковник.

Тот с трудом приоткрыл глаза.

— Майора вы оставьте, — запротестовал Гаевой. — Я его отправлю в гостиницу. Отоспится — и мы продолжим разговор.

— Идемте, майор! — Полковник резко повернулся, сказал на ходу, из-за плеча, махнув рукой: — С этими людьми не добьешься толку.

Когда инженеры танкового завода ушли, Гаевой занялся детальным изучением чертежа.

Есть целый ряд производственных участков, о которых вспоминают только тогда, когда работа их расстраивается. Кто из цеховиков помнит о водоснабженцах и энергетиках, пока по магистрали течет вода, а по проводам — ток? Это стало обычным, как воздух, поступающий в наши легкие.

Такое же положение и калибровщиков. Чем лучше они работают, тем меньше о них говорят. Непосвященным в тонкости этой профессии кажется, что вовсе не трудно рассчитать, какие вырезы нужно сделать в валках, чтобы, задавая в них слиток, получить готовый рельс, балку или швеллер. Но вот осваивается новый профиль, и из валков выходит полоса металла, которую почему-то задирает вверх или вниз. Тогда вспоминают о калибровщике. От этого человека зависит судьба нового профиля, быстрота, а то и возможность его освоения. Калибровка до сих пор — это наука и искусство, основанное на большом опыте, а иногда — просто на технической интуиции.

Гаевой хорошо знал: скажет калибровщик «нет» — и профиль прокатан не будет.

В это же время и Ротов вертел в руках эскиз. Профиль напоминал собой гребенку с направленными в разные стороны зубьями. «С ума они сошли», — подумал Ротов, но на всякий случай вызвал к себе лучшего калибровщика завода Свиридова, положил перед ним на стол эскиз.

— Просят нас прокатать вот такую штуковину. Посмотрите, сможем ли? Мне кажется, нет. Проверьте и дайте свое письменное заключение.

— По-моему, не удастся, — сказал Свиридов, — но проверю расчетом.

Полковник оказался человеком не только вспыльчивым, но и настойчивым. О прокате профиля для танков Ротову звонили из обкома, из наркомата, из ЦК. Директор отвечал одно и то же: «Проверил сам. Технически невыполнимо».

Позвонил и нарком.

— Катать не сможем, — без тени колебания ответил ему Ротов. — Такого в металлургии еще не было.

— Многого в металлургии не было. И броню на блюминге не катали. Вы же катаете. С людьми советовался?

— Мое заключение проверяет калибровщик Свиридов.

— Поторопи его с расчетом.

3

Валерий спешил домой, не чувствуя под собой ног от охватившей его радости — через три дня он регистрируется с Ольгой. Она станет его женой, Ольгой Андросовой. Как все это получится в жизни? Вроде совсем недавно он, мальчик, думал о том, что когда-то женится, что у него будет самая красивая, всем на зависть, жена. А какая — он не мог представить себе, потому что о красоте судил больше по картинкам из книг и понимал, что картинки — одно, а живые люди — совсем другое. Туманно виделась длинная золотистая коса (без косы что за женщина), горделивая осанка и глаза такие, что от их взгляда хочется сотворить что-то необыкновенное. Но постепенно неземная красавица, фея, очеловечивалась. Мечталось уже, чтобы по контрасту жена была темноволосой, темноглазой и обязательно женственной. И вот среди многих девушек он выделил Ольгу.

Валерий вспомнил, как час назад он убеждал Ольгу принять его фамилию. Она конфузливо смеялась, отнекивалась — ну какая разница, — а он все-таки настоял на своем: моя жена — и фамилия должна говорить о безраздельной принадлежности мне.

Он ясно представил себе, как обрадуется мать, не перестававшая твердить, чтобы он не упустил эту прелестную девушку, лучше которой в городе, но ее мнению, не было. Последнее время Агнесса Константиновна то и дело расточала по адресу Ольги похвалы: красива, воспитана, даже трудно поверить, что она дочь простого рабочего. Прямолинейная, правда, до резкости, но это не беда, отшлифуется. Ей нравилось, что Ольга скромно, со вкусом одевается, а главное — то, что сама себе шьет. «Ну, где еще отыщешь такой клад? Своя портниха в доме», — не раз говорила она в семейном кругу.

Увидев сына, Агнесса Константиновна навзрыд заплакала.

— Что случилось? — Встревоженный Валерий подбежал к матери.

Она полулежала на диване, и отец тер ей виски карандашом от мигрени.

На столике Валерий увидел повестку из военкомата с вызовом на медицинское переосвидетельствование и понурил голову.

— А ведь мы с Олей в субботу регистрируемся…

— Какая тут женитьба, — проворчал отец. — В пятницу комиссия, а в понедельник уже могут отправить.

— Любовь перед этим не останавливается, — патетически произнесла Агнесса Константиновна, приподнявшись на диване. — Пусть женится. Будет знать, что у него жена. Хорошая, верная, любящая. Обязательно нужно сыграть свадьбу. Всякое может случиться. Вернется, не дай Господи, без руки, без ноги… А Ольга с ее серьезностью будет верной до конца…

— Мама… — перебил ее Валерий.

Агнесса Константиновна, внезапно оживившись, стала намечать гостей, а потом принялась вспоминать, какое высокое общество было на ее скромной свадьбе.

— Да… — глубоко вздохнул при этом Андросов-отец. — Иных уж нет, а те далече…

Мать с сыном начали делиться своими соображениями о подготовке к торжеству, а отец незаметно удалился в кабинет — в этом доме всеми делами вершила Агнесса Константиновна.

— Мама, о повестке Ольге я не скажу. Для чего омрачать ей эти дни?

— Боже тебя сохрани! Это само собой разумеется. Ведь ей благоразумнее не выходить теперь замуж. Она может отказаться. А любовь испытывать пока не стоит. Надо ее закрепить женитьбой, тогда никакие испытания не страшны.

Валерий появился на свет, когда Агнессе Константиновне уже минуло тридцать, и она баловала единственного сына как могла. Его желания беспрекословно выполнялись, он рос требовательным и эгоистичным. Правда, он был очень любознательным, рано пристрастился к чтению и, предоставленный в выборе книг самому себе, читал все, что попадалось под руку. Флобер, Мопассан, Бальзак, Жорж Санд были прочитаны им гораздо раньше, чем следовало. Отец иногда пытался возражать против такого «круга чтения» для сына, но Агнесса Константиновна смотрела на это сквозь пальцы. И естественно, что у мальчика складывалось убеждение, будто любовь — основное содержание жизни человека, единственное, что ее целиком заполняет.

Это убеждение бессознательно укрепляла в нем и мать. Сама не испытав большого чувства и многие годы тщетно о нем мечтая, она охотно в непринужденных беседах с приятельницами вспоминала молодые годы, флирты, увлечения и разные любовные истории многочисленных знакомых.

Агнесса Константиновна считала, что детям в малом возрасте не опасно слышать то, чего они не понимают, и не подозревала, что в памяти Валерия многое оседало и наслаивалось.

Отец Валерия, совершенно не занимавшийся воспитанием сына, был бы очень удивлен, если бы узнал, что и он влиял на формирование взглядов мальчика. Раболепно подчинившийся жене, ни в чем ей не перечащий, смирившийся со своей «сладкой каторгой», он вызывал такой протест в душе Валерия против ущемления мужского достоинства, что тот, боясь походить на отца, сознательно воспитывал в себе прямо противоположные черты: не подчиняться, а подчинять, не жертвовать, а требовать жертв, не столько любить, сколько быть любимым.

Жилось Валерию радостно и легко. В доме он никогда не видел ни в чем нужды. Он воспринял этот мир благоустроенным и спокойным, и ему казалось, что всегда так было и так будет.

В школе учился он тоже легко благодаря прекрасной памяти и незаурядным способностям, но относился ко всем наукам одинаково. У него не было нелюбимых предметов, но не было и любимых, и он удивлял даже своих товарищей отсутствием призвания к какому-нибудь определенному занятию. Сверстники Валерия в пятнадцать-шестнадцать лет уже намечали себе профессии, а он, даже сдавая выпускные экзамены в десятом классе, не знал, в какой вуз будет поступать. Ему было все равно, где и чему учиться.

— Поражаюсь я сыну, — жаловался тогда Андросов-отец коллеге по работе. — Я гораздо раньше него задумывался над тем, кем буду. В двенадцать лет, начитавшись Пинкертона, решил, что буду бандитом и не иначе как взломщиком сейфов, в четырнадцать, познакомившись с Конан-Дойлем, передумал, решил стать «носителем добра» — сыщиком. Воспитывал себя соответствующим образом, расшифровывал записки, написанные товарищами, интересовался методами следствия, судебно-медицинской экспертизой. Вот откуда пошло увлечение медициной, которое окрепло, когда поумнел. В шестнадцать лет я уже твердо знал, что буду врачом. А этот ничего не думает. Медицина его не привлекает вовсе, техника кажется сухой, геология — трудной, математика — нудной — «схоластическое цифроедство», гуманитарные науки, правда, интересны, но педагогом быть не хочет.

— Это участь многих избалованных детей, — вздохнул коллега.

4

Около трех часов ночи Гаевого разбудил осторожный стук. Приснилось? Нет, стук повторился, услышала его и Надя. Гаевой встал, открыл дверь. В коридоре стоял шофер директора, дюжий, широкоплечий парень, под стать хозяину машины.

— Леонид Иванович требует немедленно к себе.

— Что случилось? — встревожился Гаевой. — Я ему сейчас позвоню.

— Не звоните — телефон не работает. Жду вас внизу.

Теряясь в догадках, Гаевой оделся и спустился вниз. Дежурная по гостинице проводила его сонным взглядом и вздохнула вслед: «Ох, и работа у людей! То приходят среди ночи, то уходят под утро».

Замелькали уличные фонари, проносились мимо уснувшие дома с темными окнами. Шофер резко затормозил «эмку» у дома Ротова.

Несмотря на поздний час, дверь открыла Людмила Ивановна и, улыбаясь, проводила Гаевого в кухню.

— Садись, будем завтракать, — весело встретил его Ротов. На нем был старый ватный костюм и видавшие виды валенки.

Гаевой смотрел на него в полном недоумении.

Людмила Ивановна внесла валенки и старенький полушубок, положила на сундук.

— Это ваша амуниция, — сказала она Гаевому, считая, что муж уже все объяснил.

Только теперь Гаевой догадался.

— Окаянные! — беззлобно выбранился он. — Ну разве так делают! Хоть бы предупредили. Я в час ночи только лег.

— Садись, не сычи, — засмеялся Ротов и могуче хлопнул Гаевого по плечу. — Предупредили… Предупреди — так не поедешь, а сейчас тебе деваться некуда. Все равно ночь пропала. Если домой вернешься, до утра злиться будешь, сам не заснешь и Наде не дашь.

Сбросив кепку и пальто, Григорий Андреевич позвонил домой. («Внеочередная блажь. Директору, видишь ли, охота поохотиться».) Сев за стол, он увидел на стене нарисованных чернилами пузатых человечков и залился смехом.

— Тебе смешно, а нам слезы, — с деланным огорчением сказал Ротов. — В столовой все обои подобным орнаментом расписаны. Это когда Люда на эвакопункте пропадала. Мамы нет, папы нет, — вот они и развлекаются. И главное, до сих пор уверяют, будто так и было.

Выпили по рюмке разведенного спирта, закусили рыбными консервами и начали собираться. Валенки оказались Гаевому впору.

— Не забыл моего размера? — удивился он.

— Как же, помню. Всего на три номера меньше моего.

— А ружья? — спросил Гаевой, надев старый полушубок, полы которого спускались до щиколоток.

— Все уже в машине.

— Ни пуха ни пера! — крикнула вдогонку им Людмила Ивановна.

— Пух и перья будут у Гриши, — пошутил Ротов, намекая на то, что Гаевой стреляет значительно хуже его.

Уместились на заднем сиденье и мягко покатили.

Трассирующими пулями мелькнули уличные фонари, но вот свет фар стал ярче — выехали за город. Прямая бугристая дорога прорезала лес; беленым частоколом побежали по ее сторонам длинностволые березы, проглатываемые вдали темнотой. Редкие снежинки вспыхивали в лучах света, как электрические искры, от них рябило в глазах. Хорошо выглядит ночью заснеженная лесная дорога, облитая золотящим светом фар!

Машину сильно подбрасывало на ухабах.

— Держись покрепче, — посоветовал Гаевому Ротов, — а то крышу пробьешь головой.

Не снижая скорости, проехали километров двадцать, настороженно вглядываясь в осветленную даль. Вдруг два пятна — темное и светлое — медленно переползли дорогу, словно дразня своим спокойствием, и скрылись за обочиной.

Ротов встрепенулся. Шофер остановил машину, быстро выскочил из нее и побежал назад. Вернулся он с зайцем. Не говоря ни слова, будто добыча была самой заурядной, бросил зайца под сиденье и тронул машину.

— Как ты его? — изумился Леонид Иванович.

— На прошлой неделе он еще тут лежал, да мне машину лень было останавливать, — небрежно ответил шофер.

— Не бреши.

— Спать не нужно, Леонид Иванович. Охота!

— Да расскажи! — взмолился Ротов.

— Потом, на привале. Вы сами прошлый раз, когда я спросил, как везти, сказали: «Вези молча».

— Злопамятный. В прошлом году оборвал один раз, когда разболтался, — до сих пор помнит.

Вдали на дороге мелькнул заяц. Шофер остановил машину, сказал:

— Начались заячьи места.

Ротов достал из чехла двустволку, собрал ее, заложил патроны, перебрался к шоферу и открыл ветровое стекло. Холодный ветер ворвался в кузов.

— Не поедем, пока не скажешь, — заупрямился Ротов и положил руку на баранку.

— Это из случаев случай, — охотно откликнулся шофер, — его самого душило желание рассказать о необыкновенном трофее. — Лиса через дорогу зайца волочила, здоровущая такая, хвост один полметра. Даже когда мы мимо проскочили, не бросила. Удрала, только завидев меня. Продремали вы.

— Повезло… — с завистью протянул Ротов. — И знаешь, в чем еще повезло? В том, что Григорий Андреевич с нами. Ему поверят, а нам с тобой, как охотникам, нет.

— О-хот-ни-ки, — в тон ему раздельно проговорил шофер. — С начала войны первый раз выехали.

Он снова погнал машину. Встречный упругий ветер пробирался Гаевому в рукава, колючие снежинки били в глаза. Замерз нос, и Григорий Андреевич стал оттирать его, покряхтывая.

Из придорожных кустов выскочил заяц и, ослепленный светом фар, пружиня ногами, помчался вдоль дороги.

— Наш! — глухо сказал Ротов, вскидывая ружье к плечу.

Прижав уши, заяц летел вовсю, уходя от машины. Пока он был недосягаем для выстрела. Но вот шофер добавил газу, и расстояние между зайцем и охотниками начало медленно сокращаться.

— Бейте! — крикнул шофер.

Ротов выстрелил, но в этот миг машина подпрыгнула на ухабе, и он промахнулся.

Ветер бросил дым в лицо Гаевому. Он с удовольствием ощутил едкий, но приятный запах пороха.

Ротов выстрелил вторично. Заяц на ходу перевернулся через голову и замер. Резко вильнув в сторону, чтобы не переехать добычу, шофер остановил машину. Через несколько минут Леонид Иванович возвратился с зайцем и предложил Гаевому поменяться местами.

Гаевому не везло. Зайцы перебегали дорогу вдали, и ни один больше не попадался на свет фар.

Начало светать. Справа над изломанной линией леса по небу разливалась желтизна, и на светлом фоне замелькали ажурные верхушки берез. Голые веточки казались трещинами на небе. В дремотной лени перемигивались редкие звезды. Поглощенный впечатлениями, Григорий Андреевич не сообразил, почему шофер затормозил машину, но, взглянув на большую березу в стороне, увидел черные силуэты тетеревов. Ротов передал ему через плечо малокалиберную винтовку с оптическим прицелом.

Сдерживая давно знакомую дрожь в пальцах, Гаевой прицелился. В кружке прицела птицы сразу приблизились, стали крупными.

— Нижнего, нижнего, — прошипел Ротов.

Григорий Андреевич подвел вертикальную линию прицела под птицу, выждал, когда винтовка замерла, и нажал спуск. Было странно, что после почти неслышного выстрела большая птица перевернулась на ветке и мягко упала в снег. Остальные тетерева, склонив головы, с удивлением смотрели вниз.

Гаевой прицелился в другого тетерева, но дрожь в пальцах усилилась. Птица прыгала в кружке из стороны в сторону. Целился он долго, Ротов затаил дыхание. Пуля ударила в ветку, посыпался тяжелый снег. Тетерева сорвались с места и улетели.

— Эх, марала, трех упустил! — не смог скрыть досады Ротов. — По одному можно было всех перебить. Вылазь! Моя очередь.

Гаевой пошел поднимать дичь. Распластав крылья, на снегу лежал большой косач.

На отдых расположились в бревенчатой охотничьей избушке, заваленной по окна снегом. Ротов блаженствовал после трудов, развалившись на широкой скамье. Подушку ему заменила охотничья сумка. На другой скамье примостился Гаевой. Он подложил под голову валенки и лежал с закрытыми глазами. Заснуть не удавалось — мешал шум прогреваемого шофером мотора.

— Гриша, — тихо окликнул Ротов.

— Да.

— О чем думаешь? О заводе?

— Нет.

— Вот и хорошо. О заводе сегодня думать запрещено. Надо же хоть на один день отрешиться от всех забот и отдохнуть. — Но через минуту снова спросил: — Гриша, а почему ты скрыл от меня, что Шатилов на фронт убегал?

— Это тебе знать было не обязательно. Проступок этический, дисциплинарному взысканию не подлежит… Одаренный он малый, оказывается. Художник. Нигде не учился, а техника блестящая. Видел рисунки. Послать бы его после войны в художественное училище.

— Ну вот еще! — проворчал Ротов. — Сталевар он тоже талантливый, и трудно сказать, какой из его талантов нужнее.

— Утилитарист ты. Я считаю, что сталеваром может стать каждый, а художником — попробуй. Завидую таким людям! Сам бесталанным родился. Когда-то на ливенке учился играть и то не выучился — дальше «саратовских страданий» не пошел.

— Даже охотничьего таланта у тебя нет, — поддел Ротов. — Как вылазка наша нравится?

— Не особенно. Директорская охота. Браконьерская. Из окна машины природы не видно.

— Пойди полазь по пояс в снегу — насмотришься. — Ротов умолк, но лежал неспокойно, то и дело грузно ворочался на скамье.

«Ишь, черт, укусил походя: «Даже охотничьего таланта нет!» Не прав он, к чему-то и у меня талант кроется, — думал Гаевой. — Бесталанных людей не существует, но не каждый найти себя умеет, и от этого столько бед в жизни. Выберет себе человек дорогу не по призванию, а по моде, по схеме — сколько таких! — потом и сам мучается, и других мучает. Бухгалтер бы из него получился — цены не было бы, а он в школе детей калечит. Буцыкин вот в инженерах ходит, да еще с претензией на научного работника, а этому проныре агентом по снабжению быть, доставалой. Вот Леонид, несомненно, талантливый директор, но шлифовать его нужно, и шлифовщик должен быть хороший. А я?»

Под Ротовым потрескивала скамья, Гаевому надоел этот скрип.

— Кусает тебя что, Леня?

— Нет, мысли одолели. Соображаю, каким должен быть директор при коммунизме.

— И как? Получается?

Ротов не видел лица Гаевого, но чувствовал: улыбается.

— С трудом.

— Не мудрено. Через ступеньку перешагиваешь. Еще не уразумел, каким ты при социализме должен быть. Много мусора к тебе пристало, и отряхнуться от него не хочешь.

— Какого мусора? Это ты о моих воображаемых пороках? Оставь их в покое. Пороки всех времен и народов, вместе взятые, никогда не сравнятся со злом, причиненным одной войной.

— Ух ты, теоретическое обоснование под себя подводишь!

— Не я. Двести лет назад Вольтер это сказал. Война, понимаешь, а ты о пустяках. Я по укрупненным показателям живу.

— Укрупненные показатели тоже из мелочей складываются. Обидеть человека — подумаешь? Пустяк для тебя. А обидел одного, другого, третьего — вот и весь коллектив на тебя в обиде. Нет, не чувствуешь ты человека, Леонид, не веришь в него.

— Я не верю? Да кто у меня план выполняет?

— Вот-вот! Как исполнителей ты их признаешь. Но ведь это еще и творцы, и в душу надо уметь заглянуть.

Ротов резко поднялся.

— Я мужик крутой, Григорий. Ты мне уже немало крови испортил. Если еще и тут заедаться будешь — сяду в машину и уеду. Добирайся пехом. За двое суток и природой налюбуешься.

— Остер топор, да сук зубатый. Далеко не уедешь. Шину прострелю. Шина не тетерев, попаду.

Вошел шофер, отряхнулся от снега, подбросил дров в печь и уселся тут же на полу. Тихо стало. Только весело потрескивали дрова в печи да шипел поджариваемый на вертеле тетерев. Закопченную стену тускло освещали оранжевым светом холодные лучи мартовского солнца.

5

— Я так счастлива, так счастлива!.. — воскликнула Ольга, вбегая в столовую Андросовых. Она закружила по комнате Агнессу Константиновну, расцеловала свекра и внезапно опустила голову, смущенная такой необычной для нее экзальтацией, хотя не видела в этом ничего предосудительного. Разве это не самый счастливый день в ее жизни, когда хочется обнять весь мир и говорить, говорить какими-то особыми словами, вложив в них всю свою нежность, всю силу своих нерастраченных чувств!

— Что вы так долго? — спросил Андросов. — Заходили куда?

— Нет, просто очередь там. Одна девушка регистрирует и браки, и рождения, и смерть.

Незадолго до прихода гостей Валерий протянул Ольге повестку.

Ольга пробежала глазами — и остолбенела.

— Получил еще в среду, но не хотел тебя тревожить. Ведь это ничего не могло изменить, правда? — Валерий выжидающе помолчал и виновато улыбнулся. — Повоюю. Вернусь с орденами, они мне, право, пойдут.

Тяжело вздохнув, Ольга опустилась на стул, чуть ли не шепотом сказала:

— Не думала, что придется нам так скоро расстаться…

Валерий провел рукой по ее волосам, поцеловал повлажневшие глаза. Тронуло, что Ольга ни в чем его не упрекнула.

— Прости меня, Оленька. Все вышло иначе. Дали отсрочку на год. Целый год у нас впереди.

— Ах, все-таки отсрочка? — лицо Ольги посветлело. — Почему же ты так странно шутишь, Валерий? Тебе что-то изменяет чувство такта. Отсрочку дали из-за учебы?

— Н-нет… — протянул Валерий. — Понимаешь, оказывается, у меня что-то в легких… — Услышав звонок в передней, он поспешно вышел открыть дверь.

В этот вечер Шатилов поджег свод.

Еще перед уходом на завод он почувствовал себя нездоровым. До половины смены работал хорошо, но, когда началось плавление и шлак поднялся толстой шубой, понял, что печь перестала повиноваться ему. Он добавлял газа — пламя становилось коптящим, вяло поднималось к своду, лизало его; добавлял воздуха — превращалось в короткое, яркое, острое, как в автогенной горелке.

Василий уже плохо соображал, что делает. Все отчетливее рисовалось ему, что происходит в это время у Андросовых, как блестят у Ольги глаза, каким счастливым чувствует себя рядом с ней Валерий. Не знай он Валерия, не встречайся с ним — соперник вставал бы в его воображении расплывчатым, особых примет не имеющим, а сейчас он видел все с такой предельной ясностью, словно сам присутствовал в комнате, где никогда не был.

Когда Василий отогнал от себя навязчивые мысли, одна за другой всплывающие в разгоряченном мозгу, и взглянул на свод, было уже поздно. Огромные сосульки, толщиной в руку, свесились со свода и опустились в шлак. Шатилов закричал так, словно его ранили, бросился к рукоятям управления, скантовал газ и пристудил печь; потом в отчаянии принялся длинным крюком ломать сосульки. Этой работы ему хватило надолго. Плавку он так и не выпустил.

Весь остаток смены он мучительно думал о рапорте. Что он скажет? В первый раз свод на его печи поджег подручный. Тогда начальник цеха не обвинил его, понял, как это произошло, а сегодня? Если Макаров снимет его с работы и пошлет на погрузку мусора — возражать будет нечего.

Перед рапортом Макаров осматривал печи. Увидев шатиловское «художество» и не поверив своим глазам, он взглянул на сталевара, снова на свод и опять на сталевара.

— Чей поджог?

— Мой, — отводя глаза в сторону, ответил Шатилов.

Что кричал Макаров, Василий уже не разбирал: все слова слились для него в какой-то страшный поток.

На рапорте он испытывал жгучий стыд. С него, лучшего сталевара цеха, начальник распорядился удержать одну треть месячного заработка в частичное возмещение нанесенного материального ущерба.

Когда Шатилов возвращался домой, празднество в доме Андросовых уже близилось к концу. Подруги Ольги и товарищи Валерия разошлись, остались только Пермяковы да приятель отца Валерия — врач Могильный.

Иван Петрович понимал, что пора уходить, но никак не мог заставить себя подняться. Улучив момент, он шепнул жене:

— Вот и осиротели мы с тобой, Аннушка. Думал, что сына в дом возьмем, а вышло — и дочь отдали.

— Уж и осиротели… В одном городе живем. — Анна Петровна привстала: — Пора, что ли?

— Вот как этот балагур уйдет. — Пермяков показал глазами на Могильного.

Ему был противен этот пьяненький человечек с короткими ножками, огромной головой, которая, казалось, перевешивает туловище, и багровым грушевидным носом.

Врач, похоже было, и не собирался уходить. Он не сводил с Ольги масленых глаз, сонливо прикрытых дряблыми веками, и все время сыпал анекдоты. Андросовы наперебой угощали его, называли не иначе как «дорогой» и вообще относились с непонятным подобострастием.

Когда Ольга подошла к трюмо поправить волосы, Могильный, пошатываясь, приблизился к ней.

— Что вы на меня так недобро посматривали? — спросил он вкрадчиво, подслащенным голосом. — Не нравлюсь, вижу. Стар, лицом неказист и фигурой не вышел. Зато сердце… Не будь у меня такого сердца, Ольга Ивановна, не сидеть бы вам сегодня за свадебным столом. Слезки лили б, да-с.

Брови Ольги напряженно поползли вверх и, уловив в этом непроизвольном движении не то удивление, не то готовность слушать его, Могильный спохватился и поспешно отошел.

— Что он тебе говорил? — поинтересовался Валерий, как только Ольга подсела к нему.

Могильный чуть склонил голову в их сторону: навострил ухо.

— Молол что-то насчет своего доброго сердца, — небрежно ответила Ольга, но тревожное и вместе с тем заискивающее выражение лица Валерия удивило ее.

Выйдя вслед за Агнессой Константиновной в кухню, Ольга как бы невзначай спросила:

— Кто этот Могильный?

— Не сердитесь на него, Оля. Он милый, но очень несчастный в личной жизни человек. Жена — ординарная особа с беспокойной натурой. Ну, понимаете… шокирует его. И работа у него адская. Рентгенолог. При военкомате.

У Ольги от страшной догадки закружилась голова, в хаотическом нагромождении поплыли перед глазами все предметы. Так вот как досталась Валерию отсрочка! Устроили… Да, да, устроили. «А Валерий? Может быть, он не знает? — ухватилась она за единственную спасительную надежду. — Безусловно, не знает, не может знать». Но тотчас вспомнила, как насторожился Валерий, услышав от нее слова врача о добром сердце, и все предположения подтвердились с неопровержимой очевидностью.

Лишь только Агнесса Константиновна унесла гостям вазу румяного хвороста, Ольга бросилась в переднюю, схватила шубу и, не надев ее, не закрыв за собой дверь, в отчаянии побежала по улице прочь от этого дома.

Было мучительно больно и стыдно. «Это страшно. Это страшно», — повторяла она почти машинально, еще не осознав по-настоящему того, что произошло. Все спуталось в ее сознании, спуталось в сердце, перед глазами беспорядочно мелькали малоотчетливые картинки — девушки-студентки в светлых платьях, поздравления, поцелуи, комната загса и они, чинно и смущенно стоящие у регистрационного стола, елейно-саркастическая физиономия Могильного.

Уже пересекая главный проспект, она внезапно остановилась: показалось, что разговора с Агнессой Константиновной не было, что все это почудилось… Нет, он был, этот разговор. Но что, если вывод она сделала неверный? Не может Валерий, ее Валерий, быть таким… Ведь не щадил он себя тогда, бросившись в водоворот? Почему он сделал это? Неужели только потому, что боялся уронить себя в ее глазах? Значит, из-за нее рисковал жизнью. Потому что любил. А Родина не дорога ему?

— Жена дезертира? — стоном вырвалось из груди, и Ольга испуганно обернулась — показалось, кто-то другой с презрением бросил эти беспощадные слова. Безумно захотелось одного: не испытывать больше этой мучительной боли, лечь, закутаться с головой и заснуть. Скорее заснуть. Но где? Домой идти нельзя. Сейчас туда прибегут отец, мать, Андросовы и Валерий! Ее передернуло при мысли о встрече с ним. Пойти к подруге? Нет. Что ей сказать? И что вообще говорить в институте?

Торопливые шаги прохожего, недоуменно смотревшего на девушку, стоявшую на ветру с шубой в руках и непокрытой головой, вывели Ольгу из оцепенения. Она набросила на плечи холодную шубу и только теперь ощутила, что дрожит всем телом. Беспомощно оглянулась.

Невдалеке темным силуэтом на фоне освещенного огнями завода вырисовывалось здание инженерно-технического общежития. Ольга направилась к нему, зашла в вестибюль, попросила у дремавшей дежурной разрешения позвонить по телефону и набрала номер Андросовых. Ей долго никто не отвечал. «Наверное, на улице ищут». Потом она услышала голос Агнессы Константиновны. Собрав все силы, стараясь быть спокойной, Ольга сказала, что с Валерием у нее все кончено, и повесила трубку.

Дежурная оказалась человеком чутким. Когда Ольга, движимая непреодолимым желанием спрятаться от всех, попросила разрешения пересидеть до утра в вестибюле, она молча взяла ее за руку, отвела в кабинет заведующего общежитием и уложила на диване.

Утром Ольга застала отца собирающимся на завод. Иван Петрович сказал дочери много ласковых, успокаивающих слов, нежно поцеловал и, уходя, бросил на жену многозначительный взгляд: смотри, мол, не расходись. Но предупреждение было излишним. Анну Петровну так потрясло случившееся, что она притихла и только вздыхала.

В институт Ольга не ходила, стала неразговорчивой, замкнулась в себе. Напрасно Иван Петрович старался наладить прежний тон семейных отношений. Ничего не помогало. Дочь ни разу не обрадовала его улыбкой.

За эти дни Ольга возмужала, повзрослела, угрюмая сосредоточенность не сходила с ее лица. Но она нашла в себе силы держаться мужественно, не впала в свойственное молодости отчаяние, когда все кажется безвозвратно потерянным, а жизнь — пошлой, ненужной. Человек, прошедший долголетний путь, видавший горе и радость, не так легко поддается унынию.

Временами Ольга успокаивалась. Тогда ей казалось, что ничего страшного не случилось, что она неправильно истолковала факты и произошло недоразумение. Придет Валерий, все объяснит, и она поверит всему, что он скажет, лишь бы только снять этот страшный, навалившийся на нее груз.

Но Валерий не шел и этим окончательно подтвердил свою вину.

А у Андросовых по вечерам заседал семейный совет. После работы сюда приходил насмерть перепуганный Могильный и умолял что-нибудь предпринять для спасения всех.

— Если она решилась убежать со свадьбы, то может решиться и на большее, — доказывал он. — Переосвидетельствуют вашего птенчика, а он здоров как бык. Тут уже двух мнений быть не может. Тогда всем нам несдобровать. — И он уговаривал поочередно то Валерия, то Агнессу Константиновну пойти к Пермяковым упросить не предпринимать серьезных шагов.

Валерий наотрез отказался, а Агнесса Константиновна считала, что ее вмешательство ни к чему доброму не приведет.

Пока старшие строили планы, как выпутаться из создавшегося положения, Валерий отмалчивался, но когда они, так ничего и не придумав, впали в отчаяние, в раздражении сказал:

— Да перестаньте вы трястись. Противно просто. Никуда Ольга не пойдет и никому не заявит. Такие вещи делаются в состоянии аффекта. А я решил: завтра иду в армию добровольцем.

Мать всплеснула руками и заплакала, отец только вздохнул.

— Другого выхода у меня нет, — говорил Валерий. — Во-первых, я не могу посещать институт и сидеть рядом с собственной женой, не разговаривая и не общаясь с ней. Более дурацкое положение представить трудно. А во-вторых, не могу ходить в дезертирах под дамокловым мечом и ждать, когда в один прекрасный день все вскроется…

— Но к этому выводу можно было прийти раньше и не терзать всех, — наставительно произнес Могильный.

— Я и пришел к этому выводу сразу. Но выдержал из-за самолюбия. Вы, конечно, не знаете, что такое мужское самолюбие. Из-за него все можно поставить на карту. Уйди я в армию в первый же день, Ольга решила бы, что я бежал из трусости, спасая свою шкуру. Теперь она будет думать иначе: ушел из стыда.

— А разве тебе не безразлично, что эта девчонка будет о тебе думать? — вспыхнула Агнесса Константиновна. — В эти годы такая рассудочность, такая ортодоксальность! Не любит она тебя. Женская любовь сильна всепрощением. Просто хотела в хороший дом попасть. Такой ласточкой прикидывалась. А на поверку — тигрица.

Несмотря на строжайшее запрещение Ольги, Иван Петрович не удержался, чтобы не поговорить с Шатиловым о семейных делах. Он зашел к Василию в общежитие, без всяких церемоний выпроводил из комнаты Бурого и поведал все без утайки.

— Тебе не кажется, Вася, что, как коммунист, я должен заявить военкому? Не сказать нельзя. Может, этот самый врачишка не только по дружбе такие штуки устраивает, но и за взятки. Рожа у него какая-то… богомерзкая. А может, ты, Вася, с военкомом поговоришь?

— Пойду, — согласился Василий. — Такую нечистоплотность выводить надо.

— Пойди, Васенька, пойди. Я — отец… Как-то… Эх, Вася, Вася! Не по-моему все вышло. Думал, ты сыном мне будешь. Да уж ладно.

— Пойду, Иван Петрович, насчет Могильного этого скажу, чтобы впредь следили. Только о Валерии промолчу. Ольгу по-человечески жаль. Хорошая она у вас. Умная, волевая. Нашла в себе силы…

— Сделай хоть это. Совесть чище будет.

Дальше разговор не клеился. Иван Петрович посидел, повздыхал, достал папиросу и, закурив, ушел.

Василий, глядя на стул, будто на нем сидела Ольга, сказал:

— Что ж, Оленька, не разобрала коня за погремушками. Тяжелое дело в первой любви так ошибиться. После этого и другому, настоящему, не поверишь.

6

Крайнев не стал ждать, пока восстановятся его силы, и, едва рана на бедре затянулась, упросил врачей выписать его из госпиталя. Не теряя ни минуты, он отправился прямо в «Главуралмет». Ему повезло: в эти дни в Свердловске был нарком — занимался делами главка.

Крайнев вошел к наркому в военной форме, еще больше подчеркивавшей его худобу, постаревший, осунувшийся, бледный, но подтянутый.

Много теплых чувств хотел выразить нарком этому человеку, вынесшему такие тяжелые испытания, но его остановило сурово-сосредоточенное выражение лица и особенно глаз, смотревших открыто и пристально. И он сказал так, как сказал бы генерал солдату:

— Благодарю за выполнение задания.

— Служу Советскому Союзу! — так же коротко ответил Сергей Петрович.

Нарком сел в кресло перед столом, усадил Крайнева напротив.

— Знаете, где сын? — прежде всего спросил он.

Губы у Крайнева дрогнули, глаза потеплели.

— Спасибо, товарищ нарком. Знаю.

— Растет, вытянулся, говорят. В детский сад ходит. Здоровье как?

— Хожу, но нервное истощение сказывается.

— Не мудрено. Но не беда. Страшное позади. Поможем отдохнуть и полечиться еще. Поедете на тот завод, где Макаров работает. Кстати, там сейчас крупные медицинские силы.

Крайнев возразил:

— Я прошу отпустить меня в армию.

— А заводы кто возрождать будет? Новые люди? — Нарком помолчал и затем добавил: — Первое задание вам — займетесь проверкой выполнения заказов для вашего завода. Знаете, как пригодились данные, переданные вами по радио? Все основное мы заказали и, как только Донбасс освободят, отправим на юг. А когда наберетесь достаточно сил, возглавите проектирование мартеновского цеха.

Крайнев оживился, и нарком заметил это.

— Первые агрегаты восстановим по-старому, а затем будем строить новые печи большой мощности, полностью автоматизированные. Это сложно, но это прекрасно. Сталевар уже не рабочий. Он техник. Впрочем, вы и сами понимаете не хуже меня.

— Задание принимаю. Только с условием: хочу вернуться в свой город в день его освобождения, если уж не доведется освобождать.

— Почему вам хочется этого? — спросил нарком, уловив в голосе Крайнева волнение.

— Я оставил в подполье жену, — не раздумывая, признался Крайнев, в упор глядя в глаза наркому.

— Позвольте. Ваша жена прислуживает гитлеровцам. Крайнев слегка покраснел.

— Мне с первым выбором не повезло.

— Да, бывают смолоду ошибки, исправлять их трудно, — посочувствовал нарком.

— Но можно, — горячо возразил Сергей Петрович и снова посмотрел наркому прямо в глаза: — Я ни одного лишнего дня не смогу пробыть в неизвестности. И прошу разрешить мне вернуться в Донбасс вслед за армией. — Помрачнев, он добавил: — Может, ее уже нет в живых…

— Успокойтесь. Жива и продолжает борьбу комсомолка Валентина Теплова.

— Товарищ нарком! Это точно? Это правда?.. — Крайнев с облегчением откинулся на спинку кресла. Груз всевозможных опасений, который давил его последние месяцы, мигом исчез, но он еще не поверил до конца, боялся поверить в такое счастье. — Но откуда?..

— Такая уж у меня обязанность — знать все о своих кадрах.

— Откуда? — переспросил Крайнев.

Нарком улыбнулся.

— Как же не знать человека, который спас жизнь хорошему инженеру и патриоту?

— Скажите, ради бога, как узнали? — взмолился Сергей Петрович.

— В Москве с начальником штаба партизанского движения виделся. Он мне о вас рассказал, и не только о вас. Порядок у него — даже я позавидовал. В штабе о каждом человеке знают — где он, что с ним. А ведь партизаны и в лесах, и в степях, и в болотах — сколько их! Мои же сотрудники отдела кадров иной раз инженера по неделе ищут. Куда эвакуировался, на какой завод переехал? И я их особенно не бранил: думал, так и должно быть. Теперь потребовал самого точного учета.

Нарком первый раз за всю беседу взял папироску, протянул коробку Крайневу. Тот отказался, показав на сердце.

— Когда едете к сыну?

— Сегодня.

Нарком вызвал секретаря.

— Билет товарищу Крайневу на поезд. И свяжите меня с Ротовым.

Выйдя от наркома, Сергей Петрович зашагал по улицам Свердловска, испытывая ни с чем не сравнимое блаженство. Он мог идти прямо, свернуть направо, налево, зайти в магазин. За ним никто не следил, и никому до него не было дела. Он просматривал театральные афиши и любовался людьми, которые шли, как обычно ходят люди, — не сгорбившись, не таясь. На их лицах не было того страшного выражения отчужденности и ненависти, какое он привык видеть в оккупации. Во дворах беззаботно играли дети, которые никогда не знали и не узнают гитлеровцев. Радовали звонки трамваев, сирены машин, гудки заводов. Все это было так обычно для всех и так странно для него. «Как хорошо, что к ощущению свободы привык немного в госпитале! — подумал он. — Прилети самолетом прямо сюда — с ума сойти можно».

И все же, поймав на себе чей-то пристальный взгляд, Крайнев почувствовал, что у него по привычке напряглись нервы.

«Развинтился, — отметил он с досадой. — Впрочем, тут и не разберешь: развинтился или завинтился».

Остановился у концертной афиши. Марина Козолупова. Захотелось послушать музыку — его давнишнее увлечение, — и он подошел к кассе, но передумал — показалось кощунством сидеть в концертном зале, упиваться мелодиями в то время, как там, в подполье, его товарищи рискуют жизнью. Постоял и вышел.

Однако удержаться от искушения пойти в кино не смог. Еще издали, раньше чем прочитал название картины, внимание привлек большой красочный плакат — напряженное женское лицо на фоне горящего дома. «Она защищает Родину».

Во время сеанса Сергей Петрович пожалел о том, что попал сюда: фильм перенес его в страшную обстановку оккупации.

Когда он вышел из кинотеатра, уже стемнело, но улицы были ярко освещены, фонари цепочкой уходили далеко к зданию Уральского политехнического института. На тротуарах сновали люди. Порой его толкали, но и теснота и шум только радовали: он среди своих людей, на своей, никогда не топтаной врагами земле.

7

Посещение цехов Гаевой считал неотъемлемой частью партийной работы — так он не только вникал в производство, но и приближал к себе людей. Здесь к нему подходили даже те, кто не пришел бы в партком, — то ли по застенчивости, то ли по привычке долго собираться. Часто под шум грохочущих механизмов вспыхивали беседы, порой задушевные, порой бурные, но неизменно приносившие пользу.

Так случилось и сегодня. Проходя по среднесортному цеху, Гаевой увидел Первухина. Вальцовщик, хмурый, стоял в ожидании начала смены.

Парторг подошел к нему.

— Что такой сердитый?

— Да как же. Ходил я, ходил по вашему совету к директору и слышал одно: «Катать не можем», — в сердцах ответил Первухин. — Он так и в наш наркомат написал и в танковый. На том и закончилось. А танки стоят. Прислал мне с танкового завода письмо строгальщик один. По двенадцать часов люди из цеха не выходят, без выходных работают — и все одно не успевают. Выругал, и поделом: обещал, мол, черт старый, помочь и набрехал. Каково такие письма читать? Не по возрасту в брехунах ходить.

— А почему ко мне не зашли? — упрекнул Гаевой. — Я же вам говорил: не заладится — помогу.

— Почему, почему! — разозлился Первухин. — Потому что и у вас особого желания помочь не увидел.

— Письмо с вами?

Первухин протянул парторгу конверт, а сам продолжал изливать свою досаду:

— Знатный калибровщик расчет делал — Свиридов. Это бог в своем деле. Говорит, нельзя, не пойдет. А я вот нутром своим чую, что можно. — Он стал выкладывать парторгу свои соображения, потом достал из кармана мелок и принялся на чугунной плите пола чертить калибровку.

Гаевой спрятал письмо, присел на корточки рядом с Первухиным, но, как ни старался вникнуть в суть его объяснений, ничего не понял.

— Вы со Свиридовым не говорили? — спросил он, поднимаясь.

— Пустое с ним говорить. Он самому директору докладывал. А характер у него тоже директорский: сказал так — перетакивать не будет.

— Время у вас сейчас есть?

Первухин взглянул на большие электрические часы на стене цеха и сказал подручному:

— Принимай смену, да смотри, по-моему.

Прошли в помещение калибровщиков. Свиридова отыскали в комнате, стены которой были до потолка завешаны чертежами. Он приветливо поздоровался с парторгом и небрежно кивнул вальцовщику. Свиридов и Первухин уважали друг друга, но характерами не сошлись, часто спорили и бранились из-за цеховых дел.

По просьбе Гаевого Первухин начал подробно рассказывать о своей поездке на танковый завод. Сначала Свиридов, ничего не понимая, переводил удивленный взгляд с парторга на вальцовщика, но едва Первухин стал объяснять, для чего нужен новый профиль, глаза его приняли озабоченное выражение.

Когда стрелки показали без пяти три, Гаевой напомнил увлекшемуся вальцовщику, что пора идти на смену. Оборвав фразу на полуслове, Первухин выскочил из комнаты.

Гаевой взглянул на Свиридова — тот ответил ему честным, открытым взглядом.

— Я этого не знал, товарищ парторг, — признался он.

— Легко разговаривать с понимающими людьми. А если бы знали? А если бы познакомились вот с этим? — Гаевой положил на стол письмо с танкового завода.

— Сейчас ничем обнадежить не могу. Просидел над расчетом три ночи — не получилось, и не стал больше возиться. Посижу еще, посчитаю…

— С Первухиным посоветуйтесь. Он мне чертил калибровки на плитах, я, правда, ничего не разобрал, но его убежденность меня заразила. И это понятно: чем меньше человек знает, тем проще все ему кажется.

— Поверьте, товарищ Гаевой, если у меня теперь не выйдет, то ни у кого на заводе не выйдет.

— Верю. Мне Первухин сказал, что вы бог в этом деле.

— Первухин?

— Ну я же не выдумал.

— Вот чертов старик! А в лицо одни пакости говорит. Да какие!..

8

Не думал Макаров, что жена его станет хорошим токарем. Последнее время ее фамилия все чаще появлялась на доске Почета. Возвращалась она домой усталая, но радостная, приносила в комнату запах машинного масла и металла, много говорила о цехе, о станке, о резцах, об угле резания, о мастерах и подругах по труду. Во всем ее облике, в манере держаться, в движениях появилась какая-то не свойственная ей до сих пор уверенность и деловитость. Как много дает человеку умение создавать своими руками реальные, ощутимые, весомые предметы, которые можно замерить, сосчитать, взвесить!

Был выходной день. Вадимку увела старушка соседка на прогулку вместе со своим внуком. Елена еще подремала немного, потом накинула махровый халат и, встав перед небольшим зеркалом, принялась расчесывать волосы. Подумала: «Поредели, а ведь еще недавно с ними трудно было совладать».

В дверь постучали.

Решив, что это хозяйка квартиры, Елена ответила гостеприимно-протяжным «да-а», но услышала за спиной скрип мужских сапог. Она откинула волосы, оглянулась и вдруг вскрикнула, не веря своим глазам:

— Сергей Петрович! Вы?

Крайнев схватил руку Елены, прижался к ней губами.

— Лена, милая… Спасибо вам за сына, спасибо!.. Вадимка где? В садике?

— Нет. Гуляет. Скоро придет. И Вася приедет завтракать.

Елена приникла к полушубку Крайнева и заплакала, но быстро взяла себя в руки, вытерла слезы, улыбнулась уголками губ и стала рассматривать Сергея Петровича. Заметила шрам на виске, редкие сединки и какую-то жесткость во взгляде.

— А вы такая же, — понял ее Сергей Петрович, — только глаза… грустные.

Елена молча кивнула. Крайнев снял полушубок, не торопясь повесил на вешалку.

Подумав, что скоро придется расстаться с Вадимкой, которого отвоевала у смерти и к которому привыкла, как к сыну, Елена сказала, подходя к Крайневу:

— Простите, Сергей Петрович, что я так сразу, но… не забирайте пока мальчика. Поймите: не могу… У нас скоро будет свой…. Вот тогда… Хорошо?

У Крайнева заблестели глаза и, чтобы скрыть волнение, он мерно зашагал по комнате, Елена с трепетом ждала его ответа.

— Не заберу, — пообещал он.

Елена вздохнула с перехватом, как ребенок, утешившийся после долгого плача, и чуть слышно, одними губами сказала:

— Спасибо…

У подъезда дома остановилась машина, хлопнула дверка.

— Вася приехал.

Макаров вошел в комнату, остановился на миг у порога и бросился целовать Крайнева.

— Что ж ты молчал целый месяц? Душу вымотал, — упрекнул он. — Из госпиталя?

— А я почему ничего не знала? — с обидой в голосе спросила Елена.

— Это я просил ничего не говорить. А замолк потому, что считал: вот-вот у вас буду. Полтора месяца со дня на день врачи откладывали выписку, — выручил Макарова Крайнев.

— Ну и молодец ты, Сергей! Верил тебе, но выдержки такой не ожидал. Ты же, чертяка, взрывчатый.

— Был, — возразил ему Крайнев.

В коридоре послышались мелкие торопливые шажки. В приоткрытую дверь заглянул Вадимка, крикнул «папочка!» и замер: должно быть, показалось, что ошибся.

Сергей Петрович схватил сына на руки, прижал к себе и долго целовал его раскрасневшееся от мороза и радости личико.

…Наступили ранние зимние сумерки, а Крайнев, не упуская ни малейшей подробности, рассказывал Макаровым обо всем, что с ним произошло. Вадимка заснул на руках у отца — его так и не удалось уложить в кроватку. Как только Сергей Петрович пытался это сделать, мальчик просыпался и цепко хватал его за рукав гимнастерки.

— Пора вам отдыхать, Сережа, — предложила Елена. — Привыкайте. Жить у нас будете — Вадимка не отпустит. Завтра койку сюда поставим и заживем все вместе. Да, да, не мудрите.

— Сколько ж ты высидишь без дела? — усмехнулся Макаров, хорошо знавший деятельную натуру Крайнева.

— Дня два. Потом начну делать рабочие чертежи головки мартеновской печи своей конструкции. Довезли чертежи, Лена?

— Конечно!

— Спасибо за все, родные!..

9

Свиридов сам позвонил Гаевому:

— Ваше задание выполнено. По расчету получается. Необходимо испытать, но без распоряжения директора не могу.

Поблагодарив калибровщика, парторг тотчас отправился к Ротову.

Ротов разговаривал по телефону.

— У тебя срочное дело? — спросил он Гаевого, кладя трубку.

— Срочное.

— Давай. Так и быть.

Гаевого покоробил тон, каким были сказаны эти слова. После того как парторга не оказалось среди награжденных, Ротов разговаривал с ним с подчеркнутой снисходительностью. Он не знал, что Гаевой сам просил секретаря ЦК вычеркнуть его из списка представленных к награде, считая, что год работы на заводе не дает ему права на орден.

— Разговор с полковником о новом профиле помнишь? — спросил Гаевой.

Директор нахмурился и отвел глаза.

— Эта тема уже исчерпана, — сказал он. — Я и ему и наркомату ответил, что прокатать не удастся.

— Нет, не исчерпана. На танковом заводе обработка нашего квадрата — самое узкое место.

— А ты что, на танковый перешел работать? — не преминул съязвить Ротов.

— Так ты не можешь или не хочешь прокатать?

— Не могу. Не освоим, — раздражаясь, заявил директор.

Парторг затянулся, медленно выпустил жиденький дымок. Его спокойствие не понравилось Ротову. «Начал планомерную осаду», — понял он.

— Какого ты мнения о Свиридове? — спросил Гаевой.

— Знающий, — нехотя отозвался Ротов, всем своим видом подчеркивая, что он не намерен заниматься праздными разговорами.

— Скромная оценка для такого работника. — Гаевой снова затянулся. — Так вот. Свиридов сделал вторичный расчет калибровки. Говорит — удачно. При первом расчете он ошибся.

— Ерунда. На бумаге все получается.

Гаевой дружелюбно улыбнулся.

— Давай проверим, попробуем. Я знаю, что это снизит выполнение плана по стану, но людям поможет.

Ротов вспомнил полковника, резко бросившего ему в лицо: «Будете катать!» — и свои телеграммы: «Прокатать не можем». Что о нем скажут в наркомате? И что будет с планом на стане?

— Это нелепая трата времени и средств, — категорически заявил он и, взглянув на часы, встал.

Гаевой не тронулся с места.

— Ты меня прости, но я Свиридову верю в этом больше, чем тебе.

— Ты вообще всем веришь больше, чем мне. — Ротов позвонил в гараж: — Машину.

— Безусловно, — согласился Гаевой. — Всем вместе верю больше. Так, может быть, подумаешь?

— Думал уже, — отрезал Ротов, наливаясь гневом, — и больше думать не собираюсь. — Он положил в карман папиросы, спички.

— Самолет никуда не отправил?

— В ЦК полетишь? К наркому? Хватит уже, налетался.

— Да не бесись! Хотел слетать с тобой на танковый. Убедился бы сам, какое там положение.

Ротов сделал решительный жест рукой.

— Никуда не полечу. У меня на своем заводе дел по горло.

Парторг грустно посмотрел на него, вздохнул.

— Что же, тогда приходи завтра на партком. Обмозгуем сообща.

— Заставить хочешь? Не выйдет! — запальчиво произнес Ротов.

— Не знаю, — устало отозвался парторг. — Там посмотрим. А вот это почитай на досуге, — он сунул Ротову в карман пиджака письмо строгальщика, полученное Первухиным.

Вопрос о помощи танковому заводу стоял на повестке дня первым, но Гаевой вынужден был перевести его на конец заседания, а потом снять совсем, потому что директор так и не пришел — уехал на известковые карьеры. Покончив с текущими делами, Гаевой отпустил членов парткома. Остались только приглашенные — Первухин, Свиридов и Мокшин.

— Так будете что-нибудь делать, товарищ парторг? Время идет, а мы — ни с места, — возмущался вальцовщик. — Кто в лес, кто по дрова…

— Завтра снова соберемся, — испытывая чувство неловкости, угрюмо ответил Гаевой и подумал: «Завтра, быть может, повторится то же самое».

— Все можно иначе сделать, без проволочек. Вот главный инженер — может приказать начальнику вальцетокарной изготовить валки, вот калибровщик — он сам знает, что ему надо делать, а вот, — Первухин ткнул пальцем себе в грудь, — вальцовщик, и не из последних. Моя бригада решила, не нарушая графика работы цеха, по ремонтным дням осваивать этот профиль.

Гаевой взглянул на Мокшина — тот недовольно поморщился.

— Не стоило бы обходить директора, — сумрачно сказал Мокшин и снял очки. — Распоряжение должно исходить от него.

Первухин заерзал на стуле, хотел что-то сказать, но удержался: видимо, решил послушать, что будет дальше.

— Но директор отказался дать такое распоряжение. А танковому заводу помочь нужно в кратчайший срок, — настаивал Гаевой.

Мокшин подумал и тут же вызвал начальника вальцетокарной.

Огромная машина с грохотом дробила стальными челюстями известняк. Казалось, она привлекла все внимание директора, который стоял, опершись на дрожавший барьер.

Но Ротов не видел ни камнедробилки, ни начальника известковых карьеров, несколько раз проходившего мимо него в надежде, что директор заметит и заговорит, — мысли его были заняты другим. «С мнением Свиридова нельзя не считаться — непревзойденный калибровщик. Но когда он ошибся? Сказав «нет» или сказав «да»? Вероятно, все же в первый раз. Значит профиль прокатать можно. Ох, и подвел, шельмец! Теперь уже Гаевой не отступится».

Ротов невольно нащупал в кармане письмо строгальщика с танкового завода и только сейчас представил себе с полной ясностью, что творится там. Работают по двенадцать часов без выходных и то не успевают. Вспомнил измученного майора, заснувшего в кабинете. «Придется осваивать профиль, — решил он. — Если не удастся — шкуру сниму со Свиридова, чтобы не мутил воду. А если получится?..»

Резко отодвинувшись от барьера, Ротов зашагал по площадке. «Если получится… тогда срам. Перед всеми в дураках окажусь. И в каких! Всем клялся: «Невозможно, сам проверял, сам подсчитывал». Ну, посмотрим еще, кто окажется прав».

Он прошел в будку дежурных мастеров, вызвал к телефону начальника вальцетокарной мастерской и приказал ночью приступить к изготовлению валков по калибровке Свиридова, пообещав премию, если задание будет выполнено досрочно.

Начальник вальцетокарной был человек с тактом. Он не сказал, что такое распоряжение уже получил от главного инженера.

Свалив с плеч тяжелый груз, просветлевший Ротов уже с иным настроением прошелся по площадке, тепло поздоровался с начальником карьеров, похвалил за работу, пожелал дальнейших успехов и уехал, оставив того в полном недоумении.

В ремонтный день бригада Первухина, выйдя на смену, быстро сняла валки на стане и установила новые с калибровкой Свиридова.

Когда раскаленная полоса металла легла на плиты, Свиридову показалось, что профиль удался, но, присмотревшись, он увидел: сложная гребенка, напоминающая своей конфигурацией хвост ласточки, не вышла. Калибровщик, однако, не унывал.

— Еще пересчитаю, валки переточим и в следующую субботу снова попробуем, — ободряюще сказал он Первухину.

Но и при вторичном испытании Свиридова снова постигла неудача. Гребенка получалась, но полосу гнуло вверх, вело в сторону, и она выходила из валков искореженной.

Первухин с остервенением бросил на чугунные плиты пола свою шапку, но тут же поднял ее, надел на голову, не отряхнув от пыли.

Директор, присутствовавший на испытании, взглянул на Свиридова — на лице ни тени смущения.

Калибровщик попросил подручного прокатать еще несколько заготовок, а сам, не отрываясь, следил за поведением металла.

Когда плиты перед станом покрылись гнутыми, как гигантские штопоры, полосами, Свиридов поднял руку.

— Довольно! — И подошел к Ротову. — Приходите в следующую субботу, посмотрите, как пойдет.

Ротов метнул на него возмущенный взгляд.

— В субботу? Да вы в своем уме! На танковом люди по полсуток работают, а вы еще неделю тянуть думаете! Сегодня же переточить валки, завтра снова пробуйте.

Возражения начальника цеха, которому не хотелось снизить выполнение плана из-за опытов, Ротов выслушать отказался.

На испытания нового профиля Гаевой не ходил, однако обо всем, что делалось на стане, знал от Первухина. Вальцовщик жаловался то на начальника вальцетокарной мастерской, который якобы медленно вытачивал валки, то на Свиридова.

— Нарочно сделал такую калибровку, чтобы доказать правильность своего первого заключения. Почему-то у него все остальные профили с первого раза выходят, а сейчас в третий раз валки перетачивать будут! — возмущался он. — И почему вы, товарищ парторг, на этот саботаж сквозь пальцы смотрите?

Он так разбушевался, что Гаевой был вынужден выпроводить его из кабинета, посоветовав отоспаться.

— Не могу спать, — огрызнулся Первухин. — Связался с этим профилем, будь он трижды неладен! Не дает он мне покоя.

В понедельник Свиридов, измученный, но счастливый, пришел в партком, положил на стол кусок еще не остывшего металла.

— Вот он каков в натуре, полюбуйтесь на этот срез, — с гордостью произнес Свиридов и со многими техническими подробностями, одному ему понятными, принялся рассказывать обо всех перипетиях, связанных с освоением нового профиля.

Гаевой разделял с ним и радость и гордость.

10

С утра Бурой приставал к Макарову с просьбой уделить ему десять минут для душевного разговора. Но в этот день почти все плавки были скоростными, Макаров помогал начальнику смены и не мог урвать времени для беседы.

Бурой терпеливо ходил за Макаровым весь день, отсидел на рапорте, переждал, пока Василий Николаевич провел совещание своих помощников, и ввалился к нему в кабинет.

Сняв котиковую шапку, положив на диван шубу с шалевым воротником, Бурой присел на стул и застыл в скромной позе просителя.

— Что ж, поговорим, — поторопил его Василий Николаевич с плохо скрытым недовольством — он не любил этого бесшабашного, забубенного парня.

— Разговор у меня не очень длинный, и зря вы меня целый день мариновали.

— А ты видел, что в цехе делается?

— Видел. Не тем занимаетесь, Василий Николаевич, — резонерским тоном произнес Бурой. — Вы главный в цехе, а главный должен делать только то, чего рядовые не умеют.

В словах Бурого была доля правды. Макаров действительно провел весь день с начальником смены. Три большегрузные печи очень усложняли работу. Каждая из них требовала двух ковшей вместо одного, двух кранов, двух составов с изложницами, а Макаров принадлежал к тому типу руководителей, которые любят в трудную минуту помочь сменному персоналу, стараются оградить от ошибок. Это он считал гораздо более правильным, чем стоять в стороне от оперативной работы и только потом, когда уже сделаны упущения, находить виновников и наказывать их.

— Весь твой душевный разговор? — желчно спросил он Бурого.

— Нет, просто к слову пришлось. Я хочу о другом, о Шатилове. — И Бурой подробно, не скупясь на краски, рассказал о неудачной любви сталевара к дочери Пермякова, о свадьбе, которая и явилась причиной поджога.

— За взыскание Василий не обижается. Если бы даже на мусор послали, в обиде не был бы. Но за что вы его все время допекаете? — распинался за товарища Бурой. — Раньше, бывало, и поговорите с ним, а теперь придете на печь, поздороваетесь, свод посмотрите — и дальше. Он как очумелый домой приходит. Ему уже и триногеометрия на ум не идет.

— Три-го-но-метрия, — поправил Макаров.

— А, шут с ней. Какая разница? Знаете, Василий Николаевич, все мы понимаем долг перед Родиной, и перед правительством, и перед начальником цеха. Но правительство — оно далеко, а начальник цеха рядом, и, если ты его любишь, — ох, как на душе скребет, когда неприятность сотворишь! Это очень по сердцу бьет, особенно таких, как Василий. Меня матюком не прошибить, я к ним привык, в этом искусстве сам силен, а Василий другой, на него не так посмотри — он чувствует.

— Чувствует, а жжет, — не сдавался Макаров.

— Так он из-за другого чувства оплошал, — распаляясь, говорил Бурой. — У нас к девчатам отношение разное. От меня если какая уйдет, я к другой пойду. Сейчас нашему брату раздолье — девок хоть пруд пруди. На парней спрос. Я после пол-литра аварию могу сделать, потому перед работой даже в праздник не пью, а из-за девчонки — ни-ни, да еще из-за такой, как пермяковская. Лицо красивое, верно, но худенькая, как тростиночка. Прижмешь — хрустнет, пополам переломится. Нет у Василия правильного понятия насчет женской красоты, а вот полюбил и держится одной. Это понимать нужно. Василий Николаевич. Это со всяким бывает. И я любил, да обжегся. — Он расстегнул рубаху, и на волосатой груди Макаров увидел цветную татуировку: сердце, пронзенное стрелой, обильно струящаяся кровь и слова: «Знал измену». — Верите, Василий Николаевич, плакал тогда. А потом решил: нехай лучше они от меня плачут…

— И неправильно решил. Не все…

— А я теперь никакой верить не могу, — оборвал Макарова Бурой и, схватив шапку и шубу, выскочил из кабинета.

Макаров успел заметить выступившие у него слезы.

На другой день Макаров вызвал к себе Шатилова. Тот вошел и сел, опустив глаза.

— Значит, не любит она тебя? — неожиданно спросил Василий Николаевич.

— Угу, — подтвердил сталевар, изумившись осведомленности начальника.

— Нечего тому богу молиться, который не милует. Бурой говорил…

— Бурой легко живет, по принципу: люби, покамест любится.

— И ты легко живешь, — сказал Макаров и серьезно взглянул на удивленного Шатилова. — Сталеваришь, а пора бы уже мастером быть.

Макаров давно собирался поставить Шатилова мастером. Сталевар не уступал своего первенства, и его авторитет упрочился, но поджог разрушил все планы. Неудобно было повышать человека после взыскания. Теперь же, когда причина проступка Шатилова стала ясной, можно было простить ему. К тому же Макаров убедился, что в цехе отнеслись к Шатилову с сочувствием, какое обычно вызывает в людях промах безупречного работника.

— Какой я мастер после такого поджога? — Василий горестно усмехнулся. — И не хочу я мастеровать.

— Почему?

— А потому, что о роли мастера мы забываем, Василий Николаевич. Вот Пермяков пока сталеваром работал — и газеты о нем кричали, и на Доске почета был. А стал мастером — и словно исчез с горизонта, никто о нем ничего не знает. Что он — хуже стал? Нет. Молодых учит. Какая-то неувязка у нас с мастерами. Когда я зарплату получаю, невольно от него расчетную книжку прячу. Стыдно мне: сталевар, а зарабатываю больше. У меня и почет и заработки, а у него ничего. Одни неприятности.

Возразить было нечего, но соглашаться с Шатиловым Макарову не хотелось.

— Хорошо. Посмотрим. Только, думаю, не избежать тебе этой участи, — заключил шуткой Макаров.

11

И вдруг ошеломляющее известие о контрнаступлении немцев в районе Донбасс — Харьков. После разгрома гитлеровцев под Сталинградом люди привыкли к тому, что Красная Армия стремительно наступает, считали дни, когда будут освобождены Донбасс, Украина, а тут снова восемь городов перешли в руки врага.

Гаевой весь день провел в цехах. Тяжело поднимать настроение людям, когда у тебя самого оно плохое. Почти все захваченные врагом города он знал, и сегодня они как наяву вставали в его памяти. С особой болью вспоминался Краматорск, зеленый город на берегу Торца. В последние годы здесь вырос гигантский машиностроительный завод, прозванный «заводом заводов». Не в пример другим предприятиям он не был огорожен забором, и всякий мог любоваться заводской панорамой, пройдя по длинной тополевой аллее, которая пересекала завод из конца в конец и соединяла старый город с новым.

Вечером Гаевой застал в парткоме бригаду Первухина. Рабочие ожидали его больше часа.

— Что же это получается, товарищ парторг? Как можно такое терпеть! — заговорил Первухин, забыв поздороваться.

— Ничего не поделаешь, — сказал Гаевой, убежденный, что Первухин имеет в виду события на фронте.

— Да как же это так! Смотрите. — Первухин протянул Гаевому смятый листок бумаги, и тот прочитал приказ директора о премировании за освоение нового профиля. В нем были перечислены все члены бригады Первухина вплоть до дежурного слесаря, начальник и токари вальцетокарной мастерской. Не было только Свиридова.

У Гаевого сильно задергалась левая бровь, он даже вынужден был придержать ее рукой.

Это заметил Первухин и продолжал уже спокойно:

— Исправить надо, Григорий Андреевич. Сегодня весь цех гудит. Нельзя так. Завтра же весь завод об этой выходке знать будет. Человек ночей не спал, такой профиль сделал, что другим калибровщикам и не снился. Танкисты его наверняка к ордену представят, а у нас с грязью смешали.

Когда рабочие ушли, Гаевой схватил трубку телефона, но, поняв, что сгоряча может наговорить много лишнего, положил ее на вилку и принялся просматривать папку с текущими делами.

Увидел письмо из обкома, к которому была приложена копия жалобы полковника на безучастное отношение к просьбе танкового завода и на грубость, и тут же набросал телеграмму: «Полковник получил по заслугам. Не знает, что делается. Профиль освоен». Вместе с другими приказами, направленными в партком, Гаевой еще раз прочитал распоряжение директора о премировании за освоение нового профиля, позвонил Ротову и спросил о причине такой несправедливости.

— Мое задание Свиридов не выполнил. Выполнил твое — ты и премируй, — услышал он, очевидно, заранее подготовленный ответ Ротова.

Это было слишком. Парторг тотчас оповестил членов бюро заводского партийного комитета о том, что завтра будет внеочередное заседание, и предупредил об этом Ротова.

Директор и до войны не мог присутствовать на всех заседаниях и собраниях, где ему надлежало бывать. Один раз в две недели созывалось собрание партийной организации заводоуправления, к которой он был прикреплен, раз в десять дней — заседание бюро, членом которого он состоял, раз в месяц — общезаводское партийное собрание. Ротов был членом заводского партийного комитета, бюро городского комитета партии, бюро обкома партии. Его присутствие требовалось на заседаниях и в комиссиях горсовета, в завкоме. Много времени отнимали совещания изобретателей, молодежные собрания, пленумы Общества инженеров и техников. Когда вспыхнула война, он совершенно отказался от всякого рода общественной деятельности и не всегда бывал даже на партийных собраниях.

Гаевой щадил Ротова как мог. Во время «марганцевой эпопеи» он вызывал директора на заседание парткома только в крайних случаях. Но кончилась битва за марганец, а Ротов продолжал приходить на партком только по персональному вызову и то не всегда.

Так случилось и на этот раз.

Гаевой созвал членов парткома вторично. Но директор, оказалось, без всякой видимой необходимости уехал на рудную гору.

— Для вас это в новинку, — бросил Крамаренко Гаевому, — а мы давно привыкли. Докладывайте без директора.

— Не могу, — сказал парторг. — Дело касается его лично. Мы не можем в отсутствие члена партии обсуждать его поведение.

Заседание снова пришлось перенести на следующий день. Ротов был предупрежден особо, но опять не пришел.

Парторг коротко изложил сущность вопроса. Действия Ротова не нарушали формального положения о расходовании премиального фонда — этими деньгами директор имел право распоряжаться по своему усмотрению, но поступок был неэтичным, даже возмутительным. Фраза Ротова, которую привел парторг: «Свиридов выполнил твое задание — ты и премируй», — усилила негодование.

Слово взял парторг сортопрокатного цеха.

— Что же это получается, товарищи? Не вмешайся партком, так бы танковому заводу и не помогли. Это для меня ясно, как дважды два. И сколько мы будем собираться попусту? А решать надо… В цехе проходу не дают, все о Свиридове спрашивают. Выговор объявить Ротову…

— Мы не можем налагать на коммуниста взыскание в его отсутствие, — напомнил Гаевой.

— Значит, так и будем собираться каждый день? — гневно спросил Пермяков. Брови его сдвинулись в одну линию.

Гаевой неопределенно пожал плечами.

— Давайте завтра соберемся к часу дня, когда директор проводит рапорт, и прямо в кабинет, — посоветовал Пермяков. — Не идет к нам — к нему пойдем. Заставим премировать Свиридова.

— Этого еще не хватало, чтобы партком на поклон ходил, — запротестовал Крамаренко.

— Да не на поклон, голова ты садовая, — обрушился на него раздосадованный Пермяков.

— Какая разница, на поклон или на драчку? — упрямился Крамаренко.

Сидевшая в углу комнаты дробильщица доломитной фабрики сбросила с головы серый от въевшейся пыли платок и подняла руку.

— По моему разумению, выходит так: если директору партком не нужон, то и он парткому не нужон. Вывести его — вот и вся моя резолюция.

— Вот так размахнулась. Члена бюро обкома? — усмехнулся Крамаренко.

— А это обком пусть сам думает, что с ним делать, — начальственным тоном сказала дробильщица.

Парторг молчал. О такой мере воздействия он не думал, но она была, пожалуй, единственно возможной. Иначе дело может зайти далеко. Гаевой прошелся взглядом по сосредоточенным лицам собравшихся. Сейчас здесь сидели люди, являвшиеся мозгом партийной организации, и ждали от него, парторга ЦК, правильного решения. Очень многое зависело от этого решения — и авторитет партийной организации, и судьба Ротова как коммуниста.

Парторг поставил предложение дробильщицы на голосование, и его приняли единогласно.

12

Надя категорически запретила мужу присутствовать на городском совещании врачей, где стоял ее доклад «Клиническая смерть как обратимый процесс». Она по своему опыту знала, что в таких случаях присутствие близкого человека не помощь, а помеха, потому что рассеивает внимание — из множества лиц выделяешь одно, невольно следишь за ним и теряешь контроль над аудиторией, а иногда и над собой. К тому же ожидались горячие споры, в исходе которых Надя уверена не была, и ей не хотелось, чтобы Григорий Андреевич был свидетелем ее затруднительного положения, испытывал досадное чувство, когда хочешь и не можешь помочь.

Предположения Гаевой оправдались. Доклад ее, как всякое новшество, был встречен врачами по-разному. Скептиков нашлось немало, и причиной этого, пожалуй, была сама Надя. Выступил бы с таким сообщением убеленный сединой профессор, прочитал бы скрипучим голосом сухое сообщение о фактах — впечатление было бы иным. А Надя выглядела очень молодо, говорила горячо, увлеклась перспективами метода Неговского, подробно рассказала, какими путями идет исследовательская мысль, пытаясь отодвинуть роковой срок — шесть минут, после которого оживление уже невозможно.

— Эффектно, но малоубедительно, — говорил в прениях старший хирург заводской больницы Чернышев. — Вот уже сколько лет человечество бьется над этой проблемой, и вдруг какой-то Неговский (да я его фамилии до сих пор не слышал!) решил ее, и так элементарно: влил кровь в коронарные сосуды сердца — и отогнал смерть. Каково? Вы меня простите, товарищ военврач, но здесь что-то не так. Очень похоже, что принимаете желаемое за действительное.

Решение горздрава мало обрадовало Гаевую — ей предложили применить этот метод в хирургическом отделении именно у Чернышева.

Целый вечер доказывала Надя мужу неправильность такого решения. Она была убеждена, что неверие в удачу — причина неудач, — и с этой точки зрения работа совместно с Чернышевым казалась ей неприемлемой.

— Нет, ты мне объясни, Гриша, чем это вызвано? — приставала к мужу Надя. — Желанием завалить меня или переубедить самого отъявленного консерватора?

— Ни то и ни другое, — успокаивал ее Гаевой. — Чернышеву поручили потому, что он виртуоз своего дела. Золотые руки.

— И медный лоб, — отпарировала Надя. — В общем, пятница все покажет.

И оба они, волнуясь каждый по-своему, стали ожидать этого дня, когда в заводской больнице делали наиболее сложные операции.

Уходя в больницу, Надя обещала позволить мужу, как только вернется домой, но звонка не было, и Гаевой терялся в догадках. Забежав в гостиницу в обеденный перерыв, Григорий Андреевич застал Надю крайне расстроенной. Она тут же рассказала, что у больного во время операции внезапно остановилось сердце и пока Чернышев принимал обычные в этих случаях меры, прошло восемь минут. Ей удалось заставить работать сердце, но дыхание так и не восстановилось. Больной умер.

В этот день Чернышев много наслушался от Гаевой. Он не прерывал ее, не возражал, подавленный необычным сочетанием запальчивости и логики. Его удивляло, как эта женщина, такая хрупкая на вид, еще не вполне оправившаяся от травмы, находит в себе столько неукротимой энергии, и он понял, что имеет дело с человеком, одержимым идеей, глубоко убежденным в необходимости того, что делает.

Гаевая побывала в горздравотделе и там поговорила довольно крупно. Успокоить жену Григорию Андреевичу не удалось.

— Оставь, Гриша, — отстранилась она, — мне не пять лет, и не кукла разбита. Погибла еще одна жизнь и, возможно, зря.

К удивлению Нади, Чернышев сам вызвал ее на следующую пятницу и, когда она вышла в ординаторскую, сухо сказал:

— Право, я не очень сержусь на вас. Уже тот факт, что после наших безуспешных попыток вы заставили забиться сердце, говорит кое о чем. Прошу вас и дальше дежурить на операциях.

— Хорошо. Но каждый тяжелый больной должен быть подготовлен к нагнетанию крови, — поставила условие Надя.

— Разумеется, — согласился Чернышев. — Вот как раз сегодня тяжелый случай: опухоль пищевода, а сердце… Можно считать, что нет сердца… Положение такое, что оперировать нельзя и не оперировать невозможно. — Чернышев не упомянул, что больной, старый рабочий завода, прочитав статью в газете, отказался лечь на операцию, если не будет дежурить Гаевая.

Переступая порог операционной, Надя всегда испытывала особое, ни с чем не сравнимое волнение. Оно не выражалось внешне ни дрожью пальцев, ни излишней поспешностью движений. Это чувство уходило глубоко внутрь и мобилизовывало все моральные и физические силы. Так было и на фронте. Когда во время тяжелых боев поток раненых захлестывал полевые госпитали и врачи работали до изнеможения, Надя не знала усталости, а вернувшись в свою палатку, валилась без сил. В периоды затишья силы не восстанавливались по нескольку дней, но вызывали в госпиталь — и усталости как не бывало. Порой такая способность казалась ей невероятной.

Настроение персонала Гаевой не понравилось. Марлевые повязки на лицах не могли скрыть выражения глаз, а в них Надя прочла безнадежность.

Высохший, как мумия, мужчина около шестидесяти лет, прежде чем лечь на операционный стол, спросил, кто здесь Гаевая.

— Я, — отозвалась Надя. — Да не волнуйтесь, отстоим вас.

— На вас вся надежда, доктор. С того света возвращали, а меня, может, туда и не допустите. — И он заерзал на операционном столе, поудобнее умащиваясь.

Усыпляли его долго, он ворочался, тяжело и прерывисто дышал, резкими движениями головы пытался освободиться от маски.

— Уснул, — коротко бросила сестра, когда приподнятая рука больного безвольно опустилась.

Надя проверила пульс — он был напряженный, но редкий.

— Прежде всего препарируйте артерию, — потребовала она, и Чернышев утвердительно кивнул своему ассистенту.

Несложна аппаратура Гаевой — небольшие мехи с резиновой трубкой для искусственного дыхания и сосуд с кровью, к которой примешивается перекись водорода и глюкоза. Несложна и методика оживления, если организм в целом жизнеспособен. Кровь, обогащенная кислородом, нагнетается в плечевую артерию и, поступив в сосуды сердца, вызывает его сокращения.

Чернышев отличался выдержкой, редкой даже для хирурга. Лицо его оставалось бесстрастным, и можно было подумать, что судьба больного нимало его не тревожит. Даже когда сестра подала ему не тот инструмент, спокойно сказал:

— Внимательней, душечка.

«Передо мной рисуется или всегда такой?» — попыталась разгадать Надя и вдруг ощутила, что пульс больного замер на миг, потом отбил два удара подряд, снова замер и зачастил.

— Пульс аритмичен, — предупредила она. — Давление пятьдесят пять.

— Еще минут десять, — отозвался Чернышев.

— Не выдержит…

Чернышев, поколебавшись, прервал операцию и, подставляя сестре лицо, чтобы вытерла с него пот, сказал:

— Действуйте.

Точным движением ассистент ввел в артерию иглу, и Надя стала нагнетать воздух в сосуд с кровью.

Следя за пульсом больного, Чернышев посматривал на Гаевую. Странные у него глаза — прозрачные и холодные, как льдинки. Не поймешь, что он думает, что чувствует.

Когда кровяное давление поднялось, Чернышев продолжил операцию и благополучно ее закончил.

Обычно Чернышев не делал перерыва между операциями — отдыхал только в те короткие минуты, пока шла подготовка. А сейчас он резко сбросил марлевую повязку и сказал, что придет через двадцать минут.

Сестры наперебой поздравляли Надю с успехом.

— Доволен Чернышев. Очень доволен! Раз взволнован — значит, радуется, — говорила самая молодая из них. — Против горя у него иммунитет.

Вечером, когда Надя уже уходила домой, Чернышев задержал ее у двери.

— Я все же убедился, что более действенного способа поддерживать деятельность сердца у нас пока нет. Буду в облздраве — поставлю вопрос о внедрении метода в больницах области. А вас, Надежда Игнатьевна, прошу продолжать работу у меня.

13

Ротов пришел к Гаевому в партком, молча прошелся по кабинету и сел. Он старался не выдавать раздражения, сдерживался, обдумывал, с чего начать разговор. Гаевому было тягостно это молчание.

— Слушаю тебя, — сказал он.

— Чего ты от меня хочешь?

— Немногого. Хочу, чтобы ты был активным строителем коммунизма в нашей стране.

— А я что, по-твоему, капитализм строю?

— Нет. Но такие, как ты, коммунизма не построят.

В руке у директора хрустнул карандаш.

— Это еще что за новости? — спросил он, разглядывая парторга чужими, холодными глазами.

— Не построят, — подтвердил Гаевой.

— Жаль, что у нас разговор один на один, — стиснув зубы, процедил Ротов. — А то бы я…

— Ты сам отказался от разговора на людях. На партком ведь не пришел? Я от своих слов не отрекусь. Можешь написать в ЦК: «Гаевой заявил, что я не активный строитель коммунизма, что такие, как я, его не построят». И я подпишусь.

— Объясни, — настойчиво потребовал директор.

— Изволь. Во-первых, строить коммунизм можно, только поднимая инициативу масс. А ты эти неисчерпаемые силы держишь под спудом. Советы ты иногда слушаешь, но нельзя же ждать, пока найдутся смельчаки, которые рискнут подступиться к тебе с советами. Знаешь ли ты, что в городскую газету на тебя была послана карикатура? Стоишь, нагнув голову, как бык, а люди от тебя — в разные стороны. Секретарь горкома запретил поместить ее, и зря. Надо научиться самому спрашивать советы.

Гаевой готов был услышать возражения, но директор не нашел, что ответить.

Смягчившись, парторг продолжал:

— Ты научился подхватывать инициативу… но только ту, что полезна нашему заводу. А этого сейчас мало. Надо уметь и через заводской забор посмотреть.

Гаевого так и тянуло привести в пример Свиридова, но он знал, что напоминание о нем вызовет горячий спор, а ему хотелось выложить Ротову все, что накипело на душе.

— Во-вторых, — Гаевой решил не давать директору передышки, — строительство коммунизма невозможно без воспитания людей. И не только сознание, но и характеры обязаны воспитывать мы. А как ты воспитываешь?

— Чем же ты тогда будешь заниматься? — выкрикнул в запальчивости Ротов.

— У меня дела хватает, и ты мне помогать должен.

— Я не помогаю?!

— С руководителя пример берут, на него равняются. А на тебя разве можно равняться! Ты самокритичен? Или к критике прислушиваешься? Или…

— Оставь пока критику в покое. Не то время. Война. Дисциплина нужна железная, — упорствовал вздыбившийся Ротов.

— Вот оно что-о… — протянул Гаевой. — Критика и самокритика, по-твоему, дисциплину расшатывают и поэтому на время войны отменяются… Спасибо, хоть подсказал. Я не знал…

— Лечит врач больного, а не знает, чем болен, — решил отшутиться директор, поняв, что перехватил. — Ты меня переоцениваешь, Григорий Андреевич, — Ротов незаметно для себя перешел от нападения к обороне, — если думаешь, что я все могу: и заводом руководить, и людей воспитывать, и о своем характере думать. Я решал крупные вопросы — прокатку брони на блюминге, освоение броневой стали в основных печах, проблему марганцевой руды…

— Помощь танковому заводу… — вставил Гаевой. — А вообще пора тебе перестать, прикрываясь решением значительных проблем, отмахиваться от сотен мелких.

Директор нахмурился. Подмывало наговорить грубостей, но он сдержал себя и только спросил:

— Так что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты понял одно: уверенность в своем всезнании ведет к ошибкам; грубость, резкость — к отрыву от коллектива.

— Нервы не выдерживают, — попытался оправдаться Ротов.

— Не верю я в нервы тех, кто кричит на подчиненных. Вот крикни на наркома — тогда поверю. Почему ты о нервах забываешь, когда со старшими по чину говоришь?

Ответа Гаевой не ожидал, но сделал паузу как бы для того, чтобы Ротов сам понял: ответить ему нечего.

У Ротова лопнуло терпение.

— Долго ты еще будешь проповедь читать! Что тебе от меня нужно?

— Прежде всего исправь ошибку со Свиридовым. Премируй его отдельным приказом. Сделай это сам, пока другие не заставили. И пойми, не мне это нужно, а тебе.

— Так ты из-за него одного затеял всю эту кутерьму?

— Затеял не я. Возмутилась бригада. И правильно возмутилась. Пусть один, но это же человек, такой, как ты, как я, пожалуй, и лучше. Ты считаешь, что за большие твои заслуги люди должны прощать несправедливость. А теперь убедишься, что иногда из-за одного человека руководитель может поплатиться больше, чем за иное крупное хозяйственное упущение. Партком единогласно решил вывести тебя из своего состава.

— Горком все равно отменит, — уверенно сказал Ротов, стараясь дать почувствовать Гаевому, что ни одно слово не задело его.

Директор посмотрел на парторга с нескрываемой злобой.

— Ты мне рассказал все, что думаешь обо мне, — сдерживаясь и растягивая слова, произнес он. — Расскажи лучше, что о себе думаешь.

— Я бы тебя послушал.

— Изволь. Как ты считаешь: кого легче освободить от работы как несработавшегося — меня или тебя?

— Я думаю, меня, — ответил Гаевой, принимая вызов. — Директоров таких заводов немного, а партийных работников хватит.

— И я полагаю, что тебя. Вот и делай отсюда выводы, — сказал Ротов таким издевательским топом, который показался самому противным.

— Вывод я сделал давно. И я предпочту быть освобожденным как несработавшийся, чем за то, что перестал быть секретарем партийной организации, а стал секретарем при директоре.

Если бы Гаевой крикнул, Ротов продолжал бы еще этот словесный бой, но Гаевой был спокоен и смотрел на него с таким снисходительным любопытством, как смотрят взрослые на своенравного ребенка, и этого взгляда Ротов не выдержал. Поднялся и торопливо покинул кабинет.

Гаевой долго смотрел на захлопнувшуюся дверь.

Не прошло и часа после этого разговора, как Гаевому позвонил секретарь горкома и в самых категорических выражениях заявил, что горком не согласен с решением парткома и предлагает пока не выносить его на утверждение партийного собрания.

Это не было неожиданностью для Гаевого. Ротов привык во всех случаях несогласия с партийной организацией завода апеллировать в городской комитет и находить там поддержку.

— Такие меры принимают лишь тогда, когда снимают директора, — сказал секретарь горкома.

— В данном случае его хотели спасти от этого, — горячо возразил Гаевой. — Поймите, партийная организация не воюет с директором, а борется за него. Вы считаете, что партийная дисциплина обязательна для всех членов партии?

— Да, считаю, но ваше решение подрывает авторитет директора завода.

— Мы достаточно боролись за его авторитет. И что важнее: авторитет одного коммуниста или авторитет всей организации? — вскипел Гаевой.

— Дорого и то и другое.

— Сейчас так не получается. Руководитель должен заслужить авторитет. Искусственно создавать его не следует. Если вы отмените решение парткома, Ротова это только испортит. А кроме того, парторганизации будет затруднен контроль над деятельностью предприятия.

— Это вам так кажется, товарищ Гаевой. Исправление ошибки не снижает авторитет организации.

— Ошибки здесь нет. Решение парткома совершенно правильно, по-партийному принципиально.

— Но вы перегнули, — сказал секретарь горкома. — Это случай небывалый. Директора завода, члена обкома…

— А я смотрю иначе, — возразил Гаевой. — Прежде всего не директор, а член партии, нарушающий партийную дисциплину.

— Об этом вы доложите на бюро, — сухо отрезал секретарь горкома, — а пока решение парткома на собрание выносить не рекомендую.

«Кто же прав? — рассуждал Гаевой, нервно шагая по кабинету. — Какую иную меру воздействия можно было применить в данном случае? Член партии совершил неэтичный поступок и уклоняется от явки на партком».

Парторг и раньше понимал, что решением парткома вышестоящие организации не будут довольны. Хорошая работа завода создавала для директора обстановку безнаказанности. Его авторитет рос, с ним считались, на мелкие недостатки, оплошности, просчеты, грубость не обращали внимания. План выполнялся — и все прощалось.

Так же относились к Ротову и в наркомате. Помогали всем, чем могли, все требования этого огромного предприятия удовлетворяли. Сюда направляли лучшие кадры, лучшее оборудование. Конфликты, возникавшие между директором и отдельными работниками завода, большей частью решались в пользу директора. Ротова поправлял лишь нарком, только с наркомом он считался.

Недостатки директора больше всего были видны здесь, внизу, в коллективе, и коллектив в первую очередь должен был их искоренять, искоренять как можно скорее, потому что изъяны человека подобны мелким трещинкам в слитке стали: трещинки надо тщательно вырубать, иначе при обжатии слитка они неминуемо превратятся в большие, в неустранимый дефект. Гаевой напряженно размышлял: «Если бы человека с другим характером вывели из парткома, а потом оставили, для него была бы достаточной такая встряска, чтобы задуматься над своим поведением. Но Ротов не таков. Отмену решения парткома он сочтет своей победой, отгородится от всех еще больше, и работать с ним станет совсем невозможно».

До войны горком партии вынужден был сменить секретаря партийной организации, который никак не мог сработаться с Ротовым. Лучше от этого не стало. Наоборот, хуже — директор счел себя окончательно непогрешимым и неуязвимым.

«Что же предпринять? — думал парторг. — На днях состоится партийное собрание. Значит, не выносить на него решение парткома?» Гаевой позвонил в обком. Первый секретарь болен, и телефонистка отказалась вызвать его квартиру, второй секретарь выехал в район.

Гаевой решил не выносить вопрос о Ротове на общее собрание, но от своей точки зрения не отказался.

Уже ночью, вернувшись с завода, он написал подробное письмо секретарю ЦК, попросил совета.

14

Приезд наркома на этот раз не застал никого врасплох. Неделю назад прибыли инженеры наркомата. Они разошлись по цехам, собирали материалы для доклада. Это Ротова особенно не беспокоило — завод работал хорошо. Но из долголетнего опыта он знал, что в таком огромном хозяйстве все равно обнаружится множество разных недочетов и неприятного разговора не избежать.

Предчувствие его не обмануло, но только место и тема разговора оказались неожиданными. Директору сообщили из термического цеха:

— Нарком хочет вас видеть.

«Что-то экстраординарное, иначе появился бы в заводоуправлении», — подумал Ротов и отправился в цех.

Наркома Ротов увидел у печи. Один из рабочих что-то с увлечением рассказывал ему, отчаянно жестикулируя. Директор остановился в сторонке, зная, что нарком предпочитает один на один разговаривать с рабочими.

Выслушав своего собеседника и, видимо, успокоив его, нарком сам подошел к Ротову.

— Перед заводом встала новая задача, — сказал нарком. — Увеличить выплавку броневой стали можешь?

— Хоть сегодня.

— А термическую обработку листов?

— Не могу. Термисты превысили проектную мощность печей на восемнадцать процентов.

— А как же ты думаешь выйти из положения, если переведем три печи во втором мартене на броневую сталь?

— Будем отправлять листы без термообработки. Пусть ею на танковом занимаются.

— Значит, не сможешь?

— Нет. Я уже думал об этом.

— Сам думал?

— Сам, — ответил Ротов и, вспомнив старый разговор с наркомом, спохватился: — С людьми тоже советовался.

— С кем?

— С инженерами.

— С рабочими не говорил?

— Н-нет. Теплотехнику «на ура» не возьмешь.

— Ну, хорошо. Иди занимайся своими делами.

Гаевой встретил наркома у подъезда заводоуправления и сразу заметил, что лицо его похудело, отчего большие глаза стали казаться еще большими, смуглая кожа приобрела желтоватый оттенок.

— Если у вас нет срочного дела, — сказал нарком, здороваясь, — зайдите, посидим. Я вызвал ряд руководителей, может быть, узнаем что-нибудь полезное.

Парторг обрадовался представившемуся случаю понаблюдать за этим человеком, о котором на каждом заводе рассказывали много интересного.

Когда они поднимались по лестнице, нарком обратился к Гаевому:

— Хорошая у вас работа. Завидую.

— Чему? Объем поменьше?

— Нет, дело не в объеме. С рабочими постоянно общаетесь. Я вот трое суток почти не выходил из термического, устал, но поговорил с рабочими — и усталость будто ушла прочь.

Нарком провел Гаевого в кабинет директора, указал на кресло, сам сел у стола и внимательно, цифра за цифрой, просмотрел сводку работы за сутки.

— У меня к вам такая просьба, — сказал он, отрываясь от бумаг. — Моя комиссия готовит приказ по заводу. Это скрупулезный приказ, своего рода программа развития завода. Помогите довести его до сознания каждого рабочего. Ротов привык администрировать, а тут нужно душу горячую вдохнуть в дело.

— Да, насчет души у него не всегда получается. Характер не позволяет. Но приходится считаться с тем, что у металлургов характеры особые.

— Что, теория исключительности?

— Нет, просто сказывается специфика производства. Она требует быстрой ориентировки, смелости, воли. Здесь легче, чем где бы то ни было, одним неправильным распоряжением остановить весь завод.

Зазвонил телефон.

— Пусть войдет, — сказал в трубку нарком.

Разговор с директором подсобного хозяйства кончился неожиданно быстро. Нарком терпеливо выжидал, пока тот не спеша открыл до отказа набитый бумагами портфель, достал папки, разложил на столе, развернул на нужных ему страницах. Но когда директор, набрав в легкие воздуха, приготовился, видимо, произнести пространную речь, нарком не выдержал.

— Укладывайте все в портфель, да поскорее…

Ничего не понимая, тот вложил папки обратно.

— А теперь уходите.

— Почему, товарищ нарком?

— Вот когда все это у вас в голове будет, тогда придете. Охотно выслушаю, а сейчас уходите.

Когда за директором подсобного хозяйства закрылась дверь, Гаевой попробовал защитить его, но нарком стоял на своем:

— Цифры, если за них борются, запоминать не требуется. Они сами укладываются в голове и в сердце. А если руководитель только статистикой занимается, ясно, он ничего не помнит.

Появился Макаров, поздоровался, сел.

— Как себя чувствует ваш подпольщик? — спросил нарком.

— Хорошо. Поправляется. Уже подумывает о работе.

— У вас остановился?

— У меня.

— Поговорю с ним по телефону, остужу пыл. Посоветуйте и вы ему — пусть пока отдыхает, и на завод не пускайте. Знаете, зачем вызвал?

— Догадываюсь.

— Готовы перевести три печи на отливку броневой?

— А разве вопрос с термообработкой решен?

— А разве отвечают вопросом на вопрос?

— Готов к переходу хоть завтра.

— Хорошо. Над увеличением мощности термических печей думает сейчас большая группа инженеров и рабочих. Надеюсь, додумаются.

Сделав Макарову ряд указаний технологического порядка, нарком как бы невзначай спросил о расходных коэффициентах. Макаров называл цифры, нарком записывал их на бумаге, потом взял отчет цеха за месяц, сверил цифры, улыбнулся и бросил бумажку в корзину.

— Вот, демонстрирую, — сказал он Гаевому после ухода Макарова. — Все помнит, потому что за все болеет. А цифры у него динамические, меняются быстрее, чем количество поросят на подсобном хозяйстве.

Начальник мелкосортного цеха, человек с тусклым, ничем не примечательным лицом, что так редко встречается среди заводских инженеров, войдя в кабинет, робко присел на краешек кресла и замер в ожидании.

— У меня по поводу вашего второго стана был недавно неприятный разговор в Москве, — сразу огорошил инженера нарком, бросив на него беглый взгляд.

— Ничего не могу сделать, — сочувственно заявил прокатчик, комкая ушанку. — Большие простои из-за недостатка металла.

— Процент простоя?

— Тридцать семь.

— С завтрашнего дня вы будете обеспечены металлом. Так какой у вас процент простоя?

— Тридцать семь, — несколько удивленно повторил инженер, зная понаслышке о прекрасной памяти руководителя наркомата.

— Вот и хорошо. Значит, если снабдить вас металлом, вы увеличите производительность на тридцать семь процентов?

Прокатчик достал карманную счетную линейку, начал что-то подсчитывать.

— Как ваше имя и отчество? — спросил нарком.

— Сейчас, сейчас подсчитаю, — беспомощно пролепетал вконец растерявшийся инженер.

Внимание наркома отвлек телефонный звонок, и Гаевой, положив руку на линейку, шепнул:

— Если соврали, признайтесь немедленно. Иначе непременно увеличит план на одну треть.

— Так на чем мы остановились? — как бы припоминая, спросил нарком, повесив трубку. — А, на тридцати семи процентах.

— Видите ли… товарищ нарком, — с трудом вымолвил инженер, — простои учитывает сменный персонал, и он часто свои грехи прикрывает нехваткой металла. Такая уж привычка у цеховиков…

— Привычка врать! — уточнил нарком. — Хорошая привычка. Они врут вам, вы — директору, директор — мне, я — правительству. А вы знаете, за что я работников снимаю без всякой пощады? За ложь. И почему? Если человек не умеет работать — научится, если ошибается — поумнеет, а если он научился лгать, отучиться очень трудно. Какой процент простоев считать из-за металла?

— Процентов семь.

Нарком развел руками.

— Чему же верить? Тому, что вы пишете, или тому, что говорите? Ладно. Ради первой встречи прощу, но не забуду. Идите и попробуйте отучиться лгать.

Нарком проводил инженера долгим взглядом, словно хотел хорошо запомнить его, посмотрел на часы и обратился к парторгу:

— Хотите проехать со мной на блюминг? У меня там встреча с Нечаевым и Мокшиным.

Гаевой охотно согласился.

— Предупреждаю, держитесь от меня подальше. Я сегодня проведу наглядное занятие по малой механизации, — сказал нарком, когда машина остановилась у здания блюминга.

Мокшин и начальник блюминга Нечаев были на нагревательных колодцах. Нарком медленно пошел вдоль площадки. Заглянул в колодцы, осмотрел приборы, понаблюдал за работой кранов, подававших на электротележку красные, покрытые слоем окалины слитки, и долго следил, как бежит тележка по рельсам и вываливает слиток на рольганг — механизм, подающий слитки к валкам блюминга.

— Сядьте в тележку рядом с машинистом и прокатитесь вдоль пути несколько раз на полной скорости, — предложил нарком Нечаеву.

— Для чего? — удивился тот.

— Прокатитесь — поймете.

Начальник блюминга неторопливо спустился вниз и, выполнив приказание, вернулся смущенный.

— Ну как? — осведомился нарком.

— На двух стыках подбрасывает крепко. Сегодня же сменим рельс.

— А раньше не могли? Как не стыдно. Ведь там восемь часов человек работает.

— За всем, товарищ нарком, не усмотришь, — оправдывался Нечаев.

— И смотреть не нужно, это ухом слышно.

Пройдя вдоль рольганга, нарком остановился у площадки, где производилась маркировка броневых листов. Один рабочий опускал на лист штамп с клеймом, другой с силой ударял по нему молотом. Здесь было нестерпимо жарко. Каждые десять минут рабочие сменялись — асбестовые костюмы и войлочные шляпы со щитками не спасали.

Нарком подошел к маркировщикам и заговорил с ними. Через несколько минут он жестом подозвал к себе Мокшина и Нечаева. Те приблизились, остановились рядом, отворачивая лица от раскаленных листов, мчавшихся по рольгангу у их ног.

Рабочие уже сменились, а они все продолжали стоять. У наркома дымилось пальто. Мокшин вертел головой в разные стороны, не зная, как защитить лицо. Нетерпеливо затоптался на месте и Нечаев — нагревшиеся брюки обжигали колени. Только увидев, что в глазах у Мокшина появились от жара слезы, нарком неторопливо сошел с площадки и направился к выходу. Сбежав вниз и тщательно вытерев вспотевшее лицо, Мокшин набросился на Нечаева:

— Почему автомат для клеймения не ставите?

— Вы знаете почему, — еле сдерживаясь, чтобы не ответить тем же тоном, произнес Нечаев. — Я вам пять раз сообщал по телефону, что станок замаринован в механическом цехе.

Не найдя, что ответить, Мокшин поспешно вышел из пролета.

Нечаев взглянул на Гаевого и расхохотался.

— Мне-то еще ничего, я длинный. Только колени припекло. Но как Мокшин выдержал? Он-то мне по плечо. Побежал, наверно, в механический. Значит, на днях станок будет.

— Шел к вам прощаться, — сказал нарком Гаевому, встретив его на лестнице. — Срочно вызвали в Москву. Просьба: мобилизуйте коллектив на увеличение пропускной способности печей в термическом цехе. Если не решите, придется мне возвратиться сюда и заняться самому.

— Обещаю, — успокоил Гаевой наркома.

15

Первые дни пребывания у Макаровых Сергей Петрович не расставался с Вадимкой. Мальчик перестал ходить в детский сад, безотлучно находился при отце, сопровождал его во время коротких прогулок, терпеливо сидел на табурете в ванной комнате, когда Сергей Петрович принимал хвойные ванны. У истосковавшегося по отцу Вадимки не иссякал запас вопросов, и не на все из них было легко ответить.

— А мама тоже приедет?

— Нет, не приедет.

— Мы к ней поедем?

— Нет, и мы не поедем.

— Значит, будем вместе жить. Оба два мужчины, — заключил Вадимка и как будто успокоился, но вскоре опять принялся за свое. — А почему мама не приедет?

— Она нас не любит.

Вадимка задумался.

— Это потому, что я нехороший, — сказал он с грустью. — Баловался, на дуделке дудел. Помнишь?

— Как не помнить. Орава ваша как загудит в подъезде, изо всех квартир бегут в щель, думая, что это немецкие самолеты. Ты и в детском садике шалишь?

— Шалю, но только здорово некогда. Инструктор у нас есть интересный… Большой-большой. Мальчики его то собирают, то разбирают. Недавно винтики от него потеряли, так полдня искали.

Крайнев захлебнулся от смеха.

— Так это конструктор, Вадик. Конструктор. Ну, а девочки чем занимаются?

— Рукоделием разным. Из пластилина там… А фашистов ты много убил?

— Одного.

— Одно-го? — разочарованно протянул Вадимка, и Сергей Петрович увидел в глазах ребенка нескрываемое огорчение.

— Нет, нет, больше, — поспешил успокоить он сына, вспомнив о немецкой хозяйственной команде, которая взлетела на воздух вместе с котельной. — Человек то есть штук двадцать.

— Двадцать? — переспросил Вадимка с явным недовернем. — А почему у тебя орденов нет?

— Пришлют орден.

— Один?

— Один.

— Когда?

И так продолжалось с утра до вечера, пока не возвращались с работы Макаровы.

Как-то, встретив традиционным радостным визгом Елену, Вадимка спросил отца:

— Папа, у нас другая мама будет?

— Да, — расплывшись в улыбке, ответил Крайнев.

— Хорошая?

— Хорошая. — Сергей Петрович с умилением глядел на сына.

— Такая, как Лена?

— Такая.

— Такой не может быть, — после некоторого раздумья убежденно заявил мальчик. — Пусть Лена будет моей мамой.

Сергей Петрович и Елена расхохотались. Вадимка подхватил их смех, решив, что сказал что-то очень удачное и вприпрыжку умчался за Еленой на кухню.

Крайнев закрыл глаза и перенесся мыслями в Донбасс, в подземное хозяйство. Вот Валя за машинкой, вот она уже у его изголовья, гладит небритую щеку, пробует губами лоб, целует. Зашагал из угла в угол. Что-то похожее на угрызение совести шевельнулось в сердце. Он в светлой, теплой комнате, среди друзей, отлеживается, отсыпается, а Валя по-прежнему в затхлом подземелье, и тяжело ей без его поддержки. Крайнев так ушел в воспоминания, что вздрогнул, когда в передней хлопнула дверь.

Мысли Сергея Петровича прервал влетевший в комнату растерянный Вадимка: мальчику все казалось, что стоит выпустить отца из виду, и тот снова надолго исчезнет.

Только один раз, когда соседские ребятишки сообщили, что во дворе детсада стоит большущий самолет, «все равно как настоящий», с колесами и пропеллером, Вадимка не устоял от соблазна увидеть диковинную игрушку и скрылся на добрых полтора часа.

Но, встревоженный и озабоченный, стремглав летя домой он испытал такой страх, боясь не застать отца, что никаким искушениям больше не поддавался.

Прошло две недели, и Крайнев настоял, чтобы Макаров показал ему цех. Выехали, когда Вадимка еще мирно спал, покружили по городу и остановились у контрольных ворот завода.

— Пойдем пешком, — предложил Макаров.

Пересекли широкое шоссе и поднялись на высоко поднятый над землей мостик для пешеходов. Крайнев с жадностью вдыхал острые запахи заводского воздуха. Пахло и обычным паровозным дымом, и коксовальным газом, и щекочущим ноздри сернистым газом от ковшей с доменным шлаком, и едкими парами смолы от смазанных изложниц. Его ухо различало в сложной гамме звуков отдельные звуки, понятные и знакомые. Тяжело ухнула болванка на блюминге, падая из валков на рольганг, тонко завизжала пила в прокатном цехе, перерезая заготовку; грозно погромыхивая на стыках, в здании ближайшего цеха двинулся мощный мостовой кран. И во все эти звуки диссонансом ворвалось завывание сирены. «Кантуют газ в мартене», — отметил про себя Сергей Петрович и поднял голову. Из одной трубы выбросился огромный коричнево-сизый клуб дыма и, постепенно редея, словно линяя, поплыл ввысь.

Поднялись по лестнице на рабочую площадку. Крайнев увидел ряд уходящих вдаль печей, ярко светящиеся гляделки, языки пламени над окнами и придержал Макарова за руку.

— Погоди. Слишком много все сразу… Дай осмотреться, — и, тотчас ощутив сладковатый запах пряников, поинтересовался, чем пахнет.

— Патока. Ею утеплители мажут, — пояснил Макаров.

В этой смене не было людей, знакомых Сергею Петровичу, но когда он вглядывался в их лица, они казались ему не только знакомыми, но и родными.

Поодаль Гаевой горячо доказывал что-то Пермякову. Крайнев и Макаров подошли к ним.

— Рановато выпустил, — добродушно упрекнул Макарова Гаевой и познакомил Сергея Петровича с Пермяковым.

— Как же, знаю, знаю, — заговорил Пермяков. — Земляки о вас порассказывали немало. Докладик бы нам…

— Погодите, — оборвал его Гаевой. — Сами докладов не любите делать, а других заставляете.

— Да, он докладов не любит, — подтвердил Макаров и присочинил: — Хотел даже учредить добровольное общество по охране трудящихся от излишних заседаний и совещаний, а особенно от нудных докладчиков…

— Все засмеялись.

16

Макаров и Кайгородов проводили совместное производственное совещание сталеваров мартеновских цехов. Под конец совещания появился Ротов, присел на свободное место. Как только Кайгородов разрешил разойтись, Ротов поднял руку, попросил присутствовавших задержаться на несколько минут и рассказал о затруднительном положении, в котором находился завод: броня, выплавленная мартеновцами по новому заданию, до сих пор лежит на складе, потому что ни техотделу, ни теплобюро не удалось повысить производительность термических печей.

— У всех за плечами годы практики, — внушительно говорил он. — Многие проявили себя как рационализаторы. Работаете вы, мартеновцы, на агрегате более сложном, чем термические печи. Так займитесь ими. Может быть, сообща подскажете, как увеличить пропускную способность печей. Вас агитировать не нужно, вы понимаете, что значит сейчас танковая броня. — И Ротов передал Кайгородову пачку чертежей.

Макаров предложил желающим пройти в термический цех. Таких нашлось много.

Шатилов увидел, что и прокатчики, собравшиеся в термическом цехе, тоже были с чертежами. Значит, директор побывал и в прокатных цехах и там просил помочь заводу.

«Что это он в народ пошел? — силился угадать Шатилов. — Либо припекло так, что деваться некуда, либо Гаевой на него нажал. А может быть, и на самом деле поверил в силу коллективной мысли…»

Этот цех, построенный в первые месяцы войны, стоял в стороне от других цехов, и Шатилов никогда в нем не бывал раньше. Он с любопытством смотрел на огромные печи, несложная конструкция которых напоминала спичечную коробку. Броневые листы укладывали высокой стопой на выдвижную подину, задвигали в печь и там посредством нагрева и охлаждения улучшали структуру стали.

Побеседовав с нагревальщиками, удивленными таким внезапным наплывом посторонних людей в цех, с мастером, Шатилов понял, что задача, поставленная перед заводом, невероятно сложна. Сократить время пребывания броневых листов в печах было нельзя — для нагрева и охлаждения их требовался строго определенный режим, — увеличить количество листов тоже не представлялось возможным, так как они возвышались до самого свода.

…Есть категория людей, которые не могут жить спокойно. Кончаются одни беспокойства — они настойчиво ищут другие, малые или большие — неважно, лишь бы дать выход своей деятельной натуре, лишь бы занять мозг, силы и время. Не будет этого — и жизнь утрачивает для них свою прелесть, новизну, свое обаяние. С этими задатками рождаются и квартирные склочники, обладающие непревзойденным талантом повышать кровяное давление соседям, и люди, дающие миру крупнейшие открытия. Шатилов не принадлежал ни к той, ни к другой крайней категории, но, так же как они, спокойно и размеренно жить не мог.

Из термического цеха он ушел одержимый желанием помочь своему заводу, но еще больше — танкистам. Он хорошо помнил, как мучительно сидеть в резерве, ожидая прибытия нового танка.

С каждым днем люди из других цехов появлялись у термических печей все реже, а вскоре и совсем перестали ходить, и Шатилов теперь видел здесь только тех, кому директор дал персональное задание.

Не раз у термических печей встречал Шатилова директор. Случилось, Ротов бросил как бы в шутку:

— Бывает и так: чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу. Ты, вижу, упорнее других. Ну, думай, думай.

Реплика оставила у Шатилова неприятный осадок: значит, директор знает о том, что он поджег свод.

Василий свел дружбу с нагревальщиками, и те уже встречали его как старого знакомого. Особенно сблизился он с мастером Титовым, симпатичным и всегда веселым. Вначале Титов показался Шатилову излишне суетливым. «Много бегает, мало думает», — заключил он, но вскоре понял: мастер производит впечатление суетливого лишь потому, что мал ростом и очень подвижен.

У Титова был свой стиль работы. Он никому не верил на слово и все участки цеха регулярно проверял сам. Его голоса в смене слышно не было, он не кричал, не бранился: приучил людей понимать себя с одного взгляда.

И Титова расположил к себе человек, который много времени непонятно почему уделял другому цеху, чужим заботам. Он всегда охотно беседовал со сталеваром.

Но Шатилову не понравилось, что Титов сковывает инициативу людей: ничто не делалось без его указки.

— Неправильная постановка у тебя в смене, — как-то сказал ему Шатилов по-дружески, без нравоучения. — Отлучишься куда-нибудь на час — и станет без тебя дело. Похож на рабочего на ручной дрезине, который все время крутит ручку. Мастер — это моторист. Запустив мотор, только смазывает его.

— Моторист слушает, как работает мотор, и глаз с него не спускает, — отшутился Титов.

— И думает, как улучшить его работу, — прощупывал его Василий.

— Это обязательно.

— И придумал что-нибудь?

— Пока нет.

От Титова Шатилов узнал о термических печах больше, чем от всех остальных людей, с кем довелось беседовать, и, когда хорошо разобрался в их конструкции, понял, что ему надо думать только над тем, как заполнить всю печь металлом. Пока одна треть печи оставалась свободной — стопа листов, уложенная на подину, не заполняла всей ее площади, а две стопы на подине не помещались.

«Значит, нужно прежде всего изменить раскрой листа — либо удлинить его, чтобы закрывал всю подину, либо уменьшить с таким расчетом, чтобы на подине поместилось два листа, положенные поперек», — сделал вывод Шатилов и удивился тому, как до сих пор никто не додумался до такой простой вещи.

Но Титов объяснил, что габариты листа изменены быть не могут, потому что строго соответствуют размерам обрабатывающих их станков на танковом заводе. Нужно искать другой выход.

С этого времени Шатилов перестал посещать термический цех, но засел в плотницкой мастерской. Осененный новой идеей, он совсем потерял спокойствие. Настроение, желания, мысли — все подчинялось ей. Даже мысли об Ольге отошли на второй план. Петя сделал ему несколько деревянных кубиков и дощечек и втихомолку ухмылялся: взрослый, с виду будто серьезный дядя часами складывал какой-то чудной дом без окон, без одной стены и то всовывал туда, то вытягивал какую-то дощечку с разложенными на ней иногда вдоль, иногда поперек другими дощечками разного размера.

Однажды, придя после рапорта в термический цех, Ротов услышал взрыв хохота, доносившийся из-за ночи. Он обогнул печь и увидел группу работников цеха и среди них Шатилова. Сталевар стоял, сбычившись, и, играя желваками на скулах, исподлобья посматривал на термистов.

Директор подошел ближе, спросил:

— Чего заливаетесь?

— Производственными анекдотами забавляет, — кивком головы указал на Шатилова молодой термист, задорно сдвигая на затылок пыжиковую ушанку. — Решил, что Юлий Цезарь: пришел, увидел, победил. — И он, смеясь, изложил Ротову суть предложения Шатилова: уменьшить толщину стен печи почти вдвое и удвоить загрузку ее, укладывая на подину вместо одного штабеля листов в длину два поперек.

Ротов уставился на Шатилова, потом хлопнул себя по лбу.

— Так ведь это мысль!

Термисты сдержанно заулыбались.

— Нам тоже так показалось сначала, — произнес начальник цеха. — Но тележка подины не выдержит двойной нагрузки, сломается.

— А если выдержит, так зубья у шестеренок механизма передвижения полетят, — добавил механик.

— Сталевар не понимает, что и мотор не потянет, — пренебрежительно бросил электрик.

Резко высказался теплотехник:

— Странно, Леонид Иванович, как известный во всем Союзе сталевар не разбирается в элементарных теплотехнических вопросах. Во-первых, горелки не нагреют такой массы металла, во-вторых, если уменьшить толщину стен, сильно увеличится потеря тепла в атмосферу. А самое главное — сократится в два раза продолжительность кампании печи.

У Ротова потускнели глаза.

— Величайший русский металлург Аносов, — сказал он, — писал в одном из своих сочинений, что среди ученых иногда наблюдается предубежденность против простых средств, тогда как многие из этих средств занимают почетное место в науках.

Он отошел от термистов, постоял в раздумье, потом вернулся и взял Шатилова под руку.

— Пойдем. А то специалисты заклюют. — И уже за воротами ободрил его: — Я над этим подумаю.

— Я уверен, что прав, — запальчиво произнес Шатилов и сокрушенно добавил: — Эх, знаний маловато! Перепроектировал бы я им печку по-своему. Леонид Иванович, зайдемте в мартен. В плотницкую. Я там модель сделал. Посмотрите, до чего хорошо получается.

Плотники замерли от неожиданности, когда Ротов в сопровождении Шатилова вошел в мастерскую. Он подсел к верстаку и принялся вертеть так и сяк сделанную сталеваром модель. Потом достал из кармана чертеж печи, с которым не расставался, проверил соотношение размеров.

— А ну-ка, малец, — обратился он к Пете, — стащи эту штуку в мою машину.

— Я не малец. Я рабочий, — глядя исподлобья, огрызнулся Петя. — И потом, без разрешения старшего плотника отлучиться не могу. Придет — спрошусь. — Для солидности он звонко высморкался в носовой платок.

Петя впервые видел Ротова, не знал, кто он, да если бы и знал, все равно ответил бы так же. Для него главными людьми на заводе были начальник цеха и старший плотник, а директор… Что ему директор? На работу не принимал, с работы не снимет.

Один из плотников, чтобы выручить Ротова из неловкого положения, взял модель и понес к машине.

Ротов взглянул на Петю.

— Ну и поросль пошла! Ершистая, — сдерживая улыбку, буркнул он.

В два часа ночи Шатилова разбудила дежурная по общежитию: требовал к себе директор.

В кабинете Ротова были начальник термического цеха и многие инженеры. На письменном столе стояла сделанная Шатиловым модель.

«Неужели получилось?» — обрадовано подумал Василий. Сгорая от нетерпения, он склонился к соседу, чтобы узнать, как обернулось дело, но поднялся директор и, демонстрируя модель, стал объяснять суть предложения Шатилова.

— Мне кажется, что за эту мысль надо ухватиться, — заключил Ротов.

— А горелки? — осторожно напомнил Титов.

— Поставим второй ряд.

Ротов спросил главного механика завода, за сколько дней можно сделать мощную тележку для подины.

— За десять, — ответил тот.

— Даю пять.

Кто-то завопил:

— А с мотором как? А с механизмами?

— Мотор поставим другой. Механизмы? А чем тащите тележки, когда они выходят из строя? Канатом через блочок? И будете так таскать, пока не сделают новые. Да вы понимаете или нет, — вскипел вдруг Ротов, — что никакие трудности, никакие затраты сейчас ничто в сравнении с удвоенной производительностью! Вы, вероятно, до сих пор не уяснили себе, почему мастер из другого цеха додумался до того, что не пришло в голову вам? Он не был в плену ваших узких профессиональных представлений. Характер у него пошире. Еще клевали: грамотности технической мало. Некоторым и грамота не впрок. И немедленно приступать к работе. Отсыпаться после войны будем, — заключил он своей постоянной фразой.

Печь переделали, разогрели, но директор поторопился: не дождавшись, пока изготовят новую тележку, приказал удвоить загрузку старой, и тогда произошло то, что предсказывали специалисты.

В первый же день работы по-новому вышел из строя мотор; его заменили другим, более мощным, и сутки проработали нормально. На третий день сломалась выдвижная подина и из печи вытащили только ее переднюю часть. Другую часть удалось извлечь, зацепив канатом, когда печь остыла. Печь простояла двое суток на дежурном газе, не выдав ни одной тонны листа.

Директору пришлось бесконечное число раз объяснять наркомату причину простоя по телефону. В конце концов он стал отвечать одной фразой: «Кто не рискует — тот не выигрывает».

Но вот новая тележка была закончена, и термисты приступили к решающему испытанию.

Шатилов пришел в цех, когда испытание подходило к концу, и по настроению людей сразу увидел, что все идет хорошо. Ротов переходил от одного прибора к другому, наблюдая за расходом газа, за температурной кривой, и подтрунивал над каждым попадавшимся ему на глаза термистом. В эту смену дежурил Титов, и ему доставалось больше, чем остальным.

Минута в минуту в соответствии с графиком Титов нажал кнопку пускателя мотора. Он загудел, постепенно набирая обороты. Передняя стена печи дрогнула и начала медленно выдвигаться вместе с тележкой, на которой лежали две огромные стопы уложенных поперек броневых листов. Подъехавший кран зацепил крюками партию листов и повез их на склад.

Ротов подошел к Шатилову, крепко стиснул и потряс его руку.

— Говорят, что ты талантливый художник. Но смотри, не сбейся на этот путь. Быть тебе большим металлургом. Хватка у тебя настоящая и размах есть.

Стоявший неподалеку мастер выслушал эти слова с завистью и потом признался Василию:

— Позавидовал я тебе. Когда ученый изобретает что-нибудь, не завидую — на то он ученый, мне до него не дотянуться. А тебе, честно сознаюсь, завидую. И не только голове твоей. Напролом идти умеешь. Это важно.

17

Заканчивалось партийное собрание. Главный инженер сделал доклад об изобретательской работе на заводе. Установили ему регламент один час, а слушали два с лишним. Докладчик увлекся, увлек и слушателей. Цифрами Мокшин не злоупотреблял — основное место в докладе заняли люди: какими путями шли к изобретениям, как преодолевали препятствия. С волнением Мокшин говорил о том, что часто талантливые изобретатели вынуждены тратить много времени и сил не на полезную творческую работу, а на хождение по инстанциям. Людей этих обычно не любят, потому что они нарушают спокойствие, заставляют думать, а главное, принимать решения и отвечать за них. Бюрократам всегда легче сказать «нет». За отказ никто не привлекает к ответственности. А если они скажут «да», то их может постичь удача или неудача, и боязнь неудачи заставляет говорить «нет». Но из-за этого «нет» надолго задерживаются, а иногда и совсем гибнут большие, серьезные изобретения. Несколько раз главного инженера прерывали аплодисментами. Аплодировали, когда он рассказывал о Шатилове, когда упомянул о Свиридове.

На собрании присутствовал секретарь горкома. Он не был уверен, что Гаевой не вздумает утверждать решение парткома, и пришел, чтобы предотвратить это. Ход собрания успокоил его. Когда Мокшин, ответив на записки, сошел с трибуны и уселся в стороне, секретарь горкома с уважением и даже с любопытством посмотрел на него. «Такой сухой с виду, а о людях говорит тепло, проникновенно, умеет и приподнять и ударить. Вот был бы партийный работник! Да и директором может быть хорошим», — он с прищуром взглянул на Гаевого — уж не задумал ли тот свалить Ротова и поставить Мокшина?

— Хороший доклад, — шепнул он Гаевому.

— Человек хороший, — ответил парторг.

— У меня вопрос, — зычно выкрикнул с места рабочий из бригады Первухина. — Почему не премировали Свиридова? Или только потому, что его изобретение на пользу другому заводу?

«Ну, сейчас заварится каша», — подумал с тревогой парторг.

Мокшин заметно смутился. Готовя доклад, он долго размышлял над тем, не вызовет ли бурю упоминание о Свиридове, но счел невозможным для себя умолчать о нем. К тому же Мокшин рассчитывал помочь директору выйти из тупика, из которого тот, наверное, хочет, но не знает, как выбраться.

— Это решается в особом порядке, — ответил Мокшин.

— В каком таком особом? — не унимался рабочий.

Мокшин просительно взглянул на Гаевого — «да помогите же», но парторг не заметил его взгляда.

Подняла руку женщина, закутанная в платок, хотя в зале было очень жарко, и, не ожидая разрешения, хриплым, простуженным голосом спросила, почему в повестку дня не внесли постановление парткома о выводе Ротова из состава парткома. Это была дробильщица доломитной фабрики. Она только вчера вышла из больницы, и ее не успели предупредить, что горком рекомендовал не выносить решение партийного комитета на собрание.

Секретарь горкома нехотя поднялся и сказал, что городской комитет партии считает решение парткома неправильным и настаивает на пересмотре его самим парткомом, поэтому выносить его сейчас на общее партийное собрание нецелесообразно.

В глубине зала встал длинный и тонкий, как вечерняя тень, рабочий и заявил, обращаясь к секретарю горкома:

— Я член бюро горкома. Такой вопрос на бюро не стоял. Значит, это лично ваше мнение?

— Таково мнение и обкома партии, — ответил секретарь горкома.

— Бюро обкома или опять чье-то личное мнение? — домогался рабочий.

— Мнение заведующего промышленным отделом обкома.

Рабочий сел, но работница доломитной фабрики опять попросила слово.

— В таком случае я предлагаю включить этот вопрос в повестку дня, — потребовала она.

Председатель собрания поставил предложение на голосование — оно было принято единогласно.

Слово для информации предоставили Пермякову.

Пермяков доложил о поездке Первухина на танковый завод, о том, как бригада прокатчиков в свои выходные дни осваивала оборонный профиль и как их всех поставил в неудобное положение директор, не премировав создателя этого профиля — калибровщика Свиридова.

По залу пронесся ропот. Он перерос в гул, когда Пермяков сообщил, что директор уклонялся от явки на заседание парткома.

Ротов слушал Пермякова, опустив глаза, пытаясь уловить хоть какую-нибудь неточность в изложении фактов, но ничего не нашел.

Огромную силу имеет критика, когда она правдива, когда в ней нет искажений, дающих возможность обвинить в необъективности. Добавь Пермяков что-нибудь от себя — и эта маленькая неправда обозлила бы директора и заслонила бы в его сознании большую правду. Но придраться было не к чему, и Ротов вдруг увидел свой поступок со стороны, глазами людей, сидевших в зале.

— Я считаю, — продолжал Пермяков, — что в этой истории виноваты и вы, товарищ парторг, — он посмотрел на Гаевого, — и все мы, члены парткома. Мы понимали, что директор очень загружен, но слишком часто освобождали его от заседаний парткома. Он привык к поблажкам — и вот результат.

На трибуну вышел Ротов, вытер пот с разгоряченного лица.

— Я допустил ошибку, — тихо сказал он, — счел профиль невыполнимым и уклонился от явки на партком. Обещаю, что это не повторится. Буду строго соблюдать партийную дисциплину.

— А партийную этику?

— И как со Свиридовым? — выкрикнула женщина в платке.

Директор исподлобья посмотрел на нее.

Гаевого не удовлетворило выступление Ротова, но нотка искренности, прозвучавшая в его голосе, тронула. Нелегко людям с таким характером признавать свои ошибки. Был момент, когда парторг подумал, что все уладится, если собрание не утвердит решение парткома, — достаточно с Ротова и того, что он прочувствовал сегодня. Но сейчас молчание директора ему не понравилось.

— Как со Свиридовым? — переспросил Первухин.

Гаевой напряженно смотрел на Ротова: «Ну скажи, скажи, что дурно поступил со Свиридовым, что исправишь свою ошибку».

Ротов перевел взгляд на вальцовщика.

— Я учту и это, — не совсем внятно ответил он.

Люди зашумели, лица их наливались возмущением. Гаевой смял незажженную папиросу, бросил под стол. «Нет, не до конца осознал все этот человек».

Признание Ротовым своей вины тронуло многих, но он увиливал от прямого ответа, и собрание снова настроилось против него.

Напрасно секретарь горкома уговаривал коммунистов не выводить директора из состава парткома. Большинством голосов решение парткома было утверждено.

Два человека возвращались с собрания в одиночестве — к Ротову никто не подошел, Гаевой постарался отделаться от попутчиков, чтобы обдумать создавшееся положение. А оно было сложным. Теперь судьба Ротова зависела только от него самого, от того, как он поведет себя дальше. Сдастся? Это на него не похоже. Закусит удила? Тогда его сомнут. На здоровом стремлении коллектива выправить руководителя могут сыграть любители сломать то, что не гнется, склочники, сводящие личные счеты. Попробуй тут разобраться в мотивах, которые будут руководить людьми, и поставить все на свое место. Пока человек занимает прочно свое положение, мало находится охотников критиковать даже за дело, а пошатнулся — и невесть откуда повылезут любители попить чужой кровушки. И не всякий отличит критику от демагогии. Как ему все это втолковать?

Неожиданно для себя Гаевой увидел Надю — узнав, что собрание окончилось, она вышла ему навстречу.

— Победа, Гришенька, лед тронулся! — Надя протянула мужу конверт, словно в темноте улицы можно было что-либо прочитать. — Приглашают в область в качестве «консультанта по оживлению». Как тебе нравится наименование должности?

Гаевой еще не пришел в себя после собрания, и сообщение Нади воспринял как удар в незащищенное место. «Значит, опять порознь. Ожидание писем, телефонных звонков, короткие, редкие встречи, — с горечью думал он. — И это когда он уже привык быть не один и лелеял мечту, что наконец установится оседлая безотлучная семейная жизнь».

— И у меня победа, — сказал он, но удержав неосознанного желания причинить Наде такую же боль. — Получил сегодня предложение переехать в Комсомольск-на-Амуре на серьезнейшую работу.

— И ты дал согласие? — встревожилась Надя, у которой и на миг не закралось сомнение в том, что это правда.

— А ты?

— Ну, Гриша, область — это восемь часов езды, а Комсомольск… — Надя приблизила лицо к лицу мужа и, увидев усталые глаза, поняла, что напрасно затеяла сейчас этот разговор.

Молча вернулись домой, молча уселись — Гаевой отдельно, отчужденно. Не додумав одного, надо было раздумывать над другим.

Надя не выдержала, заговорила первая:

— Ты несправедливо судишь обо мне. Да, да!.. Я ведь знаю, что ты думаешь: сколько, мол, ждал, и она опять уезжает. Но, Гришенька, родной, мне мало тебя, я должна снова найти себя. И я ищу. Ты можешь возразить: жаждешь деятельности — садись и пиши диссертацию. Это от меня не уйдет. А сейчас я не вижу для себя более живого, более захватывающего и нужного дела. Не могу я мириться с тем, что на фронте, в неимоверно сложных условиях полевого госпиталя, вырывают людей у смерти, а здесь… Мы мечтали на войне, чтобы в каждой больнице, в каждой клинике на пунктах «Скорой помощи» дежурили врачи-оживители. Это непременно будет и пусть прежде всего в нашей области. Как ты не можешь понять? Ты… Что, личное с общественным не в ладу?

— Надолго это? — начал сдаваться Гаевой, мысленно проклиная себя за уступчивость.

— Пока подучу людей. Три-четыре месяца.

— Что ж, Надя, разве тебя удержишь? Но больше от себя никуда не пущу.

18

Как только Макаров перевел печи на броневой металл, он назначил Шатилова мастером. Шатилов принял назначение против своего желания, но, как все люди с развитым чувством долга и привыкшие уважать себя и свой труд, рьяно взялся за дело. Сталевары обрадовались: свой парень, только что от печи, работать с ним будет легче.

Но они жестоко ошиблись — легче им не стало. Шатилов вел себя не так, как остальные мастера. Те делали конкретные указания — дай столько-то руды, добавь столько-то боксита или извести, а Шатилов заставлял думать самостоятельно, выслушивал решения и либо соглашался, либо отвергал их, объяснив, почему они ошибочны.

В свое время Шатилова учили работать два мастера. Оба они прошли одинаковую школу, оба с большим трудом при царизме пробились в мастера, но характеры у них были разные, и они по-разному относились к людям. Одного озлобила борьба с жизнью, он не любил молодежь. «Я своим умом до всего дошел — пусть и они изволят доходить своим. Нечего с ними нянькаться», — говорил он в минуты откровенности и действительно ничему не учил, ничего не подсказывал. Когда его пробирали за это на собраниях, он яростно защищался, отстаивая точку зрения, что пока сталевар сам не наделает ошибок, он ничему не научится. Другой мастер, Опанасенко, суровый и грозный с виду, думал иначе: «Я хлебнул шилом патоки, так пусть хоть молодежь не хлебает», — и добросовестно учил всему, что знал. Но впадал в другую крайность: опекал сталевара, не давал сделать и шагу без совета, без подсказки и воспитал плеяду учеников, которые без мастера были совершенно беспомощными. Один раз дело дошло до того, что в смене Опанасенко за всю ночь не выпустили ни одной плавки. Мастер зашиб ногу, его увели на медпункт, и пока вызывали из дому другого мастера, готовые плавки сидели в печах.

Шатилов немало размышлял над тем, с кого из этих мастеров следует брать пример, и невольно сравнивал их методы работы с людьми со стилем партийного руководства. Что было бы, если бы, поставив человека на ответственный пост, партия ждала, пока он, вдоволь наломав дров, научится работать? Нет, так нельзя руководить. Большевистский стиль состоит в том, чтобы, предоставляя людям инициативу и самостоятельность, вовремя направить их и, главное, предупреждать ошибки.

И Шатилов понял, что ни тот, ни другой мастер не может служить примером и что самое правильное — объединить их методы.

Став сменным мастером, он так и повел себя.

В первый же день пришел на печь к Чечулину и, увидев, что плавление закончилось, спросил:

— Что дальше будете делать?

— Руду давать пора, — буркнул сталевар.

— Верно, пора, — подтвердил Шатилов.

— Сколько?

— Вот это уж вы мне скажете. Вы лучше знаете, сколько печь сразу может принять.

Чечулин сносно относился к мастерам, которые были старше его по возрасту, но молодых мастеров не терпел — они уязвляли его самолюбие. Он не удержался, чтобы не поддеть:

— Так вы же мастер, а я только сталевар.

— Вам по годам давно пора обер-мастером быть, — отпарировал Шатилов.

Чечулин истолковал такое поведение мастера как неуверенность в себе и сам решил дать три мульды железной руды. Когда машинист поднял на хобот последнюю мульду, Шатилов окриком остановил его.

«Ишь, лешак, как действует, — беззлобно подумал Чечулин. — Будто и вожжи тебе вручил, а сбиться с дороги не дает».

Вскоре Чечулин уже безошибочно рассчитывал количество руды с помощью простейшей формулы, пользоваться которой его научил Шатилов. И когда однажды Макаров спросил Чечулина, как ему нравится новый мастер, тот совершенно искренне, прочувствованно ответил:

— Он не только дело знает, но и душу сталеварскую. С таким век работать можно.

— Сталевар — это будущий мастер, — втолковывал своей смене Шатилов. — Привыкайте работать без мастера. Вот попомните мое слово: придет время — мастеров в мартене не станет. Каждый сталевар будет сам плавку выпускать. Останется только начальник смены для увязки работы участков.

Особенно много внимания уделял Шатилов Смирнову. И не только потому, что тот работал на самой большой печи. Подкупала удивительная восприимчивость этого юноши, неудержимое желание все постичь, постоянная неудовлетворенность результатами своей работы.

Шатилов предоставлял Смирнову полную свободу действий, приходил только в самый ответственный момент — на выпуск плавки.

Такое доверие очень подняло Смирнова и в глазах бригады, и в собственных глазах. Куда исчезла мальчишеская порывистость! Во всем подражая Шатилову, он и внешне старался походить на него: стал по-военному подтянутым, даже распоряжения бригаде отдавал, как Шатилов, — тихо и коротко.

Однажды Шатилов решил пойти на риск: сославшись на занятость, приказал Смирнову самому выпустить плавку.

Смирнов не удивился, не растерялся, принял это как должное. И надо было видеть, с каким достоинством подписал он паспорт плавки в том месте, где всегда подписывается мастер.

В таком большом цехе Шатилов работал мастером впервые. Мартеновский цех в Донбассе был значительно меньше. Построенный русско-бельгийским обществом в 1900 году, он весь помещался под одной крышей. А этот огромнейший цех, спроектированный советскими инженерами, имел, помимо главного здания, еще несколько отделений — шихтовый двор, где производилась погрузка шихты в мульды, огромный, на тысячу тонн, миксер для жидкого чугуна, зал подготовки составов с изложницами, специальное отделение, где слитки извлекались из изложниц, и шлаковый двор, куда вывозили ковши со шлаком. Только для того, чтобы осмотреть перед работой все участии, начальник смены затрачивал больше часа. Но и во время смены приходилось не раз отлучаться от печей.

Попробуйте в таком цехе вызвать электриков или слесарей, если они находятся на самом дальнем участке — шлаковом дворе. Телефон не всегда помогает — из-за шума не слышно звонков, — больше выручают ноги.

Приходилось и Шатилову мотаться по цеху, разыскивая нужных работников, рассылать за ними гонцов.

Очень скоро эта суета надоела ему. Как-то после одной напряженной смены (все плавки были выпущены скоростными) Шатилов, встретившись с Макаровым, посетовал:

— Беготни много. Начальник смены и диспетчер взапуски бегают, с ног сбиваются. Вот бы, Василий Николаевич, организовать дело так, как на хорошем вокзале или на сортировочной станции — репродукторы поставить. Командуют из одного пункта, а слышно всем.

Макаров собрал у себя электриков, обсудил предложение. На складе эвакуированного оборудования отыскали все необходимое и принялись за монтаж.

Вскоре диспетчер сел за стол с микрофоном. Теперь все распоряжения передавались через него. Человеческий голос, значительно усиленный репродуктором, раздавался во всех отделениях одновременно, и каждый теперь знал, что делается на участках цеха.

Инициативу соседей подхватил Кайгородов, а вслед за мартеновскими стали радиофицироваться и остальные цехи завода.

Бывая в цехе, Ротов задерживался в смене Шатилова дольше, чем в других. Ему нравилось, что в этой смене нет ни крика, ни лишней суеты. Просматривая суточный рапорт, он обращал особое внимание на показатели работы смены Шатилова — они неуклонно с каждым днем улучшались.

«Нет, такими не разбрасываются. Этого парня я на Юг не отпущу, — дал он себе зарок, искренне сожалея, что не поставил Шатилова мастером раньше. — И вообще кое-кого из южан надо постараться здесь оставить».

Успехи в работе окрылили Шатилова, придали уверенности в силах. Теперь он иными глазами смотрел на свой цех. Раньше он считал его технически совершенным, а теперь видел, что в нем имеется широкое поле для творческих поисков. В своей смене он впервые попробовал производить завалку печи не одной машиной, как это делалось всегда на всех заводах, а одновременно двумя машинами, сразу в два окна, что намного сократило время завалки.

— Ну и повезло тебе, Василий, — сказал ему однажды Бурой, любивший делать сюрпризы. — С деньгами и со славой отсюда уедешь. В БРИЗе, говорят, премию тебе подсчитали и испугались — за двадцать пять тысяч перевалило. Вторую неделю сидят пересчитывают, никак снизить не могут.

Успехи окрылили Шатилова, но и озадачили. Он чувствовал разрыв между своими стремлениями и способностью воплотить мысли в чертеже, расчете, даже в технически грамотной объяснительной записке.

И Шатилов снова взялся за учебу.

Теперь он не терял зря ни минуты и все свободное время просиживал за книгами. Учеба, правда, подвигалась с трудом. Часть того, что когда-то знал, пришлось восстанавливать в памяти, а часть учить заново. Но он был уверен, что подготовится в техникум, осенью будет держать экзамены и выдержит их.

Много думал Василий и об Ольге. В цехе, среди людей, тепло относившихся к нему, он чувствовал себя как в семье, но стоило переступить порог общежития — и его охватывала тоска одиночества.

Бурой видел, что приятель грустит, и по-своему старался помочь ему. Он знал, что Василий нравится лаборантке Кате, и почти каждый вечер заводил примерно такой разговор:

— Девчонка — будь здоров! А фигурка какая! Помнишь, в нашем парке стояла скульптура — девушка с веслом? Ну в точности такая Катя. Будто с нее лепили. На тебя она неровно дышит. Факт! Чего зеваешь?

Шатилова смешила и трогала такая забота. В постоянных разговорах о Кате даже в нарочито небрежном тоне Шатилов улавливал интонации искреннего восхищения ею.

Когда однажды Бурой получил за скоростную плавку два билета в театр, он отдал один Шатилову, сказав, что опоздает на спектакль. Василий не ожидал подвоха, но как только в зале погас свет, рядом села опоздавшая Катя.

В антракте они вместе ходили по фойе. Катя говорила много и быстро, как изголодавшийся по теплой беседе человек. Призналась, что возвращаться в Керчь, где погибли все родные, не собирается, что решила поехать в Мариуполь. Там хороший завод и море. Так приятно летом после работы поплавать, поваляться на горячем прибрежном песке. Советовала и Василию ехать на «Азовсталь», чтобы не терять квалификацию мастера больших печей.

Шатилов слушал ее, соглашался, но Кате так и не удалось вызвать его на задушевный разговор. Она инстинктивно поняла, что Шатилов упорно думает о другой, и возненавидела ту другую, которая не сумела оценить и полюбить этого чудесного парня.

Проводив девушку, Василий так сухо попрощался, что у Кати не осталось никаких надежд на дальнейшее.

Бурой оказал Шатилову медвежью услугу. Василий еще раз убедился, что из его души никто не сможет вытеснить Ольгу.

С этого вечера мысли об Ольге уже не оставляли его и временами овладевали с такой силой, что он явственно видел Ольгу рядом; казалось, стоило протянуть руку, и он коснется ее руки. А в часы занятий ее лицо вдруг всплывало со страницы учебника, заслоняя написанное, и не всегда исчезало, если даже перевернуть страницу.

Чувство такта, да и самолюбие, не позволяли пойти к Ольге, сказать, что он любит ее, что без нее жизнь не в жизнь и радость не в радость. Но он уже понимал, что пройдет неделя-другая — он пойдет и скажет ей все.

И при мысли об этом у Шатилова сохли губы.

19

Не долга кампания мартеновской печи. Домны работают без остановки по пять, по шесть лет, а мартеновская печь через несколько месяцев требует ремонта. В цехе, где много печей, почти всегда одна ремонтируется.

До появления Дмитрюка во время ремонтов печей было тихо, а теперь то и дело вспыхивали скандалы, и виновником их всегда являлся старый каменщик. Он постепенно входил в свою прежнюю роль инспектора по качеству и упорно завоевывал право и здесь вмешиваться во все и давать указания.

— Вы не мартеновцы, вам только заборы класть! — кричал он каменщикам. — Абы как сложить — и на другую печь. А дыры под огнем нам, грешным, затыкать.

Разорялся он до тех пор, пока не собиралось все начальство, но и тогда не уходил, а следил за исправлением недоделок.

— Быстро работают, куда быстрее, чем донбассовцы, — испытывая восхищение от слаженной, спорой работы, говорил дед Пермякову. — Вот к ихней быстроте да наше бы качество…

Однажды было так: начальник цеха ремонтов не выдержал и обрезал Дмитрюка:

— На вашем месте я взял бы да показал, как класть и быстро, и хорошо.

Дмитрюк не смутился, взглянул из-под бровей со снисходительным укором.

— Много захотел, мил человек. Старый стрелок молодого учит, а сам уже не здорово хорошо стреляет. И глаз не тот, и рука не та. Сбрось мне годов десяток — я покажу…

Пермяков был частым свидетелем этих перепалок и истолковывал их неправильно. Он приписывал сварливость старика его личным горестям: Дмитрюк перестал получать письма и от старшего сына и подготовил себя к тому, что свидеться с ним не придется.

— Беда с хлопцами, — пожаловался он как-то Ивану Петровичу. — Растишь, растишь, а тут — война… И пожить они у меня не успели. Даже не женились и внуков мне не оставили. Один теперь… Как бобыль…

Но с некоторых пор на ремонтах стало тихо. Дмитрюк оставался в цехе только после ночной смены и тогда наводил порядки. В других сменах его слышно не было.

Разгадку этому Пермяков нашел позже.

У Дмитрюка появилась новая забота. Определив Петю в цех, он не выпускал мальчишку из виду, часто заходил в плотницкую, благо всегда находилась причина заглянуть туда: то ручку для молотка сделать, то опалубку проверить. Настроение Пети и его вид успокаивали старика. Дмитрюк задавал ему несколько вопросов, потихоньку спрашивал плотников о его поведении и уходил довольный.

Скандал разгорелся в мастерской неожиданно для всех.

Петя спокойно завтракал у жарко натопленной печи, запивая вареный картофель бражкой. Еду он от плотников не принимал, а бражку считал угощением и не отказывался.

Зашел Дмитрюк, покружил по мастерской, отшлифовал, ручку своего молотка обломком стекла и уже собирался уходить, как заметил: на плече у мальчика порвана рубаха и длинная лоскутина, чтобы не болталась, небрежно приколота булавкой. Дед пожурил Петю за неряшливость и крепкими словами обругал плотников — как не стыдно, не следят за мальчишкой. Опешившие плотники сначала пооткрывали от изумления рты, потом, оправдываясь, заговорили все разом.

Много новых сочных словечек позаимствовал бы Петя из лексикона своих воспитателей, но в мастерскую заглянул Макаров и выпроводил разбушевавшегося старика.

В тот же день Дмитрюк появился в квартире, одну из комнат которой занимал Петя. Вид комнаты в первую минуту успокоил его, но, приглядевшись внимательно, он нашел, что убрана она по-холостяцки, под кроватью и на шкафу наслоилась пыль, в комоде вперемежку с чистыми носками, полотенцами и спецовкой лежало грязное белье.

Со стены на Дмитрюка глядел портрет женщины с ласковыми глазами и на редкость густыми, длинными ресницами. «Мать», — догадался старик и сокрушенно вздохнул.

Долго ожидал он хозяина комнаты. Потом сбросил полушубок, валенки и лег поверх одеяла. Когда он проснулся, Петя уже был дома и дремал, сиротливо опустив голову на стол.

Дмитрюк приподнялся, свесил ноги и долго любовно смотрел на мальчика.

Будто от его взгляда Петя очнулся и приветливо заулыбался.

— Где пропадал? — сурово спросил Дмитрюк, не найдя ничего более подходящего для начала беседы.

— На поселке был. В гостях, — ответил Петя, охотно признавая за Дмитрюком право спрашивать.

— А к тебе в гости кто ходит?

— Ко мне не ходят. Иван Петрович два раза заходил, но меня не заставал дома.

— Как же так? Это не по правилам. Ежели в гости ходить, так и к себе звать надо. А то нехорошо получается. Будто ты бедный родственник, — сказал Дмитрюк со смешинкой, действуя на самолюбие мальчика.

Петя густо покраснел.

— Просят они здорово: пойдем да пойдем. Откажешь — обижаются. Да все разом, вроде как сегодня…

Дмитрюк вспомнил разговор с плотниками.

— Скучно, наверное, жить одному?

— Ой, как еще скучно! Я ведь от скуки и хожу, а не для того, чтобы там поесть, что ли. Соседи мои тоже холостяки, но они то на работе, то у девушек. А я до девушек не хожу.

Петя говорил с такой грустью, так серьезно, что последняя фраза не рассмешила Дмитрюка.

— И мне скучно, — с неподдельной тоской, почти беззвучно пожаловался Ананий Михайлович, жаждавший сочувствия. — Придешь домой — комната пустая и словом переброситься не с кем.

— Вы хоть на работе наговоритесь досыта, — с завистью произнес Петя, — его мальчишеское сердце не угадало состояния старика. — Слыхал я, как вы с ремонтниками разговаривали часа два без умолку. А я? Плотники — те больше шутят, будто я маленький.

Дмитрюк как-то предлагал Пете перейти к нему, но мальчуган отказался, заявив, что хочет жить в комнате, где жили папа с мамой. И вдруг старика осенила счастливая мысль.

— Я ведь к тебе неспроста зашел. С просьбой, — поколебавшись, заговорил он. — Может, разрешишь мне тут коечку свою поставить и чемоданчик? Это все мое имущество. Уплотнить собираются и парня дают неподходящего. Неохота мне с кем попало жить. Я ненадолго. Скоро домой поедем. В Донбасс… И опять никуда не годится тебе одному здесь.

— Что ж, оно можно, — согласился Петя, застигнутый врасплох. — Койку вот тут поставим. — Он указал на свободное место у стены.

— Спасибо, Петя, что приютил старика, а то я аккурат что беспризорный сейчас. Думаю, обижать не станешь.

…Как-то Пермяков все же застал Петю дома. Мальчик сидел рядом с Дмитрюком за столом и за обе щеки уплетал пшенную кашу. В комнате было чисто, тепло, домовито пахло овчиной от дмитрюковского полушубка. Пермяков все понял и ушел удовлетворенный.

20

Зима отступила нехотя. Днем под теплыми лучами солнца появлялись проталины на дорогах, весело бежали первые ручьи, а ночью зима прокрадывалась снова, сковывала небольшие лужицы, и ледок хрустел под ногами, как тонкое стекло.

Шатилов распахнул окно в общежитии. Был тихий лунный вечер. В окно ворвалось почти неуловимое дыхание весны, ощущавшееся в аромате воздуха и его мягкой влажности. Издалека доносились звуки гармоники и песня, в которой говорилось о том, «как много девушек хороших, как много ласковых имен, но лишь одно из них тревожит…».

И Василий не выдержал. Борясь с собой, обманывая себя, будто хочет только пройтись, он стал одеваться.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошел мужчина в нагольном тулупе, с узелком.

— Ваньку Смирнова ищу, — пояснил он.

— А зачем он вам?

— Как-никак родственниками приходимся. Сын родной.

Шатилов предложил побыть у него до возвращения Вани из кинотеатра, указал на вешалку за шкафом, предложил стул.

— Что вас Тимофеем зовут — это мне известно, — сказал он, — а отчество?

— Такое ж и отчество. Значит, Ваньку моего знаете?

— В одной смене работаем.

— Вы не Шатилов?

— Он самый.

— Вот как! Ванька о вас писал. И еще много всякого писал, да только не верю ему. Фантазиями разными сызмалу страдает. — Тимофей Тимофеевич сбросил отсыревшие валенки, пристроил их к батарее и уже совсем по-свойски оглядел комнату, пощупал одеяло, подушку — из пера или ватная. — А много он зарабатывает?

— Порядком. Тысячи две выгоняет. Дельный парняга. Все на лету подхватывает. На всю страну знатным сталеваром скоро будет. А общественник какой! Недавно такой доклад комсомольцам закатил — заслушались!

Лицо Тимофея Тимофеевича потеплело, исчезли складки у губ — недоверчивые складки.

— Грешен, — признался он. — Хотел, чтобы Ванька хлеборобом был, а он все к машинам да к машинам. Я ему за то даже трепку давал. А выходит, зря. Вот к чему у него талант определился, — и совсем доверительно рассказал, что приехал дознаться, откуда у сына такие деньги: то тысячу пришлет, то полторы. Сомнительно показалось. Может, в карты…

Шатилов расхохотался, да так закатисто, что Тимофею Тимофеевичу самому стало смешно. От радушного приема, от приятных вестей он размяк, стал жаловаться. На селе теперь бабы силу взяли. В правлении он один мужик. Заели совсем, языкастые!

Заговорили о самом животрепещущем — о войне. Тимофей Тимофеевич стал излагать свою теорию:

— На войне все одно, что в природе: затихло — так и знай: грозой пахнет. Сколько раз было: тихо, тихо, а потом наши ка-ак вдарют — и летит фриц вверх тормашками!

Шатилов услышал за дверью шаги Смирнова и позвал его. В новом пальто нараспашку и каракулевой ушанке он так не походил на прежнего Ваньку, что Тимофей Тимофеевич, оробев, только протянул руку и почтительно сказал:

— Ну, здравствуй, Иван Тимофеевич.

Ваня увел отца к себе, а Шатилов торопливо оделся и выскочил на улицу. Ноги сами несли его к дому Пермяковых. Иван Петрович на работе. «Хорошо, если бы и Анна Петровна куда-нибудь ушла! Только вряд ли — домоседка».

На звонок вышла Ольга. Она немного растерялась, увидев Шатилова, но быстро овладела собой и тепло поздоровалась. Василий заглянул в стеклянную дверь, отделявшую столовую от передней. Анна Петровна сидела за вязаньем с какой-то старушкой. У Шатилова появилось желание увести Ольгу из дому.

— Оленька, пройдемся. Сегодня чудо-вечер, грешно дома сидеть.

Медленно побрели они по аллее к театру.

— Спасибо, Вася, что заглянули. Значит, дружба все-таки остается дружбой…

Василий внезапно почувствовал прилив смелости.

— А любовь остается любовью, Оля. Вот я вас люблю… По-прежнему… А уважать стал еще больше.

Он сказал все это просто, как будто все подразумевалось само собой.

До этой встречи Ольга думала, что Василий относится к ней отчужденно, может быть, даже неприязненно. И сейчас его слова, такие неожиданные, обрадовали, согрели.

— Я многое понимаю, — говорил Василий. — Я вам ясен до конца. Вы знаете, что я думаю, чего я хочу, что сделаю сегодня, завтра. Это скучно. Люди, которых мигом не поймешь, кажутся интереснее. Я же перед вами весь, как на блюдечке. И потом я для вас… только друг.

Несколько минут они шли молча.

— А вам не казалось, Оленька, что любовь крепче, если вырастает из дружбы? — с жаром спросил Василий. — У такой любви стебель крепкий. Он корнями в земле. Первым ветром не сдует. Я последнее время очень много думал о любви.

Горячность Шатилова испугала Ольгу. В таком состоянии он может не только все сказать, но и все спросить. А что она ему сейчас ответит? Торопится он…

— Чтобы по-настоящему жить, расти, созидать, нужно, мне кажется, носить в себе две любви — к Родине и к самому дорогому человеку: допустим, к девушке. Но любовь к девушке может быть эгоистической, ради себя, а может быть… — Он запнулся, подыскивая подходящее слово.

— Любовью ради нее? — задетая за живое, произнесла Ольга.

— Да, я именно это имел в виду. Надо различать, как любят. Мое чувство заставляло меня мучительно думать о своем росте. Это какое-то, ну, я бы сказал… ведущее чувство… А Валерий… Впрочем, боюсь, чтобы вы не заподозрили меня в необъективности.

Они шли по какой-то окраинной улице, где Василию не приходилось бывать. На скамеечке у ворот, полуосвещенные фонарем, сидели солдат и девушка. Солдат нежно обнял девушку за талию, она доверчиво склонила голову на его плечо.

Василий взял Ольгу под руку, и они повернули назад. Ольга встряхнула головой, как бы отгоняя назойливые мысли, и мягко сказала:

— Я рада, Вася, что сыграла какую-то роль в вашей жизни.

— И я благодарен вам за это… Если бы вы только меня полюбили… Как хорошо у Горького: «Любовь для человека, что огонь для железа, которое хочет сделаться сталью». Я буду учиться, догоню вас…

— А не переоцениваете вы меня, Вася? Уж если пошло на откровенность, мне нужно учиться у вас многому.

— Ну и заключим договор о взаимопомощи, — улыбнулся Василий.

— И дружбе…

— И только? — Василий затаил дыхание.

— Любовь из дружбы вырастает очень медленно. А может и не вырасти…

— Вырастет, Оленька. У меня хватит терпенья ждать. — Василий порывисто сжал горячие пальцы Ольги.

21

С нетерпением ожидал Ротов вызова на бюро обкома. Вот там он уж даст бой Гаевому! Но вызова не было, и Ротов начал нервничать.

Вспоминая выступления Пермякова, реакцию людей, Ротов морщился, как от зубной боли. На многих лицах он видел не возмущение, а недоумение и даже жалость. Его жалели! Его, Ротова! Никогда еще он не вызывал к себе жалости. Все было: и недовольство, и озлобление, но только не жалость.

Прошло еще несколько дней, и Ротов понял, что никакое вмешательство обкома не восстановит его авторитета. Только сам он может поднять себя в глазах людей. Но как? Премировать Свиридова? Нет, будет ясно, что это сделано под давлением обстоятельств, а не по доброй воле.

И все-таки чаще и чаще мысли Ротова возвращались к Свиридову. В признании своей неправоты он видел первый шаг к примирению с коллективом.

Вызвав стенографистку, Ротов стал диктовать приказ.

С трудом дались несколько строк. Не один раз он менял мотивировку: «В дополнение к приказу номер сто восемнадцать…», «В развитие приказа…», «Исправляя упущение…» В конце концов сформулировал: «За разработку нового профиля особо важного значения премировать калибровщика Свиридова Ф. К. месячным окладом». Подумал и поправил: «двухмесячным».

В тот же день на первой странице заводской многотиражки Ротов увидел портрет Свиридова и сообщение о том, что руководство энского завода премировало Свиридова именными часами и представило к награждению.

Едва закончился рапорт, Ротов сунул в карман неподписанный приказ и пошел в партком.

Гаевой обрадовался, увидев директора. После собрания они ни разу не виделись один на один: Ротов всячески избегал встречи.

— Твои штучки? — Ротов бросил газету на стол, лицо его исказилось бессильным гневом. — И одуматься не даете? Что я теперь буду вот с этим делать? — Он протянул измятый приказ.

Гаевой прочитал его.

— Сегодня семнадцатое, собрание было одиннадцатого. Времени как будто достаточно…

— Нет, скажи, что бы ты на моем месте сделал?

Гаевой ответил не сразу.

— Трудное положение, Леонид Иванович, — чистосердечно признался он.

Ротов, смирив свою горячность, опустился в кресло, взглянул на парторга — тронуло сочувствующее выражение его лица.

— Ну, что бы ты на моем месте сделал, Григорий? Что? Посоветуй…

И опять Гаевой молчал, раздумывая.

— Ты как-то говорил, Леонид, что живешь по укрупненным показателям, — наконец сказал он. — Вот и теперь я бы на твоем месте сделал что-то крупное. Знаешь, как сложились отношения директора Магнитки с танковым заводом? Он сам ездит на танковый, сам выискивает, чем помочь. Увидел, что отстает литейный цех — не успевают лить башни, — и предложил отливать их у себя в мартене. Легко это? Очень тяжело, но льет. Вот и ты съездил бы на танковый. И уверяю, простят тебе люди, если найдешь, чем помочь.

На селекторе зажглись лампочки, Гаевой включил динамик.

— Вызывает Москва, — сказала телефонистка.

— Здравствуйте, товарищ Гаевой, — услышал парторг голос секретаря ЦК. — Прочитал ваше письмо. Поступили резко, но правильно. Нам очень важно, чтобы каждый работник был уверен в том, что не будет обижен безнаказанно. У меня к вам вот какое дело: скажите, Мокшин справится с обязанностями директора завода? Он хороший инженер, но как у него складываются отношения с людьми?

Гаевой протянул было руку, чтобы переключиться на телефонную трубку, — Ротов не должен был слышать этого разговора, — но счел неудобным перед Ротовым.

— Справится, — сказал Гаевой, — но считаю неправильным…

— Простите, товарищ Гаевой, — перебил секретарь ЦК, — у меня сейчас нет ни секунды лишней. Передаю трубку стенографистке — продиктуйте характеристику Мокшина. Самую подробную.

Лицо Ротова обмякло, побелело, рот болезненно скривился, и, чтобы Гаевой не видел его состояния, он поднялся и вышел, забыв закрыть за собой дверь.

Директор ходил по заводу — прощался со своим детищем. Постоял у доменной печи, где начал работу подручным горнового, вспомнил, каким небольшим был тогда этот цех, прошел мимо тринадцати первоклассных печей в своих любимых мартеновских цехах, заглянул на нагревательные колодцы блюминга — здесь когда-то при поддержке Гаевого он решил проблему увеличения производительности, — проследил за работой блюминга, катающего броневые листы. Потом задержался в фасонолитейном цехе, законченном перед самой войной, прошел по кузнечному и механическому цехам, которые своим оборудованием могли бы сделать честь любому специализированному машиностроительному заводу.

Сколько труда, воли, энергии, решимости вложено им во все это! Завод будет существовать и работать без него. Но как будет жить и работать он вне этого завода, где знаком каждый цех, каждый агрегат, каждый уголок, каждый человек. «Каждый человек?» — вслух переспросил себя Ротов и задумался. Нет, далеко не каждый. Вот у станков стоят рабочие, их лица ему не знакомы. А могут ли они быть знакомы в коллективе, где число рабочих превышает тридцать тысяч? Конечно, нет. А руководители? Старших он знает, но как? С точки зрения их деловых качеств. А их нужды, заботы, вкусы, взгляды? Нет, одному человеку это не под силу. А Орджоникидзе? Завод у него был не один. Почему же он знал многих? Почему помнил многих? Потому что любил их всех и каждого в отдельности большой отеческой любовью. А он, значит, так не любит. Но мог же он глубоко знать всех руководителей и, заботясь хотя бы о них, воспитывать в них бережное отношение к людям. Через несколько дней он уйдет с завода, на котором столько работал, для которого немало сделал. Он всю жизнь будет помнить эти домны, мартены, прокатные станы, специальные цехи, помнить и тосковать. Но они не будут помнить о нем. Помнят не цехи, не агрегаты, а люди. Где же и когда сошел он с правильного пути взаимоотношений с людьми? И стоял ли он на правильном пути?

Ротов отличался от иных людей. Люди приобретают вкусы, привычки, взгляды, потом смотришь — от многого и следа не осталось, многое изменила жизнь. А Ротов оставался непреклонным к настоятельным требованиям жизни, и ему не приходило в голову посмотреть на себя со стороны, посмотреть и подумать: «А вправе ли я оставаться таким?»

Он вспомнил себя мальчишкой-школьником. И в школе его не любили. Он был сильнее всех и умнее многих. Но разве не любят тех, кто сильнее и умнее? Нет, любят. Значит, не в этом причина. Причина в другом, в том, что он всегда подчеркивал свое превосходство, демонстрировал свои знания, свою силу. Ему и в школе еще нравилось, что его боялись. Вот откуда оно шло. Повелевать другими, командовать другими, не считаться с другими. Авторитет силы — самый простой путь подчинять себе. Потому и предпочитал он такой авторитет, что давался легко.

Дома Ротов присел возле играющих детей и с грустью стал смотреть на них. Людмила Ивановна робко спросила, почему он такой скучный.

— Меня снимают с работы, — глядя мимо нее, ответил Ротов, и спазма сдавила ему горло.

Людмила Ивановна ахнула.

Ротов ушел в свой кабинет и вышел только вечером, когда дети уже спали.

За ужином он рассказал жене о беседе секретаря ЦК с Гаевым.

— И для чего нужно было Грише писать обо всем в ЦК? — с нескрываемой досадой сказала Людмила Ивановна. — Смотри, как сложилось: рабочие на тебя за грубость жаловались, танковый завод бучу поднял, да еще он…

— Сам виноват, — буркнул Ротов, и Людмилу Ивановну несказанно удивило это неожиданное признание.

Позвонив старшей телефонистке — не соединять ни с кем, кроме Москвы, — Ротов лег спать.

Ночью позвонил нарком.

«Быстро делается», — ужалила Ротова горькая мысль.

— Умер Канонихин, — сказал нарком, поздоровавшись. — Инфаркт, Завод остался без директора.

«Вот куда спровадить меня собираются», — мелькнуло у Ротова.

— В ЦК рекомендуют вернуть туда Мокшина. Твое мнение?

У Ротова так заколотилось сердце, что он не мог сразу ответить.

— Твое мнение? — повторил нарком.

— Не отдам, — глухо выдавил из себя Ротов, не будучи в состоянии произнести больше ни слова.

— Ну вот. То утверждал, что сам справишься, а теперь задний ход даешь? Что ж, в крайнем случае обойдемся и без твоего согласия.

— Разрешите на два дня отлучиться на танковый? — собрался с силами Ротов.

— А что случилось?

Ротов ясно слышал, что нарком усмехнулся.

— Помочь им надо.

— Разрешаю. Давно пора. Директор Магнитки сам бывает на танковом, по крайней мере, раз в месяц, не ждет, когда к нему на поклон приедут. А если и приезжают, то не гонит, как попрошаек. Желаю успеха.

22

В институте об истории Ольги никто ничего не знал: на вокзале Валерий сказал провожавшим его однокурсникам, что Ольга заболела.

Ольга чувствовала всю несуразность своего положения, но ничего не могла сделать. У нее был только один выход: молчать. А молчание угнетало. Изливать душу матери не хотелось — жалела ее, плакаться отцу — стыдно. Он ведь предостерегал: разберись, изучи. Хорошее дело: разберись, когда за плечами всего двадцать лет и ни горсточки опыта… Да и как разобраться в человеке, если раскрывается он полностью только на крутых поворотах. Нет, конечно, можно. Надо только не ходить с повязкой на глазах, видеть и оценивать все, даже мелочи. Почему не насторожилась она, когда Валерий предложил ей увильнуть от работы в подсобном хозяйстве? Пусть это единичный факт, но и в нем надо было уметь разобраться. А почему ей теперь все ясно? Повязка спала.

Во время лекций Ольге удавалось забывать о случившемся, а вернувшись домой, она уединялась и думала, думала, думала. В голову лезла всякая всячина, сложный, запутанный комплекс противоречивых чувств навалился на нее. Но мучительнее всего было утром, когда, проснувшись словно от толчка, она ощущала, как разом набрасывается на нее ворох липких, как патока, мыслей, перебивая одна другую, и от них не отбиться — тянется и тянется эта нить, переживания нагнетаются, состояние удручения усиливается с каждой минутой, и тогда только один выход — встать, заняться чем-нибудь.

Мало-помалу Ольга стала приходить в себя. Научилась отгонять мучительные мысли, а если и думала о происшедшем, то все реже, с глухой, затухающей болью.

Но вот в газетном ящике увидела конверт со знакомым почерком. В первый момент она даже отдернула руку — решила не брать, не распечатывать. Что может написать Валерий, и как у него хватило смелости написать после всего? Но рука потянулась сама собой.

«Любимая моя, я понимаю все, что творится в твоей душе, — писал Валерий. — Но постарайся понять и ты меня. Я стал жертвой родительской любви и стечения обстоятельств. Все было сделано без моего ведома и без моего согласия. Правда, я узнал об этом назавтра и мог бы, как честный человек, прийти в военкомат, во всем признаться. Но ведь пострадали бы отец и мать, которые вырастили меня, воспитали и любят. Хорошие они или плохие — анализировать не стану. И ты любишь своих родителей, которые тоже не лишены недостатков. К тому же, признаюсь, я не мог разлучиться с тобой. Я так привык быть рядом с тобой, говорить с тобой, любоваться твоим лицом. Даже молчать с тобой — и то хорошо. Ты, наверное, ненавидишь меня. Да и можно ли иначе относиться к человеку, который даже не пришел объясниться! Сейчас я уже в армии. Ты не можешь подозревать меня в том, что я просто трус. А тогда ты была в таком состоянии, что вряд ли выслушала бы меня, а если бы и выслушала, то ничему не поверила бы. Прости мне мой невольный грех, Оленька. Ведь любовь и сильна всепрощением. Я сделал преступление, но клянусь самым дорогим, что у меня есть, — моей любовью к тебе, что кровью своей, а может, жизнью, смою это пятно. Не знаю, останусь ли жив, но молю об одном: прости или хотя напиши, что простила.

Валерий».

Искренность письма тронула Ольгу, смутная радость на миг шевельнулась в ее опустошенном сердце. Валерий стыдится своего поступка, раскаивается в нем… Значит, не такой уж он плохой.

— Не такой плохой… — вырвалось с иронией.

Прижавшись разгоряченным лбом к холодному оконному стеклу, закрыв глаза, Ольга мучительно думала:

«Что мне делать? Не ответить на письмо? Но он в армии, и ему как никогда нужна сейчас поддержка. Для того, чтобы человек исправился, надо верить в него, надо, чтобы он знал, что ему верят. А оправдает ли он эту веру?»

Ольга перечитала письмо. Валерий пишет то, что думает, что чувствует, пишет правду. Но какая неприглядная эта правда! Устроили подлог, и он принял его как должное. Почему? Любит, не хотелось разлучаться. Невольно вспомнила разговор с Шатиловым. «Каждый человек должен носить в себе две любви». А у Валерия, значит, одна любовь, да и в ней еще нужно разобраться: может, только любовь к самому себе? Нет, не понимает ее Валерий. Он пишет о ненависти. Да разве ненависть испытывает она к нему? Ненависть могла бы пройти, но есть чувство, которое, родившись, никогда не проходит. Это презрение. А раскаяние его — раскаяние вора, пойманного за руку. Если бы он ушел в армию тотчас, как узнал о подлоге, как бы он вырос в ее глазах! Ушел он потому, что больше ничего не осталось делать.

И все же Ольга принудила себя написать Валерию несколько ободряющих строк. «Может быть, он все же станет человеком. Не для меня, для себя».

23

Директор танкового завода Дорохин принял Ротова радушно, с распростертыми объятиями — у него не было никаких претензий к своему поставщику — и наговорил уйму приятных вещей.

— Ты не представляешь себе, как нас выручил прокат профиля. Сразу такую партию танков отправили, что транспортники с ног сбились. А броней я завален. Недавно даже соседям помог. У них перебой был с металлом — так я им тысячу тонн взаймы дал.

Дорохин не понял, почему Ротов при упоминании о профиле отвел в сторону глаза.

— А начальник бронебюро у тебя такой молодец, — захлебывался от восторга Дорохин. — Броня ваша непревзойденная. Слышал, союзники наши, англичане и американцы, просили открыть секрет ее производства. У них такой нет.

— При чем тут Буцыкин? — недоумевающе спросил Ротов. — Он как раз до конца был противником нового метода выплавки стали. Это прошло мимо него.

Дорохин сделал болезненную гримасу и выскочил в приемную.

Ротов занялся осмотром кабинета. Зеленоватые шторки на стенах. За ними, как водится, диаграммы работы цехов. В углах комнаты на подставках из полированного дерева стояли металлические макеты танков, сделанные с ювелирной тщательностью. Ротов подошел ближе, тронул башню — она повернулась легко и бесшумно. «Вот бы такую игрушку моим малышам — на месяц освободили бы от строительства домен из кубиков».

Вошел Дорохин.

— Ох и влип! — сказал он, брякнувшись в кресло и вытирая вспотевшую лысину. — Буцыкина к награждению представили, и ничего уже сделать нельзя. Списки утверждены.

— Как же это? — возмутился Ротов. — Я его выгнать собирался, а вы…

— А кого мы еще знаем из ваших? — оправдывался Дорохин. — Кто сюда больше всех звонит, кто нас лучше всех информирует, кто нам металл отгружает?

— И кто орденов просит, — прервал его Ротов.

— Напоминал о себе, верно.

— Ну, ладно. — Ротов махнул рукой. — Я его и с орденом выгоню. Покажи мне завод.

Завод был построен в дни войны, на многом лежала печать спешки. Кирпичные стены снаружи не оштукатурены, кладка неровная. Дорохин поймал критический взгляд Ротова.

— Что ты хочешь? Горожане клали. Здесь же на месте учились. Было времечко! Стены кладут, крыши кроют, а в здании уже станки устанавливают. Стены не кончили — а станки закрутили. Стоит токарь, а на него сверху снежок сыплется. И двести процентов нормы давали. Правда, снабжали нас крепко — и масло и спирт…

Дольше всего Ротов задержался у станков, обрабатывавших броневые листы его завода. С большим трудом резец снимал тоненькую, как соломка, стружку. Строгальщики часто меняли затупившиеся резцы.

— А технолог у тебя дурак, — неожиданно бросил Ротов и пошел дальше.

— Технолог? — возмутился Дорохин. — Да я не знаю, какой награды он заслуживает! Это же он у тебя профиль выбил! Сорок станков освободил.

— Я ему завтра такое выбью, что еще сорок освободит…

Сборочный цех поразил Ротова своими размерами.

«Не меньше мартеновского, — прикинул он, взглянув вверх, где погромыхивали мощные краны. — А темп работы, как в прокате».

Здесь стояло очень много танков, и Ротову показалось, что даже на параде на Красной площади их бывает меньше.

Но рождение танка интересовало Ротова мало, и он поторопился уйти отсюда.

Из ворот цеха, лязгая гусеницами, блестя на солнце свежей краской, выполз новенький танк.

— Пошел грузиться. — Дорохин любовно посмотрел ему вслед.

У подъезда двухэтажного здания, тоже неоштукатуренного, стояла легковая машина, та самая, которая привезла Ротова с аэродрома. Ротов написал коротенькую записку и попросил Дорохина послать ее с шофером на аэродром пилоту.

— Уже обратно собираешься?

— Нет. Денек еще у тебя побуду. Отправь записку и пойдем в цеха. Да, закажи пропуск для моего калибровщика Свиридова. Это тот, что профиль твой осваивал.

— Дорогим гостям всегда рады, — учтиво ответил Дорохин и передал записку шоферу.

Дорохин был человеком хозяйственным. Еще при строительстве завода оборудовал рядом со своим кабинетом просторную комнату для отдыха — знал, что отлучаться домой придется не часто.

— Широко живешь, — сказал Ротов, осматривая добротную дубовую мебель. — А это еще что за ширпотреб? — В стеклянном шкафу кучей лежали детские игрушки.

— Уже год здесь. В сорок втором весной, когда завод осваивали, по неделям отсюда не выходил. Ну, а ребята, знаешь, скучают. Так жена сюда их на свидание привозила. Только и тут заниматься с ними некогда было — игрушками развлекались. Бедовые они… Бывала, ждут меня до позднего вечера. Уже глаза слипаются, а домой не увезешь, пока со мной не увидятся.

После обеда Дорохин ушел в цехи. Ротов растянулся на кожаном диване, несмотря на уговоры хозяина раздеться и лечь в постель.

Свиридов приехал с аэродрома уже вечером. Так и прилетел в полушубке, в котором ходил на работу. Мокшин отправил его прямо из-за рабочего стола.

— Пообедать успели? — проявил необычную заботу Ротов.

— Что стряслось? — спросил встревоженный калибровщик, нервно мигая глазами. — С профилем не заладилось?

Ротов не ответил. Позвонил в столовую, попросил приготовить ужин и повел Свиридова в цехи.

Остановились у строгального станка. Ротов поднял крохотную стружку, протянул Свиридову.

— Видите, сколько времени и труда затрачивают на обработку нашей брони.

Свиридов посмотрел на огромную кучу неубранной стружки, на эскиз и понял мысль директора.

— Поможем, — уверенно сказал он. — Но что будет с производительностью блюминга?

— Черт с ней, с производительностью. Представляете, какую мы тут революцию сделаем! Подсчитайте на всякий случай.

Свиридов прикинул глазом обстроганный лист, достал из кармана маленькую логарифмическую линейку, но потом решительно сунул ее обратно.

— Есть хочу. Идемте ужинать. И без расчета все ясно.

Для чего приехал Ротов на завод — Дорохин догадаться не мог, но считал невежливым проявить любопытство и предоставил Ротову полную свободу. Даже увидев Ротова и Свиридова у станка, уклонился от встречи и прошел стороной.

Половину следующего дня Ротов и Свиридов просидели за расчетами. Закончив их, явились к Дорохину в кабинет. Ротов попросил вызвать полковника и майора, которые приезжали к нему на завод.

Те вошли одновременно, не догадываясь, как и Дорохин, для чего понадобились. Майор выглядел значительно бодрее, чем при первой встрече.

— У тебя в кабинете майор тоже спит? — спросил Ротов Дорохина. — У меня норовил выспаться.

— Спал и у меня. Сейчас он ожил.

— А полковник буянит или только с чужим директором смел?

Дорохина прорвало:

— Ты со своими подчиненными тоже так разговариваешь? Или только с чужими?

— Я и с начальством так говорю, — отпарировал Ротов, бравируя своей независимостью.

— С чужим? — невинным тоном осведомился полковник.

Ротов не удостоил его ответом и обратился к Дорохину:

— Должен сказать, что технолог у тебя слабенький. Так, по верхам плавает. Из-за пустяков шум поднимает, а большого не видит.

Дорохин побагровел. Он и начальнику главка не позволял обижать своих подчиненных, а тут приехал собрат и ведет себя как завоеватель.

— Пожалуйста, без загадок, — вскипел Дорохин.

— Вот из-за этого злосчастного профиля, который освободил сорок станков, сколько шума было: «Я технолог! Я понимаю!» А насчет мероприятия, которое освободит целый цех, он помалкивает. Почему? — Ротов повернулся к полковнику. — Почему молчите?

Полковник пожал плечами, ничего не понимая. Свиридову стало жаль его, но он не решился вмешиваться в разговор.

— Так вот, товарищ директор, есть у нас одно предложение. — Ротов проговорил это деланным тоном просителя, явившегося к высокому начальству. — Не знаю, примете его или отклоните. Предлагаем закрыть пролет строгальных станков и получать от нас броню, прокатанную строго по требуемым размерам. Вам останется только дырки сверлить.

Дорохин откинулся на спинку кресла и недоуменно смотрел на Ротова: шутит тот или говорит всерьез? Потом вышел из-за стола, обнял Ротова и проникновенно сказал:

— Спасибо, Леонид Иванович. Спасибо! Ты сам не знаешь, как выручил меня.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. — Дорохин отпустил полковника и майора, но уже не сел за стол, а в радостном возбуждении зашагал по кабинету. — Позавчера меня вызывал по телефону начальник Генерального штаба. Спросил, насколько я могу увеличить производство танков. Я не нашел, что ответить на это, — работаем мы на пределе станочного оборудования — и попросил пять дней на размышления. Уже прошло три дня — ничего не придумал. И вот ты… Это же переворот в танковой промышленности! Да в какой момент!

— Значит, принимаешь предложение? — улыбнулся Ротов.

Дорохин снял с постамента макет танка и поставил на стол перед Ротовым.

— Это тебе… Но не сейчас. Выгравируем дощечку с дарственной надписью, прикрепим — и тогда пришлем.

— Не выйдет. — Ротов помахал пальцем перед носом Дорохина. — Танк заберем сейчас, а дощечку пришлешь позже. Сами как-нибудь прикрепим.

Внезапно лицо Дорохина приняло сосредоточенное выражение. Он подошел к телефону, вызвал главного инженера и возбужденно закричал в трубку:

— Собирай сейчас же плановиков и инженеров производственного отдела! Садитесь и считайте, насколько мы увеличим выпуск танков, если броню будем получать обработанную! Да, да, обработанную! Удивляться будешь потом, а сейчас считай! — Он бросил трубку и обратился к Ротову: — Эх, Леня, всю жизнь не забуду! Что они там ни насчитают, а я знаю: в полтора раза больше танков выпускать будем. Представляешь: в полтора!

24

Вернувшись на завод, Ротов прежде всего зашел к Гаевому.

— Есть одно интересное дело, Григорий Андреевич, — оживленным тоном сказал он, — надо вынести его на партком. Задача трудная, работу с людьми придется провести большую.

Гаевой смотрел на Ротова с нескрываемым любопытством.

— Речь идет о помощи танковому заводу, — продолжал Ротов. — Что Первухин? Он сортопрокатчик. К крупному профилю не привык и больше того, что можно прокатать на его стане, не увидел. Мы со Свиридовым были у Дорохина. Настоящий технический переворот можно там сделать. Металлурги, правда, меня проклянут: мороки им будет… Но танковики памятник при жизни поставят. Уже модель делают: танк — и я на башне.

Ротов подробно рассказал о мероприятиях, которые они наметили с калибровщиком. Его необычайная экзальтация заразила парторга.

— Чудесно! — воскликнул Гаевой. — Просто чудесно!

— И ты, конечно, хочешь упрекнуть меня в том, что это давно пора было сделать? — спросил Ротов.

— Не могу же я корить изобретателя за то, что он не раньше сделал свое изобретение, а сталевара за то, что только сегодня, а не вчера дал скоростную плавку.

Два вопроса обсуждались на парткоме: подготовка к Первому мая и помощь танковому заводу. Крамаренко, докладывавшего о подготовке к празднику, слушали без особого интереса — все ждали выступления Ротова. Скорее хотелось узнать, что надумал директор, — давно ли он отказывался помочь соседям? В качестве наглядного пособия к его выступлению на небольшом столике, поблескивая никелем, стоял металлический макет мощного танка.

Больше всех не терпелось Первухину. «Чего я недосмотрел на танковом? — соображал он. — Кажется, все облазил, а выходит, не увидел, где еще можно помочь». Это больно задевало его самолюбие. «Я ведь прокатку должен лучше знать, чем директор. Он мартеновец, а мартеновское дело нехитрое. Налил в изложницы сталь — и гони ее из цеха. А до ума доводить нам». Он то и дело наклонялся к Свиридову — старался выпытать поподробнее, — пока Гаевой не попросил его вести себя спокойнее.

Кайгородов тоже ждал информации директора, но думал свое: «Хитер! Где загорелось — там и тушит. Попробуй возьми голыми руками».

Озабоченно выглядел и начальник блюминга Нечаев. Он знал от Свиридова, что ему предстоит новая, очень ответственная работа. Катать на блюминге листы или заготовку — это одно. Там миллиметры в ширине роли не играют. А здесь профилированный прокат, попробуй не выдержи размера. Тогда либо лист не ляжет на свое место, либо щели в танке будут.

С первым вопросом кончили. Ротов стал за макетом танка, положил на него большие широкопалые руки и начал рассказывать о поездке. Он волновался, ошибался в выражениях, долго подыскивал нужные слова, и не всегда приподнятая интонация его голоса соответствовала излагаемому.

Первухин ловил каждое слово директора. Когда Ротов назвал его «среднесортным прокатчиком», вскочил со стула и возмущенно выкрикнул:

— Как это среднесортный! Я только первого сорта катаю!

— Я не так выразился, — смущенно поправился Ротов. — Стан ваш по размеру проката среднесортный, ну, вы и увидели только то, что он может прокатать. А прокатчик вы отменный.

Первухин уселся на место, а Ротов, потеряв нить мысли, принялся показывать на макете, какие листы они могут катать на блюминге по требуемому размеру. Под конец он разошелся и говорил уже гладко, с подъемом, как на митинге.

— А как же будет с планом? Производительность блюминга ведь снизится? — нетерпеливо прервал его встревоженный Нечаев.

— Стране и план нужен, и танки на полях сражений! А руководители, которые не выросли до понимания общегосударственных задач, нам не нужны! — Ротов сказал это с откровением человека, долгим и мучительным путем постигшего суровую истину. — Ну, а теперь, товарищи, о том, что мне самому только сегодня стало известно. Наркомат дал указания прекратить на трех печах выплавку снарядной стали, осваивать новую марку.

— Опять броневую? — спросил Нечаев.

Ротов лукаво улыбнулся.

— Нет, сталь мирного времени. Автотракторную. Но пусть сталеплавильщики не думают, что это прежняя сталь. За двадцать два месяца войны техника намного шагнула вперед. Новая сталь гораздо сложнее по составу, чем старая, и выше ее по механическим свойствам. Она должна быть не твердой, а гибкой, должна прекрасно свариваться. А это не так просто. И о самом главном: правительство утвердило проект расширения завода. Будем строить еще один мартеновский цех, доменные печи, прокатные станы.

Сидевший рядом с Первухиным пожилой транспортник тяжело вздохнул.

— Не вздыхайте, — обратился к нему директор. — Я вас понял. Вы думаете: с этими цехами кое-как справляемся, что же мы, грешные, тогда будем делать? Правильно понял?

— Правильно, Леонид Иванович.

— В проекте предусмотрена электрификация всего транспорта. Паровозы с территории завода уберем, хватит им коптить небо. Только электровозы будут. А в первую очередь нам приказано начать строительство нового города на другом берегу реки, подальше от газа, дыма и пыли. — И Ротов, увлекшись, стал рассказывать, каким будет новый город, его площади, проспекты, парки, дома для рабочих.

Директор и парторг стояли возле умытого дождем окна и смотрели на завод. Расходиться не хотелось. Густой россыпью огней горел завод, наполняя комнату своим ровным, неумолчным, как грохот прибоя, шумом.

— Махина, — сказал Гаевой и невольно вспомнил, что это слово вырвалось у него в самолете, когда в день приезда в металлоград пролетал над заводом.

Ротов кивнул головой. Перед его глазами встала голая степь и крохотная деревушка на том месте, где сейчас широко разлилась запруженная река. Казалось, так недавно это было. «А разве давно? — спросил он себя. — Всего каких-то тринадцать лет». Он чуть отодвинулся от подоконника и увидел в стекле свое отражение. «Здорово подался за это время», — подумал не без грусти и взглянул на Гаевого.

— А ты не стареешь, Гриша. По-моему, даже моложе стал и уж, конечно, горячее, чем был в молодости.

Гаевой положил руку на плечо Ротова.

— Э, дружище, стареть нельзя. Хочется не только строить коммунизм, но и построить его.

Часть шестая

1

Гитлеровские полчища откатывались на запад. Все меньше эшелонов проходило к линии фронта, но количество идущих в обратном направлении росло непомерно. Вскоре они уже двигались непрерывной линией на расстоянии сотни метров друг от друга. И чудилось, будто это ползут огромные извивающиеся гадины, которым нет ни начала, ни конца. Гитлеровцы везли все, что еще можно было вывезти: пшеницу и металлический лом, музейные ценности и скот. Все шло вперемежку, без всякой системы. Тянулись товарные вагоны с людьми, угоняемыми в Германию. Сквозь решетки люков смотрели изможденные лица. Это были страшные составы. Доносились стоны и плач, люди просили воды. Порой из вагонов вырывались наружу песни — те песни, что сложил в черные дни оккупации народ, проклиная палачей.

Гитлеровские солдаты были окончательно измочалены в боях и только тем и занимались, что беспорядочно бродили по улицам да рыскали по домам. Казалось, они поставили целью не оставить жителям ни грамма продуктов, ни одного предмета домашнего обихода. Все нужно было этим вандалам, и они грабили все, вплоть до последнего ведра и корыта. Город заполнился отребьем всех национальностей, которое нацистам удалось поставить под ружье.

Сердюк со дня на день с тревогой ожидал приказа немецкого командования об угоне мужчин в Германию. Очень беспокоила его и судьба заводского склада боеприпасов и оружия. Гитлеровцы могли в любой день вывезти его, и тогда рухнул бы план захвата и спасения завода.

Крепко врезались в память Сердюка слова, сказанные ему в штабе партизанского движения: «Учтите, ваш завод имеет крупное значение для восстановления транспорта, его продукция, особенно рельсы и рельсовые скрепления, нужна в первую очередь. Без транспорта мы не решим задачи восстановления Юга».

В подземной лаборатории рельсобалочного цеха жило уже сто сорок семь рабочих завода и участников городских подпольных групп. Петр Прасолов и руководители групп отобрали самых проверенных и выдержанных и провели их сюда.

Командиром отряда был назначен Гудович. Он немедля приступил к делу. Сформировал взводы и отделения, подобрал командиров из числа служивших в армии. На бетонной стене зала вычертил древесным углем план завода и, пользуясь им как наглядным пособием, проводил занятия по тактике. Теперь уже люди знали, какие участки будут оборонять, спорили, обсуждали расположение сил, выискивали наилучшие пункты обороны. Дисциплину Гудович поставил на военную ногу. Это было тем более необходимо, что рабочие изнывали от безделья и многие хотели подняться «на-гора», посмотреть, что делается в городе, проведать свои семьи. Сердюк не мог не учитывать этого естественного желания и прикомандировал к Гудовичу Николая в качестве связного. Парень был доволен этим назначением. Ему нравилось, пробравшись из города в подземный зал, рассказывать все, что он видел, и успокаивать встревоженных мужей, отцов, братьев, передавая им приветы от членов их семей. На обязанности Николая лежала и читка сводки, один экземпляр которой он получал специально для «подземцев». Кто дал эту кличку людям, было неизвестно, но она привилась.

Постепенно в подземном зале сложилась своя, особая жизнь. Из добытых досок сделали нары, низкие, шаткие, но люди уже не спали на бетонном полу; появилось несколько фонарей, тускло горевших по стенам; назначались дежурные, следившие за чистотой, кипятившие пахнувшую мазутом воду из пруда, часовые, наблюдавшие за тем, чтобы не проник сюда кто-либо из посторонних и чтобы не было самовольных отлучек.

Несколько раз по ночам группа смельчаков под командой Николая пробиралась по каналам к складу продуктов, который обнаружил еще Крайнев. Они поднимали специально приготовленным домкратом тяжелую чугунную плиту, проникали в склад и таскали оттуда консервы и мешки с сухарями. Один раз ребятам повезло: натолкнулись на ящики с табаком. Табак был дрянной, пахнул прогнившей морской травой, но «подземцы» курили его запоем, и тогда в помещении тускнели фонари, превращаясь в слабо светящиеся точки, как при самом густом тумане. И здесь, как всегда, когда собирается много людей, нашелся балагур и весельчак — кондуктор товарных поездов Бескаравайный, умевший вовремя подбодрить, беззлобно высмеять то ли удачной пословицей, то ли острой фразой, то ли побасенкой, малодостоверной, но всегда занятной. Прозвали его Семафором. И не столько за большой рост и тощее телосложение, сколько за известный всему поселку рассказ о том, как он отмечал день своего поступления на транспорт. Доставал из кладовой железный сундук, с которым ездил всю жизнь, укладывал туда четвертинку водки и еду, усаживался на кровать и, взявшись рукой за спинку, как за поручень тамбура, зажмурив глаза, воображал, что едет. Потом открывал сундучок, выпивал стопку водки, закусывал и снова «охал», мурлыча под нос старинную ямщицкую песню, давно всеми забытую. Рассказывали, что однажды среди ночи он разбудил жену и приказал ей потушить лампадку.

— 3 глузду зъихав, — рассердилась женщина.

— Тушы, кажу! — крикнул Бескаравайный. — Вогонь червоный. Як видкрыю очи — все мени здаеться, що поизд биля семафору стоить. Впечатлиння немае.

Большое оживление в подземном зале вызвало появление обер-мастера мартеновского цеха Опанасенко. О его судьбе до сих пор ничего не было известно. Знали только, что дом его сгорел дотла вместе с находившимися в нем гитлеровцами, и многие считали, что хозяин тоже погиб.

На Опанасенко натолкнулся Сашка во время очередной вылазки на базар. Здесь удавалось подслушивать самые интересные разговоры, узнавать, что творилось в деревнях. Сердюк, всегда тщательно анализировавший Сашкины информации, давно уже сделал вывод: панические слухи в народе не распространялись даже в самое тяжелое время отхода наших войск. А сейчас, в дни наступления Красной Армии, ее части, по слухам, были гораздо ближе, чем в действительности.

Опанасенко встретил Сашку как сына, отвел его в сторону и начал расспрашивать о городских новостях, но Сашка прежде всего осведомился о его дочери.

Вот уже более полутора лет, с того самого дня, когда на месте дома Опанасенко Саша увидел дымящееся пепелище, он терялся в догадках о судьбе Светланы. Он не верил, что она погибла, не хотел этому верить. И странно: пока Светлана работала в созданной им молодежной подпольной группе переписчицей листовок, он почти не замечал эту тонкую, светленькую, как былинка, выросшую без солнца, девочку. А когда она загадочно исчезла, нет-нет и взгрустнет его мальчишеское сердце, сожмется. Саша не раз сожалел о том, что обращался с ней с напускной строгостью. Теперь ему казалось, что он давно любит Светлану и что это по гроб жизни. Он и к другим девчонкам перестал относиться насмешливо, больше не называл их бабьем и не давал обидных прозвищ, на которые был великим мастером.

Старик рассказал, что Светлана жила с ним и женой в отдаленном селе у бабушки — ей удалось спастись от угона в Германию. Когда девушки, запертые в вагонах, услышали ночью над эшелоном гул советских самолетов, они, предпочитая смерть рабству, по совету Светланы стали выбрасывать сквозь решетку вагона пучки зажженной соломы, давая ориентир для бомбежки. Эшелон действительно стали бомбить. Повредили путь, и поезд остановился. Воспользовавшись паникой, девушки вышибли чугунной печкой доски в стенке вагона, пооткрывали двери еще в нескольких вагонах и разбежались по степи. С большим трудом Светлана добралась до бабушки. Теперь ему пришлось уйти из села, потому что там стали угонять всех мужчин в Германию. Но и здесь небезопасно — могут схватить за старые грехи.

Сашка назначил Опанасенко ночью свидание в каменоломне, переговорил с Сердюком и привел обер-мастера в подземный зал.

Очень деятельный и хозяйственный по натуре, Ипполит Евстигнеевич, отоспавшись, принялся за ремонт нар. Затем ночью откуда-то притащил распиленную на части лестницу, сколотил ее, внимательно обследовал стены и потолок зала, решив расширить вентиляционное отверстие. Сделать это так и не удалось, но «подземцы», оценив хозяйственные наклонности Опанасенко, единодушно избрали его старшиной.

Узнав, что из сел угоняют мужчин, Сердюк понял, что надо быть готовым к приему большого числа людей.

2

В водосборнике на скамьях, составленных буквой «П», сидели Валя, братья Прасоловы, Сашка, Николай, Гудович, Бескаравайный, Опанасенко, мастер доменного цеха Лопухов и старший горновой Баринов. Сердюк восседал на ящике. Чадно коптила свеча, бросая зыбкую тень на стену, тускло освещая разложенный на столе план завода.

— Посоветоваться с вами хочу, товарищи, — деловито сказал Сердюк и прошелся взглядом по лицам. — Я вальцовщик, прокатчик, доменный и мартеновский цехи знаю только снаружи. Вот мне и хочется уточнить с вами как и где лучше расположить наши силы, чтобы спасти хотя бы основные цехи. Что будут рвать фашисты? Они постараются свалить доменные печи, трубы мартеновского цеха и обрушить колонны зданий. Если взять за исходный рубеж заводскую стену, то мы их натиска не удержим. Прорвутся — и наши бойцы останутся неприкрытыми. Так?

— Верно, — важно изрек Сашка, необычайно польщенный тем, что участвует в таком важном совещании.

Опанасенко молча кивнул головой. Видел он Сердюка впервые, но привык считать его сильным, смелым, волевым человеком. И теперь ему показалось, что именно таким, каков Сердюк в жизни, он себе и представлял его.

— Значит, надо расположить людей так, чтобы они были неуязвимы, — продолжал Сердюк. — Кто знает, сколько нам придется продержаться? А что, если наши задержатся? Гитлеровцы могут стянуть значительные силы. Вот, смотрите, план завода. Посредине главное шоссе пошло, — он энергично провел ногтем по заштрихованной полосе, — эти кружки с правой стороны — доменный цех. За ним электростанция и аглофабрика. Налево — мартен протянулся. Квадратики рядом — прокатные цехи. Тут контрольные ворота, — Сердюк показал на прорез в заводской степе, у которого заканчивалось шоссе, — а наискосок от них перед доменным — заводоуправление. Какие точки для обороны наметили бы вы?

— У мартена стоит перевернутый вверх дном ковш с отбитой кромкой, как у Царь-колокола, — сказала Валя. — Залезем мы туда с Сашей и будем держать под обстрелом все колонны разливочного пролета — ни к одной снаружи не подойдешь.

— Хто куды, хлопцы, а я зализу в топку паровоза, шо блыз депа без тендеру стоить, — заявил Бескаравайный, давно облюбовавший эту точку. — Меня з цього доту ни кулей, ни гарматой не выженешь.

— Что ж, неплохо, но это для двух-трех человек. — Сердюк склонился над листом бумаги, на котором Теплова очень приблизительно набросала план завода. — Где ваш ковш, Валя?

Теплова ткнула карандашом в маленький кружочек возле прямоугольника с надписью «мартен».

— В крановых кабинах на литейном пролете можно будет засесть, — предложил Опанасенко. — Весь пролет как на ладони, ни к одной колонне и изнутри цеха не подступиться…

— Ну и перестреляют вас в кабинах, как граков в гнездах, — не дав ему договорить, вставил непререкаемо-авторитетным тоном Вавилов.

— Нет, с ихних автоматов не перестреляют, — возразил Опанасенко. — Ребята кабины изнутри кирпичом выложат и будут сидеть, как в блиндаже. К ним туда и не доберешься: лестница-то одна, ее всегда можно под огнем держать.

— А в шлаковиках? — подсказала Валя и сама порадовалась своей находчивости.

— Можно. Тоже хорошо. Стенка толстая, бойницу сделай — и чеши оттуда, — одобрил Опанасенко.

Сердюк передал Тепловой план, и она нанесла на нем несколько квадратиков, обозначавших печи.

— Уцелевшие шлаковики помните? — спросил Сердюк. Во взгляде его сквозило пытливое взимание.

Опанасенко назвал несколько: на пятой — правый газовый, на четвертой — левый воздушный, на третьей — все четыре.

— А в конторах, лабораториях тоже можно засесть, Андрей Васильевич? — поинтересовался Николай. У него воинственно горели глаза: наконец-то предвидится настоящее дело!

— В зданиях в последнюю очередь, в зависимости от того, сколько у нас будет людей.

— В кауперах засядем под самым куполом, — тихо, как бы размышляя, произнес молчавший до сих пор Лопухов. — Там люки есть на все стороны, как бойницы. Кожух железный, внутри кирпичная кладка — разве что с пушки пробьешь.

— Высоковато, — процедил Сердюк, вскинув голову кверху, будто измеряя это расстояние, — метров двадцать.

— Зато обстрел какой! Всесторонний!

— А про газопровод забыли? — оживился Вавилов, довольный тем, что и ему удается внести в общее дело свою лепту. — Они по всему заводу идут в разных направлениях и невысоко — метров десять от земли.

— А стрелять оттуда как? Через стенку? — спросил Опанасенко, но мгновенно смолк, увидев, что Сердюк заинтересовался предложением.

Валя чертила газопроводы. Они шли вдоль мартеновского цеха, вдоль доменного, пересекали заводскую территорию против входных ворот и расходились по всему заводу.

Сердюк взглянул на Петра Прасолова.

— Дрели достанешь?

— В механическом цехе есть штук пятнадцать.

— Надо изъять немедленно, и как только захватим завод, посадим в газопроводе ребят, пусть сверлят отверстия. Это идея. Весь завод под обстрелом держать можно, и трудно разобрать, откуда стреляют. Займется этим Гудович.

Сердюк снова склонился над планом.

— А вы знаете, товарищи, хорошо выходит! — восхищенно произнес он. — Главное, ребята передвигаться смогут. Где немцы будут скапливаться — туда и они. Только газопровода не жалеть, дырок побольше сделать. Наши придут — заварят.

Постепенно план разукрасился крестиками.

— Гранат бы, — размечтался Сашка. — С этого газопровода прямо гитлеровцам по башке.

— Рисковый ты парень, Саша. Ну и погиб бы сам от осколков. Газопровод не такой уж толстый, — осадил его Лопухов.

— И еще одно, — продолжал Сердюк. — Людей тоже спасти нужно от угона в Германию. Вон Опанасенко знает: в селах уже начали забирать поголовно всех мужчин. Людей придет порядочно… Затешется какой-нибудь провокатор, стукнет гитлеровцам — всех нас газом передушат.

— Народ надо в одном месте собирать и, как нас, — никуда. Вот и все, — решительно заявил Лопухов. — Попался шпион — сиди и не вылазь.

— А где ты найдешь такое место? — спросил Вавилов.

— Есть такое помещение, — зазвенел голос Вали. — Тоннель от доменного до мартена. Им никогда не пользовались, о нем никто не знает.

— Верно, есть, — смутился совсем забывший о тоннеле Вавилов. — Двести метров в длину, шесть в ширину. Да там полтыщи человек можно разместить! Но только как их провести? Под землей хода к нему нет.

Со скамьи встал Опанасенко, уверенно сказал:

— Нет — так будет, мил человек. У нас народ рабочий. Скажи — прокопаем тут же. Дренажик там есть, но поганенький, разве только собака пролезет. Мы по нему и пойдем копать. С направления не собьемся.

— Возьмитесь вы за это дело, Евстигнеич, — попросил Сердюк, — но только с жаром. В любую ночь могут начать прибывать люди.

— Я сразу понял, что работенка по мне. Что там наверху — ночь или день? Запутался в этих потемках…

Сердюк посмотрел на часы.

— Вечер.

— Вот и хорошо. Сейчас на-гора вылезем, в мартене инструмент заберем. Он там же, в шлаковике третьей печи? — спросил обер-мастер Сашку.

— Там же.

— Тогда я пошел землеустройством заниматься.

3

Ветер с востока все чаще и чаще приносил звуки канонады. С крыш высоких домов по ночам можно было видеть орудийные вспышки — яркими зарницами освещали они горизонт.

Разноязычная орда воинов «третьей империи» хлынула из города. Улицы опустели, даже полицаи попадались редко. Только солдаты гарнизона расхаживали по мостовой, и то лишь днем. Ночью они отсиживались в подворотнях домов, в пустых зданиях, боясь нападения партизан, но все равно то здесь, то там с наступлением утра жители обнаруживали трупы гитлеровцев.

В одну ночь смельчаки ликвидировали в разных концах города три патруля — девять солдат. Комендант не мог найти виновных, но не оставил это без последствий. Семьи, жившие в домах, против которых валялись трупы гитлеровцев, были повешены на деревьях.

Такое дерево увидел Саша. Мелкие ветви широко разросшегося тополя были обрублены, чтобы листья не заслоняли казненных. К стволу выше всех был привязан проволокой пожилой рабочий с простреленной головой. Чуть пониже висела седая женщина с вымазанными тестом руками — ее схватили, очевидно, в тот момент, когда она замешивала хлеб. На одной ветке, слегка раскачиваясь от порывов ветра и поворачиваясь в разные стороны, висели девочка лет тринадцати с белыми бантами в тощих косичках и ее брат, худенький мальчонка с перекошенным синим лицом. А еще ниже был подвешен за ноги голенький грудной ребенок.

Сашка бросился бежать прочь от этого места, но, почувствовав, что у него закружилась голова и он вот-вот упадет, прислонился к забору и долго стоял, ухватившись за доски. Огромный твердый ком застрял в горле, мешал дышать. Бешенство душило его. Он с силой сжал доски забора и не удержался, навзрыд заплакал. Какая-то женщина вышла из дома, посмотрела на него, снова вернулась в дом и принесла кружку холодной воды. Саша едва разнял затекшие пальцы и выпил воду, с трудом делая глотки.

— Родные? — участливо спросила женщина.

— Родные, — машинально ответил Сашка и побрел прочь.

Две ночи после этого все патрули благополучно возвращались в казармы. Но вот не вернулись три гитлеровца, а затем шесть. Их не обнаружили нигде ни живых, ни мертвых, — солдаты исчезли бесследно.

Как и предполагал Сердюк, гитлеровцы усилили охрану военных складов на территории завода. Их обнесли колючей проволокой, утроили число часовых. На ночь вдоль заграждений привязывали сторожевых собак. Все пробоины в стенах складов были заделаны, железные ворота отремонтированы, и ночью около них стояло отделение автоматчиков.

Линия фронта приближалась непрерывно. Гул канонады уже был слышен и днем. Эвакуация складов могла начаться в любой час, наступило время действовать.

Ночью Павел Прасолов и Николай провели из подземного зала бесконечными тоннелями двадцать человек к складу. Одно обстоятельство очень тревожило Павла — не установили ли гитлеровцы охрану внутри склада? Если установили, то операция была обречена на провал, да и не только операция. Застав их в складе, часовые обнаружили бы подземное хозяйство, и полтораста человек попались бы, как суслики в поре.

Павел слышал, что на одной шахте гитлеровцы задушили газом укрывшихся подпольщиков. «Нет, наверное, не догадаются, — успокаивал он себя, пробираясь по подземному лабиринту. — Порядки у них больно уж штампованные. Привыкли охранять снаружи».

Пробравшись с людьми под склад, он долго прислушивался, потом осторожно приподнял домкратом плиту и прислушался снова. В складе было тихо. Только ветер в своем неудержном желании буйствовать громыхал на крыше сорванными листами железа да протяжно завывал в стропилах.

Плиту приподняли выше, Николай скользнул в щель. В кромешной тьме он осторожно двинулся вперед, нащупывая руками проходы между штабелями ящиков — ему было дано указание обойти склад и проворить, нет ли где засады.

Николай шел босиком по чугунным плитам пола. Геометрически правильное расположение штабелей облегчало ориентировку, и он скоро вернулся, притащив с собой небольшой, по очень тяжелый ящик. Ящик отнесли подальше от поднятой плиты и вскрыли зубилом. В нем оказались какие-то запасные детали.

В следующий раз за Николаем полезли девять человек. Павел Прасолов приказал им брать ящики из разных штабелей и обязательно запоминать, откуда берут.

В десяти принесенных ящиках опять было не то, что нужно, взрыватели для снарядов, какие-то медикаменты, запасные части для радиостанций, сигнальные и осветительные ракеты. В следующей партии ящиков также ничего нужного подпольщики не обнаружили, и только в третьей партии оказались автоматы и патроны. Люди с облегчением вздохнули, началась дружная работа. Пятнадцать человек таскали ящики, остальные разносили их по тоннелю, укладывали вдоль стен и вскрывали.

Все ящики с ненужными предметами Павел приказал поставить на место, чтобы гитлеровцы не заметили беспорядка.

Уже светало, когда подпольщики наконец закончили свое дело. В сумеречном свете можно было различить проемы окон и даже очертания штабелей. Прасолов прислушался. По-прежнему заплетающимся говором выл усилившийся ветер да заливались лаем сторожевые собаки.

— Чуют чужих, сволочи, — пробормотал сквозь зубы Павел. — Впрочем, это хорошо, что лают. Часовые во все глаза смотрят на заграждения, и им невдомек, что творится тут.

Рабочие поснимали брюки, завязали штанины, набили их патронами и отнесли подальше от склада. Потом вернулись за автоматами.

Павел застал Сердюка расхаживавшим по водосборнику — Андрей Васильевич нетерпеливо ждал конца операции.

— А гранат не нашли? — спросил он, выслушав короткий доклад Павла.

— Нет.

— Плохо искали. Не может быть, чтобы гранат не было.

Прасолов виновато потупился.

— Повторим операцию завтра, может быть, найдем, — сказал он.

— Ни в коем случае. Два раза судьбу не испытывают. Молодцы, что не засыпались!

Подземцы встретили оружие торжественным молчанием. Николай тут же раздал автоматы рабочим.

— Разве это оружие? — пробурчал Опанасенко, в руках которого автомат казался игрушкой. — Вот винтовка — это дело. Кончились патроны — прикладом угостить можно, а этот… Отстрелялся — и тикай.

— Эх, темнота! — не преминул подкусить его Бескаравайный. — Ты, я бачу, в мынулому столитти живешь. Тоби ще сокиру та лук з стриламы.

Люди стирали масло с оружия, прицеливались, опробовали затворы — работа кипела вовсю. Николай с удовлетворением огляделся вокруг — на его глазах общежитие стало воинской казармой, а сталевары, слесари, каменщики, сцепщики, машинисты превратились в бойцов.

4

Было 28 августа 1943 года. Услышав, что кто-то опрометью бежит по тоннелю, Сердюк, как всегда в таких случаях, потушил фонарь, но, увидев лучик света, прыгавший по стенам, догадался, что это Саша со своим фонариком.

— Андрей Васильевич! — крикнул Сашка, пулей влетая в водосборник. — В город заградительный отряд прибыл, боеприпасы на заводских путях грузят на эшелон, по заводу кресты ставят — надо думать, намечают, где что рвать будут.

— Эшелон кто грузит?

— Солдаты и рабочие. Со всего завода согнали. Человек пятьсот. Второй порожняк стоит на очереди.

— Где кресты ставят?

— Там, где вы и говорили, — у домен, на трубах и колоннах.

— Канонаду хорошо слышно?

— Гремит здорово и без перерыву. Прямо музыка. Гитлеры кислые ходят, будто дерьмом накормили.

— Из завода выйти можешь?

Сашка замялся.

— Сегодня очень трудно. Завод под усиленной охраной, на проходных вместе с полицаями человек двадцать автоматчиков. И мне кажется…

— Что кажется?

— Что рабочих сегодня с работы не выпустят. И для чего станут их выпускать? Готовые полтыщи человек для отправки. Говорят, на станции стоят два порожних эшелона для людей.

Сашка всегда поражал Сердюка своей осведомленностью. От его внимания ничто не ускользало, он умел заметить то, чему другой не придал бы никакого значения, и сделать безошибочные выводы. Сердюк не сомневался, что Сашка и на этот раз не ошибается.

— Александр, тебе надо уйти в город и как можно скорее, — сказал он, сделав нажим на последних словах.

— Не побегу же я через проходные. Как цыпленка подстрелят. А через тоннель днем нельзя.

— Надо уйти! — категорически потребовал Сердюк. Тут же мысли его переключились: — Как идет погрузка?

Точного ответа он не ждал — не мог же в самом деле Сашка везде бывать и все знать.

— Хорошо идет, — ответил парнишка, не задумываясь. — Пятьсот человек наших да их штук двести. Эшелон небольшой — тридцать вагонов. Считайте двадцать три человека на вагон…

— На заводском паровозе кто сегодня машинист?

Сашка поморщил лоб, виноватая улыбка проступила на его губах.

— Не знаю.

— Надо узнать. Если наш, то выедешь с завода на паровозе.

— Есть. А для чего выехать?

— Найди Астафьева, пусть он предупредит руководителей групп: этой ночью они должны собрать подпольщиков к каменоломне, оттуда приведем их ко входу в тоннель. Пусть забирают с собой и тех, с кем провели работу. Ясно?

— Все ясно.

Сердюк набросал радиограмму в штаб, протянул Сашке.

— Передай радисту — и вечером сюда. Будешь нужен. — И обратился к Тепловой: — Дайте ему пистолет, Валя.

Теплова достала из кармана маленький браунинг и торжественно вручила Сашке.

— Не зарвись, Сашок, — напутствовала она на прощанье.

Спустя час появился Петр. Он рассказал то, что уже было известно от Сашки, но Сердюк слушал его так же внимательно и не перебивал, проверяя уже полученные сведения.

— На паровозе наш, Сашу уже закопали в уголь в тендере — через часок выедет. На погрузке работать будем до темноты. Расщедрились, паек выдали из консервов — знают, что все не увезут. Работали бы и ночью, но в темноте боеприпасы грузить опасно, а свет зажигать нельзя. Наши самолеты летают вовсю.

— Видел? — встрепенулась Валя.

— Все утро видим. Ребята и радуются и боятся.

Валя непонимающе передернула плечами.

— Чего же бояться?

— Как чего? Бросят бомбу на склад — и ни рабочих, ни завода. Знаешь, сколько там снарядов и взрывчатки?

— Завод бомбить не будут, — успокоил Сердюк. — Об этом я давно со штабом договорился. Меня только просили сообщить день, когда гитлеровцы начнут эвакуировать склад. Очевидно, эшелоны на станции разбомбят. Саша уже понес радиограмму.

— Гранат достали, — сказал Петр таким тоном, будто купил их в универмаге, и, уловив недоумевающе-настороженный взгляд Сердюка, поторопился объяснить:

— Ребята во время погрузки уронили один ящик, он разбился, посмотрели — гранаты. И пошли вооружаться: по одной на брата.

— Это ты все орудуешь? — сурово спросил Сердюк. — Поймают одного — и всем вам крышка.

Петр улыбнулся.

— Нет, не я, Андрей Васильевич. Инициатива масс. Узнали, что с завода их не выпустят, ночевать погонят в здание заводоуправления, — и решили прорваться.

— Так они и нашу операцию сорвут, и их самих выловят.

— Если не сдержим, могут сорвать, — согласился Петр. — Некоторые советуют после прорыва не убегать в город, а засесть на заводе под землей. Нашлись такие, что и про чугуновозный тоннель в мартеновском цеху вспомнили.

Сердюк шагал по насосной, заложив руки за спину, озадаченный и взволнованный.

— И вы знаете, Андрей Васильевич, их будет очень трудно отговорить от этого бунта. Да и опасно отговаривать. Представьте себе: завтра днем гитлеровцы закончат отгрузку снарядов, оцепят рабочих и прикажут грузиться в эшелон. Вы можете гарантировать, что этого не случится? Можете?

— Не могу, — буркнул Сердюк, продолжая ходить.

— Ну и что же — придется им в вагоны лезть и в Германию ехать?

— Надо бы точно знать, где сейчас наши, — сказал Сердюк, остановившись около Петра.

— Трудно сказать. Километров сорок — пятьдесят будет. Линия фронта, судя по вспышкам, изогнутая: наши, наверное, пытаются в кольцо взять.

— Если так и будут двигаться, то дня через три можно ждать, — вставила Теплова и улыбнулась так широко и радостно, словно это уже случилось.

— Вы понимаете, в чем суть, — обратился Сердюк к обоим. — Если выступим сегодня ночью, а наши не подоспеют, мы можем не продержаться. Не выступим — немцы, чего доброго, взорвут цехи, а мы просидим в норах. Что, по-вашему, делать?

Теплова и Прасолов молча переглянулись. Они хорошо знали манеру Сердюка: принимая решение, он всегда спрашивал других, как будто сам ничего не знает и ничего не решил.

5

Наконец-то Сердюк, с нетерпением ожидавший возвращения Сашки, услышал в тоннеле шаги. Он прислушался — нет, не Сашка. Шаги были осторожные, медленные — по тоннелю продвигалось несколько человек. Вот они остановились, невнятным шепотом переговорили между собой и снова пошли.

Теплова спрыгнула со скамьи, схватила автомат и потушила фонарь.

В глубине тоннеля показался свет, погас, снова показался и снова погас. «Освещают себе путь спичками, — отметил про себя Сердюк. — Значит, не облава», — но предохранитель на пистолете опустил.

У входа в водосборник спичка у идущего впереди потухла, и он, сделав несколько шагов, остановился.

— Прошу света не зажигать, — спокойно сказал Сердюк, и Теплова не узнала его голоса — глухой и сдавленный.

— Кто здесь? — испугался вошедший.

— А кто вы?

Ответа не последовало. Было слышно, как вошедшие переминаются с ноги на ногу, соображая, что предпринять.

— Кто? — переспросил Сердюк.

— Рабочие, — несмело ответил один. — А ты кто?

— Рабочий.

— Чего вы тут, хлопцы, ищете? — спросила Теплова, решив, что женский голос несколько успокоит вошедших, если они действительно забрели сюда без злых намерений.

— Та тут и дивчына е?.. — удивился один из вошедших и полушепотом, как бы соображая, добавил: — Це, мабуть, наши.

Сердюк нажал кнопку электрического фонарика. Луч света ослепил людей, они зажмурились, один из них закрыл лицо рукой, в другой руке у него была граната. Сомневаться было не в чем: перед ними трое рабочих, удравших с погрузки эшелона и искавших прибежища.

— Что, решили не дожидаться ночи, пока в казарму погонят? — дружелюбно спросил Сердюк.

— Точно, — весело отозвался один из рабочих. — Вы, значит, взаправду наши?

— Валя, зажгите свет, — попросил Сердюк Теплову.

При тусклом свете фонаря хозяева и гости рассмотрели друг друга.

— У вас тут кошки нет? — иронически спросил мужчина средних лет в надвинутой на лоб кепке и донельзя рваной, замусоленной тужурке.

— А при чем тут кошка? — не понял его Сердюк.

— Да вид вашей комнатки такой обжитой, что только живности недостает в ней, — сострил рабочий и расплылся в улыбке.

— Мы вам мешать не будем, — благодушно заметил другой, в рубахе навыпуск. — Раз эта квартира занята, поищем свободную.

Рабочие повернулись к выходу.

— Одну минуточку, — начальственно сказал Сердюк, и снова Валя не узнала его голоса. — В чужом монастыре своих законов не устанавливают. Порядок у нас такой: вошел — выходить без разрешения нельзя.

— У вас в семье? — насмешливо бросил рабочий в рваной тужурке.

— Нет, у нас в организации, — твердо ответил Сердюк.

Теплова вздрогнула. Что он делает? Незнакомым людям — и так прямо.

Рабочий подошел к фонарю, стоявшему на ящике, поднял его.

— Сердюк, — с уважением произнес пришелец.

— Он самый.

— Простите, товарищ Сердюк, сразу не рассмотрел.

— Откуда знаете меня?

— Мудрено не знать. Портреты ваши до сих пор по заборам расклеены. Так что прикажете нам делать? — с готовностью спросил рабочий.

— А что вы собирались?

— Отсидеться здесь до наших, а если бы не удалось, если бы нас здесь застукали, тогда вот эту закуску, — рабочий поднял над головой гранату.

— Садитесь. Придет один товарищ, отведет вас в… общежитие. Но только вы уж там порядков не нарушайте.

Рабочие охотно сели. Сердюк расспросил их о ходе погрузки боеприпасов и выяснил, что ящиков со снарядами на складе почти не осталось.

— Тол не грузили?

— По-моему, нет.

В водосборник влетел Сашка и остановился в недоумении, увидев незнакомых людей. Он с ног до головы был вымазан углем и походил на чертенка.

— Проводи их, Саша, в общежитие, — обратился к нему Сердюк, с трудом сдерживая улыбку. — Валя тебе поможет.

В ответ на многозначительный взгляд Сердюка Валя молча кивнула головой: понимаю, мол, ни один не должен потеряться.

Валя и Сашка долго не возвращались, и Андрей Васильевич начал было беспокоиться — не произошло ли по пути какое недоразумение?

Но вот они вернулись, и Саша отрапортовал:

— Все в порядке. Астафьева предупредил, радисту передал. Сегодня ночью в каменоломне начнут собираться люди.

— Что в городе? — поинтересовался Сердюк.

— Тихо. Пусто. Даже как-то страшно. Все по домам сидят и на улицу носа не показывают. Только патрули расхаживают. Усиленные, по шесть человек.

— А канонада?

— Гудит. И не разберешь, в какой стороне. Кажется, со всех сторон.

6

Сердюк так и не дождался Петра Прасолова, который должен был прийти в водосборник, как только погрузят эшелон. Дежуривший на поверхности Сашка рассказал, что он видел, как гитлеровцы провели по заводскому шоссе большую группу рабочих и заперли их в заводоуправлении. Не было сомнений, что там находился и не сумевший выскользнуть Петр.

Вскоре появился Николай, тоже следивший за тем, что делается на заводе, и доложил, что гитлеровцы минировали цехи и начали укладывать ящики со взрывчаткой у опорных колонн доменных печей.

Около двенадцати часов ночи примчался запыхавшийся Гудович и отрапортовал одним духом:

— Первую партию людей, собравшихся в каменоломне, провел в чугуновозный тоннель. За второй партией отправился Лопухов. Народу много, но ведут себя осторожно, не курят, и можно надеяться, что задолго до рассвета удастся всех перевести в тоннель.

— Ночь там какая? — спросил Сердюк.

— Хорошая ночь. Темно и ветер.

— Вот ветра-то и не надо: может тучи разогнать, и посветлеет.

— Особенно не посветлеет, — вставила Валя. — Сейчас новолуние. Луна тоненькая, как дынная корочка.

В водосборнике стало тихо. Издалека по ходам доносились шаги людей, проходивших в чугуновозный тоннель.

— Большую партию принял Лопухов, — заметил Сердюк.

Он вышел из водосборника, дошел до главного тоннеля, по которому шли люди. Двигались гуськом. Одни освещали себе путь, другие просто держались за одежду идущего впереди. «Много!» — Радость охватила Андрея Васильевича, и, постояв еще некоторое время, он вернулся.

В водосборнике он застал молодежь, рассевшуюся на скамьях вокруг фонаря. Валя что-то оживленно рассказывала, Николай подшучивал над Гудовичем, и ребята весело смеялись.

У них были такие беззаботные лица, словно все уже кончилось, а ведь главное должно начаться только сегодня, и никто из них не знал — встретит своих или погибнет в схватке.

Сердюк прошел в слабо освещенный угол, лег на скамью и еще раз до мельчайших подробностей продумал операцию. Как будто он предусмотрел все, но разве угадаешь, что предпримут гитлеровцы, когда рабочие захватят завод?

— Андрей Васильевич, — окликнула его Теплова, — мне кажется, никаких действий нельзя затевать до тех пор, пока все люди не перейдут сюда из каменоломни.

— Это одно с другим не связано. Мы уже можем выступить, а люди будут прибывать. Вы знаете: степь никто не охраняет, а перестрелка на заводе отвлечет внимание даже от охраняемых участков.

— Когда начнем, Андрей Васильевич? — спросил Николай.

— В два часа ночи разойдемся по огневым точкам, в три можно начинать.

В половине второго ночи Сердюк поднялся со скамьи и прислушался: все еще идут. Он похлопал по щеке только что задремавшую Валю и спокойным тоном, словно в будничный день поднимал на работу, сказал:

— Пошли в общежитие, товарищи.

Вперед ринулся Сашка, освещая путь своим фонариком.

Валя, уходя, обвела водосборник прощальным взглядом. В нем тлели и печаль, и робкая надежда на будущее счастье, родившаяся и окрепшая под прикрытием этих стен. Защемило сердце, как при расставании с родным домом.

В огромном зале подземной лаборатории было тихо, хотя многие бодрствовали. У входа стоял на часах машинист Прохоров.

— Поднимайтесь, товарищи, — тихо скомандовал Сердюк.

Рабочие вскочили с нар, разбудили спавших. Чтобы видеть всех и чтобы все его видели, Сердюк стал на ящик. Опанасенко снял со стены фонарь и осветил его. В сапогах, спецовке, кепке он ничем не отличался от других рабочих.

— Товарищи! — Сердюк поднял руку и со сдержанной торжественностью заговорил: — Штаб партизанского движения и ЦК КП(б)У дали нам задание: помешать гитлеровской сволочи уничтожить завод. Пришел час начать вооруженное выступление. Наша задача — захватить завод и удержать его до прихода Красной Армии. Захватить будет просто — на нашей стороне численный перевес сил и внезапность, — а удержать сложнее, тем более, что неизвестно, сколько дней придется держаться. — Сердюк сделал короткую паузу. — Кому где находиться — вы все хорошо знаете. Но в оперативный план захвата завода приходится вносить изменение. Поздно вечером нам стало известно, что около пятисот человек, грузивших эшелоны, согнаны в бомбоубежище заводоуправления. Перебить охрану и освободить их поручается второму взводу, которым на этот случай командовать буду я. Остальные действуют по намеченному плану. Повторяю: первый взвод под командой Гудовича уничтожает охрану у проходных ворот и временно закрепляется там, третий взвод под командой Опанасенко атакует склад боеприпасов; особая группа с Павлом Прасоловым во главе захватывает склад изнутри. Как только доколотим охрану, всем разойтись по местам в соответствии с планом. Взводы приступают к операции в три ноль-ноль или по первому выстрелу в случае, если противник неожиданно нас обнаружит. Ясно?

— Ясно-о! — прогудели вокруг.

— Не думайте, что нас мало, товарищи. Полтысячи рабочих, которых мы освободим, и почти столько же горожан тоже получат оружие, когда захватим склад. Разве с этими людьми мы не удержим завода, каждый цех, каждый угол которого мы знаем не хуже, чем свою квартиру?

— Удержим! — бодро ответили рабочие, обрадованные неожиданным пополнением их небольшого отряда.

— Тогда, товарищи, группируйтесь возле командиров и — по местам. Второй взвод — ко мне.

Сердюк спрыгнул с ящика и подошел к Опанасенко.

— Гранаты у тех троих, что на нас набрели, отобрал?

— Как же…

— Давай сюда. — Он засунул гранаты за пояс, взял автомат.

Первым вывел свою группу Павел — ему предстоял самый долгий путь по туннелю к складу. Потом стали выходить люди Гудовича.

Вокруг Сердюка сгруппировались бойцы второго взвода.

— А после заводоуправления что делать будем? — спросил один рабочий.

— Займем его и засядем там. Это ключевая позиция: против заводских ворот, у начала заводского шоссе.

— А танки немцы могут бросить? — встревожился другой.

— Могут и танки, — ответил Сердюк. — Но что они сделают?.. Большинство людей разместятся так, что их и не увидишь. — Сердюк посмотрел на часы: — Ну, пора и нам.

В рельсобалочном цехе было еще темнее, чем на дворе. После тишины подземелья все звуки казались очень громкими, и рабочие невольно передвигались осторожно, ступая на носках.

Здание заводоуправления никто не охранял снаружи — охрана разместилась в вестибюле. До подъезда заводоуправления оставалось не больше полусотни шагов, когда со стороны сортопрокатного цеха, где находился склад боеприпасов, донеслась беспорядочная стрельба. Дверь проходной распахнулась, и оттуда выскочило несколько автоматчиков. Солдаты хорошо были видны на фоне освещенной двери.

Сердюк ожидал, что у проходной сейчас же завяжется перестрелка, но группа Гудовича молчала. «Дают возможность начать нам», — догадался Сердюк и, пробежав по ступенькам, рванул на себя дверь. Она была заперта.

— Wer ist da?[6] — встревожено спросили из помещения.

Сердюк отскочил, осмотрелся. В окнах вестибюля мерцал синий свет. Он размахнулся, бросил в окно гранату, следом за нею вторую и третью. Из окон со свистом полетели осколки, зазвенели по тротуару стекла: в вестибюле на разные голоса завопили гитлеровцы. И тотчас у проходных ворот застрекотали автоматы. Сердюк не мог определить по звуку, кто стрелял, потому что и рабочие и гитлеровцы были вооружены немецкими автоматами. Двери проходной уже не стало видно — то ли погас свет, то ли ее закрыли.

— Лезь в окно! — Сердюк подставил спину какому-то парню, стоявшему рядом.

Тот мигом очутился на нем, больно наступив на плечо, но в вестибюле прогремел выстрел, и рабочий плашмя упал на асфальт.

Сердюк склонился над парнем, лежавшим у стены. Он не дышал.

Убитого бережно отнесли в сторону.

Андрей Васильевич прислушался. В городе заливались свистки полицаев, гудели сирены автомашин, прерывистыми басистыми гудками откликнулся на станции паровоз. Поднималась тревога.

«Что же делать? — думал Сердюк. — Стоять и ждать? Чего ждать?» Забыв всякую осторожность, он кинулся к двери и в упор выпустил из автомата всю обойму. Чья-то сильная рука оттащила его к стене, в образовавшееся с ладонь отверстие в двери сунул автомат Вавилов и, пока Сердюк менял обойму, выпустил веер пуль. Следом за ним прочесал помещение Сердюк. Гитлеровцы не отстреливались.

Не ожидая команды, рабочие один за другим взбирались на окна и прыгали в темноту вестибюля.

Сердюк взял за локоть стоявшего рядом рабочего.

— Сбегай к проходной, узнай, что там, — приказал он. — Только осторожно, чтобы не подстрелили наши. Беги вон туда, где газон. Если наши засели, то только там. И сейчас же обратно.

Со стороны сортопрокатного цеха доносились звуки перестрелки. «Раньше нас начали и до сих пор не захватили», — нервничал Сердюк, жалея, что не взял на себя тот участок.

В вестибюле раздались радостные возгласы, зажегся свет. Потом распахнулась дверь, и из нее вышел Петр Прасолов с автоматом в руке.

— Петро! — вскрикнул Сердюк.

— Я, Андрей Васильевич! Заходите.

Вестибюль был полон народа. В коридоре, примыкавшем к вестибюлю, тоже столпились люди.

— Товарищи дорогие, — обратился Сердюк к рабочим, — нам уходить с завода некуда. Город у врага, а завод должен быть у нас. Вооружимся — и будем защищать завод до прихода Красной Армии. Это наш долг, и это задание партизанского штаба. Все, кто без оружия, — за мной, бойцы с автоматами остаются здесь. Командует Петр Прасолов.

Люди высыпали на площадь. На заводе было тихо — нигде ни одного выстрела.

— Петя! — окликнул Сердюк. — Передай Гудовичу, пусть на проходной оставит десять человек, а остальных — по точкам обороны. — И побежал по асфальтовому шоссе.

В окнах склада сортопрокатного цеха мерцал слабый свет. Сердюк влетел в распахнутые настежь ворота. На штабелях рабочие разбивали ящики с оружием, с патронами. Направо у стены сгрудились люди. Он протиснулся и увидел лежащего на цементном полу на разостланном ватнике Николая. Рука его была неестественно отброшена в сторону.

— Что с ним? — дрогнувшим голосом спросил Андрей Васильевич.

— Подстрелили, проклятые, — сквозь зубы простонал Николай. — Бескаравайного — наповал…

Чтобы остановить кровотечение, Сердюк снял с себя ремень, перетянул руку, как жгутом, выше раны. Подошел Лопухов.

— Привел, товарищ Сердюк, из тоннеля первую очередь, человек двести.

— Молодец, — похвалил Сердюк, не поднимая головы. — Сколько еще будет?

— Да я уж и счет потерял. Много.

«Наберется всех больше тысячи, — радовался Сердюк. — С такой армией можно повоевать».

Из глубины склада вынырнул Павел с ящиком перевязочных материалов.

Забинтовав Николаю руку, Сердюк поднялся.

— Ящик снеси в газопровод, — попросил он Павла. — Там очень опасно.

Гитлеровцы ожидали бомбежки, воздушного десанта, внезапного прорыва фронта и появления танков, но только не того, что произошло.

Комендант города послал на завод роту автоматчиков. Они прошли заводские ворота и походным маршем зашагали по шоссе.

Петр Прасолов, командовавший «управленцами», подпустил солдат шагов на полтораста и только тогда открыл огонь, но гитлеровцы проскочили мимо заводоуправления и попытались между мартеновским и доменным цехами прорваться к складу боеприпасов. В них стреляли со всех сторон, и они, не видя врага, панически заметались по шоссе, боясь приблизиться к зданиям. В конце концов, неся большие потери, они, как стая волков в горящей степи, помчались к выходу из завода.

После этой неудачной попытки овладеть заводом наступило длительное затишье. Было несомненно, что гарнизон готовился к серьезному наступлению, и Сердюк решил принять контрмеры.

Шоссе от ворот завода и почти до заводоуправления заминировали противотанковыми минами. Их клали наспех, прямо на асфальт, и присыпали землей. Железнодорожный путь у въезда на завод подорвали в нескольких местах и тоже заминировали на тот случай, если танки будут прорываться с этой стороны прямо но рельсам.

Закончив эти приготовления, Сердюк обошел с Сашкой все пункты обороны. Их оказалось очень много. Горожане в основном засели в бытовых помещениях, в лабораториях, заводские, как ни пытался Сердюк сконцентрировать силы, заняли огневые позиции по своим цехам. Даже в огнеупорном цехе он обнаружил рабочих, засевших в печи для обжига кирпича.

— Что вы делаете, товарищи? — обратился к ним Сердюк. — Фашисты ваш цех взрывать не будут, он им не нужен.

— Так нам нужен, — с обидой в голосе ответил старый мастер. — А кроме того, товарищ начальник, мы тут тыл прикрываем. Если гитлеровцы со стороны степи пойдут, мы их первыми встретим, а остальные поддержат.

Сердюк не стал возражать — в его распоряжении и без них была тысяча хорошо вооруженных людей.

Вторая атака кончилась почти мгновенно. Со своего наблюдательного пункта — из кабинета директора завода, выходившего окнами на три стороны, — Сердюк увидел танк и автомашины с солдатами, которые на полном ходу мчались к заводу.

— Вот сейчас… — произнес Андрей Васильевич и не успел договорить.

Танк влетел в ворота, от взрыва нескольких мин подпрыгнул на месте и остановился как вкопанный, загородив собой въезд. Машины с автоматчиками резко затормозили.

Сердюк припал к ручному пулемету и дал по машинам длинную очередь. У другого окна Сашка, войдя в азарт, лихо палил из автомата, выпуская обойму за обоймой. В соседних комнатах тоже стрекотали автоматы.

Выскочив из машин, пехотинцы врассыпную разбежались по улице.

Стемнело. Сердюк, Прасоловы и Сашка собрались в директорском кабинете.

— А ночью, Андрей Васильевич, не сунутся? — вкрадчиво спросил Сашка, и нельзя было понять: опасается он ночной схватки или жаждет ее.

— Ночью навряд ли. Это им не по степи на танках разъезжать — здесь у каждого угла смерть.

«Что они устроят завтра? — пытался разгадать замыслы противника Сердюк. — Взорвут где-нибудь заводскую стену и введут танки? Обстреляют заводоуправление из пушек? Ну, что ж, продержимся сколько можно, а потом — в цеха. Взорвать цеха все равно не дадим».

Сердюк обратился к Петру:

— Как ты думаешь, могут завтра гитлеровцы прорваться на танках к складу? Заложат мину замедленного действия и уедут, а там тонн тридцать тола.

— Могут. — Петр лениво потянулся и надел кепку.

— Ты куда?

— Пойду соберу людей, вынесем тол со склада и спустим с откоса в пруд.

— Правильно, Петя, действуй. Только иди сторонкой. А то в потемках свои же, чего доброго, примут за гитлеровца и убьют…

Сердюк вышел в коридор, поднялся по лестнице на чердак, оттуда на крышу, где сохранилась металлическая вышка для дежурных ПВХО. Он взобрался на вышку и осмотрел горизонт. То здесь, то там вспыхивали багрянцем зарницы от мощных орудийных выстрелов, и раскаленный воздух вздрагивал, как в грозу.

Считанные километры отделяли растерзанный, но не сломленный город от своих людей, которые несли освобождение. Раньше или позже будут преодолены эти километры, но Сердюк учел, что значит каждый час ожидания в их положении.

Долго простоял Андрей Васильевич, наблюдая за вспышками, слушая канонаду.

Против всех ожиданий утро прошло спокойно — гитлеровцы, казалось, забыли о заводе.

«Возможно, уходят или даже ушли», — думал Сердюк. Он полез на вышку, но с крыши трехэтажного здания неподалеку от заводской стены хлестнула пулеметная очередь, и Сердюк поспешил вниз.

В середине дня над заводом показался «мессершмитт», с белыми поясами на фюзеляже и черными крестами, покружил, путаясь в облаках, и сбросил бомбу. Она разорвалась в районе склада. Самолет сделал второй заход и снова сбросил бомбу.

— Килограммов по сто? — спросил Сашка, глядя в окно.

— Понял, что бомбят?

— Нет.

— Склад сортопроката. Пытаются тол взорвать, которого там уже нет.

Сашка восхищенными заискрившимися глазами посмотрел на Сердюка и вдруг спросил:

— Андрей Васильевич, наши придут — вы что делать будете?

— Кем прикажут — тем и буду, — отмахнулся Сердюк, не расположенный к такому разговору.

Парнишка не мог представить себе, что Сердюк, такой опытный боец, снова станет к прокатной клети, а он, Сашка, как оказалось, врожденный конспиратор, вместо того чтобы драться с врагами, будет растаскивать по кирпичу взорванные печи, грузить мусор и неизвестно сколько времени ждать того дня, когда снова станет подручным сталевара. Он уже привык жить напряженной жизнью, в атмосфере постоянного риска, быть всегда начеку; и чем больше опасностей подстерегало его, тем больше сил ощущал он в себе, тем изворотливее становился. И сегодня после первого боевого крещения Сашка твердо решил уйти в армию, стать разведчиком. О, он еще покажет себя!..

Сердюк обошел комнаты третьего этажа. В одной из них, рассевшись на полу, завтракали рабочие. Был здесь и Петр. Обилие запасенной еды говорило о том, что ребята приготовились к длительной осаде.

Эта живописная группа вооруженных рабочих, выбитые стекла, патроны, разложенные прямо на полу, напомнили Сердюку гражданскую войну.

— Как настроение? — осведомился он.

— Хорошее, — браво ответил Петр и наспех проглотил кусок мяса. — К бою готовимся — заправляемся. Давайте-ка и вы с нами.

Сердюк подсел к ним. Ему пододвинули белый огнеупорный кирпич, на который, как на тарелку, положили колбасу, тюбик плавленого сыра, сухари.

— Неплохо живете, — усмехнулся Андрей Васильевич, с аппетитом расправляясь с закуской. — Пришлю к вам Сашу, подкормите и его.

— Беспокоит меня это зловещее затишье, — сказал Петр, старательно размазывая на сухаре паштет. — Какую-то серьезную гадость замышляют.

— Да, хлопцы, надо глядеть в оба.

А в это время Сашка, рассмотрев на столе, за которым еще несколько дней назад восседал владелец завода, бронзовую пепельницу с изображением обнаженной женщины, попробовал поковырять ногтем текстолит, прикрывавший стол, приподнял его и, к своей радости, увидел под ним красное сукно. Убрав письменный прибор, пепельницу и текстолит на пол, он достал из кармана перочинный нож, сделанный им самим из пилочки по металлу, и начал осторожно сдирать сукно.

За этим занятием его застал Сердюк.

— Мародерством занимаешься?

Сашка поднял обиженные глаза, но тут же сделал еще один надрез.

— Знамя это, — безапелляционно заявил он. — Без него нельзя. Наш завод — надо, чтобы над ним и наше советское знамя было.

И через час на громоотводе самой высокой трубы мартеновской печи — третьей комсомольской — трепетало красное полотнище.

В конторе мартеновского цеха Валя и Гревцова, пробравшаяся на завод вместе с горожанами, организовали госпиталь. Здесь лежал побледневший от потери крови Николай и еще двое рабочих: один из взвода Гудовича, другой — раненный при перестрелке у склада. Возле них бессменно дежурил врач, обнаруженный среди горожан Лопуховым. Хотя врач был стоматологом, его присутствие успокаивало девушек: все же врач.

Под вечер со стороны аглофабрики донесся взрыв. Полетела в воздух бетонная стена, в образовавшийся проем ворвались три танка и устремились в направлении склада боеприпасов. Рабочие дружно обстреляли танки из автоматов, хотя и понимали, что не повредят их. Проломив ворота, один танк въехал в полупустое помещение склада. Рабочие, пришедшие сюда, чтобы пополнить запас продуктов и патронов, разбежались врассыпную, провожаемые пулеметной очередью.

Из танка осторожно, как крысы из норы, вылезли гитлеровцы и долго рыскали по складу, тщетно отыскивая ящики с толом. Автоматная очередь, раздавшаяся из глубины склада, свалила одного фашиста. Остальные нырнули в танк, захлопнули крышку и подняли бесполезную стрельбу.

При вторичной попытке открыть люк откуда-то сверху раздалось сразу несколько автоматных очередей. Пули градом хлестали по броне, и гитлеровцы вынуждены были сидеть в танке, не высовываясь. Сквозь щели в башне они не видели рабочих, которые вели обстрел с подкрановых балок, куда забрались, придя в себя после первого испуга.

Когда Сердюку сообщили о прорвавшихся танках, он послал Павла и Сашку, вымолившего разрешение участвовать в операции, на крышу склада. Обвешанные гранатами, они не спеша, по одной начали бросать их вниз. Натренированный в уличных боях с мальчишками, Павел бросал гранаты более метко, чем Сашка. Но танки все же оставались невредимыми. Тогда Павел сиял с себя пояс, сделал связку из пяти гранат и, бросив ее вниз, перебил одному танку гусеницу. Два других обратились в бегство, оставив подбитый на произвол судьбы.

Танк облили бензином и мазутом, и он запылал, как факел. Из него выскочили обезумевшие гитлеровцы и, что-то наперебой лопоча, то ли оправдываясь, то ли прося пощады, сдались в плен. Их торжественно провели по шоссе до заводоуправления и там заперли в бомбоубежище.

Утром к Сердюку привели мальчугана лет десяти, курносого, с россыпью веснушек на щеках — задержали рабочие, когда он на рассвете пробирался на завод. Мальчик держался смело и требовал свидания с Сердюком. Он оказался сыном радиста, принес радиограмму.

В короткой записке радист сообщал, что ему удалось наладить связь с наступающими частями Красной Армии, находящимися ближе других к городу.

— Может быть, послезавтра наших встретим! — восторженно закричал Сашка и бросил вверх шапку. — Продержимся, Андрей Васильевич?

— Продержимся, — без тени сомнения в голосе сказал Сердюк и засмотрелся на маленького связного — до чего же похож на отца. И как сразу было не догадаться, чей он.

Над заводом послышался натужный, прерывистый гул «Хейнкелей». Сердюк выглянул в окно в тот момент, когда от переднего бомбардировщика отделилась маленькая черная точка и стремительно полетела вниз, насыщая воздух диким визгом.

— Ложись! — крикнул он, падая на пол и прикрывая собой мальчугана.

Одна за другой доносились взрывные волны — гитлеровцы методически бомбили завод. Здание лихорадочно дрожало. С потолка сыпалась штукатурка, порой в проемы окон со свистом влетали осколки и впивались в стены.

Сердюк не увел людей в бомбоубежище, решив, что это подготовка к атаке и что враг, воспользовавшись таким удобным моментом, мог проникнуть на территорию завода.

Но гитлеровцы и не думали идти в атаку. Лишившись возможности взорвать завод, они решили разрушить его с воздуха.

С отчаянием думал Андрей Васильевич о людях в газопроводе, уязвимом со всех сторон. Вывел их оттуда Гудович или, боясь прорыва, не решается оставить свои позиции?

Земля стонала от взрывов. На заводе загорелось одно из зданий, длинно, размашисто вырывались из его окон языки пламени, лизали воздух, как будто силились дотянуться до соседних построек, вспыхнуло мазутохранилище, и черный дымный столб поднялся вверх. Взрывные волны разметали тяжелый дым в разные стороны, завод окутался во мглу. Становилось тяжело дышать.

Сашка ни на шаг не отходил от Сердюка. Глаза его слезились, он беспрерывно чихал и свирепо ругал проклятый мазут, который никак не догорал.

Взрывы прекратились, но с неба донеслась пулеметная трескотня. Из-за непроглядной пелены дыма люди не видели в небе советских истребителей, обрушившихся на воздушных хищников и отогнавших их.

Тяжелее других пришлось тем рабочим, которые засели в газопроводе. Железный кожух его, выкрашенный в черный цвет, днем так накалялся, что к нему невозможно было прикоснуться. Люди, сколько было возможно, раздевались, но и это не спасало: в легкие вместо воздуха вливалась какая-то обжигающая струя. Облегчение наступало только ночью, когда кожух остывал. На другой день Гудович догадался проделать сверху в кожухе два больших отверстия, и спасительный сквозняк облегчил участь людей.

Осколки бомб продырявили газопровод в нескольких местах. Троих ранило. Валя металась от одного к другому, делала перевязки. Раненые беспрерывно просили пить — теплая вода не утоляла их жажду. Возле раненого в горло, захлебывавшегося собственной кровью, сидели его товарищи с виноватым видом людей, которые ничем не могут помочь. Вскоре он умер, и его отнесли в дальний конец газопровода.

7

Конструкторы сталеплавильной секции Уральского отделения «Гипростали», которыми руководил Крайнев, работали с утра до ночи. Ко дню освобождения Донбасса предстояло закончить проект восстановления второй очереди мартеновского цеха. Задание было очень сложным — в габариты старых печей предстояло вписать печи новейших конструкций удвоенной, по сравнению со старыми, производительности.

Все необходимое для восстановления первой очереди — одной доменной печи, двух мартеновских и рельсобалочного стана — было изготовлено, сложено на складе оборудования и ожидало отправки на Юг. В заводском тупике стоял только что смонтированный энергопоезд — вагоны с дизелем, динамо-машиной, распределительным щитом, который должен был дать первый ток для компрессоров, сварочных аппаратов и освещения цехов.

После длительного затишья на фронте, наступившего в марте в результате контрнаступления немцев в районе Донбасс — Харьков, завязались бои южнее Изюма и юго-западнее Ворошиловграда. 20 июля наши войска форсировали реки Северный Донец и Миус. С этого дня конструкторы начали работать и по ночам, и Крайнев уходил с завода только на несколько часов.

Вадимка теперь почти не видел отца.

— Пусть понемногу отвыкает, — сказал как-то Сергей Петрович Елене. — Я поеду пока один, его заберу позже, когда наладится жизнь.

— Старый уговор в силе, — предупредила его Елена. — Заберете только тогда, когда у нас появится свой.

— Этого, кажется, ждать не так уж долго, — заключил Крайнев, украдкой взглянув на пополневшую талию Елены.

Она смущенно улыбнулась, блеснув полными счастья глазами.

По сводкам трудно было судить о точном местонахождении наших войск в Донбассе, но в газетных статьях проскальзывали иногда названия освобожденных шахтерских городов — Красный Луч, Чистяково, Снежное.

Поток заявлений о расчете снова захлестнул директора.

Дмитрюк достал из своей записной книжки заявление, которое носил еще с весны, и, переправив дату, положил на стол перед Макаровым. Василий Николаевич, не говоря ни слова, наложил на него резолюцию. Старик тепло поблагодарил его и проковылял в отдел кадров. Там рассмеялись и отдали заявление обратно. На нем, оказывается, было написано: «Оформить расчет, как только будет освобожден Донбасс».

Дмитрюк разобиделся, но, поразмыслив, решил, что злится напрасно. Он собирался в дорогу не один — вместо с ним решил уехать Петя, — и нельзя было подвергать мальчика опасности поездки в прифронтовую зону.

Двадцать четвертого августа, услышав по радио, что наши войска заняли станцию Донецко-Амвросиевку, Крайнев послал телеграмму наркому. Быстрого ответа он не ждал — телеграмма могла застрять в аппарате.

На третий день его вызвал к себе Ротов.

— Как с проектом восстановления вашего цеха? — сухо спросил он.

Сухость была деланной. От Гаевого Ротов давно слышал историю этого человека, поставленного войной в необычайные условия, и давно проникся к нему уважением.

— В основном проект закончен, товарищ директор, — так же сухо отрапортовал Крайнев. — Остается его утвердить.

— В Донбасс торопитесь, на помидоры, — шутливо бросил ему Ротов и протянул телеграмму наркома.

Она была написана в категорической форме: «Приказываю немедленно откомандировать инженера Крайнева Сергея Петровича в Москву в распоряжение наркомата».

Когда Крайнев взял эту телеграмму с резолюцией о немедленном расчете и взглянул на Ротова, он увидел добрые, теплые глаза.

— Желаю вам всяческих успехов, Сергей Петрович, — сказал Ротов, протягивая свою широкопалую руку. — Молодец вы большой. Не хочется, право, с вами расставаться, хотя по-дружески мы ни разу так и не поговорили.

Крайнев вышел из кабинета, внезапно изменив мнение о директоре.

Полковник не знал, что ему делать с человеком в штатской одежде, в простой рабочей кепке, закапанной машинным маслом, но с партизанской медалью и боевым орденом на груди. Документ, предъявленный им, требовал от воинских частей оказания всемерной помощи и всяческого содействия. И все же полковник не решался выполнить просьбу этого уполномоченного Наркомата металлургической промышленности разрешить ему пойти в бой за город рядовым.

— А если убьют, кто за вас отвечать будет? Я? Не хочу. У меня своих забот — вот сколько. — Он провел ладонью по горлу. Но помрачневшее лицо Крайнева неожиданно расположило полковника. — Ладно, шут с вами! Охота лезть в пекло — лезьте. Только от меня — ни шагу.

Сергей Петрович вышел из КП, взобрался на пригорок и огляделся. Перед ним расстилалась выгоревшая на солнце донецкая степь, искромсанная окопами. Вдали на горизонте маячили трубы родного завода, высились терриконы. Ничто бы не привлекло посторонний глаз в этой скучной, однообразной картине, но для Крайнева она была всего милее и желаннее. Он снова в родном краю, может быть, сегодня уже войдет в родной город. Он мысленно прикинул расстояние до заводских труб — да, возможно, сегодня. Вечером он уже увидит Валю или узнает… Нет, увидит, увидит!

Кто-то положил руку на его плечо. Крайнев обернулся — Матвиенко.

— Бывают же встречи! — Матвиенко обнял Крайнева, больно прижав к его ребрам автомат. — Увидел тебя из блиндажа — думаю: что за чудо…

Сергей Петрович бегло рассказал обо всем.

— Смотри, от меня ни на шаг, — предупредил Матвиенко, и Крайнев усмехнулся, вспомнив о таких же словах полковника. — Как же ты без оружия? Ну, не беда, достанем. Сейчас его хоть завались.

— Я у полковника не просил — и так еле-еле разрешил остаться, — оправдывался Крайнев.

Матвиенко исчез и вернулся с автоматом и запасным диском в кожаном чехле. Вручая Крайневу оружие, покровительственно сказал:

— Ну, ну, повоюй за свой город. Хлебни и нашей солдатской каши, это не вредно.

Щедро рассыпая позолоту на побуревшую степь, медленно опускалось к горизонту солнце. Зной спадал. От деревьев ложились длинные тени. В траве дружно стрекотали кузнечики, поодаль неумолчно кричали свое «пид-падом» расплодившиеся за эти годы перепела. Монотонное гудение неслось по проводам, тянувшимся вдоль железнодорожной колеи. Было так тихо в этот предвечерний час, что Крайневу показалось, что уже нет войны и они с Матвиенко вышли, как в мирное время, подышать после рабочего дня ароматным степным воздухом, потолковать на приволье о том, о сем.

Под мягкими лучами солнца все казалось удивительно отчетливым, рельефным, мирным. Только сожженная будка путевого обходчика напоминала закопченными продырявленными стенами о том, что идет война, да легкий, стремительный вечерний ветерок доносил порой глухие отзвуки канонады.

Матвиенко достал бинокль, долго смотрел на город, потом передал бинокль Крайневу, и тот не мог оторвать застывшего взора от знакомых ему труб.

— Полковник тебе не сказал, что завод захватили рабочие? — спросил Матвиенко.

— Рабочие? — У Крайнева заколотилось сердце. «Значит, живут подпольщики. Вот будет встреча!»

— Нам приказали идти им на помощь. Наши части двинулись в обход, чтобы перерезать врагу дорогу, но замешкались. Ждем от них сигнала.

Высоко в небе, наполняя воздух грозным гулом, прошли с востока краснозвездные бомбардировщики, эскортируемые истребителями.

— Боюсь за завод, — сказал Крайнев, проследив за тающим в небе пунктиром.

— Завода не тронут. Наши действия координированы с подпольщиками. Не та сейчас война. Первое время мы пальцы кусали от злости. Ползут их танки, летят самолеты, а мы? Встречали только артиллерией и то не всегда. Ох, и трудно приходилось!.. Теперь превосходство у нас и в воздухе, и на земле. Танки наши… Да что и говорить, идем, покажу.

Зашагали по заросшему неприхотливой лебедой железнодорожному полотну. Среди деревянных шпал попадались немецкие из рифленого железа. Рельсы, покрытые тонким налетом ржавчины, под лучами заходившего солнца тускло отсвечивали медью.

Вдали показался сероватый дымок.

— А что, если бронепоезд сюда заскочит? — спросил Крайнев.

— Ну и что ж! Заскочит — тут ему и конец. — Матвиенко показал на густо разросшиеся деревья — они далеко тянулись вдоль пути.

Железнодорожное полотно, прямое, как бывает только в степных местностях, походило на аллею. По обеим сторонам его, сколько хватало глаз, тянулись заградительные полосы из многолетних деревьев. В их гуще Крайнев увидел тщательно замаскированные танки. Танкисты, все, как один, — в пробковых шлемах — расположились тут же на траве: скоро бой, и надо было отдохнуть. Перепрыгнули через кювет, подошли к танку. Крайнев невольно залюбовался строгими линиями огромной, мощной машины. Ствол пушки длинно тянулся вперед и придавал танку угрожающий вид. Корпус был тщательно вытерт, словно экипаж готовился не к бою, а к параду. Только отполированные до зеркального блеска землей гусеницы и вмятины на броне свидетельствовали о том, что с боями пройдены многие сотни километров. В застоявшемся воздухе пахло машинным маслом, бензином и махоркой, которую дружно курили наслаждавшиеся непредвиденным отдыхом бойцы.

— Вашего уральского завода сталь. Поработали браты-металлурги на славу. — Матвиенко любовно похлопал рукой лобовую броню танка, как похлопал бы кавалерист по крупу надежного боевого коня. — Крепчайшая! Никакой снаряд не берет. А пушки! Смерть «тиграм». Раз влепит — и задымится.

— Отгарцевались фашисты на своих «тиграх», — вмешался в разговор молодой парень — командир танка. — Раньше думали, что сильнее тигра зверя нет: отскакивают от брони снаряды — и только, да с таким визгом, что душу выворачивало. Бронебойщики приуныли. А теперь дуэли один на один не принимает. Стрельнет пару раз для блезиру — и драпа. — Пытливо посмотрев на Крайнева, дескать: «можно ли при нем?» — танкист обратился к Матвиенко. — Скоро в бой, товарищ замполит? Заждались.

— Тотчас после получения приказа. — Оправив привычным жестом гимнастерку, Матвиенко добавил — С минуты на минуту.

Снова вышли на полотно и вскоре очутились в расположении артиллерийского подразделения. Орудия стояли без чехлов, с грозно приподнятыми стволами.

— Дальше не пойдем, — сказал Матвиенко. — Видишь, сороки? А где сороки — там людей нету. Птица осторожная. Недаром говорят, что убитая сорока ружье красит. Пошли назад.

Едва оставили позади лесок, как грянул залп, от которого задрожала земля. Началась огневая подготовка.

Приказав Крайневу поспешить на наблюдательный пункт, где теперь должен был находиться полковник, Матвиенко помчался к танкистам.

Страшный грохот вызвал у Крайнева боль в ушах, воздух, ставший вдруг упругим, жгутом сдавил голову и, казалось, обжигал, как пламя.

Сквозь глухие заросли дикорастущих подсолнечников Сергей Петрович добрался до наблюдательного пункта. Полковник, ссутулившись, следил за разрывами.

Но вот по земле скользнули тени самолетов, и орудия смолкли. На бреющем полете прошло несколько штурмовиков.

Полковник опустил бинокль и повернулся к Крайневу, словно был уверен, что тот стоит за его спиной.

— «Летающие Танки» пошли. Гитлеровцы их «черной смертью» прозвали. Все доколотят, до чего артиллерия не добралась. Отбомбятся — и танки пойдут.

Сердюк еще раз забрался на вышку и осмотрел степь. В немецкий цейсовский бинокль, который притащил ему Петр со склада, он увидел лавину советских танков, облепленных пехотой. Они перевалили через пригорок и вскоре скрылись в лощине. А по городской площади в панике метались окруженные гитлеровцы. Их танки сначала промчались в одну сторону, потом в другую и снова вернулись на площадь. Здесь их накрыли бомбардировщики, и уцелевшие танки стали беспорядочно и суетливо, как муравьи, расползаться по улицам.

Пули со свистом пролетали мимо Сердюка, но он, казалось, совершенно забыл об опасности. К нему поднялись Сашка и Павел, обежавшие уже весь завод, и сообщили о том, что видели. Есть раненые и убитые. Шестая домна от взрыва бомб покосилась набок, в мартене рухнуло несколько колонн: один разливочный кран, искореженный, лежит внизу, другой, целый, чудом задержался на покосившихся колоннах. Разрушена контора сортопроката, людей Гудовича и Вали нигде не видно.

Последнее сообщение больно ударило Сердюка по сердцу. Он как к дочери привязался к этой мужественной и милой девушке и всеми силами старался сохранить ее жизнь. И дернуло же послать ее на самый опасный участок — в газопровод. Чувство вины перед ней, перед Крайневым тяжело легло на душу.

В разных концах города гигантскими кострами горели дома, пылало четырехэтажное здание школы, Дворец металлургов, театр и совсем неподалеку — поликлиника.

На улице перед заводом появились бойцы в защитной форме. Выбивая из домов засевшего противника, они продвигались к проходной.

Сердюк ринулся по лестницам, выскочил на площадь перед заводоуправлением. По ней навстречу бойцам уже бежали рабочие. У сорванных танками ворот обе волны слились. Рабочие радостно кричали, крепко, по-мужски обнимали бойцов, целовали их и с наслаждением угощались солдатской махоркой, обменивались короткими новостями. Бойцы были в погонах, это с непривычки резало глаза.

Неожиданно Андрей Васильевич заметил Крайнева, жадно вглядывавшегося в толпу рабочих. Сердюк рванулся к нему, крепко обнял.

— Валюша… где? — дрогнувшим голосом спросил Сергей Петрович.

Сердюк виновато потупился.

— Пока не знаем, — глухо ответил он и, мельком взглянув на Крайнева, увидел, как у того повлажнели глаза, а руки, державшие автомат, безвольно опустились.

У подъезда заводоуправления Крайнев встретился глазами с Сашкой, который понуро топтался в стороне, не решаясь приблизиться.

Сергей Петрович сам подошел к Сашке.

— Идем искать Валю. Где она была?

Сашка растерянно показал рукой на газопровод. Пошли к газопроводу. Он был густо изрешечен осколками, местами сплющился.

— Была здесь, — запинаясь, выдавил из себя Сашка.

Крайнев ощутил, как холодные капли пота начали покрывать лоб. Он оперся о плечо Сашки, чтобы не упасть. Все померкло в его душе: и счастье победы, и радость возвращения в родной город, и встреча с друзьями. Впервые он понял, что среди людей тоже можно быть одиноким.

Сашка увидел, как побледнели сжатые губы Крайнева, как бледность поползла по складкам лица, залегла под глазами, и, почему-то почувствовав себя виноватым, всхлипнул.

С трудом овладев собою, Сергей Петрович стиснул Сашку, словно желая отдать ему часть своей боли, потом оттолкнул его и торопливо пошел к площади.

Здесь росла толпа. Появились женщины, дети — отыскивали среда рабочих-ополченцев своих близких, смеялись и плакали счастливыми слезами.

И вдруг суматошный говор толпы перекрыл женский голос, высокий и неистовый, какой неизвестно откуда берется в минуты смертельного отчаяния или беспредельной радости:

— Сережа! Сережа-а-а!..

Не веря себе, расталкивая людей, Крайнев бросился на звук голоса.

— Сережа! Сере-е-жа!..

У проходной, где толпа была всего гуще, Крайнев столкнулся с Валей, приник к ней и замер.

— Вот и сбылись твои слова, Сережа, — тихо-тихо, чуть приоткрыв воспаленные губы, сказала Валя.

Сергей Петрович вынул скомканный платок и вытер мокрое от слез лицо Вали.

— Товарищи, черные дни оккупации для вас кончились!

Подняв глаза, Крайнев увидел на ступеньке подъезда заводоуправления Матвиенко и Сердюка. Они открыли в освобожденном городе митинг.

И многоголосое радостное «ура-а!» слитным вздохом облегчения покатилось по заводу, как бы вливая в его пока еще мертво молчавшие цехи новую, неистребимую жизнь.

1955

«Художественная литература»

Москва, 1974

Попов Владимир Фёдорович

Собрание сочинений в трёх томах

Р2 П58

Художник

Л. ЧЕРНЫШЕВ

п 0732-179

028(01)-74

Подписное издание

Примечания

1

ОУН — объединение украинских националистов.

2

Мы все можем дать, все.

3

Это все, что вы можете сказать?

4

Скорее!

5

Убирайтесь к черту! Я обойдусь без компаньонов.

6

Кто там?

Content

Владимир Попов
Закипела сталь
Роман

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть шестая

1

2

3

4

5

6

7

Примечания