В. П. Щепетнёв

ХРОНИКИ НАВЬ-ГОРОДА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Короб, и без того нелегкий, сейчас просто гнул к земле. Он остановился, переводя дух, и в который уже раз обругал себя за жадность.

Ну отняли бы товар, разве впервой? Зато жизнь почти наверное осталась бы при нем. А теперь — пропадай со всем добром, пропадай, жадный бродячий торговец Луу-Кин, в гордыне и глупости возжелавший сохранить барыш. Богачества захотел, простак.

Это от усталости, усталости и голода приходят в голову недостойные свободного человека мысли. Нужно отдохнуть и подкрепиться.

Он осмотрелся. Вон там, чуть подальше, очень удобное для привала местечко — кустарник густой, скроет от чужого глаза.

Сойдя с дороги, Луу-Кин миновал полянку. Кустарник действительно оказался густым, прохлада тени — лучшая приправа к любому блюду.

А блюдо ох как нуждалось в приправе: кусочек вяленого мяса, вот и все. Нет, еще три глотка горьковатого отвара из фляги. Фляга и сама была товаром, и травка, на которой готовился отвар, — тоже. Ничего фляге не станет, а травки ушло — крохотную щепоть, зато бодрости прибавляет на три горсти. А бодрость ему нужна, ох как нужна.

Луу перевел дух.

Удача ему нужна, а не бодрость. Такого товара в коробе, похоже, не отыскать.

Он решил немножечко посидеть. Подумать. Ну, вдруг умная мысль в голову и набредет?

Набредали же мысли грустные. Насчет жадности. Идти, зная, что придется отдать короб? Так он уже его раз отдавал, взамен жизни. Получается, отдавал годы труда, все одно, что внезапно попал в рабство. Еще раз начинать сызнова не хватит ни сил, ни воли. А если и хватит, где раздобыть денег? В сегодняшний товар вложилось все, что у него было, да еще призанял малость. Малость-то малость, но возвращать нужно. Иначе — обреют голову и ступай в холопы, пока не вернешь долг. То есть — навсегда. Правда, можно перезанять…

Луу припал к земле, прижал ухо. Топот, мерный топот. Кто-то идет по дороге. Интересно, кто. Очень интересно.

Он приподнялся и, чуть раздвинув кустарник, уставился на дорогу.

Ждать пришлось недолго.

Одинокий всадник в этих местах — все равно что одинокий коробейник. Но нет, едет смело, то ли от великой отваги, то ли по глупости. Рыцарь, и рыцарь не бедный. Богатый. Очень богатый, если не в латы закован, а носит шкуру дракона. И тур тоже покрыт этой шкурой, даже ноги, чтобы никто не подсек, не перерезал жилы.

Такому рыцарю весь короб Луу — тьфу, мелочь. Правда, есть рыцари, что и мелочью не брезгают. Из какого он дома?

Он поискал глазами щит, стараясь рассмотреть герб.

Но щита у рыцаря не было. Может, за спину закинул?

Рыцарь поравнялся с кустарником, двинул дальше.

Нет, за спиной только плащ.

Это был Рыцарь Без Щита.

Нужно будет внимательнее перетряхнуть короб: похоже, удача там все-таки есть.

Луу накинул лямки на плечи, подхватил посох, медленно поднялся, медленно пошел сквозь кусты.

— Добрый человек! Добрый человек! — кричал он, но кричал негромко и радостно. Пусть услышат, что сам он — абсолютно безвредный, безопасный торговец, которого можно и нужно — пожалеть.

Рыцарь остановил тура, обернулся.

— А-а! Гляди, Бышка, вот он, Тот, Кто Сидит В Кустах! А ты тревожился…

Тур только фыркнул.

— Дозвольте приблизиться, добрый человек!

— Дозволим, а? Иначе подойдет без дозволения, и что тогда?

Тур наклонил голову. Рога его сверкнули на солнце, показывая, «что тогда».

— Успокойся, Бышка, успокойся. А ты, Сидящий В Кустах, приближайся.

— Я… Я просто отдыхал. Я мирный торговец, принес издалека немного диковинок, не встречающихся в здешних местах, и, если доблестному рыцарю будет только угодно взглянуть, я с превеликим удовольствием…

— Мирный торговец? Это хорошо. Мирных торговцев мы любим и привечаем. Вот только времени у меня нет рассматривать твой товар.

— Если доблестный рыцарь торопится, я с удовольствием буду ждать удобного момента. Где-нибудь на привале, на постоялом дворе, в любом подходящем месте…

— На постоялом дворе? Ну хорошо, можешь идти со мной.

Повезло! Повезло невероятно — рыцарь позволил присоединиться к нему. Теперь он под охраной!

Тур шел быстро, но Луу-Кин был на ногу скор, трусил вслед и радовался, что загодя пил отвар бодрости. Вот она, щедрость, и сказалась.

Через час весу в коробе прибавилось вдвое — так ему мнилось. Верно, удача тянет. Фунтов сорок весит, не меньше. Но травка действовала без обману, ноги — несли, и только пот лез и лез в глаза, успевай отирать.

Река дала знать о себе издалека, но показываться не спешила — прибавилось мошки, землица под ногами сделалась сырою. Наконец, открылась.

— С позволения сказать, брод будет чуть ниже, — Луу захотелось стать полезным, а то, неровен час, рыцарь позабудет о мирном торговце.

— Ну, ниже так ниже…

Дожди шли беспрестанно до третьего дня и река напиталась, потучнела, берега стали тесны. Куда разметаться? Пологий берег принял реку к себе, а с нею и сырость, и ужаков, что раз за разом переползали дорогу. Ужаков Луу не любил — хоть и безвредные, а и бесполезные тож. Или нет под небом совсем бесполезной твари? Может, ужак ест какую-нибудь кусачую мошку и тем облегчает его, Луу, жизнь? А все-таки — противные.

Толстые. Дай время — начнут не мошку — мирных торговцев глотать. В Ра-Амони тоже поначалу думал — ужаки…

Они подошли к самой воде.

— Как, Бышка, пойдем?

Тур опустил голову, принюхиваясь. Рыцарь спешился, предоставляя туру полную свободу.

— Не хочешь?

Тур ударил копытом — раз, другой. А подковы на копытах — те еще. Боевые подковы.

— Есть такое слово, Бышка, — надо. Летать мы не умеем, так что придется — вброд. Ты, мирный торговец, держись позади, потому как берег тот — крутой…

Ведя тура на поводу, рыцарь осторожно вступил в реку. Тур шел неохотно, но — шел.

Луу поставил короб на голову. Хоть и завернуто все в пузыри, а лучше б не мочить.

Вода холодная. И мутная. Вцепится жженка, заползет под кожу, потом доставай…

Обычно вода достигала пояса, но сейчас подступила к груди, к шее. Этак и плыть придется…

Опасения оказались пустыми — вот уже опять по грудь, вот по пояс, а вот и конец реки. Подъем крутой, скользкий.

Внезапно тур остановился.

— Что, Бышка, и ты учуял? Ничего, как-нибудь. Эй, мирный торговец, не плошай!

— Что, доблестный рыцарь? — переспросил Луу-Кин.

Но отвечать рыцарю было недосуг.

Подъем вел сквозь дубраву, деревья росли совсем рядом от дороги. Тесное место. Нехорошее место.

Нехорошие люди.

Нет, не люди — муты. Еще хуже. От мутов откупиться просто невозможно.

Их было шестеро — по трое с каждой стороны. Едва прикрытые волчьими шкурами, с дубинами наперевес, они обступали рыцаря, ожидая сигнала вожака.

— Шли бы вы, ребята, подобру-поздорову, — сказал рыцарь. Без страха сказал, без дрожи.

Вожак словно этого и ждал. Взревел — или крикнул? Говорили, что у мутов и речи-то нет, одно звериное рычание, — взревел и бросился навстречу рыцарю. В тот же миг бросились и остальные.

Луу-Кин нажал потаенный сучок, из посоха выскочил клинок, обоюдоострое жало. Задаром не дамся!

Но биться ему не пришлось — все окончилось в считанные мгновения. Один мут пал в кусты с распоротым турьими рогами брюхом, а остальных посек рыцарь. Он оказался двуруким, и сабли, с шипением рассекавшие воздух, рассекли и мутов — кого надвое, кому только отделили голову от тела.

— Я ж предупреждал… — рыцарь спешился, вытер дымящиеся клинки о траву, еще и еще.

Обезглавленное тело вожака ползало по земле, тур хрипел, норовя и этого поддеть на рога, но рыцарь положил руку на холку.

— Оставь, Бышка, это лишнее. Ну, — он обратился к Луу-Кину, — ты, я вижу, в полной боевой готовности? Молодец!

— Я не успел, — пробормотал Луу-Кин.

— Бывает, — рыцарь наклонился над телом, присматриваясь. — Племя Серых Волков. Странно, как их занесло сюда? И с каких пор они нападают средь бела дня?

Безголовый вожак вцепился в соплеменника, павшего от рогов тура, и они оба продолжили бой, уже мертвые, но еще не понявшие собственную смерть.

— Я слышал… — начал было Луу-Кин и запнулся.

— Говори, говори.

— Я слышал от других торговцев, что встречали мутов и на других шляхах. На Куу-рском, на Луу-ганском. А на Муу-ромском они даже напали на отряды Дорожной Стражи. Правда, ночью.

— Вот как, значит. А ты чего же? В такие времена добрые люди в одиночку по дорогам не ходят. И недобрые тоже.

— Я подумал, что одному проскочить легче. Незаметнее. — Луу-Кин подумал, что и рыцарю негоже в одиночку-то, но вслух сказать не посмел. Не положено простолюдину рта раскрывать, когда не спрашивают.

— Хорошее объяснение. Зовут-то тебя как, мирный одинокий торговец редкостями?

— Луу-Кин, о доблестный рыцарь, — это «о» должно было придать речи торжественность и величавость. Луу-Кину очень хотелось показать свое отличие от прочих торговцев, темных, невежественных, только и думающих, как выжилить лишний грош.

— Меня можешь звать Кор-Фо-Мин.

— Да, о доблестный рыцарь.

Кор-Фо-Мин, — значит, из дома Кор. Он так и думал. Рыцарь Без Щита мог быть только из дома Кор.

— Вот и познакомились. Теперь пора и дальше идти, а то вечер близок.

По счастью, постоялый двор тоже был недалек. Часа два прежней ходьбы. Но рыцарь придерживал тура, и Луу-Кин шел шагом обычным, долгим.

— Однако пошаливают тут у вас. И действуют лесовички не так, как прежде, стаей, а по правилам военной науки. Засада, нападение с флангов… Шесть душ всего (Луу-Кин вздрогнул — рыцарь сказал, что у мута есть душа! Ну, им, рыцарям, и не такое позволено), идеальное количество для засады.

— Осмелюсь сказать, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин, для меня одного их было слишком много, а для вас — слишком мало.

— Молодец, подметил верно. Значит, поджидали они не нас, а просто — кого судьба пошлет. Или, может быть, определенную пару? Ты как думаешь, мирный торговец?

— Не знаю, о доблестный рыцарь. Этим проклятым мутам лишь бы мясо… — Луу-Кина затрясло. Запоздалый страх высосал все силы, хорошо, у частокола постоялого двора. Из последних сил тащился он вслед рыцарю.

— Какое счастье, какая радость! — непритворно ликовал хозяин. Конечно, улыбка размером с месяц предназначалась не ему, бедному торговцу, с него какой доход — медный грошик за ночлег. Но рыцарь дома Кор!..

— Счастье как счастье. — Рыцарь спешился, но повод тура отдавать не спешил.

— Доблестный рыцарь может не беспокоиться — мой слуга прекрасно обиходит вашего прекрасного тура.

— Да? — Рыцарь посмотрел на тура. — Ты, Бышка, как считаешь?

Тур, похоже, не возражал.

— Ладно, старайся. — Рыцарь позволил слуге отвести тура в конюшню. — А двуногих у вас обихаживают?

— Дву… Ха-ха-ха! Рыцарь изволит шутить! Лучший стол невозможно найти до самого замка!

— Это, конечно, обнадеживает… Руки у вас мыть принято?

Луу-Кин бочком-бочком пошел было в сторонку.

— Полагаю, мирный Луу-Кин, ты не откажешься разделить со мною вечернюю трапезу?

— Почту… Сочту за честь… — залепетал он. В старых былинах говорилось о том, как рыцари в походах, бывало, делили хлеб с простолюдинами, так в былинах много чего говорилось. Простолюдины вдруг оказывались утерянными или украденными в детстве принцами или, напротив, добрыми чародеями, а он, Луу-Кин, ни принца, ни чародея в себе не ощущал. Разве потаенный, неведомый какой? Любишь ты, брат, мечтать, оборвал он себя. О другом мечтай — распродать товар с выгодой…

Вымытый — а мыть пришлось и шею, — сидел он за господским столом. Стол как стол, даже меньше черного, для людей простых, обыкновенных. Но — с видом на очаг. Прежде чем зарезать курицу — принесли, показали, вот-де она какая, живая, здоровая, одна голова, две ноги, два крыла. Так же показывали и траву, и плоды, и ракушек. Рыцарь ракушки забраковал, уж больно злыми были на вид, остальное велел готовить на кухне скорой, походной, а покамест кушанья доспеют, подать чего-нибудь хмельного для мирного торговца, поскольку сам он по обету ничего крепче воды пить не может. Только подать не чего-нибудь, а именно рыцарского вина, поскольку пить-то он не будет, а попробовать — попробует.

Луу вина избегал: не один торговец терял и товар, и жизнь из-за лишнего стакана, а лишний стакан — это первый стакан. Но сейчас, когда он сидел за столом, отказаться было невозможно. Ну, он не один, с рыцарем, так что можно… За спасение.

Рыцарское вино, красное, прозрачное, шло необыкновенно легко, но Луу пил чинно, не хватает только нахрюкаться. Хотя в этой таверне… Наконец, подали и еду. Вкусно. Побегай этак день за днем, корку хлеба с пальцами слопаешь…

А хозяин, пока не поспели новые кушанья, суетился вокруг рыцаря, стараясь болтовней заменить неготовые блюда. Да и что ему еще делать — хозяину? В дальнем, черном углу сидела троица нищебродов, вся еда которых — кружка браги да кусок хлеба с луком. Луу одернул себя — нищеброды, как же. Обыкновенные вольные люди, как и он. Он так и водой бы обошелся, вместо браги-то. Достойная бедность — счастливый удел. Раз в жизни сел за господский стол, и нос дерет. Это он от вина занесся, не иначе, от чего же еще.

А хозяин по-прежнему суетился вокруг:

— Вы не смотрите, что людей мало. Случай, всех в Замок потянуло. До сего дня всякого люду было, и знатного, и подлого, и чужого, потому как с солнечной стороны его двор никак не миновать. А с солнечной стороны в Замок все и идут. Почти подчистую припасы вымели, хорошо, хозяйство поставлено на путь, а то бы нечего и подать было. Но никто еще не говорил, что Сол Нафферт не может угодить проезжему да прохожему, особенно рыцарю. Уж какие проезжие были, какие проезжие! Жаль, доблестный рыцарь не пожаловал хотя бы вчера — общество такое, что впору наизнатнейшим господам.

— Какое же общество? — спросил рыцарь. Он, Луу-Кин, помалкивал, знал, не для него разоряется хозяин.

— Выше и не бывает. У него, — гордился Большой Сол, — остановилась сама принцесса Ки-Ева. Конечно, здесь она не сидела, пребывала в покоях наверху, но сопровождавшие ее посланники, рыцари Юга, все такие из себя знатные, важные, закованные в латы, с мечами и щитами, в простоте слова не скажут, промеж себя все с галантностью, с политесом, а на простого человеком зыркнут — мороз по хребту!

— Что ж, это можно устроить — по хребту… — протянул рыцарь, и так протянул, что — поверилось.

Хозяин заюлил, пригнулся, стараясь умалиться до величины неощутимой.

— Оно конечно, каждый, имеющий понятие, знает — что ни дом, то норов. Рыцарям Юга предписано быть жестоковыйными, иной и захочет снизойти до простого, честного человека — а не моги, нельзя. Вот другой рыцарь, вроде вашей милости, снисходит, потому — дом такой порядок установил.

— Порассуждай… — но сейчас в голосе слышалось благоволение, и, приободренный, хозяин продолжил:

— Они ведь, рыцари Юга, не сами по себе, а — свита. Везут, значит, невесту. Тут им, получается, особая ответственность, не уронить чести.

— И много их, свиты?

— Три рыцаря, шесть стражников. Да челяди, что прислуживает принцессе, три души. Вместе-то счастливое число как раз и получается.

— Ну, отряд не малый. Но и не великий.

— Так их тут встретил замковый отряд, еще полдюжины стражников и рыцарь-послушник, сегодня утречком и отбыли. А с ними еще много гостей, благородных рыцарей, оруженосцев, стражников, простого люда — целая армия. И всех, всех он, Сол Нафферт, сумел приютить и обиходить. Сколько дней он не то что выспаться — присесть не мог…

Луу слушал внимательно, понимал, не жалуется хозяин — хвастается. За дни эти заработал он больше, чем за весь год. Но прямо говорить о том негоже, найдется добрый человек, облегчит мошну. Первая заповедь бродячего торговца — плакаться на разор и убытки. Впрочем, их, первых-то заповедей, много… Держатель постоялого двора не был бродячим торговцем, слишком уж умаляться нельзя — гость стороной обойдет, убоявшись запустения. Вот и хвалится обиняками хозяин. Луу он не то чтобы нравился, но внушал доверие. Лицо — зеркало души. Ну, не всегда, конечно, немало молодых душегубов с ангельским ликом встречал он на пути, но с годами натура свое берет, проступает на роже. Так и у хозяина — охоч до денег, ради них готов не спать, тиранить слуг, понемножку мошенничать, но смертного греха на душу не возьмет, страшновато, да и невыгодно это по нынешним неспокойным временам. Нет, тряхнул он головой, это опять вино — оно размягчает и душу, и мозги, от него и думы такие путанные. Впрочем, он ведь не один, с рыцарем, и не просто рыцарем, а с рыцарем дома Кор. И этот рыцарь ему жизнь спас, а потом рядом с собой усадил! Хватит, остановил он себя, вино хоть и важное, а душа меру знать должна. Еще только одну кружку…

А рыцарь натуры широкой — налил вина и хозяину. Тот поломался-поломался да и выпил. И еще. И еще. Луу отставать неудобно, вежество не позволяет.

— Только принцесса эта… — хозяин понизил голос до тишайшего, наидоверительнейшего, — она приболела в дороге, видно. Приболеть не мудрено, путь-то какой… Ее, почитай, на руках внесли, никого не пускали. Дочка-то моя, что воду им подавала да прочее, говорит — в лихорадке принцесса, ломало, знобило, крутило ее. А отдохнула — и наутро сама спустилась, бледная и слабая, но здоровая. Место тут у меня такое, целебное место… Помнится, позапрошлым летом раненого рыцаря привезли, повздорил он с кем-то, может, с другим рыцарем, весь изрубленный был — так за неделю поднялся, уехал крепче прежнего. А еще был случай…

Хозяин превозносил достоинства своего дома, своей еды, своих слуг, своего сена, своего колодца, рыцарь изредка ронял слово-другое, а затем опять вступал хозяин.

Потом подали, наконец, и курицу, зажаренную на вертеле. Большая курица, не какой-нибудь недоспелый цыпленок. Но сколь ни велик кусок, а и он кончается… Луу, сытый и пьяный, все-таки на ногах держался крепко, он и сам удивился подобной крепости — землю качало и кружило, но он, с легкой помощью стола и стен, сумел устоять. На свежем воздухе стола не было, зато оказались деревья. Хотя среди них тоже попадались разные, некоторые так и норовили боднуть, однако ж Луу-Кин не уронил достоинства, удержался, гордо взглянул на хозяина и с опаской на рыцаря — не разгневался ли на его заносчивый вид.

— Мы, рязанские, не сдаемся, — похвалялся он, — и не к тому привычные. У нас и грибы с глазами, их едят, а они глядят…

Что дальше было, помнилось смутно, но одно Луу знал твердо — до лежанки он таки добрался сам, без подмоги.

Первой утренней мыслью было — где короб. Он встрепенулся, вскочил, оглядываясь. Нету! Украли! Сам потерял, пропащая душа! Вот и вино, вот и хозяин…

И рыцаря нет. Привиделось?

Он заглянул под лежанку. Рыцаря там, конечно, никакого не оказалось, но короб, короб был. А это главное — короб, бог с ним, с рыцарем. Рыцарей-то на свете много, в каждом замке, почитай, штуки по три, по пять, а короб у Луу-Кина один-разъединственный, другого, может, и в жизни никогда больше не будет.

Он проверил завязки; петелька, хитрая, для чужого неразвязная, казалась нетронутой, да и вес прежний, Это хорошо. Это просто замечательно. Вот он, товарец-то, весь здесь! Почти донес!

Луу-Кин пытался утешить себя. Эк, действительно, чего он, собственно, ждал? Что рыцарь распрощается с ним? Может, откроет вдобавок тайну происхождения? Наслушался ты, брат, в детстве длинных красивых баек, а в жизни дорога у каждого своя, если и пересеклись вдруг случайно с хорошим человеком, тому радуйся, а на большее надеяться — век дураком прожить.

— Проснулся, мирный торговец? — рыцарь подошел неслышно, и Луу-Кин вздрогнул. Ну как тать.

— Про… проснулся, доблестный рыцарь…

— Тогда, если думаешь попасть в Замок, поторопись с завтраком.

— Да… Конечно, сей момент, — забормотал он несвязно, не решив окончательно — радоваться, нет? Он уж было настроился остаться в таверне да ждать, когда люди на обратном пути завернут сюда, тут можно будет и расторговаться. Придется, конечно, взять в долю хозяина таверны, так это в порядке вещей… А в Замке, в Замке… О! Он не смел и надеяться… То есть вчера-то он надеялся твердо, но твердость разбилась мгновенно, стоило ему, проснувшись, не увидеть рыцаря. Идти в одиночку? Как ни крепко он спал, а слышал, как неподалеку — ну, не совсем и близко, иначе проснулся б — выла семья вурдалаков: сначала старшой, басово, протяжно, затем вторила марва, забираясь голосом своим до самой до луны, а затем, в терцию и квинту, подтягивали остальные. Нет, в одиночку ходить — даже и днем… Теперь же надежда опять явилась. Вместе с рыцарем. Странная она штука, надежда, нестойкая и неистребимая одновременно, думал он, лихорадочно собираясь.

Внизу, опять же на красном, господском столе ждал их завтрак совсем простой — кислое молоко, хлеб да сыр.

И съеден был не по-вчерашнему быстро. Хозяин суетился, но дальним путем уже не стращал, лишь вздыхал жалостливо.

— Ладно, ладно, сколько за постой?

Хозяин пустился в длинные рассуждения о скудости окрестных земель, героических усилиях его самого и необыкновенной щедрости всемилостивейшего рыцаря, а еще о могучем туре, могучем, но и прожорливом, съевшем столько сена и овса, что…

— Короче, два червонца, — перебил алгебру хозяина рыцарь.

— Восемь… оди… сколько вашей милости будет угодно, — хозяин склонился, но Луу приметил — доволен. Еще бы — два червонца. Эх, тяжело, наверное, все-таки быть рыцарем — за все плати щедро, втрое-вчетверо против обыкновенной цены. Хотя — опять же какой дом. В некоторых поощряется рачительность, экономность, если не сказать — скупость, например дом Кви. Тот бы торговался — вернее, торговался б оруженосец — до полудня, и хорошо, если бы выгадал хозяин хоть что-нибудь.

А, впрочем, чего это он — не о своем думает. О своем, о своем, поправил Луу себя. Ведь он поедет в Замок, где множество всяких высокородных господ, и его дело так распорядиться содержимым короба, чтобы и с долгами расплатиться, и еще с барышом остаться. А уж тогда…

Вот здесь точно начинаются бесплодные мечты. Духи Зависть и Злосчастие чуют их за семь верст, налетят, прилепятся — и не будет удачи, потому Луу поскорее стал думать о делах мелких, но насущных — как бы ноги не натереть, переход предстоял большой. Казалось, пустяк — ноги, а заботиться о них пристало не менее, чем о боевом туре. Луу видел, как хлопочет вокруг того рыцарь, как суетится и подворачивается под руку слуга, не столько помогая, сколько изображая рвение, вот он, готов всем сердцем услужить, не его ж, слуги, вина, что тур такой злой, что и подойти-то нельзя. Заработает серебряную монетку, щедр рыцарь, ох щедр. Почему у такого щедрого господина нет своего оруженосца? Доблестному рыцарю приходится и драконью шкуру на тура натягивать самому, и поножи пристегивать, и драконьей икрой морду покрывать, чтобы стрела глаз турий не поранила. Таков уж дом Кор. Все сами. Не родился еще оруженосец для рыцаря дома Кор, говаривали странники-сказители, зубы съевшие в описании подвигов, битв и турниров. Ох, любил слушать их Луу мальчонкой, казалась ему жизнь странника завидней даже доли барона — всюду они, странники, бывают, все видят, всех знают, водят дружбу с самыми прославленными героями, иначе откуда ж им знать каждый помысел геройский, кроме как из их собственных уст…

Наконец, рыцарь подготовил тура к походу, положил поперек переметные сумы.

— Готов, мирный торговец?

— Да, доблестный рыцарь, — подскочил к стремени Луу-Кин. До последней минуты боялся он — вдруг рыцарь передумает пускаться в такой опасный путь, или вдруг передумает и не разрешит идти торговцу рядом с собой, и еще неизвестно, чего больше боялся.

— Тогда в путь. А ты, Большой Сол, не горюй, мы с мирным торговцем уж как-нибудь постараемся уцелеть и на обратном пути опять заглянем пропустить кувшин-другой твоего вина.

Хозяин рассыпался в пожеланиях доброго пути, но глаза его полны были грусти. То ли судьба путников печалила его, то ли окончательное прощание с надеждой удержать у себя столь щедрого гостя, то ли просто всегда подобными глазами смотрел на мир Сол Нафферт, хозяин постоялого двора «Поросячий рай».

Идти было легко, помогали утренняя свежесть, сытый, но легкий завтрак, да и тур шел немешкотно. Рыцарь молчал, молчал и Луу. Действительно, о чем говорить доблестному рыцарю с торговцем? Если вчера связывал их общий бой, то сегодня — лишь дорога.

— Устанешь, скажи, — нарушил молчание рыцарь верстах в десяти пути.

— Не, я привычный, — ответил Луу. Украдкой он сунул за щеку кусочек Красного корня, и оттого действительно не чувствовал томления, слабости. Недаром каждый такой кусочек меняется на золото — не по весу, по размеру. А что делать? Жалко есть золото, а еще жальче — отстать от рыцаря. Да ничего, последний переход…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тур шел мерно, четыре версты в час. Можно бы пустить и рысью, да тогда торговец точно заморится. Короб тяжелый, а в коробе вся его жизнь. Раз уж взял попутчика, придется довести. Рыцарская честь того требует.

Фомин усмехнулся. С детства любимыми книгами были томики о доне Румате Эсторском, землянине, прилетевшем на отсталую феодальную планету. Интриги, поединки, коварство и любовь. Дон Румата помогал слабым и обездоленным противостоять гнету невежества и мрака Темных Веков. Как мечталось попасть в прекрасный отряд Прогрессоров, чтобы бок о бок с бесстрашным доном нести в Темное Прошлое Светлое Будущее. На каждый праздник ему дарили по книге, и в итоге он стал обладателем «Всего Руматы». Ему завидовали и становились в очередь «на почитать». Одну книгу так и зачитали, «Возвращение Руматы».

Мечты опасны тем, что они иногда сбываются. Только получается почему-то немножечко иначе, чем мечталось. Не гордым отрядом прогрессоров пришли они в этот мир, а кучкой безнадежно потерявшихся людей. Что ж, они еще раз доказали себе и миру, что ко всему можно приспособиться, все превозмочь, и если и не диктовать судьбе, то достойно играть с нею. Приспособились. Стали играть по правилам этого мира. И повели игру на уровне гроссмейстерском, иначе и затевать не стоило. С графьями жить — по-графьи выть, как не совсем изящно, но точно выразился Коммодор.

И выли — год за годом. Создавали красивую легенду о себе — и для себя. Главное, как легло-то. Станиславский был бы доволен, сверхзадачу артисты не заучили, а вросли в нее, так вросли — со шкурой не отдерешь. Да они и не хотели уже — отдирать. Потому что кроме роли ничего и не оставалось. У Руматы был тыл — добрая, светлая, сильная Земля. У них тыла не было. И потому они стали собственным тылом. Больше ничего не оставалось. К счастью, успели раньше, чем поняли: никакой игры нет. Есть жизнь. И смерть. «Чур-чуры, вне игры» кричать бесполезно, никто не услышит. Тот, кому продолжало казаться, что все происходящее — морок, сон, понарошка, — либо трезвели, либо умирали. Потеряв треть экипажа, спохватились. Теперь бой идет не до первой крови — до последней.

Ох, что-то он не того… Не ко времени рассусоливать начал. Не рыцарское это дело — сусолить. А впрочем, рыцарь дома Кор — это вам не восемь пудов мяса и железа. Это еще и горы ненужных воспоминаний.

Парит. К дождю.

Дорога оказалась спокойной, даже, пожалуй, слишком. Все давно прошли, ни попутчиков, ни встретчиков. Так замирает всё — лес, поле, даже безумолчный город — перед грозою. Ну и что? Молнии по кочкам не бьют. Хотя грозы, они разные бывают… И кочки тоже.

Ему казалось, что за ними следят. Давление чужого взгляда. С точки зрения доброй старой науки двадцать первого века — совершенная чушь. Самовнушение. Однако он просто-таки ощущал прикосновения страха и ненависти. Торговец тоже ежился и шел быстрее. Нет худа без худа, а добра без добра. Помочь, короб у него взять? Бышка и не заметит, но — не стоит, во всяком случае, пока. Избыток сладкого зубам вреден. И диабет вызывает, сахарный. А торговец не робкого десятка.

Робкие сейчас, похоже, и вовсе не родятся.

Тур раздувал ноздри, подтверждая — лесовики близко. Но не очень близко. Если так — пусть. За себя Фомин не боялся — сколько лягушек заклюют цаплю, сколько черепах догонят борзую? Торговца не хотелось терять. Фомин вспомнил тех, кого потерял. И не вернуть…

Но ни воды, ни крови так и не пролилось, когда впереди показались башни Замка Т’вер. Башни знатные. Показались не в поле, тогда б до них идти да идти, а миновали бор, и вот он, Замок, как на ладони.

До самой ладони добираться пришлось еще порядочно — к озеру, потом по дамбе к острову, которым, собственно, и был Замок.

Отличное местоположение. Можно обороняться против армии, любой армии ходящих по земле, покуда хватит терпения и еды. Хотя, кажется, уже лет пятьдесят желающих осаждать замок Т’вер не находилось. Люди жили если и не дружно, то осторожно. Но помимо людей, существуют и другие раздражающие факторы. Лесовики, они же муты, бродящие где придется и промышляющие охотой и собирательством. Только собирают они с крестьянских полей и на крестьян же и охотятся. Даже вот на рыцарей нападать стали. Потому деревни лепились к замкам поближе — чтобы в случае чего отряд мог добраться поскорее. Или за стены спрятаться всею деревней, со скотиной и каким-никаким движимым имуществом.

Оберегать народ от мутов — бремя баронов. А содержать баронские дружины — бремя крестьян. Взаимовыгодный союз. Не защитишь — так и содержать тебя будет некому. Не хочешь отдавать часть урожая? Ступай прочь с баронской земли, мир большой, места хватает. Потому как ежели барон покровительствует деревне год, другой, десятый, она, деревня, становится баронской…

Написание краткого курса политэкономии Преображения придется продолжить в другой раз — Фомин стоял у ворот. Успели засветло. Ничего удивительного, не шли — летели. Бышка и тот запыхался. Отдохнет. Все мы отдохнем. Стены высоки, мост опущен, добро пожаловать!

Кому добро, кому и не очень. Стражники, числом трое, отсалютовали рыцарю алебардами, а вот мирного торговца пропускать не торопились.

— Он с вами, доблестный рыцарь? — спросил старший стражник. — Ваш человек?

— А что?

— По случаю праздника наказано ужесточить проверку. Мало ли каких людей нанесет. Праздник, он разных мух манит…

Понятно. Стражники надеются получить от торговца мзду за право войти в замок. А потом — за право продавать что-нибудь, иначе, как подозрительного, вышвырнут прочь. Нелегко свободному человеку, всяк норовит отщипнуть кусочек. Раз кусочек, два кусочек, брей-ка голову, дружочек.

— Он — мой спутник, — сказал Фомин.

Торговец с благодарностью посмотрел на рыцаря. Спутник — это почетно. Это если и не равный (равенство с рыцарем? Куда хватил!), то и не холоп.

— И доблестный рыцарь ручается за него?

— Ручается, ручается…

Пропала мзда, как вода из растопыренной пятерни, но стражники вида не подали. Рыцарь всегда рыцарь. Лучше потерять воду, чем пятерню, да еще по локоток.

Узким переходом шли они к гостинцу. Поляна цвела шатрами нахлынувших гостей. Народу всякого действительно скопилось много — и торгового люда, и прислуги, и господ. Начинать, конечно, следует с господ — им приветствие, почет и уважение. К счастью, мало их, господ, сейчас на улочках, а то б вовсе не добраться до цели — два притопа, три прихлопа. Куртуазность.

А они добрались.

Гостинец, резиденция баронессы Т’вер, был грубым, могучим, стойким строением. Стены локтей по восемь, по десять толщины, крохотные оконца-бойницы, и то лишь со второго уровня, башни по углам. Меньше света — крепче спится. Спокойнее — за такими стенами-то. Хотя из десяти баронов девять погибают от причин неявных, когда равно можно подозревать лихорадку, неумеренное обжорство, любострастие и помощь наследников.

А служба оповещения у них работает исправно — через площадь спешил кто-то из рыцарей-послушников дома Т’вер. Приблизясь, он перешел на степенный шаг.

— Мы рады приветствовать доблестного рыцаря на земле дома Т’вер!

— А уж я-то как рад! — ответил он нецеремонно. Впрочем, именно подобным образом и рождаются традиции — если у истоков стоит достаточно авторитетный дом. Не исключено, что фраза «а уж я-то как рад» будет иметь самое широкое распространение со следующего сезона. Но в этом… Впрочем, рыцарь-послушник и виду не подал, что услышал неподобающее.

— Имя мне И-гор. Я могу проводить вас в покои?

— С признательностью приму вашу услугу, — ответил по уставу Фомин. Иначе — обидится рыцарь-послушник, даст какой-нибудь опрометчивый обет, например, удалится в Топи Блуждающих Огней караулить Поднимающихся Из Глубин.

— Ваш спутник…

— Мой спутник позаботится о себе сам, — Фомин не стал стеснять попутчика. Пришел в город, миновал стражу, чего ж еще? Проявляй здоровую инициативу, мирный торговец. Процветай. Обогащайся. И постарайся остаться живым.

Луу-Кин с достоинством удалился. С достоинством и с коробом. Донес, донес целеньким! Еще вчерашним утром он о большем и мечтать не смел. А сейчас… Сейчас нужно найти пристанище и начинать торговлю! Остальные мысли и мечты — побоку. А там — как знать. Мир велик, все случается…

Тура принял старик-конюх. Конюшня чистая, гостевые стойла заняты под уздечку, но Бышке местечко нашлось. Уважают рыцаря дома Кор.

Теперь время позаботиться и о себе.

Рыцарь-послушник двигался неторопливо, чинно, показывая, что все его время принадлежит гостю. Случайно или нет, но длинные коридоры были пусты, даже слуги не попадались.

— Проходите, пожалуйста, сюда.

Что ж, апартаменты как апартаменты. Большие, но без излишеств.

— Здесь прежде жил покойный барон, — пояснил рыцарь-послушник.

Вот как! Значит, действительно честь великая. Будем соответствовать.

— Для услуг к вам приставлен человек, только за этот шнур потяните.

— Потяну непременно, ежели занадобится.

Рыцарь-послушник напомнил полового. Хоть на чай давай. Нельзя. Обида смертная, до вызова.

— Баронесса… — начал было рыцарь — и замолчал.

— Да? — благожелательно подбодрил Фомин.

— Баронесса хотела бы увидеть вас…

— Разумеется. Я горю желанием засвидетельствовать свое почтение и… — вообще-то это нарушение протокола. Небольшое. Гостю положено немножечко отдохнуть, прийти в себя. Разоблачиться. Видно, дело спешное. Конечно, спешное.

— Если вы соблаговолите пройти за мной…

— Со… соблаговолю, — высокий слог утомлял.

Народ отовсюду приехал в Замок по случаю торжественного события — свадьбы молодого барона. Женится — и только тогда вступит в законные права владения. Барон без жены — хозяин только по титулу. Пока же всем заправляет его матушка. Последний день.

Хозяйка замка приняла рыцаря в Малом зале. Опять — скромно, но почетно.

Фомин проделал свою часть ритуальных поклонов и расшаркиваний, баронесса — свою, окружение баронессы изобразило танец маленьких лебедей. Политес.

— Оставьте нас, — баронесса дала понять, что официальная часть завершена. Пора переходить к деловой.

Дамы с подобающими реверансами удалились. Рыцарь-советник остался.

— Прошу простить за нецеремонность, но у меня очень мало времени, как вы понимаете. — Баронесса Т’вер села в жесткое, строгое кресло и жестом пригласила Фомина расположиться напротив.

— Отчего ж не понимать… понимаем, — галантно согласился Фомин.

— Вам… вам удалось достичь соглашения? — баронесса и не старалась скрыть интереса. Нет, скорее, лихорадочного нетерпения. Казна, как обычно, пуста. Или совсем пуста.

— Удалось, моя баронесса, — поспешил успокоить ее Фомин.

— Очень хорошо, — напряжение в глазах баронессы немного спало. — На каких же условиях?

— На ваших. Та сторона согласилась на все пункты.

— На все?

— Да, баронесса. Совершенно на все. — Пуристы бы придрались к грамматическому строю, но баронесса улыбнулась. «Удалось. Она передаст сыну не только не обремененное долгами владение, но и договор ценою в десять тысяч золотых марок. Плюс — в перспективе — Блуждающих Огней в Топи поуменьшится. Не каждый день удается подобная сделка. Даже не каждое правление. Если откровенно — за всю историю бароната Т’вер сравнимых деяний не было вообще, за исключением становления Замка. А она совершила это! Она!»

— Когда же… — баронесса вопросительно посмотрела на Фомина.

— Они прибудут через две луны. Сначала им нужно закончить все дела на прежнем месте, демонтировать оборудование, а затем…

— С прежнего…

— Это далеко, моя баронесса. Очень далеко. Ханство Ярск.

— Далеко, — согласилась баронесса. Вести из Орды доходят скудно, и о ханстве знали только из пятых уст. — Они успеют?

— Они успеют, — успокоил ее Фомин. «Небесы, действительно, успеют. Точно по графику. Для них порядок — прежде всего. Семь раз отмерят, один — отрежут. Зато как отрежут! Не пришьешь».

— Сэр Ингман уполномочен обсудить деловую сторону договора, — баронесса представила, наконец, своего рыцаря-советника.

— Очень рад, — обрадовался сэр Ингман.

— Взаимно, — обрадовался Фомин.

Церемонные поклоны и расшаркивания.

— Договор составлен… — начал было Фомин, но баронесса прервала его.

— Деталями можно заняться и без меня, разве нет? — Теперь баронессу охватили другие волнения. Хлопоты. Свадьба наследника.

— О да, баронесса. Как вам будет угодно. — Рыцари одновременно вскочили, упреждая движение баронессы. Та поднялась, милостиво улыбнулась и — ушла.

— Если вы не возражаете, я бы хотел покончить с делами сегодня. — Сэру Ингману недоставало лоску. Или он решил его поберечь до более подходящего случая.

— Помилуйте, отчего ж возражать. Исполнил обет — гуляй хоть сто лет.

— Вы должны выполнить обет?

— Нет, это я так… Вспомнил древнее присловье.

— Древнее присловье… — уважительно повторил сэр Ингман. — Понимаю. Вы хотите передохнуть?

— Нет, предпочитаю не расслабляться. Давайте начнем прямо сейчас. Это не займет много времени.

Это заняло полных шесть склянок. Сэр Ингман оказался въедливым, дотошным и толковым рыцарем-советником. Он не стеснялся переспрашивать дважды и трижды, рассматривать карту в магическое стекло и карандашиком рисовать границы лагеря небесов, обговаривать каждую мелочь — количество сервов, объемы поставок зерна, цену, цену и еще раз цену. Не удивительно, что замок в хорошем состоянии.

Фомин решил не досадовать, а радоваться. Иметь контрагентом сэра Ингмана — мечта. Очищает совесть. Вот я вам все рассказал, показал и объяснил, а дальше вы уж как-нибудь сами.

Наверное, то же решил и сэр Ингман. Этот рыцарь уедет, а хозяйство на ком? На нем. Мелочей нет. И он старался объять все.

— Я не слишком утомил вас?

В словах советника Фомину послышался сарказм.

— Нет, я рад встретить столь опытного и предусмотрительного советника, сэр Ингман.

— Что поделать. Завтра весь день — праздник, и мне бы не хотелось, чтоб вы отвлекались на наши заботы.

— Ценю вашу деликатность.

Наконец, обговорено все, что могло быть обговорено.

— Я передаю договор в ваши руки. — Он протянул свитки рыцарю-советнику.

— Я принимаю договор из ваших рук. — Сэр Ингман сложил свитки в серебряную цисту.

Вот так, из полы в полу. С этого мгновения баронат Т‘вер вступил в договорные отношения с небесами. Впереди — десять лет гарантированного благополучия. Войны между феодами и без того были непозволительной роскошью, но каждый граф, барон или маркиз все же содержал дружину. Небольшую. На одного дружинника уходил налог от двадцати крестьян, потому — не разгонишься. Когда через два месяца небесы высадятся у Топи, дружину можно будет и подсократить. Оставить личную стражу, и довольно. Ни один маркиз не подумает начинать войну, пока рядом небесы. Да и муты будут держаться подальше. Они хоть и твари бездушные (по катехизису Ван-ю-ши), а жить хотят. И еще тысяча золотых марок ежегодно! И это все произошло благодаря Елене Глин, баронессе Т’вер, сумевшей заключить договор с небесами в году Преображения семь тысяч двадцать восьмом. Подарок ко дню свадьбы молодому барону и всем вассалам.

— Желаю вам, рыцарь Кор-Фо-Мин, приятно провести время, — откланялся советник.

— Я постараюсь, — скромно ответил Фомин. Ехидна этот сэр Ингман.

Давно стемнело. В коридорах горели масляные светильники, разгоняя тьму по углам. Зато уж в углах ее, тьмы, было вдоволь.

Рыцарь-послушник, терпеливо ждавший за дверью Малого зала, любезно отвел Фомина в его покой. Наконец-то. Общей трапезы сегодня не было. Согласно обычаям, вообще полагалось поститься, но ему, как путешественнику, доставили ужин. Что ж, хороший ужин. Стерлядь, жирная рыбка. И вино, белое, южное, привозное. Пир будет завтра, а это — пост. Рыцарский пост. Луу-Кину, небось, досталась корочка хлеба с солью.

— Вы не разделите со мною трапезу, ищущий И-гор? — позвал он рыцаря-послушника. — Вина я не пью по обету, но рад, когда его пьет сотрапезник.

Делать нечего, пришлось тому сесть напротив. Уклоняться нельзя: во-первых, хозяину уклоняться просто не положено, дабы не заподозрили в отравительстве, во-вторых, некуртуазно уклоняться, когда приглашает старший. Честь оказывает, а этим не бросаются.

Рыцарь-послушник деликатно отщипнул хлеба, отпил крохотный глоток вина. Воздержанность в рыцарях-послушниках — весьма ценное качество. Не всегда. В бою полагается быть дерзким. Но за столом в присутствии старших — другое дело. Тем более — пост.

— Вы пейте, пейте. — Фомин наливал щедрою дланью. Мудри, выдумывай, а лучшей сыворотки правды еще не создали.

Рыцарь-послушник послушно выпил. Что для молодца чаша вина? И две чаши — пустяк. Только он позабыл, что неделю постится.

— Пост для рыцаря всего важнее духовный. Очищение от суетных мыслей. Думы о возвышенном. О чем вы сейчас думаете?

— Я? — Рыцарь-послушник замялся. Как бы ответить — чтобы не разочаровать. Решил говорить правду. — Я слышал, к нам пожалуют эти… — произносить слово «небесы» в обществе считалось неприличным. Без крайней нужды и не произносили.

— Пожалуют. Вам это не нравится?

— Для Замка это благо, большое благо. Но служить теперь будет скучно…

— Самая прекрасная служба — скучная.

— Да, наверное, — а про себя добавил — «для стариков».

— Молодость — пора свершения, но… — Фомин нарочно затянул паузу.

— Какие теперь свершения. Я — младший сын младшего сына. — Вино ударило в голову со скоростью необыкновенной.

Извечная проблема младшего сына. Маленький дракон — до старости геккон. Младшему сыну нужно быть героем, чтобы добиться хоть части того, что старший получает по праву рождения.

— Император Бар-Ад-Дин тоже был младшим сыном младшего сына. — Фомин с интересом смотрел в окно. Луна, низкая, кровавая, поднималась над вершинами елей. Красиво.

— Да. Но на земле нет места для тысячи императоров. — Рыцырь-послушник, похоже, был философом. — А нас, младших сынов…

— В жизни всегда есть место подвигу. — Старая банальность, как старый коньяк, с веками ценность обоих только возрастает.

— Может… может быть, вы слышали что-нибудь о Походе? — с надеждой спросил рыцарь-послушник.

— В этом году Похода не будет наверное, — разочаровал Фомин.

— А герцог Ан-жи?

— Герцог, как всегда, воюет. Сейчас пытается покорить Мертвую Крепость.

— Где?

— В предгорьях Гира.

— И ему… ему нужны рыцари?

— Герцогу Ан-жи всегда нужны рыцари. Но разве поблизости нельзя найти применения вашему мужеству и вашей отваге?

— Истреблять мутов?

— Охранять замок. Положим, больших сражений не предвидится, но все ж…

— На это довольно стражи.

— Так покойны земли Т’вер?

— В округе, конечно, найдется работа для стражника. Муты, бунтовщики, конокрады…

— Золотых шпор на конокрадах не выслужишь, это верно.

Туман выползал из Топи Блуждающих Огней, малиновый туман. Оптическая иллюзия — из-за лунного света.

— А чудовища?

— Да, — согласился рыцарь-послушник. — Чудовища — единственное, что нам осталось. Но они живут именно в глубинах Топи

Блуждающих Огней, а она…

— У вас еще есть время. Два месяца — большой срок.

— Да, — обнадежился рыцарь-послушник. — Я обязательно постараюсь убить чудовище. Если только оно выйдет на берег.

— А оно выходит?

— Очень редко. Но у нас… у нас есть вампиры.

— Вампиры?

— По крайней мере, один. Конечно, ловить вампиров — задача стражи, но стражники боятся… Ох, сударь, кажется, я разболтался…

— Ничего, мой друг. Мы, рыцари, должны быть искренними.

— Да… — Но видно было, что рыцарь-послушник корил себя за болтливость. Вампир — пятно на репутации округа. Непойманный вампир — препакостное пятно. А тут еще свадьба. И он, рыцарь-послушник, не сдержался, показал позор гостю. Особо почетному гостю. Срам.

Фомин не стал бередить рану. В конце концов, вампир — беда, а не позор. Такой способный рыцарь-послушник обязательно истребит его. После свадьбы.

— Я очень стараюсь, — согласился рыцарь-послушник. — Но вампира отыскать трудно, очень трудно.

— Вы пробовали сменить тактику?

— Тактику?

— Походить по окрестностям. Я бы так и сделал. Может, и сделаю. Вдруг и мне повезет? Мы, старики, порой еще годны на разные дела..

— Вы, сэр… Вы хотите поохотиться на вампира?

— Боюсь только, особой пользы от меня не будет. У меня нет магических способностей.

— У меня тоже, — вздохнул рыцарь-послушник. — Я даже погоду предсказать не могу. Любой крестьянин может, а я — нет.

— А карты? Вам везет?

— Пробовал и карты. Нет, полная слепота… Я — один из худших игроков в замке. — Рыцарю-послушнику стало жаль себя, но он тут же тряхнул головой, прогоняя минутную слабость. Не пристало рыцарю сетовать. Ему пристало в бой рваться, в дальний поход, и он спросил — отчаянно, как в пропасть ухнул

— Вам, доблестный рыцарь, товарищ не нужен?

— Товарищ?

— Я… Мне… Мне нужно что-нибудь совершить. А сидючи здесь, много ли высидишь? Вот если путешествовать со славным, храбрым, проницательным рыцарем, старшим товарищем, который… — Рыцарь-послушник всхлипнул и заснул.

Три чаши вина. Но будем справедливы — три чаши натощак, после многодневных хлопот, недосыпаний, поста. И вообще — нехорошо. Ничего он, Фомин, интересного не узнал, только напоил пьяным бедного юношу. Пусть поспит немного. Ему полезно.

А мы тем временем…

Фомин задумался. Тем временем ему-то и делать ничего не нужно. Лечь, что ли, спать? Но прошлой ночью он выспался вдоволь, не лопнуть бы. И потом, слишком уж новое место, чтобы глупо спать. С другой стороны, бродить по замку просто так — неприлично. Положено предаваться благочестивым размышлениям. Завтра — о, завтра будет время для буйного веселья, но сегодня…

Ничего, каждой минутой отдыха следует дорожить. Позади длинный путь, впереди — неизвестность. План-то вполне определенный, возвращаться прежним путем, но только всякое бывает в жизни.

Фомин вышел на балкончик. Как нарочно, над горизонтом появилась блестящая точка. Вернее, запятая — это, похоже, Третье поселение. Небесы отнюдь не едины, Третье поселение — консерваторы, и с Ползающими По Земле никаких дел иметь не желают. Хорошо, что есть и другие, кому есть дело если не до землян, то до Земли, кому можно продать протекающий могильник. И Замку польза, и небесам, ну, и дому Кор тоже кое-что перепадает. В сущности, он такой же торговец, как и давешний спутник, Луу-Кин. Только торгует услугами. Иногда не торгует, а так… даром. Для укрепления репутации.

Замок погружался в сон. Кто мог спать — спал. Но многим приходилось и работать. Свадьба сама собой не свершается. Яства сами собой не готовятся. Платья сами собой не шьются. Мечи сами собой не куются.

С чего это на мечи потянуло? Напротив, мир шаткий сменяется миром крепким.

Опять он ощутил чужой взгляд. Здесь-то отчего? От усталости, не иначе.

Фомин вернулся в комнату.

Рыцарь-послушник спал деликатно, без храпа. А вот чутко ли?

Фомин вынул кинжал из ножен. Спит. Ладно, ножны у кинжала ремейские, бесшумные. Почти. Он полуобнажил саблю и тихонько ударил по ней кинжалом.

— А? Что? — встрепенулся рыцарь-послушник.

Три с двумя минусами. Сон чуткий, но пробуждение бездарное.

— Вы, кажется, задремали…

— Простите… простите, доблестный рыцарь, не знаю, как это получилось…

— Ничего, где ж и передохнуть, как не среди друзей. Наверное, много хлопот?

— Нет, ничего особенного, — не стал искать оправдания рыцарь-послушник. — Обыкновенная служба. Просто я оказался слаб. Даю обет не пить вина в течение срока, который положите вы мне, доблестный рыцарь.

— Но завтра свадьба, а по этому случаю не пить — нанести оскорбление дому.

— Я попрошусь во внешнюю охрану.

Действительно, жертва великая.

— Об этом мы поговорим утром, а сейчас…

Рыцарь-послушник с подобающими церемониями покинул покой. Пошел, наверное, писать отчет о проведенных часах. Ничего особенного, это входит в обязанности послушника. В этом нет ни недоверия, ни, тем более, оскорбления, одна только служба. Предосторожность. Развитие навыков.

Фомин вернулся к столу. Обет не обет, а пить все-таки он не будет. Поесть — другое дело, стерлядь оказалась отменной, и он отдал должное и мастерству рыбака, и искусству повара.

Затем улегся, но не в кровать, а на покрытое шкурой грубое ложе для оруженосца. Наказать себя за чревоугодие. Он отцепил сабли, кинжал положил рядом.

Чужой взгляд тревожил. Больно нехороший взгляд. Ничего плохого от баронессы он не ждал — и свадьба, и вообще — никто без крайней нужды не портит отношения с домом Кор. Но темна вода во облацех, а душа во человецех…

Он прикрыл глаза, погружаясь в дрему. Плавал у поверхности, даже не столько из опасения глубокого сна, он, глубокий-то — самый чуткий, просто в таком состоянии на ум подчас приходили любопытные соображения. Потом девяносто девять из сотни в свете дня таяли. Но сотое порой дорогого стоило.

В который уже раз снилось ему возвращение. Коллективное сознательное — этот сон чаще всего снился экипажу. Но каждому виделось свое. Долгое время они записывали сны, пытаясь там, в подсознании, отыскать хоть что-нибудь. Потом перестали.

Сегодня ему приснилось, что он стоит в Т-зале и объясняет товарищам случившееся. Он первый понял причину. Виной всему — петля! Четырехмерная петля функции Шорина! Весь полет и был построен на свойствах петли. Разогнать межзвездник до субсветовой скорости не самое трудное. Самое трудное — затормозить. А если от места назначения опять разгоняться, а у Земли опять тормозить, то ни о какой субсветовой скорости и речи быть не может. Массы не хватит. Функция Шорина позволяла совершить полет по прямой, но с возвращением в исходную точку. Не спрашивайте как, он, Фомин, не физик. Бортинженер он по основной специальности. Но сегодня — понял. Четырехмерная петля развернула их не только в пространстве, но и во времени. Оттого-то все и вышло!

Все закричали, обступили, стали хлопать по спине…

Проснулся, цепко держа сон в памяти. Пробежался по логической цепочке — и вздохнул.

До Менделеева ему далеко. Функция Шорина, которую когда-то предсказал писатель, никакого отношения к перемещению во времени не имела. Так, во всяком случае, утверждали физики. А они уж на эту тему спорили-спорили, спорили-спорили… И сейчас иногда спорят. Получается, ничего нового сон не открыл. Зря и проснулся.

Или он проснулся из-за другого? Фомин продолжал дышать, как дышит спящий. Это не физика, это он умеет.

Минута, другая. В комнате — никого. За дверью? Да, за дверью. Кто-то стоит, то ли не решаясь войти, то ли, в свою очередь, слушая дыхание Фомина. Судя по всему — один человек.

Это мог быть кто угодно: специально приставленный охранник — так, на всякий случай и для почета; наемный убийца, которого прислали в безумной надежде сорвать сделку с небесами; расхрабрившаяся служанка… Ясно только, что у того, кто стоял за дверью, хватило ума не войти запросто. У него, Фомина, рефлексы поперек ума работают.

Фомин протянул руку. Рукоять кинжала сама легла в ладонь.

Движение его, каким бы легким оно ни было, насторожило стоявшего за дверью. Фомин почувствовал, как тот удаляется. Однако! Надо быть очень, очень чутким человеком, чтобы расслышать приготовления Фомина. Или…

Он подошел к двери, распахнул ее.

Или быть нечеловеком.

Напротив на стене горел факел — в честь гостя. Факел больше слепил, чем светил, и потому Фомин скосил глаза в сторону.

Никого. Зато на самой двери сверкал знак-оберег. Рыцарь-послушник оказался не столь уж несведущим в магии.

Иначе вампир вошел бы в комнату.

Болтаться по коридорам чужого замка с кинжалом в руке не самая хорошая идея. Да и маловат кинжал против вампира. Этим кинжальчиком разве что щекотать. Правда, бывает, что и щекотка помогает.

Все-таки Фомин прошел вдоль следа, немного, шагов двадцать. Зря, нечего и пытаться — след исчез. Нет у него магических способностей, головой надо думать.

Голова же велела вернуться в комнату и запереть дверь. Оберег выставляй, а засов запирай.

Он так и поступил. Запер засов, закрыл дверь на балкончик, пододвинул поближе сабли — и уснул тем самым глубоким сном, при котором и слух и нюх, высвобожденные из-под гнета сознания, возвращаются в первобытное состояние.

И, что особенно ценно в глубоком сне, — отсутствуют сновидения.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Луу-Кину не досталось и корочки хлеба. Одной водой перебился. Но он не считал себя обделенным, напротив, везение продолжалось: его принял шатер зерноторговцев. Даже упрашивать не пришлось, да он бы и не решился, бродячему торговцу не место среди гильдий, пристраивайся, где сможешь. Положим, пристроиться не сложно, на то и существует странноприимный шатер, да только потом всю оставшуюся жизнь будешь беднее на медную марку. Не то чтобы он жалел меди, кто жаден — беги торговли, пропадешь. Но в странноприимном шатре собирается люд всякий, с бору по сосенке, приятней — при гильдии.

Он не обманывался — приветили его не из-за открывшихся вдруг достоинств, нет. Просто рыцарь назвал Луу-Кина спутником, а эхо в Замке оказалось гулким, разнесло в момент.

Зерноторговцы славились строгостью и благочестием, товар того требовал, оттого и постились строго. Воды вволю, а остальное — лишь тяжесть и смущение душе.

Ничего, один вечер поголодать — только на пользу. К тому же после Красного Корня есть обыкновенно не хотелось. Не хотелось и спать, и потому Луу подсел к кружку бодрствующих зерноторговцев.

Шел спор о ценах, степенный спор солидных людей. Никто не горячился, не кричал, не бросал шапку наземь, как случалось у мелкоты.

— Рыцарь дома Кор прибыл до заката, — уронил седовласый старшина.

Минуту все обдумывали известие. Луу уловил несколько взглядов, которые приглашали вступить в беседу. Он решил смолчать, отделался наклоном головы, подтверждая — да, рыцарь прибыл. Получилось достойно, как и подобает спутнику доблестного рыцаря.

— Значит, договор заключен, — ответил другой торговец, тоже седовласый, тоже степенный.

Все опять посмотрели на Луу-Кина. На этот раз Луу не моргнул глазом. Он не хотел показывать свою неосведомленность. Молчит, и молчит.

— Цены на зерно упадут, — заключил старшина.

— Не обязательно, — возразил второй.

Остальные брали пример с Луу — молчали с непроницаемым видом.

— В замке запас на три года. Теперь его можно проедать — пока небесы будут рядом, никакой нужды в лишнем зерне нет.

— Небесы отпугнут мутов и не допустят войны, но перед неурожаем они бессильны. А в Замке очень опытный эконом, который знает цену зерна в неурожай. Выгадаешь марку, потеряешь три. Не будет он рисковать, да и средств теперь у Замка вдоволь, золото небесов.

— Средств никогда не бывает слишком вдоволь. А поля без мутов станут щедрее.

— Но пахарей станет меньше — крестьяне пойдут работать к небесам.

— Борозда покажет.

— Борозда покажет, — согласился старшина.

Вот и поспорили.

Луу, похоже, повел себя верно — смотрели на него теперь с уважением. Крепок, не разболтался, не расхвастался, какая, мол, знайка пришла. С таким можно и дело иметь.

Но никаких дел сегодня начинать нельзя. Думать можно, а начинать — ни-ни. Не торопись. Завтрашний день, он себя явит в полной красе, а пока размышляй. Не возбраняется и спрашивать, да только цены на зерно Луу интересовали слабо. Самому бы расторговаться, тогда ясно станет, каков он, Луу, коробейник, что ему в зиму есть, белые калачи или, вот как сегодня, воду с водой.

Но торговые мысли в голову не шли.

Над шатром послышался шум. Браухли. Чего это им неймется?

Он выглянул наружу. Действительно, стая тянулась на юг. Что-то рано. Может, предчувствуют, что придут небесы, покой уйдет, пропадут угодья, где детенышей выводить?

Браухли, бесполезные летуны, пеньки с крыльями, а тоже ведь жить хотят вольно. Не терпят стеснения. Сам-то чем лучше?

— Я вижу перед собой свободного торговца Луу-Кина?

Луу-Кин обернулся. Наконец-то, он уже начал тревожиться.

— Юниус? — Зелатора он встречал лишь однажды, мельком, но запомнил хорошо.

— Да. Меня послал к вам достопочтенный Бе…

— Я догадываюсь, — перебил его Луу. Он не хотел, чтобы произносилось имя, знать которое скромному торговцу не пристало. Может, нанять еще глашатая, чтобы бежал впереди и кричал «Вот идет Луу-Кин, тот самый, которому великий чернокнижник Бец-Ал-Ел доверил карту Ра-Амони! Убейте бродячего торговца, и вы получите все диковинки, принесенные им из края чудес!»

— Учитель рад, что вас миновали беды. Он встретится с вами завтра.

— Я буду ждать, — просто ответил Луу. А как еще можно ответить?

— И еще, — понизил голос Юниус. — Это не от учителя, от меня совет, если позволите. Будьте осторожны.

С этими словами зелатор отступил в тень.

Луу поспешил вернуться в шатер. Быть осторожным? Что это означает сейчас, когда он в Замке? Осторожность была нужна в дороге, трижды была нужна в дебрях Ра-Амони, но сейчас, сейчас-то?

Однако советы дают не зря. Или зря? Невелика фигура — зелатор, мог и для солидности предостеречь. Угрожай ему действительно что-либо серьезное, Бец-Ал-Ел выразился бы яснее. Особенно сейчас.

Луу покосился на короб. Никогда он не слышал, чтобы из шатра зерноторговцев что-нибудь пропадало, но все-таки то, что он вышел без короба, — не является ли неосторожностью, не на это ли намекал Юниус? С другой стороны, выходить по нужде с товаром — глупо, чушь. Тут-то и пристукнут. Оглушат, или совсем… Как повезет.

В углу мальчишка, верно, сын торговца, взятый отцом для выучки, что-то тихонько бубнил. Луу-Кин прислушался.

«Великий Ти-Мор утверждал, что колыбель людская находилась на блуждающих звездах, где над твердью небесной пребывали люди в безвинности, покуда не проникли в их души корыстолюбие и суета. Отягченные злом, пали одни на землю, и теперь живут в страданиях и бесконечных заботах. Другие, чьи тяготы оказались еще большими, пробили и твердь земную, и ушли во ее глубины, где во тьме и злобе замышляют погибель миру.

Великий Эн-Эльс, напротив, праматерью человеческой считал земное лоно. Сильные, кроткие и простодушные, жили в глубинах люди, но сошел на них дух гордыни, захотели они возвыситься, и извергла тогда земля строптивых на поверхность, а злейших — и вовсе в небеса, чтобы пребывали они в пустоте, питаясь лишь лунным светом и греясь звездным жаром…»

Понятно. «Откуда есть пошел род человеческий». Прилежный школяр готовится к испытанию. Отец обет дал сына по ученой части пустить, или просто детей много, на всех дела не хватает.

Он улегся и, несмотря на предупреждение Юниуса, беззаботно проспал до рассвета.

…Огонь в очаге горел неровно, иссякая; пламя то оживало, приподнимаясь над углями, цепляясь за выгоревший валежник, и тот наливался раскаленным малиновым жаром, то стремительно никло, пряталось, и тогда валежник подергивало трауром.

Ночь.

Кот, что лежал недвижно в дальнем углу, насторожил уши.

Дверь отворилась без скрипа и стука, лишь волна прохлады всколыхнула покой комнаты.

— Уйди, наступлю. — Хозяйка ногой отшвырнула начавшего ластиться кота, отшвырнула мягко, необидно, но кот понял — нужно годить.

Поставив торбу на скамью, старуха подошла к столу. Лампа, что висела над ним, двенадцатилинейная, с когда-то блестящей, а теперь серой шляпкой-отражателем, осталась незажженной — света луны, что падал сквозь крохотное окошко, хватало.

Из тумбочки, стоявшей у стены, она вытащила скатерть и одним точным движением расстелила поверх столешницы. Скатерть легла с легким шелестом, почти шипением, и лунный луч заискрился в тысячах блестящих чешуек.

На скатерть водружен был шар на подставке, накрытый плотной черной тканью.

— Подыши, подыши, — пробормотала старуха, убирая покрывало. Шар, хрустальный, с голову ребенка, замерцал в темноте.

— А теперь свеженького. — Она извлекла из торбы кружевное плетение. Паутина или что иное, но она не путалась, не рвалась. Подвешенное к ободу лампы, плетение окружило шар, свисая едва не до скатерти.

Коту все это не нравилось. Он отошел подальше, к двери, готовый в любую минуту шмыгнуть прочь.

Хозяйка тем временем достала из торбы пучки трав и побросала один за другим в угасающий очаг. Дымок закурился и пополз понизу.

Кот фыркнул, мотнул головой, фыркнул вдругорядь. Запах и пугал, и манил. Бежать, остаться?

Любовь к хозяйке пересилила.

Старуха вернулась к столу, села на тяжелый дубовый табурет, просунула голову под кружево паутины и заглянула в хрустальный шар.

Кот увидел, как загорелись ее глаза, и выгнул спину, распушил хвост. Но подать голос — не смел.

Мерцание шара нарастало, из сердцевины всплыли тени. Беззвучные, юркие, они метались по поверхности и уплывали обратно в глубину, где исчезали — или превращались во что-то иное, более тяжелое, более опасное, чем просто тени. Казалось, оттуда, из глубины тянутся щупальца, лицо старухи все ближе и ближе придвигалось к поверхности шара. Еще немного — и она коснется хрустальной сферы, но тут паутина затрещала и вспыхнула синим холодным пламенем.

— Ох. — Она откинулась, взмахнула рукой, освобождая голову. Сорванная паутина пала на земляной пол, где в считанные мгновения испепелилась, рассыпалась.

Теперь шар сиял, но свет был ровный, без теней, и старуха смотрела на него слепо, словно — сквозь.

— Котик, котинька, — наконец позвала она.

Кот подбежал, стараясь не ступить на мертвый пепел, запрыгнул на колени.

То, что он почувствовал, ошеломило кота. Он помнил, как однажды старуха отбила его от стаи ярчуков, он помнил, как она расправилась с варнаками, набредшими на избушку, он многое помнил — и никогда, никогда старуха не выказывала ни малейшего испуга. Иногда — досаду, реже — злость, еще реже — азарт. Но сейчас ему передалась дрожь, что била ее сухое тело, и он слышал запах — страха.

— Оно… Оно уже близко, котинька, — сказала хозяйка. — Оно уже здесь. На Земле.

Они долго сидели, дожидаясь зари. Когда же на смену свету лунному пришел рассвет, старуха начала собираться.

— Полезай!

Кот выгнул спину дугой. Котомка не то чтобы совсем ему не нравилась, нет. Просто не хотелось никуда уходить.

Упрашивать старуха не стала — схватила за шкирку и окунула в темноту. Он тут же высунул голову наружу.

— Так и сиди. — Старуха осторожно закинула котомку за спину. Кот заерзал, устраиваясь поудобнее, затем затих.

Утро только начиналось, звезда Чигирь еще светила над Куцей Сосной, и птицы щебетали по-рассветному, бойко и безрасчетно. Он пялился и пялился, готовый при первой опасности заорать, но лес был спокоен. Раза два мелькнула меж деревьев серая тень, но то был знакомец, шальной волк. Однажды вразумленный, волк стерегся и хранил нейтралитет, чаще вооруженный, реже — дружественный, если случались поблизости чужие.

Все кругом росло привольно, жадно. Такие места. Старуха ловко пробиралась сквозь диколесье, где звериною тропой, где и беспутно.

Шли долго; солнце успело подняться, иссушить росу, а затем, перебравшись через высшую точку, пошло и на вечер. Он все-таки не выдержал, подремал вполглаза.

— Отдохнем, — сказала старуха. — Немножко.

Чувствовал кот — не устала она, просто не спешит кончить путь. Ничего, видно, хорошего на том конце нет.

Выпущенный на волю, он и не думал отходить далеко. Не нравилось ему здесь, совсем не нравилось. Покогтил пенек, побродил чуть-чуть и вернулся, лег на котомку.

Старуха не столь отдыхала, сколь выжидала. Дала ему половину варенного вкрутую яйца, другую съела сама, вот и весь обед. Запила глотком воды из баклажки, потом налила немного на ладонь, протянула ему. Он полакал из шершавой ладошки, скорее из признательности, пить не очень-то хотелось.

— Оставить тебя, хвостатый, здесь? Мышей ловить умеешь. Кабы за летом зима не шла — оставила б. Ладно, вместе жили, вместе и… — Она вернула кота в котомку. Он воспринял несвободу даже с облегчением: не бросила.

Они вошли в еловый бор, темный, покойный. Ветви то и дело задевали и старуху, и кота, пахло сыростью.

Он терпел, прижимая уши к голове, стараясь стать меньше, незаметнее.

Стена предстала внезапно, вдруг. Высотой до половины ели, она перегородила путь. Старуха опустила котомку на землю, на толстую хвойную стлань. Кот ничего не знал про ледники, но чувство, что валун этот издалека, родилось само собой.

Ноздреватый камень местами оставался голым, но большая часть покрылась лишайником, серо-зеленые клочья которого делали валун неприметным, почти невидимым — до той поры, пока не подойдешь близко, вплотную.

От валуна веяло холодом. Этого холода не боится мошка, а некоторые травы — трясница, мышатник, болиголов — даже богаче растут, зато у чуткого человека ли, зверя ли еще за сто шагов леденеет нутро, стынет кровь, и потому обходят и человек и зверь такое место стороной.

Зажав котомку подмышкой, старуха шагнула прямо в камень.

Холод охватил кота целиком, холод и тьма. На мгновение он почувствовал, что стал одним твердым куском — от усов до кончика хвоста. Твердым и хрупким, задень — и простучит по земле тысячей крохотных осколков. Он запаниковал, но ощущение миновало, ушло, вернулся свет, правда, был он алым, каким бывает свет коснувшегося горизонта солнца, даже не коснувшегося, а уже наполовину спрятавшегося.

— Цел? — Старуха провела рукой по голове. — И хорошо.

Кот покрутил головой. Редкий туман, сквозь который просматривались стволы деревьев, окружал их. Нет, не деревья, скорее, колонны, без сучьев, уходящие вверх и теряющиеся там, в тумане.

Старуха стояла не шевелясь.

— Пришла? — Голос, гулкий, глубокий, доносился откуда-то сверху.

Она поморщилась.

— Извини, я сейчас… Одичал, право…

Туман сгустился прямо рядом с ними, а, когда рассеялся, на его месте оказалось кресло.

— Присаживайся, пока я…

Старуха села, вытащила кота, пристроила на коленах.

Опять туман, густой, тяжелый. Ничего не видно, протяни лапу — потеряешь.

— Давно не практиковался, потому не обессудь.

Туман исчез разом, мгновенно. Исчезли и стволы-колонны. Теперь они находились в зале: самоцветные стены, окна-витражи, мраморные полы, а выход прикрывал водопад, падающий неведомо откуда неведомо куда.

— Плагиат, сознаюсь. Заимствование. Но собственные мои творения, увы, слишком экстравагантны, тебе не понравятся… — Голос теперь был старческий, высокий. Не удивительно — говорил тощий, костлявый старик, задрапированный в подобие тоги.

— Ах, да. — Он взмахнул рукой, очередное облачко набежало на секунду и истаяло, оставив по себе стол и вазы с фруктами. — Угощайся. Не подделка, ты ведь любишь, чтобы у всего была история, жизнь. «Весеннее небо и летнее солнце…» Фрукты настоящие, только с прилавка. Я честно оставил взамен червонец, из запасов. — Он показал рукой на ряд сундуков у стены. — Червонцы, правда, мои. С вот этим самым профилем. — Он повернул голову набок. — Но полновесные.

— Не суетись. — Старуха потянула руку, выбрала яблоко.

— Да это я так… Со сна, знаешь ли. Сон смерти замена, может, и неравноценная, так иной-то не дано. Вот и сплю, сплю, сплю… Лет двадцать, наверное, проспал. Какое двадцать, тридцать семь!

— Себя не проспи.

— Я ведь не красавица, ущерба не потерплю.

— Ну, а это, — старуха неопределенно махнула рукой. — Все это — чем не кокетство?

— Это? — Старик осмотрел зал, стол, потом себя. — По-моему, адекватное воплощение. Ты ведь тоже не Красной Шапочкой явилась. Да еще с котом.

Она не ответила — жевала яблоко.

Костлявый походил взад-вперед по залу, досадливо кряхтя, воздевая руки горе, затем остановился, упал в невесть откуда возникшее кресло.

— В конце концов, я никогда и не скрывал пристрастия к театру, к театральным эффектам. Если сегодня подобное признаётся дурным тоном — что ж, виноват, каким уродился, таким и… э… впрочем, неважно. По крайней мере, во мне умер Щепкин!

— А живет Милляр!

— Даже если и так — что ж плохого? И вообще, мы уже давно решили, что я глупый, легкомысленный, себялюбивый, слабовольный, тщеславный и еще восемь томов прилагательных порицательного характера.

— Столько в русском языке и не наберется.

— А — на языках всех времен и народов.

— Уж больно ты обидчив.

— Я? Да я самое незлобивое явление на свете. Сижу здесь тихо-смирно, сплю, никаких щитомордников за хвосты не дергаю.

— Ну, во-первых, не спишь. Не спишь, не отпирайся, я же чувствовала.

— Ты чувствовала мои грезы. Проекции бессознательного.

— Во-вторых, щитомордники давным-давно поумирали естественной смертью, пора наплевать и забыть. И в-третьих, ты, кроме как за фруктами, наружу выглядываешь?

— Нет. К чему? Смотреть и только? Или вмешиваться? Ничего путного не получалось в прошлом, не получится и теперь. Мне и тут хорошо. Сам пью, сам гуляю…

— Ты можешь хотя бы минуту побыть серьезным? Взрослым?

— Это ты мне говоришь? — В голосе старика было столько горечи, что кот насторожился.

Она не ответила.

— Я ждал столько лет, ждал, вдруг кто-нибудь — придет. Просто так, навестит. Готовился, часами репетировал умные разговоры, изобретал чудеса… Никто не может остаться молодым после ста лет одиночества. Ста веков…

За время этих слов все вокруг успело поменяться многажды: их окружали сады и пустыни, звезды и лава, замки и поляны…

Старуха продолжала молчать, но рука, гладившая кота, дрогнула. Едва-едва.

— Вы ведь ненавидите меня только потому, что я исполнил ваши желания. Исполнил до конца. Честно.

Зал, стол, витражи вернулись.

— Ты ведь пришла, чтобы опять — просить. И потом — проклясть за исполненное.

— Правда и неправда. Мы, я… я проклинаю себя, а не тебя. Но не за то, что сделано, а за то, что не сделано. Но давай оставим прошлое прошлому. Я действительно пришла просить.

— И думаешь, что я…

— Не думаю. Надеюсь.

— Ты…

— Потому что других надежд больше не осталось. Выйди наружу. Прислушайся. И поймешь, что личным обидам сейчас не время.

— Я понял это давно. Много лет назад. Как ты думаешь, почему я заключил себя здесь? Испугался ваших угроз?

— Если понял, то чего же ты ждешь?

— Послушай, я не могу просто надеть латы, взять меч, дюжину запасных голов и пойти рубиться с собственным отражением…

— С чем, с чем?

— Дорогая, ты разве не поняла? То, что тебя напугало, — не просто вторжение чужих, даже не интрузия…

— Говори понятнее, пожалуйста.

— Это не проникновение параллельного мира, вернее, не изолированное проникновение. Люди слишком хорошо убивают себе подобных. Мир мертвых перенаселен, и они теперь ищут новых пространств. Они идут к нам, сюда, идут, по пути захватывая иные миры. Бой невозможно выиграть, не имея доступа ко всему полю битвы.

— И ты… — Старуха смотрела на него просительно, словно ожидая, что тот одной фразой разрешит все трудности.

— Я? Я и себя-то контролирую едва наполовину.

— Тогда что?

— Епископ Беркли открыл, что мир — это комплекс ощущений. Я открыл обратное. Комплекс ощущений и есть мир.

— Не играй словами.

— Почему? Игра словами — штука серьезная. То, что вторглось в наш мир, — опасное?

— Очень.

— И, тем не менее, ты пока существуешь. Ты, твой кот, миллионы обыкновенных людей. Блицкрига не произошло. И все благодаря игре словами.

Старуха с недоверием посмотрела на костлявого.

— Ты хочешь сказать…

— Моя битва уже началась. И мы — по одну сторону…

На утренний торг Луу шел свежим, отдохнувшим, мысли — сверкали, как стая серебрянок в чистом потоке, то одна блеснет, то другая, все рядом, только руку протяни. Но пока тянешь — ускользнет меж пальцев. Быстрее надо хватать, сноровистей. А то чувствуешь — было что-то рядом, да рядом и осталось. Сон нынешний — вещий или так, ерунда? Надо же — котом себя увидеть…

Место у Луу было хорошее. Всякий, пришедший на торг, увидит — здесь редкости выставлены. Всякий ему не очень-то нужен, товар не таков. Ему требуются знатоки. С деньгами. Пахари — люди достойные, но ему рыцари нужны, охочие до диковинок.

Красный Корень шел нарасхват.

— Откуда? — придирчиво спрашивали. Ну, откуда еще может взяться настоящий Красный Корень? Пытаются, конечно, вырастить его поближе к дому, во дворе, в лесу, и корешки порой приживаются, но вырастает не то, совсем не то. Ходят в Ра-Амонь редко, а возвращаются еще реже, Красный Корень третий год как не появлялся в Белых Землях.

Настоящего Ра-Амонского корня отрежешь тоненький, с грошик, кусочек, пожуешь — и любой переход одолеешь, даже если за спиной короб тяжеленный. Если битва — потолще кусочек, и рубись хоть весь день неутомимо.

— Из Ра-Амони? — переспрашивали придиры.

— Сам собирал.

Уважение вырастало на локоть, потому что знали — в ряду зерноторговцев не обманывают. Всей правды могут не сказать, но чтоб соврать — не бывает. Вытаскивая кошели, вздыхали, но — развязывали, доставали золото. И то: тех денег, которые жалко тратить, в кошель не кладут.

Остальной товар больше смотрели. Сейчас торг трезвый — свадьба состоится в полдень, и до этой поры продолжался пост. Покупают самое необходимое, без чего нельзя. Время безделиц придет позже, когда хмельной кураж развяжет кошели самых экономных.

— Это… это и есть настоящий Красный Корень? — робко спросил пахарь, который уже несколько раз проходил мимо Луу-Кина, да все не решался подступиться.

— Самосадных не держу, — ответил Луу.

— Я слышал, что этот корень от болезней помогает…

— Даже молодит. — Иногда и пахари покупают Красный Корень. Не целиком, нет, всего хозяйства пахаря не хватит, но кружок-другой берут кто позажиточнее. Если жена молодая, а сам стар. Или еще что… У него специально был початый корешок, для простого люда. Всем хочется…

— А вот… я слышал, если вампир укусит, а корень пожуешь, то спасешься. Я так спрашиваю, просто, — поспешил добавить пахарь.

Вот оно что.

— Бывает, что и спасались, — подтвердил Луу-Кин. Душой он не кривил, так оно и было, по крайней мере, на словах. А на себе испробовать — не пришлось, к счастью. Да и пострадавших опросить трудно: никто ведь не признается, что его покусал вампир. Спасся, нет — все равно чураться будут, а где по простоте и осиновый кол в сердце загонят.

— И сколько… Сколько за…

— Кружок — золотой.

— Это какой же кружок?

Луу-Кин показал.

— Да ты… Да ты совсем! Золотой — за такую малость? Да мне, чтобы этот золотой заработать, знаешь, сколько нужно хлеба собрать?

— Догадываюсь.

— Ну сбавь, раз догадываешься.

— Милый, на Красный Корень цену не я установил — Лига.

— Вот беда-то, вот беда. — Видно было, что есть золотой у пахаря, даже больше есть, но страшно отдавать бочку своего пота за невесть что. Не бочку, поболе, пот пахаря дешев.

— Знаешь, я тебе подскажу способ разбогатеть. Сходи в Ра-Амонь, путь туда ведь никому не заказан, сходи да собери корешков побольше — вот и богачество образуется.

— Дороги не знаю.

— А ты с кем-нибудь. Чай, каждый год охотников созывают, да нет их что-то…

— Учи, учи. — Пахарь полез за пазуху.

— Постой, а давно вампир покусал?

— Четверть луны назад. Да что это я, заврался! Никого и не кусали, я просто… Шутейный я человек! — Но меньше всего пахарь походил на весельчака.

— Ты денежку прибереги. — Лу отстранил руку пахаря с зажатой монетой. — Корень помогает, если в ту же ночь его разжевать. А спустя четверть луны…

— Что? Неужто не поможет?

— Не знаю, — честно ответил Луу.

— Я ведь слышал — и через луну помогает, — стал убеждать его пахарь. Вернее, не его — себя.

— Всяко бывает, — согласился Луу.

Действительно, всяко. Порой и безо всякого корня остается здоровым человек. Кому какая судьба. А бывает — год пройдет, другой, уже и забывать начнет, тут и прихватит…

— Я все-таки возьму. Не по укусу, нет, просто… Может, женюсь по новой, — криво усмехнулся пахарь. — На пять золотых!

Пять золотых — даже для зажиточного пахаря деньги очень весомые. А на зажиточного пахарь никак не походил. Обычный трудяга, справный, конечно, лодырю и золотого в жизни не увидеть, но…

— Будешь отрезать вот столько и жевать. Натощак, утром. Жевать, а не глотать, он сам постепенно разойдется. И до обеда не есть.

— Не есть, это мы привычные. Только не для себя я беру. Стал бы я на себя разоряться. Просто…

Луу поверил — не для себя. Кого в семье, наверное, зацепило… И потому отмерил корешок с большим походом. Вдвое дал. Нужно будет рассказать Бец-Ал-Елу — возможно, тот сумеет отыскать покупщика и проследить, помогло ль средство.

Пахарь оказался последышем, больше никто к Луу не подходил. Кто хотел — расстарался и успел, кто проспал — для того весь день пропал.

Уходить, однако, было рано, и он смотрел по сторонам. Вдруг чего и увидишь…

Невдалеке оружейник нес караул у своего товара. Панцири, кольчуги, шлемы, мечи — все сверкает, не подступись! Такое даже не на всю жизнь покупают, а на весь род, передают от пращуров потомкам. Рыцари подходили, рассматривали то так то этак, одобрительно качали головой — и отходили.

Оружейник не волновался, знал — не протухнет панцирь, не согнется меч, но все-таки по лицу видно было — немножечко досадовал.

— Разве это панцирь? Дрянь, а не панцирь, — громко, на весь торг, обругал товар рыцарь. Видно было — нарушил пост, пренебрег, и теперь хмель взял его в полон.

— Доблестный рыцарь, верно, не разглядел, — с достоинством ответил оружейник. — Это панцирь Сур-Альской работы времен Второго Похода, трофей барона Лоо-ги. Барон проиграл его в карты известному игроку Боо-Ксе, а тот отдал его мне в обмен на двуручный меч, откованный для графа Куум, внезапно скончавшегося в прошлом году и потому не выкупившего полный набор оружия, который он заказал в ожидании Призыва.

Луу восхитился ответом оружейника: тот сумел перечислить величайших бойцов Белоземья таким образом, что вышло — все они за оружием обращались только к нему.

— А мне плевать, чей он трофей и кто его проиграл! Если я говорю — дрянь, значит — дрянь!

— Доблестный рыцарь слышал историю о мудреце Лии-Се, которому захотелось отведать винограда? — невозмутимо продолжил оружейник.

— Что? Ты, наглец, хочешь сказать, что я не могу купить этот паршивый панцирь?

— Помилуйте, доблестный рыцарь, как я смею? Я просто вспомнил…

— Хорошо. Сколько ты за него хочешь?

— Панцирь стоит десять золотых марок.

— Я возьму его. Для своего оруженосца. Но прежде испытаю.

— Как будет угодно доблестному рыцарю.

— Ты говорил, он — Сур-Альской работы?

— Подлинной Сур-Альской, доблестный рыцарь.

— Тогда он должен выдержать выстрел.

— Выдержит, доблестный рыцарь.

— Вот это-то я и проверю. — Рыцарь подозвал слугу. Тот подбежал, держа наготове ящичек красного дерева. Рыцарь раскрыл его и достал шестиствольный револьвер. Да, похоже, рыцарь богат… — Если панцирь выдержит, я его куплю.

— Панцирь выдержит. — Оружейник немного побледнел, но от своего не отступался. Да и куда отступать? — Прикажете поставить панцирь у стены?

— Прикажу. Только, милейший, ты его не неси, не надо. Сам надень и стань, так оно лучше будет.

Теперь оружейник побледнел не на шутку.

— Доблестный рыцарь хочет, чтобы я надел панцирь?

— Доблестный рыцарь хочет настоящей проверки.

Зеваки стали подтягиваться поближе.

Оружейник оглянулся по сторонам в надежде, что кто-нибудь отговорит рыцаря. Нет, других рыцарей поблизости не оказалось.

— Тут ведь такое дело… Пуля, она дура, вдруг мимо панциря пролетит да в голову попадет? Или в ногу?

— Не пролетит. Поторапливайся, скоро полдень!

Оружейник в надежде посмотрел на небо: в полдень торг прекращался, рыцари должны были участвовать в свадебной процессии. Оттого-то они и ушли, один этот злыдень и остался.

Но солнцу до полудня — еще локтя два.

Он неохотно начал облачаться.

— Давай, давай, — подгоняли зеваки, боясь лишиться зрелища. — Дал слово, так держи!

Оружейник надел шлем, не доверяя меткости рыцаря, начал прилаживать поножи — все медленно, еле-еле. А быстрее солнца-то.

— Я же сказал — мои пули мимо не летают, — остановил его рыцарь. — Иди!

Оружейник пошел к амбару. Стена его, глухая, толстая, была испещрена следами прежних выстрелов — здесь веками испытывали Гремучее Оружие. Сейчас оно было не в чести — мута нужно нашпиговать пулями, прежде чем он падет, вурдалак и вообще от пуль только свирепеет, и чудища. Навь — та сама плюется пулями, что держись… На людей оно только и хорошо, но сейчас люди меж собой не воюют.

Оружейник прислонился к стене.

— Я готов. — Из-под забрала голос его звучал робко. Надеется, что рыцарь пошутил? Постращал и будет? Нет, дерзить знатному человеку никому не след, пусть ты даже оружейник-разоружейник!

Рыцарь поднял револьвер, прицелился.

Бам! Бам-бам! — он выстрелил все шесть раз.

Дым закрыл от Луу-Кина оружейника. Жив, нет?

Рыцарь стоял в сизом облачке, и видно было — доволен. Проучил невежду.

Ветерок медленно разгонял завесу.

Оружейник лежал навзничь.

— Сур-Альский панцирь, как же! — крикнул кто-то из зевак.

Вдруг оружейник зашевелился и начал подниматься — сначала сел, потом встал на колени, потом — во весь рост. Стоял он нетвердо, качался, но голос, как ни странно, окреп.

— Доблестный рыцарь может убедиться — панцирь выдержал испытание.

— Покупай, раз обещался. — Теперь зеваки голосили за оружейника. Рыцарь неохотно протянул револьвер слуге, взамен тот дал ему кошель.

— Ты только сначала поправь панцирь-то. Вмятины убери, отполируй наново… — Дальше разговор пошел для других неинтересный, и зеваки отхлынули.

— Ну, натерпелся парень страху. Штаны-то, штаны…

— Зато вещь продал!

— А я слышал, есть ловкачи, что вместо себя мута подставляют. Муту разве что прямо в лоб угодишь, тогда только свалишь. И то не сразу.

— Да за десять золотых марок ты и голым под пулю встанешь!

Старшина протрубил в рожок. Все, кончился торг. Теперь бегом-бегом, прибраться да на свадебку. Хоть со стороны посмотреть.

Все поспешили к гостинцу. Луу поотстал, лезть в толпу не хотелось. Не медяки ж ловить? Задавят, затолкают. И прытким пальчикам в такой толпе раздолье. Нет, ему туда ни к чему.

Луу отошел подальше, но на высокое место. Отсюда и увидит.

Остальные торговцы тоже искали местечко поспокойнее. Да разве найдешь! Лучшие места отведены лучшим людям, а прочие давно с утра заняли бездельники, кому других дел не досталось.

А поглядеть было на что: одних рыцарей собралось человек сто, чего о других говорить! Он шарил взглядом, пытаясь отыскать спутника. Нет, не видно.

Солнце, наконец, забралось на самый верх. Пора бы и начинать, но трубы молчали, Золотые Ворота оставались закрытыми. Непорядок.

— Учитель просит подняться к нему на башню!

Опять зелатор подкрался, и опять он его не услышал.

— Веди, Юниус, — сказал он юноше.

Башня Бец-Ал-Ела была, пожалуй, самая высокая в Замке, и пока они поднимались, сердце у Луу успело настучаться вдосталь.

— Учитель велел ждать его здесь.

— А сам?

— А сам он, разумеется, в свите баронессы.

— Он придет по окончании торжеств?

— Торжеств?

— Ну, свадьбы.

— Никакой свадьбы не будет. — Юниус смотрел на торговца с видом превосходства знающего над невеждой.

— Не будет?

— Принцесса Ки-Ева скончалась этой ночью.

— Скончалась? — Луу вспомнил, что Большой Сол говорил о принцессе. — Она болела?

— Ее убил вампир.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

(начало)

Петух, обыкновенный деревенский петух, кричал раз от раза громче и громче. Но никто не откликался. Окрест один-одинешенек, вот и надрывается: вдруг кто мимо летит, отзовется?

Отзываются обыкновенно лисы, но петуху, видно, было уж все равно: чем одиночество, лучше лиса.

Фомин приоткрыл глаза. Никакого петуха. Никакого кукареканья. Просто пришло время вставать, а он еще сызмальства внутренние часы сопрягал с природой — петухом, громом, дождем. Не он один — все, кто родился на Марсе, любили окружать себя собаками, водопадами, вьюгами, пусть только воображаемыми. Все веселее машинных стонов.

Ничего, сейчас он и въявь получает впечатления самые разнообразные. И даже сверх того. Без вурдалачьего воя можно бы и обойтись. Но нет: полюбите Землю черненькой, беленькой ее каждый полюбит. Петушок по утрам исправно будит — и славно. В конце концов, есть ведь и полезности на этой Земле. Например, хухрики, исключительно приятные бытовые растения. Не хуже ватерклозета.

Как всякий уроженец Марса Фомин особенно тщательно следил за физической формой. Юношеское стремление превзойти коренных землян силой и выносливостью ушло, но привычка осталась. Отжался от пола, помахал сабельками, левая на три четверти, правая — четыре четверти, потом наоборот, сто приседаний, двести прыжков. Обет такой.

На сто двадцатом прыжке он услышал шаги. Замок с умом строили. Акустика потрясающая. Наемные убийцы запросто не подойдут.

Но тут — не убийцы. Шаги хоть и спешные, но уверенные. Так не тати ходят — хозяева.

Он угадал: рыцарь-послушник, по виду совершенно трезвый, убедившись, что гость к приему посетителей готов, с необычайной торжественностью провозгласил:

— Баронесса Т’вер!

Фомин изобразил соответствующий случаю поклон. Хотя — какой случай? Так запросто баронессы по утрам к рыцарям не ходят. Лишь что-то чрезвычайное могло привести сюда хозяйку замка.

Жестокое время — утро. Баронесса вечером выглядела если не молодой, то уж, во всяком случае, энергичной женщиной в полном расцвете сил, сейчас же перед ним была старуха.

— Я к вам с просьбой, — сказала она с порога.

— Чем могу служить? — только и оставалось ему ответить.

Разыгрался аппетит, захотелось поторговаться, вырвать у небесов тысячу-другую марок? Не получится. Слово рыцаря дома Кор дано обеим сторонам.

— У меня… У нас неприятности. Я прошу, чтобы вы взяли на себя Бремя Свидетельства.

— Разумеется, — отказаться он просто не мог. Не полагалось отказывать в таких просьбах.

— Невеста моего сына, принцесса Ки-Ева этой ночью скончалась. Нас ждут в гостевых покоях.

Та-ак… Начали гладью, а кончим… Известно чем. У нас, рыцарей, завсегда так: идем тою дорогой, где более всего злодейств да несправедливостей, рогатин да ловушек. Ищем подвига, чтобы превозмочь собственное несовершенство. Иначе что ж за рыцарство? А и смалодушничаешь, свернешь на легкий путь, судьба не отстанет, подложит подарочек вдвое зубастее прежнего. В рыцарство нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть его сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по каменистым тропам. Примерно так говорит покровитель нашего Дома.

Гостевые покои располагались в южном крыле гостинца. Замок изнутри казался больше, чем снаружи. Эффект Кронина-Кафки. Вчера в одну сторону шли-шли, сегодня в другую… Умели же строить: замку восьмая сотня лет, а как новенький.

Маленький отряд — рыцарь-послушник впереди, в центре баронесса, а он — арьергард. Замыкающий. Прикрывающий… ну, скажем, спину. Очень ценное свойство.

Оказалось, что баронесса, растеряв за ночь моложавость, энергичность не только сохранила, но и приумножила — шла шагом уверенным, твердым. Шагом хозяйки. Кстати, если принцесса умерла и свадьба расстроилась, так оно и есть. Молодой барон остается… кем он остается? Маменькиным сынком, если по-простому. Воевать может, управлять — нет. Отметим. Но с выводами торопиться не будем.

Они пришли к угловой башне. У входа нес караул стражник Замка. При виде приближающихся взял «на караул» и замер, выпучив глаза. Кажется, и дышать перестал. Детина — хоть в Императорскую Гвардию. И вымуштрован соответственно.

Гостевой покой оказался весьма изолированным местом. Местом, где почетный гость может проводить время по собственному разумению, не боясь обеспокоить хозяина. Или местом, где можно вдали от любопытных глаз держать почетного же пленника. Не убежишь…

В нижнем покое их встретила свита принцессы. Мрачное, суровое и решительное выражение застыло на каждом лице. У лиц главенствующих — больше суровости, у лиц подчиненных — мрачности. Семеро из одного стручка, но все горошины — разновесные. А ведь была их дюжина, кажется, это число назвал Большой Сол? Должно быть, тут — самые необходимые.

Один, впрочем, выпадал из гармоничного ряда. Похоже, местный. И, похоже, маг, хотя и не рядится в мантию и островерхий колпак. Одежда обыкновенная, обывательская, на поясе — чернильница, за ухом — перо.

— Сэр Дии-Ол, я хочу представить вам доблестного рыцаря Кор-Фо-Мина из дома Кор. Принимаете ли Вы его Свидетелем?

Сэр Дии-Ол едва ответил на поклон Фомина. Ничего, мы это переморгаем. Старинный род, и… да, точно. Сэр Дии-Ол не только Старший Рыцарь своего Дома. Он — рыцарь-маг. Или даже маг-рыцарь. Рыцарей с магическими способностями немало, но подлинных магов — раз и обчелся. Сэр Дии-Ол — как раз этот «раз».

— Свидетелем… Хм… — К смеси выражений добавилось новое. Капелька уксуса. Фомин подосадовал. Откажется принимать как Свидетеля — придется рубиться. Не хочется. Не для того так долго завязывались узелки отношений со Степью, чтобы одним махом их разрубить.

Сэру Дии-Ол рубиться не хотелось тоже, и он процедил:

— Я принимаю доблестного рыцаря Свидетелем, — и поклонился чуть ниже, чем в первый раз.

Вот и договорились. Он меня уважает. Я его уважаю. Дипломатия поклонов в действии.

— Тогда мы можем приступить к осмотру места, — вежливо проговорил человек с пером за ухом.

— Это мой библиотекарь, мастер Бец-Ал-Ел, — голос баронессы был сух и бесстрастен.

Фомин поклонился магу много глубже, нежели Старшему Рыцарю Степи. С мастером он намеревался увидеться в любом случае, а вышло — смерть свела.

— Я знаю доблестного рыцаря, пусть и заочно, — вернул поклон маг.

— Ну, раз мы все теперь знаем друг друга, то… — Сэр Дии-Ол круто развернулся и промаршировал к двери.

Спиральной лестницей они поднялись выше. Сейчас, как и положено на крутой лестнице, последней шла баронесса. Этикет, этикет…

У Верхнего покоя караул несли гости — два стража Степи. Сабли в ножнах, но видно — мигни только, и начнут крошить круглоглазых бледнолицых, пойдут клочки по закоулочкам. Их с детства на то натаскивали — убей чужого, и чувствовалось — сдерживаются они из последних сил.

Ничего. Нас вон с детства готовили совсем к другому. Человек человеку — друг, товарищ и брат, а подоспела нужда — и сабельки отковали, и махаться выучились, и кровушки напроливали вдоволь. Может, и побольше, чем эти оба-два из того же стручка.

— Что видели? — на степном наречии спросил сэр Дии-Ол стражников.

— Ни мышонка, ни сверчка, ни ветерка, — ответили они хором. Восточная поэтика.

Переводить сэр Дии-Ол не стал. Верно, полагал: кто языка Степи не знает, тот объяснений не достоин. А кто знает — тому объяснения не нужны.

Старший рыцарь Степи шевельнул бровью, и стражники распахнули дверь — тяжелую, в ладонь толщиной, окованную Тяжелым Железом. Такую дверь только тараном ломать, но здесь, на узенькой площадке, какой таран? Разве лбом… Лбы у нас того… соответствуют… Таран, который всегда с собой.

Первым зашел сэр Дии-Ол. Показал, что здесь и сейчас хозяин он. Временное посольство.

Не ожидая приглашения, баронесса вошла следом. Хоть и посольство, но временное.

Маг из вежливости посмотрел на рыцаря. Нет, третье место нам ни к чему — ни в стиле баттерфляй, ни вообще. Арьергард — оно почетнее. Он пропустил и рыцаря-послушника. Ему, ищущему И-Гору, нужно быть рядом с баронессой. А нам, нам…

Он почувствовал, как что-то давит и гнет его. Опять чистая психология, конечно. Нужно будет отдохнуть — месяца четыре посидеть с удочкой у реки, половить пескарей. Никого не рубить, есть только вегетарианскую пищу. А из скоромного, если уж совсем невмоготу станет, — акриды. Сейчас они большие, в ладонь…

Фомин шагнул в проем.

Место напоминало сонное царство. Четыре женщины спали, но сном тяжелым. Беспробудным. Две — на лежанках у самого входа, одна — на кушетке у кровати, и последняя — а вернее, первая — на кровати под балдахином. Принцесса Ки-Ева.

— Вот что я увидел, когда поднялся к моей повелительнице, — угрюмо сказал сэр Дии-Ол.

— Когда это было? То есть, когда вы вошли сюда? — вежливо спросил библиотекарь.

— Склянку тому назад. Статс-дама не спустилась в положенное время. Я подождал, думая, что причиной тому усталость и долгий сон, но, в конце концов, поднялся сюда. Как по-вашему, что это такое?

Баронесса слегка побледнела, но бледность ее казалась румянцем по сравнению с бледностью лежавших женщин.

— На первый взгляд… — Она подошла к кровати, наклонилась. — На первый взгляд они обескровлены.

— Это очень возвышенно: обескровлена. Мы в Степи люди простые и привыкли называть солнце солнцем, луну луной, а вампира вампиром.

— Вы забываетесь! — баронесса воскликнула не оскорбленно — предостерегающе.

Рыцарь-послушник схватился за рукоять меча. Ох, лучше бы ему этого не делать. Сэр Дии-Ол только усмехнулся. Таких, как этот юнец, он рубит вслепую, с закрытыми глазами.

— А что, собственно, привело вас к такому выводу? — поспешил вмешаться Фомин.

— Вы свидетель? Так и свидетельствуйте! Смотрите! Первым взглядом, вторым, третьим, каким угодно. — Он подошел к служанке, лежавшей у двери, откинул край одеяния. — Чем это еще может быть, как не укусом вампира?

Фомин приблизился. Да. Классический «поцелуй Носферату».

— Подождите, — мастер Бец-Ал-Ел поднял руку. — Подождите. Давайте не торопиться. Следы… Следы, они еще здесь… Я чувствую вибрации… — Он прикрыл глаза и постоял в молчании. Странно, но молчание это успокоило и баронессу, и ищущего И-Гора, и даже сэра Дии-Ол.

— Да, — сказал погодя библиотекарь. — Да, определенно здесь присутствуют вибрации, оставленные вампиром. Он… Он был один.

— Я и не утверждаю, что их была дюжина, — проворчал Дии-Ол, несколько успокоенный тем, что маг Замка подтвердил его слова.

— Он был здесь… Он был здесь в Час Червя, не так ли? — Бец-Ал-Ел вопросительно посмотрел на Дии-Ола.

— Я не… Сейчас. — Старший рыцарь Степи начал кружить по комнате. — Да, он был здесь в Час Червя. Первой жертвой была бедная Тау-Тин, — он указал на девушку на лежанке, — затем Мау-Тин. Потом настала очередь достопочтенной Ми-Си-Муу. И только умертвив их, вампир напал на принцессу Ки-Еву.

— Я вижу то же самое, — согласился библиотекарь.

Баронесса закусила губу. Факт, оскорбительный для Замка, но факт.

Фомин стоял в уголке и помалкивал. Его дело смотреть, слушать и запоминать.

— Но далее…

— Далее туман.

Оба мага смотрели друг на друга уже не враждебно, а, скорее, солидарно. Сейчас и здесь они были вдвоем против мира слепых и оттого чувствовали некое родство. Родство Дара.

— Что это означает — туман? — резко спросила баронесса.

— Это, моя госпожа, говорит о том, что вампир наделен силой… Огромной силой… Он способен заметать следы и делает это, должен признать, исключительно умело.

— С вашего позволения, мастер, — почти вежливо добавил сэр Дии-Ол, — косвенным подтверждением силы вампира служит число жертв.

— Совершенно с вами согласен, сэр. Обыкновенно вампир довольствуется флягою крови. Редко, перед тем, как впасть в спячку, он может выпить всю кровь — но от одного человека. А здесь… То, что обескровлены четыре жертвы, говорит, что здесь побывал кто-то очень опасный и очень могучий.

— Да. — Мрачность вернулась на лицо старшего рыцаря Степи. — Очень, очень могучий. У нас в Степи подобные давно перевелись.

— У нас, сэр Дии-Ол, они тоже — редкость. Последний Лорд Ночи пал от руки Ла-Ди-Гера, первого барона Т’Вер. Собственно, бесстрашный Ла-Ди-Гер и основал замок после того, как освободил землю от владычества Лорда Ночи. С тех пор, не скрою, в округе время от времени появляются вампиры — как и повсюду, где бывает ночь, — но долго они на поверхности не задерживаются. Серебра и осины на проводы в Навь-город не жалеем.

— В Навь-город? — быстро переспросил сэр Дии-Ол. — У вас есть путь в Навь-город?

— О нет, сэр, нет. Просто выражение: когда вампира пронзят осиновым колом, выпустят в него заряд серебряной дроби и закопают, говорят — он ушел в Навь-город.

— Мы вампиров сжигаем и говорим — вознеслись к Небесам.

— Да пусть проваливаются куда угодно, лишь бы по земле не ходили, — встрял в разговор рыцарь-послушник.

— Очень хорошо. Пусть. Но, получается, один из них не провалился. Один из них где-то рядом. Один из них убил мою госпожу и ее преданных слуг. На вашей земле. В вашем Замке.

— Да, в моем Замке, — признала очевидное баронесса. — Но в ваших покоях, сэр, э-э… Дии-Ол.

В коротенькое «э-э» она вложила столько презрения к степняку, что тот вздрогнул, как от пощечины.

— В наших покоях? Что вы хотите этим сказать?

— Охрану невесты моего сына несли вы и ваши люди, разве нет?

— Да, но…

— Каким образом вампир мог проникнуть в покой, если не через дверь, охраняемую преданными слугами принцессы Ки-Евы? Почему стражники живы и невредимы?

Сэр Дии-Ол открыл рот, подержал его открытым и — закрыл.

— Разве башня, которую мы предоставили вам, плоха? Разве это — шатер, продуваемый на все четыре стороны, в который любая крыса входит как в собственное жилище? — продолжила баронесса. Вспомнила, верно, прошлогоднее посольство.

— А разве в шатре хоть кто-нибудь смел потревожить покой гостя Степи? Разве гость Степи чувствовал голод или жажду? Разве не зарезали жирного барана для гостя и не дали ему кумыса вволю? Разве не получил в первый вечер гость халат с плеча Хана?

Теперь пришла очередь смутиться баронессе. Впрочем, смущение длилось самую малость.

— Каждый барон смотрит свой сон. Наши обычаи отличны от обычаев Степи. Перед свадьбой мы соблюдаем пост и ждем того же от почетных гостей. Пир, дары, веселье — все в свое время.

— Но разве вас тревожили недруги? Разве хоть волос пал с головы гостя в гостеприимном Шатре?

Баронесса овладела собой. Никаких эмоций, никаких порывов. Целесообразность и ответственность.

— Степь — наш друг и принимала нас по-дружески, как возлюбленный брат, щедро и сердечно. Мы всею душой открыты Степи и готовились наше благорасположение доказать делом, позвав принцессу Степи стать хозяйкою Замка. Случившееся — наше горе и наша беда. Мы разделяем гнев и скорбь с нашими степными братьями. Барон Т’Вер готов сам разделить скорбь с Ханом Степи.

Говорила она не столько для сэра Дии-Ол, сколько для Фомина, Свидетеля. Добрая воля Замка должна быть видна любому Дому, и не только Дому — Небесам. Можно бояться небесов, можно их ненавидеть, но считаться с ними должен всяк. Даже Степь.

Сэр Дии-Ол размышлял. Что делать? Обвинять Замок после заявления баронессы было не только неловко — глупо. В ответ на гибель принцессы баронесса обязалась отправить наследника в Степь — чего же боле? Око за око, плоть за плоть. Принять ее слова? Но тогда… Тогда рано или поздно всплывут вопросы — действительно, как проник вампир в покои? Почему осталась невредимой стража? Вопросы, на которые искать ответы потом будет поздно.

— Мы должны самым внимательным образом осмотреть покой, — наконец, ответил он. Тоже очень дипломатический ответ: никаких возражений на него быть не может, и в то же время предложение баронессы остается безотзывным. После решим. По воле Хана Степи.

— Я совершенно согласен, сэр Дии-Ол, — сказал библиотекарь. — Это наша обязанность — понять, каким путем проник сюда вампир. И как он выбрался отсюда.

По форме — полное согласие со степняком, по сути же — обвинение того в провокации. Если без обиняков — в убийстве Ее Высочества принцессы Ки-Евы.

Старший рыцарь Степи не уловил двусмысленности заявления Бец-Ал-Ела. Или сделал вид, что не уловил: тонкие намеки бессильны перед прямодушием. Он просто простер руку, призывая мага Замка Т’Вер приступить к делу.

Фомин молча следовал за магами.

Они осмотрели каждый угол, каждый закуток, заглянули в клеть хухриков, под ложе принцессы, под кушетку статс-дамы, под лежанки служанок, открыли дорожные сундуки, сорвали со стен гобелены в поисках потаенных ходов, осмотрели решетки на окнах.

Ничего, что могло бы пролить свет на путь вампира.

— Окна зарешечены Тяжелым Железом, меж решеток пропущены серебряные цепи. Слюда целая. Стены сплошные, без следов проникновения. Пол дубовый, сплошной. Потолок сплошной.

Ложе принцессы находится в четырех шагах от полуденного окна. Принцесса Ки-Ева, облаченная в спальные одежды, найдена под балдахином головою к окну. На шее слева — след Носферату. Кожа бледна, члены подвижны, без признаков скованности. Глубокий обзор показывает… — Здесь мастер Бец-Ал-Ел посмотрел на сэра Дии-Ол.

— Показывает, что принцесса была утомлена долгою дорогой от стольного града Степи до замка Т’Вер, — быстро проговорил степняк.

— Показывает, что принцесса была утомленна долгою дорогой, — покорно согласился мастер Бец-Ал-Ел, но покорность его была покорностью моря, принимающего в себя все — плоты и суда, реки и дожди. Принимающего покорно, но возвращающего лишь своею волей.

— Смерть принцессы наступила в Час Червя. В двух шагах к закату от ложа принцессы обнаружено тело статс-дамы, — продолжил мастер Бец-Ал-Ел, — чья шея также отмечена следом Носферату. Статс-дама Ми-Си-Муу находилась… находилась на четвертом месте беременности. — Он опять посмотрел на сэра Дии-Ол, но тот лишь наклонил голову, подтверждая сказанное.

— Служанки Мау-Тин и Тау-Тин, охранявшие сон своей госпожи, также пали жертвою вампира. Нет никаких признаков сопротивления, из чего явствует, что вампиру удалось подчинить себе волю четырех человек разом либо действовать так тихо, что в то время, пока он насыщался кровью своей жертвы, остальные спали крепким сном.

Каким путем пробрался вампир в покои и каким выбрался, узнать не представляется возможным. Следует лишь указать, что стены, потолок, пол и окна не несут на себе абсолютно никаких следов проникновения.

Сэр Дии-Ол подтвердил заключение мастера Бец-Ал-Ела, заключение, во всяком случае, снимающее с него обвинение в небрежности и беспечности. Силы Тьмы нанесли удар, Силы Тьмы и в ответе. О двери предпочли забыть. Потом, возможно, и вспомнится, но — потом.

— Мы объявим о случившемся в полдень, — проговорила баронесса. — Скорбь наша безмерна, и гости, приехавшие разделить с нами радость, разделят горе.

— Я… Я прошу мою госпожу позволить мне дать обет найти и покарать вампира, где бы он ни был и кем бы он ни был! — воскликнул в порыве воодушевления ищущий И-Гор.

Возникла неловкая пауза: рыцарь-послушник не должен давать поспешных обетов, тем более — перед лицом чужих.

— Я обращусь ко всему рыцарству с просьбой объявить охоту на вампира, — ответила, наконец, баронесса.

Это был не столько ответ И-Гору, сколько жест в сторону Степи. Еще один тонкий дипломатический ход. У Степи нет теперь ни малейшего повода выказать недовольство.

Один повод — только повод. Два повода — уже причина. Причина мира и причина войны. Если Степь не станет союзником, как ожидалось, пусть не будет и врагом. Для этого стоит послать Хану и богатые дары — те, какие должны были быть посланы в том случае, если бы свадьба состоялась. Для этого стоит послать и молодого барона.

Фомин задумался. Что, если следствие — отсылка барона в Степь с повинной — и было причиной случившегося? Что, если баронесса просто не хочет отдавать власть? Не первый случай в этом мире. И в других мирах тоже.

Но мало иметь мотив — нужно иметь возможность совершить убийство. А баронесса совершенно не похожа на сытого вампира. Она и на голодного вампира не похожа. Хотя вампиры — дело темное. Полиморфизм, способность к трансформации, нейроиндукция… И это лишь то, что знает он, бывший бортинженер, а ныне рыцарь. И на том спасибо. Знание — сила, а силой в этом мире никто делиться не хочет.

— Вас что-то беспокоит, доблестный рыцарь? — Мастер Бец-Ал-Ел пристально вглядывался в лицо Фомина. Нет, мысли маги читать не умеют. Кажется. Где кончается правда о магах и начинается легенда о магах, не знают сами маги. Или знают, но скрывают. Маги — они как шахматисты. Новички, третьеразрядники, кандидаты в мастера и гроссмейстеры. Чего мудреного — двигать деревяшки, а поди ж ты…

— Самая малость, мастер. Не могу понять, каким образом все-таки вампир проник в покой. И каким образом вышел.

— Силы тьмы, доблестный рыцарь, могущественны, но не всесильны. Объяснение непременно существует, но мы пока слишком близки к истине и видим лишь часть ее. Стоя вплотную к стене, увидишь ли Замок? Нужно отойти, увеличить расстояние, чтобы увидеть истину целиком. Иногда для этого достаточно мгновений, иногда и всей жизни мало.

Опять дипломатический ответ.

— Я прошу доблестного рыцаря сэра Дии-Ол проследовать в мой кабинет. — Баронесса, очевидно, решила, что пора от дипломатии явной перейти к дипломатии тайной. А посторонние ей ни к чему. Тем более — свидетели. — Вас же, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин, мастер Бец-Ал-Ел ознакомит с нашей библиотекой.

Фомин поклонился. Что ж, обижаться не на что, приглашение в библиотеку — знак доверия высочайшего. В чужую библиотеку попасть куда труднее, чем в чужую постель.

Опять дружным отрядом шли они по длинным коридорам.

У дверей кабинета баронесса еще раз напомнила о том, что до полудня следует хранить молчание. Понятно, нужно обсудить со степняком детали, а уж в зависимости от них и выдвигать ту или иную версию.

— Покорнейше прошу следовать за мною, — позвал маг Фомина. Рыцарь-послушник увязался за ними. Компанейская душа!

Библиотекою оказалась небольшая комната во втором уровне.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Сесть было где — три больших кресла стояли полукругом. Должно быть, для ведения умных бесед. Стол с письменным набором, полки с цистами. Храм знаний.

— Я рад видеть вас здесь, доблестный рыцарь. Жаль, встреча наша омрачена смертью.

— И я рад видеть вас, почтенный мастер. И тоже печалюсь, что встретились мы при таких обстоятельствах.

— Это невероятно! — В рыцаре-послушнике кипела энергия. — Невероятно! Вампир в замке!

— Это действительно ужасное происшествие, — со вздохом ответил библиотекарь.

— Мастер Бец-Ал-Ел, если баронесса объявит охоту на вампира, я хочу, чтобы вампир пал от моей руки. — Рыцарь-послушник просительно смотрел на библиотекаря. — Может быть, в ваших свитках можно отыскать подсказку, которая поможет отыскать его?

— Охота на вампира хороша, когда вампир в начале пути. Вчерашний мертвец. Перевернуть кладбищенские плиты, провести испытание Аргента — ничего лучше, чем рыцарская охота, не придумаешь. Но этот… вряд ли охота даст что-либо.

— Почему?

— Что есть вампир? Мертвое, прирастающее живым. Живое, прирастающее мертвым, окружает нас: зерно превращается в колос, желудь в могучий дуб, корнями своими питающийся в царстве Нави. Но бывает и так: из мертвого желудя растет мертвый дуб, и корни его тянутся к нам. Можно и нужно оборвать корешок, но дуб останется там, в глубине…

Библиотекарь достал из ящичка письменный прибор и бумагу.

— Смотрите, ищущий И-Гор, вот схема места трагедии. — Он быстрыми движениями начертил план. — Смотрите и размышляйте. Вы были там, вы слышали все, о чем мы говорили. Думайте, делайте выводы. В одном древнем трактате мудрец учит: отбросьте невозможное, и тогда то, что останется, как бы оно ни было невероятным, будет ответом на ваш вопрос. — Он протянул лист рыцарю-послушнику.

Тот взял его.

Фомин заглянул через плечо застывшего в раздумьях рыцаря-послушника.

Тайна запертой комнаты. Главное — приметить слона. То есть — вампира.

— Право… Право, не приложу ума… Вампир проникнуть в покой просто не мог.

— Но он там был, — мягко ответил Бец-Ал-Ел. — Думайте. Ответ придет. Сегодня, завтра, через год… Я дам вам свиток черного мудреца Кии-Н’Га, который, надеюсь, поможет вам в ваших исканиях. Черный мудрец пишет о снежных вампирах и о каменных вампирах, о том, как можно их уничтожить, и о том, кто может их уничтожить… Присядьте сюда, к столу, вам будет удобнее.

Рыцарь-послушник схватился за свиток так, как утопающий хватается за бревно.

Библиотекарь вернулся к Фомину.

— Одно мгновение, доблестный рыцарь. Так… Я наложил заклинание тишины, теперь наш разговор не отвлечет ищущего И-Гора.

— Ищущий И-Гор очень впечатлителен, — заметил Фомин.

— Да. В его годы это естественно. Происшедшее он воспринимает как позор Замка. Но разве позор — не выпить реку? не поднять скалу? не остановить бурю?

— Последствия для Замка могут быть серьезными.

— Конечно, — вздохнул библиотекарь. — К счастью, присутствие небесов отведет гнев Степи. Куда хуже было бы, если бы после свадьбы умер молодой барон.

— Но с чего это ему умирать?

— Не знаю. Просто слишком уж часто мужья степных принцесс оставляют своих жен вдовами. А вдовы ищут опоры в отеческом доме.

— Император не позволит Замку отойти к Степи.

— Сейчас не позволит. Но Степь терпелива… Впрочем, вам, доблестный рыцарь, наши мелкие злодейства скучны.

— Мне они не кажутся мелкими, — честно ответил Фомин.

— А крупные злодейства надоедают еще быстрее… Давайте отвлечемся от них хоть ненадолго. Я давно искал встречи с рыцарем дома Кор. Насколько мне известно, вы ведете свою историю со времен Межпотопья.

— Даже и не историю. Мы там жили. Вернее, тогда. А потом — отправились в долгий полет. Вернулись, а здесь… — Фомин повел рукой, показывая, что он нашел — здесь.

С самого начала они не скрывали — кто они и откуда. Да и зачем скрывать? В мире, где император объявлял себя сыном Солнца, хан — сыном Ветра, а маркизы, графы и бароны роднились с молниями и вулканами, рассказы о Межпотопье воспринимались как само собой разумеющееся. Создание легенды. Восхождение на пьедестал.

— Насколько я понимаю, вы в родстве с небесами?

— В нашем мире такого деления не было. Или почти не было, — поправился Фомин. — Я родился на планете Крови, мы ее называли Марсом, но остальные рыцари нашего Дома — уроженцы Земли.

— Марс… — задумался библиотекарь. — Понятно, отчего Небесы выбрали вас своим посредником. А Навь — был ли в ваше время Навь-город?

— Подземные заводы, убежища, метрополитен, — начал перечислят Фомин. — Но все это являлось составной частью обычных поселений…

— А муты?

— Тогда люди с генетическими девиациями либо жили, как и все остальные, либо помещались под надзор в специальные учреждения.

— Они уживались в обществе?

— Ну… Вообще-то отмечалось, что они склонны к агрессии против собственного вида. Я не медик.

— Понятно, понятно… Не удивляйтесь, доблестный рыцарь. Межпотопье — моя страсть. Я пытаюсь восстановить хронологию, изучаю уцелевшие свитки — увы, их мало, очень мало. Поэтому и обрадовался случаю порасспросить вас, доблестный рыцарь.

— Расспрашивайте, — согласился Фомин. Обрадовался, в библиотеку позвали. Лошадь ведут на свадьбу не пиво пить, а воду возить.

— Какое у вас было принято летоисчисление?

— Новая эра. Произвольный ноль, дата рождения мифического Иисуса Христа.

— Ну почему же мифического? Вполне… нет, о нем мы поговорим позже, если будет такое желание. Лучше расскажите мне о времени, близкому вам. О событиях значения всеобщего, событиях-маяках. — Держался библиотекарь так, словно не с рыцарем разговаривает, а с равным. Здоровый народный демократизм. Это хорошо.

— Одна тысяча девятьсот четырнадцатый год — мировая война. Семнадцатый год — революция в России. Тридцать девятый год — Вторая мировая война. Пятьдесят седьмой — первый спутник. Шестьдесят первый — человек в космосе, Юрий Гагарин. Шестьдесят четвертый — Леонов и Феоктистов высаживаются на Луну. Шестьдесят девятый — экипаж Комарова на Марсе. Девяносто четвертый — первое возвращение с Венеры и последняя мировая война. Двадцать девятого декабря двухтысячного года, простите, родился я. А седьмого ноября две тысячи двадцать шестого года — первый старт к звездам, я — бортинженер. Полет к Маленькому Муку, коричневому карлику в шести световых месяцах от Солнца. Слетали. Расчетное время полета — четыре года. Вернулись — и нашли, что нашли.

— Так, так. И когда же, по-вашему, вы вернулись?

— Судя по всему, со времени нашего отлета прошло около восьми тысяч лет.

— А небесы? Думается, они ведут точный счет годам?

— Мне тоже так думается. Только они предпочитают спрашивать, а не рассказывать.

— Ну да, ну да… По моим подсчетам, если они могут заинтересовать вас, сейчас идет восемь тысяч сорок шестой год от рождества Христова. Второй потоп случился в две тысячи девяносто седьмом году. Судя по всему, Земля столкнулась с астероидом.

— Но… Но разве космический флот не мог отвести угрозу?

— Космический флот вместе со всеми внеземными поселениями восстали против Диктатуры Земли — так в документах небесов. Не удивлюсь, что именно небесы и подправили траекторию астероида. Молчание их красноречиво.

— Астероид…

Об астероидной угрозе много говорили еще в конце двадцатого века, но с появлением пространственных двигателей угроза эта разделила судьбу оспы, голубого кита и Аральского моря. Хотя море собирались воссоздать.

Получается, астероидную угрозу воссоздали раньше.

— Еще вопрос, доблестный рыцарь: до… — Библиотекарь сверился с листком, на который он записывал слова Фомина. — До одна тысяча пятьдесят седьмого года никто не наблюдал небесов? Или навь?

— Ходили всякие слухи, но никто всерьез их не воспринимал. Летающие тарелки, снежные люди…

— Все-таки слухи были, — удовлетворенно произнес библиотекарь. Затем встал, подошел к полке с цистами. — Я ведь не из досужего любопытства спрашиваю, доблестный рыцарь. Просто пытаюсь понять. Не сходятся у меня концы с концами. Не то чтобы совсем не сходятся, скорее, все время появляются новые концы. Лишние. Лезут и лезут. Позвольте познакомить вас с отчетом Ильзе. Это очень древняя рукопись, датируется приблизительно двухтысячным годом, и говорится в ней о Марсе. Сама рукопись хранится в Императорской библиотеке, ее скопировал по моей просьбе мастер Маар.

Фомин развернул свиток…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

(продолжение)

…Фомин развернул свиток…

1

— Еще два поворота, и станет легче, — разведчик остановился, подождал, пока Ильзе восстановит дыхание. Костюм «Б-3» — штука неплохая, но в узких лазах скорее помеха.

Вано и Тамара, сверяясь с жирокомпасом, рисовали карту. Остров Сокровищ, подумал разведчик. Пиастры, пиастры…

Наконец, пыхтение прекратилось.

— Вы карабин-то опустите, а то пальнет невзначай. Если кто и встретится, так сосунки. И вообще, они сзади не нападают.

Ильзе сделал вид, что не слышит. Конечно, после гибели отряда Зайцева нервы у всех раздерганы, но иметь в арьергарде напуганного стрелка — подарочек из того еще мешочка. Впрочем, это — данность. Еще одна данность, только и всего. В конце концов, между Ильзе и ним — двое. Хотя для «Тимура» что два тела, что пять… Мощные у нас карабины. Аккумуляторы бы им под стать делали…

Разведчик переключил фонарь на свет самый тусклый, экономный. Оно и полезней. С ярким-то еще белые мухи налетят…

Тоннель был узким, очень узким. Приходилось пригибаться, а порой и на четвереньки вставать. Ничего, жестоковыйных среди нас нет. Вымерли жестоковыйные. Как динозавры.

— Второй поворот, теперь свободнее станет.

Стены раздвинулись, ушли, тусклый свет не поспевал за ними, отчего тьма казалась еще гуще. Головастики в асфальтовой луже. И руки-ноги вот-вот застынут.

Разведчик выпрямился, потянулся — с хрустом, поверяя каждую косточку, каждую связку. Отозвались все — разнобойно, вяло, как уставшие новобранцы. Нехорошо. Ну-тко, повторим! Еще! И еще!

Наконец, хор стал стройнее, слаженней.

— Что это вы делаете? — Тамара смотрела на разведчика с удивлением. — Пещерную зарядку, комплекс разведчика номер четыре?

— Что-то вроде этого.

Она тоже помахала руками — так, за компанию, от избытка сил.

— Веселитесь? — Вано, с катушкой за спиной, был похож на гнома-переростка, перепрятывающего сокровища.

— Где вы? — подал с поверхности голос Миадзаки.

— Определяемся, — пробурчал Вано. — Попляшем, попляшем и определимся.

Тамара замерла, потом медленно выпрямилась.

— Куб семнадцать — двадцать три — четыре, — ответила она через минуту.

— Плюс-минус…

— Один и восемь.

— С такой погрешностью романисты рисуют карту клада, чтобы искать подольше, листажа ради. Пальцем в землю. — Вано явно сердился. На что? Вернее, на кого?

— С таким жирокомпасом спасибо что пальцем хоть в землю, а не в небо.

— Новые привезут, в лучшем случае, через два месяца. Нужно было цэ-калибровку тщательнее проводить.

— Цэ-калибровку я проводила, проверочное испытание жирокомпас выдержал. На поверхности. И вообще, браниться удобнее тоже на поверхности, — Тамара демонстративно отвернулась.

— Именно, — Ильзе надоело слушать препирательства. Милые бранятся, а посторонним в потемках блукать. Среди пиявок. — Вано, вы бы насчет иллюминации похлопотали.

— Ах да, — Вано забормотал в переговорник. — Сейчас, Сато запускает двигатель, — он установил «жирафу», выдвинул шею на три метра. Сводов не достал. — Подключаю.

Свет от «жирафы» — не чета коптилке.

— Это… Это… — Тамара вцепилась в локоть разведчика. — Этого просто не может быть!

— Интересно, правда? — разведчик осторожно высвободил руку.

Никто не ответил, ошеломление — полное.

Первым очнулся Ильзе…

— Почему вы не сообщили об этом сразу?

— Я сообщил, — спокойно ответил разведчик. — Иначе нас бы не было здесь — и сейчас.

— Хорошо, — Ильзе вдруг понял: напиши разведчик отчет поподробнее, то он, Ильзе, в экспедицию и не попал бы. Или попал, но шестым номером. — Наверное, вы просто не смогли рассмотреть как следует…

— Ясно дело — не мог. С моей-то коптилкой… — разведчик погасил фонарь.

— Это ведь не просто «пещера возможно искусственного происхождения». Это, бесспорно, артефакт, — Ильзе говорил четко, словно диктовал. Собственно, так оно и было — по кабелю и звук, и картинка передавались наверх, в краулер Миадзаки. Любой беспристрастный наблюдатель поймет — именно Ильзе первым понял, что они встретили сооружение странников. Возможно, оно так и будет названо — «зал Ильзе». Или «Станция Ильзе».

— Несомненный артефакт, — протянул Вано. — Артефактище.

Требовалось время, чтобы осознать масштаб находки. Была бы это плита какая-нибудь, скелет прямоходящего двухородового, наконец, ржавая шестеренка — сработали бы навыки. Шестеренки и прежде находили.

— Это станция метро… — Тамара сказала вслух то, что думали все.

— М-да… Определенное сходство, конечно, есть… — согласился Вано. — Станция «Киевская». Или «Рижская».

Свет «жирафы» отражался на мозаичных стенах, колоннах, сводах. Преобладали цвета лимона и охры.

— А вот и путь, — Тамара показала на желоб, гладкий до блеска, уходящий в тоннель.

— Рельсы, рельсы где? — Вано вдруг стало смешно. Надо же — выползет сейчас поезд, они сядут и поедем мы в Библиотеку имени Ленина. Нуль-пространство.

— Не следует ожидать полного сходства, — Ильзе не принимал шутливого тона. Неуместен он, такой тон, перед лицом глобального открытия. Перед лицом истории. — И торопиться с далеко — очень далеко — идущими выводами не стоит тоже.

— Никаких выводов, помилуйте. Просто — первое впечатление, — Вано совершенно не желал конфликтовать с начальником. Сегодня — начальник, завтра — большой начальник, послезавтра — царь и бог. — Вот у вас, — обратился он к разведчику, — первое впечатление какое… каким было?

— Первое? Хм… Испугался, что угодил к бабушке.

— Куда, простите? — Вано с разведчиками старался держаться предельно ровно. Всяко случиться может. У него самого бывший лучший друг оказался в разведчиках.

— Это предание такое, будто где-то в подземелье сидит бабушка-пиявка и нянчит бессчетных внучат. Или внучков?

— Брр, — передернула плечами Тамара.

— Не наводите панику, — однако Ильзе крепче сжал карабин.

— Никакой паники. Пиявицы под поверхностью нападают редко.

— Почему? — приободрился Ильзе.

— Не знаю. О них мы вообще знаем очень и очень мало. Как и об остальном.

— Кто мало знает, а кто мало говорит. Это разные вещи. Болтать обо всем…

— Да, конечно, — разведчик прошел вдоль зала. — Хотя, не исключаю, кроме того пути, которым мы прошли, есть и другие. И в них пиявицы как раз и гнездятся.

— Гнездятся?

— Ну да. Никаноров нашел гнездовье пиявиц в районе Большого Сырта, около полусотни малых особей.

— Что-то я ничего не слышала об этом, — Тамара любила поговорить о пиявках, пауках и прочей фауне, сидя в кают-компании, на базе, но здесь… Конечно, она не суеверная, но с разговорами можно и подождать. Сейчас дел невпроворот — произвести обмеры, хотя бы, запечатлеть поверхность, а времени мало.

— А чего кричать-то? Панику сеять, — Ильзе тоже не слышал, но не зря же призывали к предельной осторожности. Вот он и осторожен.

— Лупят их, лупят, а извести не могут, — пробормотал Вано.

— Кого лупят?

— Известно кого, пиявок.

— Ничего, весной проведут массовый отстрел… — утешил Ильзе. Вано — хороший исполнитель, преданный. Немного порассуждать любит, но немного — можно. Хуже, когда подчиненный молчит. Молчит, молчит, да и вымолчит этакое… хорошо, если в разведчики…

— На вашем счету уже есть пиявка?

— Есть, — Ильзе любовно погладил карабин. — Уложил штучку.

Эту «штучку» приписывали себе, по меньшей мере, полдюжины стрелков Станции Красной. Ее, ту пиявку, прозвали Дракулой, и не без причины: семнадцать пуль оказалось в теле, чья главная, последняя, решающая?

— Будем, товарищи, считать, что мы отдохнули, пора и поработать, — продолжил он и закинул, наконец, карабин за спину. — Тамара, Вано, подключайте периферию к жирокомпасу, будем снимать подробный план. Вы, э… товарищ, попробуйте пройти в тоннель, разумеется, осторожненько, недалеконько.

— Попробую, как не попробовать. На то мы и разведчики — пробовать.

Тамара посмотрела вслед удалявшемуся разведчику. Своих забот мало, можно подумать. Она подсоединила кабель к жирокомпасу, теперь он связан с вычислителем на краулере и, что бы ни случилось, данные будут сохранены. Вано носил по залу «жирафу», она помогала — то есть разматывала потихоньку кабель с катушки и закрепляла липучками к полу, чтобы не спутался. Тонкий, но очень прочный кабель. Прошлый век, конечно, но в марсианских пещерах радиоволны вели себя странно, порой — более чем странно. Концентраторы массы, магнитных и прочих полей, спорили одни до хрипоты, до пены, другие выявляли вредителей, третьи призывали объединить усилия и объединяли, но приборы, дважды проверенные, трижды модернизированные и четырежды опечатанные, наверху вели себя безупречно, а под поверхностью продолжали врать, причем всегда — по-разному. Поэтому самой точной считалась совсем уже рутинная работа, с помощью рулетки, рейки и теодолита. Это для тех, кто придет вслед. Может, для нас же — после утверждения комплексного плана обследования объекта Ильзе (в том, что именно так назовут этот зал, она не сомневалась. Если, конечно, со следующим отрядом не придет Рейтё. Но и тогда вряд ли, слишком уж расплодилось артефактов Рейтё — площадка Рейтё, водокачка Рейтё, ангар Рейтё… Наверху намекают на личную нескромность, Рейтё оправдывается энтузиазмом и настойчивыми просьбами сотрудников. Вот если бы можно было меняться — Ильзе — водокачку, а Рейтё — зал ожидания). Название выкристаллизовалось, и она произнесла его вслух.

— Зал Ожидания Ильзе.

— Что? А, это… Точно. Зал Ожидания и есть, — Вано прикрыл глаза, будто вспоминал что-то. — Нужно мне было на Таймыр, к Зубову. День в похожем зале прокуковал, ожидая попутки. И, странно, людей мало было, совсем мало.

Ильзе только кивнул. С понятием девочка, почувствовала название.

2

Разведчик неторопливо шел к черному проему туннеля. Нарушать священную заповедь разведчиков, будить тихое лихо не хотелось, да еще имея за спиной эту чудную троицу. С другой стороны, он достаточно пожил разведчиком, чтобы стать фаталистом. Достаточно — срок неопределенный, но семь месяцев — это семь месяцев. Вдвое больше средней продолжительности разведческой службы.

Сходство со станцией метрополитена было велико, но не абсолютно. Не было эскалаторов, ведущих к поверхности, не было рельсов, зато встречались не то скамьи, не то саркофаги — выросты из мраморного пола, на ощупь более напоминающие дерево, чем камень. Может, действительно, скамейка.

Он спустился в желоб, тянувшийся вдоль стены и уходивший во тьму тоннеля. Блестящий и с виду очень гладкий, он был совсем не скользким. Сила сцепления.

Разведчик наклонился. Действительно, гладко, до блеска, он увидел собственное отражение, искаженное, конечно, но отражение.

Чем ближе подходил он к черному провалу, тем медленнее становился его шаг. Естественное желание. Теперь еще и к темноте привыкнуть нужно, «жирафа», она же в тысячу свечей слепит. Те, кто на поверхности, думают — светит.

Постояв, он почти приноровился к сумраку. Человеческий глаз способен уловить единичный квант световой энергии, научно доказанный факт.

Он достал из нагрудного кармашка гриб, пожевал. Нужно будет еще поискать в Сырых Пещерах, полезный гриб, питательный для сетчатки. Жаль, пиявицы тоже его любят.

Квант, не квант, а кое-что он различал вполне отчетливо — безо всяких очков глаза стали видеть запредельные цвета, и оттого мир из черного стал многоцветным. Интересно кактусы проверить на компонент «Н». В смысле — ночное видение.

Разноцветья много, а смотреть не на что. Тоннель словно матовой бумагой выстлан, за исключением зеркального желоба, отблески «жирафы» вязли и исчезали. Интересное местечко. Не люблю интересные, люблю скучные. Чтобы шел-шел, ничего не нашел, никого не встретил. Ну, пока и не встретил, ни одной живой души на целых десять шагов вперед. А что на одиннадцатом, он и не старался угадать. Всему свои пределы — ночному зрению, родовому мужеству, видовому страху. Человек, он ведь существо боязливое, оттого и стремится врагов своих извести напрочь, срубить под самый корешок, чтобы впредь жить спокойно.

Он углубился достаточно для того, чтобы не слышать шума, а свет, если и долетал, то именно — квантами.

Тоннель постепенно уходил в глубину — не круто, едва-едва, где-то на градус-полтора. Никаких ветвлений, но он все-таки сделал метку на стене — «1КР» и стрелочку — разведчик, бывший когда-то Корнеем Ропоткиным, первая отметка от известного места, значит. Мелок хороший, светиться лет сто будет — для тех, кто умеет смотреть. Или фонарик включат, тоже

заметят. Нужно ведь и о людях подумать.

Значок он ставил каждые десять шагов. Стандарт разведчика. Чтобы не торопиться особенно. Туда опозданий не бывает. Хотя, говорят, там лучше, чем здесь. Значит, есть перспектива, вера в светлое будущее.

Неладное он заметил на сорок второй отметке. Неладное — это чужая метка и что-то еще. Метка светилась желтоватым светом, месячная.

Он подошел ближе — так осторожно, как только мог. «1025, СД». Сергей Дубинин. Разведчик, пропавший без вести второго декабря. Пропал-то он, наверное, раньше, просто второго декабря истек крайний срок возвращения. Бывало, конечно, что возвращались и пропавшие — вернее, зафиксирован единственный случай, с Берсеневым, но ему крепко повезло — он открыл колонию Манны Подземной, на ней и держался три недели, пока не срослись переломы. Но здесь — никаких надежд. Под меткой лежало то, что некогда принадлежало Дубинину — одежда, медальон, кислородная коробочка, маска и сабля, лежало так, словно хозяин, изголодавшийся по морю, остервенело срывал их с себя, стремясь поскорее погрузиться в теплые воды. Или дорвавшийся до борделя ударник труда.

Он начал перебирать все известные ему напасти, способные извлечь тело подобным образом. А чего и перебирать-то? Не знает он, не знает.

Плохо.

Хотя бы направление вычислить, понять, догнало ЭТО Дубинина или встретило. Где опасность? Хотя, конечно, месяц прошел…

Он перебирал одежду. Обыкновенная, старая, потрепанная. Никаких следов крови или иных биологических жидкостей на глаз не определялось. А определялся — он включил фонарь, еле-еле, светлячок в тумане, — определялся черный порошок. Очень черный и очень легкий — он разлетался от движений разведчика — при здешней-то атмосфере.

Порошка оказалось мало, горсть, ну, две. Был он немаркий, перчатка после прикосновения осталась прежней.

Что-то новенькое.

Он выпрямился, замер. Нет, ничего даже не показалось, просто внутри заныло противно. У одних от страха сердце колотится, волосы дыбом встают, а у него вот ноет. Парасимпатическая система. Хорошо, хоть до медвежьей болезни не доходит. Хотя случалась и болезнь…

Он стоял недвижно минут пять, зная, что это не даст почти ничего. Врожденные инстинкты здесь обманывают, за ним ведь не человек охотится, не волк. С другой стороны и он тоже не укладывается в инстинкты местной фауны.

Медленно пошел он дальше. Немножко пройдем, а потом — назад.

Теперь он ставил свои знаки под Дубининскими, идя вдвое медленнее против прежнего. Вот дойдет до сотой отметки и повернет назад.

Не дошел.

Позади раздался выстрел, другой, третий…

3

Вероятно, придется за него просить.

Ильзе с неудовольствием смотрел вслед удалявшемуся разведчику. Просить не хотелось, это значило некоторым образом связать свое имя с именем разведчика.

Но и не просить было бы плохо — и для положения, и вообще…

Разведчик скрылся в темном провале тоннеля.

Ильзе перевел взгляд на Тамару с Вано. Те снимали трехмерный план Зала. Следовало подойти, дать какое-нибудь указание, но ничего в голову не приходило. В конце концов, он не топограф. Его очередь, как ученого, наступит чуть позже. Хотя… Нет, разумеется, необходимо уже сейчас составить впечатление — хотя бы и неопределенное, рой гипотез. Созвездие гипотез, поправил он себя. Методология современной науки требовала охвата всестороннего, полного, мозговой штурм.

Ну, с мозгами-то у нас ничего… Даже хорошо…

Ильзе медленно шел по залу. Антропоцентрические идеи сами лезут в голову, но нужно представить себе и иную точку зрения. Для объемного видения. Ну, например…

Ничего особенного в голову не приходило. Можно, конечно, потрясти мешок. Что выскочит из головы первым, то и схватить… лепрозорий, например. Почему лепрозорий? А собирались здесь больные и зараженные особи, собирались и…

Что — и?

Наличие только одного пути говорит о том, что место это — не проходной двор, а, скорее, склад. Кладовочка, как у хомяка, — название показалось удачным. Он закинул карабин за спину, вытащил из планшета блокнот с карандашом и записал: Кладовочка, Зал Ожидания — тут он поставил вопросительный знак, лепрозорий — здесь два вопросительных знака. Пока и хватит, до новых фактов. А их, фактов — только нагнись.

Он в самом деле нагнулся. Мрамор или что-то очень похожее. Но где пыль? Выглядит так, будто только что провели уборку перед визитом чрезвычайного инспектора.

Ильзе пошел вдоль стены, противоположной той, где работали Вано с Тамарой. А хорошо, что он решил сам возглавить экспедицию. Чутье, предвидение, интуиция — называйте, как угодно, но факт остается фактом — он очередной раз оказывается в нужном месте в нужное время.

Очень нужное время, нужнее не бывает. Земля разочаровалась в Марсе, поток средств за последние три года и уменьшился втрое. Девять десятых времени уходило на поддержание жизнедеятельности, при том что стандарты неуклонно снижались. Все меньше воды, даже вторичной, да и с едой… Правда, удалось культивировать манну, но вкус у нее… И все-таки, не будь манны, жилось бы много хуже.

Щель в стене он заметил именно потому, что задумался, задумался и встал. Была она почти незаметной, но Тамара передвинула «жирафу» и узор на стене изменился. Чуть-чуть, но он заметил.

Ильзе провел рукою. Да, действительно, часть стены слегка выступала, на сантиметр, даже меньше. Дверь! Это дверь! Вернее, нечто, весьма напоминающее дверь, поправился Ильзе. Никто не увидел, он увидел.

Подумав немного, он позвал ассистентов. Не то что бы Ильзе боялся, будто Тамара с Вано сами что-нибудь найдут, но все-таки, все-таки.

— Очень, очень любопытно, — зафиксировав находку, Вано постучал костяшками кисти по поверхности. Если и была пустота, так запросто не простучишь. — Попытаемся открыть?

— Попытаемся, — согласился Ильзе.

— Тянуть или пихать, вот в чем вопрос, — шутливостью Вано пытался скрыть волнение, но удавалось плохо. Действительно, очень похоже на дверь, и что за ней?

— Тянуть, — Тамара прикрепила к поверхности тросик с липучками. Прочность на разрыв — десять тонн. Откуда им взять такое усилие…

— Погодите, — Ильзе умерил пыл ассистентов. — На поверхности нас слышно?

— И слышно, и видно, — отозвался Миадзаки. — Запись идет на два аппарата, потому не волнуйтесь, работайте спокойно.

— Мы постараемся, товарищ Миадзаки, — заверил Вано.

— Я в этом совершенно уверен, Вано-сан. Как и в том, что в следующий раз ты будешь сидеть у самописцев, а я буду там, внизу.

— Будешь, будешь, потерпи…

— Давайте не отвлекаться, — Ильзе и вообще-то не любил пустых разговоров, а эту запись уж точно будут смотреть и смотреть.

— Слушаюсь, — Вано чуть было не ляпнул «все тут будем» и был рад, что шеф вовремя оборвал. Миадзаки порой шутки понимал, а порой — нет, и никто не знал, какая фаза у него в данный момент.

Второй конец прилепили к полу.

— Может, подождем разведчика? — спросила Тамара. — Мало ли что…

— Сейчас его присутствие необязательно, — отрезал Ильзе. Не то что бы он был против, нет, наоборот, но теперь, после Тамариного «мало ли что» заминка могла быть истолкована как неуверенность в собственных силах. Да и что такого может разведчик, чего не может он, Ильзе? Как там у Буссенара? Проводник-индус приводил героя к логову тигра, но главная работа падала все-таки на героя. Иначе каким бы он был героем?

— Все должны быть предельно внимательны и осторожны. Тамара становится слева, Вано справа, я по центру. Оружие с предохранителя снять. Дверь раскрываем с усилием в сто килограммов. Свет направить на объект.

Они встали по диспозиции. «Айне колонне марширт», мелькнуло в голове у Ильзе. Ничего, ничего, порядок еще никогда, да и никому не вредил. Вано запустил «мураша», маленькую лебедочку, пропускавшую через систему блоков тросик, прикрепленный к двери. Проигрываем в расстоянии, выигрываем в силе. Ну, в расстоянии-то проигрываем, кто спорит, до Земли сейчас двести миллионов пустых верст. А вот насчет выигрыша в силе… Самое время выиграть. Хоть что-нибудь.

Трос натянулся, липучки держали мертво.

— Не поддается, — пробормотал Вано.

— Увеличьте усилие до ста пятидесяти килограммов.

Вано повернул регулятор «мураша».

Может, действительно, не тянуть, а толкать?

Но тут плита подалась и повернулась, повернулась, как самая обыкновенная дверь, на вертикальной оси.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

(окончание)

4

Пуля, выпущенная из карабина «Тимур», в условиях марсианской атмосферы за первую секунду пролетает тысячу семьсот пятьдесят метров и совершает за это время три тысячи триста оборотов вокруг своей оси. Если встреченное препятствие содержит в том или ином виде воду, происходит пробой звукового барьера, что ведет к гомогенизации всех водосодержащих структур. При дальнейшем снижении скорости пуля распадается на двенадцать сегментов-лепестков, которые, продолжая вращательное движение, расходятся радианом в 45 градусов, оставляя за собой то, что в обиходе называется фаршем. Сконструированный для поражения некробиотических структур, «Тимур» применялся и в условиях марсианской колонии, поскольку обычное стрелковое оружие оказалось малоэффективным против представителей марсианской фауны.

Сейчас Ильзе выпустил в образовавшийся проем все пятнадцать пуль менее чем за шесть секунд.

— Стреляйте! Стреляйте же, — кричал он, дрожащими руками меняя магазин.

— Куда? — Вано крепко держал револьвер обеими руками, но цели — не видел. Хотя после «Тимура» его пукалка — что одеколон после бритья.

— Дракон! Вы что, ослепли? — наконец, магазин встал на место.

— Я ничего не вижу, — твердо сказал Вано.

— Он ушел, ушел вглубь!

— И я не видела, — подала голос Тамара.

— Смотреть, смотреть нужно было!

— Я смотрю…

За дверью в криптоновом свете «жирафы» виднелся коридор. Самый обыкновенный коридор, уходящий вдаль. Стены уже не мозаичные, а выложены одноцветными шестиугольниками. Никакое существо укрыться здесь просто не могло, но…

Ильзе вызвал Миадзаки:

— Эй, поверхность, что видели?

— Все видели, все слышали, все записывали.

— Дракона, дракона зафиксировали?

— Нет, Ильзе-сан. Возможно, неудачное расположение камер тому виной, но никого, кроме вас, мне увидеть не удалось.

— Повторите запись в замедленном режиме.

— Слушаюсь, Ильзе-сан.

Насчет неудачного расположения камер Миадзаки сказал не подумав. Стояли они на «жирафе» так, что обеспечивали практически круговой обзор в разрешении одна минута, и по фронту — одна десятая минуты. А фронтом как раз и являлась дверь и прилегающее к ней пространство.

— Извините, Ильзе-сан, камеры не зафиксировали присутствия других существ. Только…

— Только?

— Только ваше месторасположение в поверхностной системе координат вдруг сместилось на… на сорок восемь метров. Сместилось, а через три с половиной секунды вернулось на прежнее место.

— Ага, — иного слова у Вано не нашлось. Конечно, в очередной раз все спишут на неполадки приборов. Бритва Оккама. Если какое-либо явление можно объяснить неполадкой прибора — объясняйте именно неполадкой прибора. В другой раз просите новый. И ремонтируйте, ремонтируйте, ремонтируйте старые.

Они стояли, не зная, что делать дальше. Ильзе растерянно смотрел то на подчиненных, то на открывшийся коридор.

— Но я видел… Сразу после того, как открылась дверь.

— Мы не видели. И оптика не видела.

— Оптика… Мало ли мы знаем фокусов и оптики, и прочей техники, — но говорил он без напора, устало. Оправдываясь, словно и не начальник.

— Тогда где он, дракон? — спросила Тамара. Она в отряде была вторым номером, и потому состояние Ильзе ее не просто интересовало — задевало. Задевало непосредственно и сильно.

Давало шанс.

— Не знаю. Ускользнул туда, — Ильзе повел карабином в сторону коридора.

И Тамара и Вано проводили ствол взглядом.

— Разведчик, — пробормотал Вано.

— Что?

— Разведчик возвращается.

Долгое время спорили, какой стиль бега лучший для Марса — кенгуру или бекаса. Разведчик явно предпочитал бекаса, и казалось, что вместо ног у него колесики. Шустренькие такие колесики. Вано даже позавидовал. Надо бы и самому поддерживать форму, только вот когда тренироваться? Во сне разве…

— Я не опоздал?

— Самую малость, — ответила разведчику Тамара. — Тут дракон являлся избирательно. Ильзе видел, остальные, включая технику — нет.

— Вы… Вы видели дракона?

— Да, — буркнул Ильзе. Он чувствовал себя Галилеем перед судом инквизиции. «А все-таки она вертится».

Дыхание постепенно возвращалось к разведчику, и синева лица сменилась бледностью, бледностью, заметной даже в бодрящем свете «жирафы».

— Какого дракона?

— Что значит «какого»?

— Я неверно выразился, — поправился разведчик. — На какого дракона он походил — на западного — мощная тварь, динозавр, или на восточного — длинная змея с крыльями?

— А… — задумался Ильзе. — Понимаете, он так внезапно выскочил, и ракурс… Скорее, на восточного. Змея… или гигантская гусеница, покрытая щетиной, волосками… голова, особенно у пасти, усеяна такими… отростками… или щупальцами… словно медуза-горгона…

— И вы в него стреляли? — в голосе разведчика слышалось неприкрытое восхищение.

— Да. Пуля в пулю. Но он ушел…

— Послушайте, — Тамара нетерпеливо перебила Ильзе. — Мы, по-вашему, временно ослепли, раз ничего не видели?

— Вы нашли замечательное определение: «временно ослепли», — разведчик почти отдышался. — Знаете, как уж или удав гипнотизируют добычу? Они настолько сливаются с местностью, что мозг лягушки не воспринимает их, а видит только движение язычка, который кажется лакомой добычей — и лягушка сама лезет в пасть.

— Спасибо. Значит, я — лягушка-квакушка.

— Скорее, царевна-лягушка, — галантно возразил разведчик.

Вано эти разговоры не нравились. Понятно, что разведчик старается подслужиться к начальнику, но останется ли Ильзе начальником? Не похоже. Человек, на которого кидаются драконы…

— Я не специалист по удавам, но никогда не слышала о загипнотизированных объективах. Миадзаки ничего не видел, на лентах ничего не записано…

Действительно, наверху у Миадзаки стояли старые рекордеры, ленточные. Он, Вано, их сам чинил не раз. И не два. Но дело не в рекордерах, а в том, что Тамара, похоже, оставалась вторым номером. Ему-то все равно, а ей — нет. Хотя оставаться под командой свихнувшегося Ильзе, готового палить в призраков, — радости мало.

— И я тоже не заметил никаких признаков присутствия каких-либо существ.

Тамара благодарно взглянула на Вано.

— Обычно дракона видит один человек из группы, поскольку считается, что появление его относится к особого рода феноменам, скорее ментального, нежели физического характера, — уклончиво ответил разведчик.

Ага, разведчик тоже считает, что у Ильзе в голове закоротило, только выражается мудрено. Ну, понятно. Действительно, не вязать же начальника. Будь кто другой… Вано представил, что свихнулся разведчик. Нет, тоже не особенно и свяжешь. Начнет саблей махать… Все-таки у разведчика нет ствола, потому он менее опасен. А вот Ильзе…

— То есть мне это привиделось? — Ильзе на кривой не объедешь. И не обойдешь.

— Скорее — открылось. Это сродни шестому чувству, интуиции…

— Тогда, может быть, вы скажете, что означает сие видение? — Тамара не хотела отдавать инициативу.

— Не знаю. Просто имеются описания подобных случаев. Дважды на Венере, один раз на Весте и один раз на Мимасе.

— Какой-то межпланетный дракон получается, — Тамара злилась все больше и больше.

— «Ovidium Dauge», — вспомнил Вано. — Но ведь это легенда.

— Да, — согласился разведчик.

— Вот что, — решительно произнесла Тамара, — давайте-ка посмотрим, куда уполз ваш дракон. Пятнадцать пуль — хорошая порция для любого дракона. Тем более — восточного.

Ильзе ирония не нравилась, но он предпочел ее не замечать.

Действительно, может, уполз дракон и где-нибудь лежит, подыхает. Ментальный, ха! Моментальный, так будет правильнее, а он единственный, кто среагировал.

— Мы пойдем обследовать коридор, — уверенность, по крайней мере, внешне, вернулась к нему. — Впереди — я, за мной — разведчик, третий — Вано. Вы, Тамара, остаетесь здесь, так сказать, обеспечиваете тылы.

Это была месть. Дракон или не дракон, но что-нибудь они вполне могут найти. Может быть, даже нечто-нибудь. Но Тамара при том присутствовать не будет.

— Я бы хотела… — начала она, но Ильзе оборвал:

— Потом, милочка, потом.

— Потом не получится, — разведчику предложение Ильзе не понравилось. — Одного человека оставлять здесь нельзя.

— Вы же были здесь один, — возразил Ильзе.

— Ну, если она зачислена в разведчики…

— Хорошо, пойдете с нами, — Ильзе почувствовал, что переборщил. Не было у него таких прав — в разведчики зачислять. За самоуправство могут и самого того… зачислить.

— Минуту, — попросил Вано, — я только «мураша» отцеплю.

Ушло у него, конечно, больше — минут пять. Все это время Ильзе что-то бормотал сквозь зубы, нетерпеливо посматривая на окружающих. Нет, с ним явно что-то не в порядке.

— А «жирафу» здесь оставим?

— Нет. Приведите аппарат в походное положение.

Еще пять минут зубовного скрежета.

— Готово, — наконец доложил Вано.

— Тогда займите свое место в колонне.

О притолоку не ударишься, дверь высокая. А коридор за ней, если, конечно, уместно говорить о коридоре, — еще выше, в два роста. Под ногами тот же мрамороподобный материал, стены также облицованы похожими на мрамор шестиугольными пластинами, прочно, без зазоров, подогнанными друг к другу и переходящими в сводчатый потолок.

— Он очень метко стрелял, — вполголоса сказал разведчику Вано.

— Что?

— Нигде нет следов пуль.

— Нет, — согласился разведчик и поставил значок на стене.

— Зачем это?

— Привычка, дурная привычка. Прежде каторжникам приковывали к ноге ядро. Отбыв наказание или бежав, они всю оставшуюся жизнь приволакивали ногу.

— Не понял, причем здесь ядро.

— Да это я так… Кстати, вот и пуля.

— Где?

— А вот, — разведчик показал под ноги. — Выбилась из сил. Изнемогла.

Вано наклонился. Пуля, действительно, просто лежала. Не новенькая, все-таки через ствол прошла, но не распустившаяся.

Действительно, летела-летела и села.

Чуть дальше валялись и остальные.

— Чертовщина, — Ильзе едва не упал, но, взмахнув карабином, удержался на ногах. И от выстрела — тоже.

— Эй, внизу, я теряю, теряю вас! — сквозь треск в наушнике пробился голос Миадзаки.

— Как это — теряешь? — Вано невольно обернулся. Провод исправно сматывался с катушки, неоновая лампочка исправно тлела, сообщая, что линия не порвана.

Но теперь ответом был только треск.

— Миадзаки! Миадзаки!

И треск пропал. А потом погас светильник — мгновенно, разом.

— Что там у вас? — голос Ильзе в темноте напугал — громкий и злой.

— Техническая неисправность. Нет связи с поверхностью.

— Причина?

— Не знаю. Возможно, что-то наверху, у Миадзаки. Или обрыв кабеля, — последнее Вано сказал так, наобум. До сих пор кабель был самой надежной частью связи — его и топором не перерубишь. Но все когда-нибудь случается впервые.

— Включайте фонари, только экономно, — распорядился Ильзе.

— Лучше бы по очереди, — предложил разведчик. — Мало ли что, путь хоть и обратный, но…

— Вы предлагаете идти назад? — искренне удивился Ильзе.

— Конечно, — еще искреннее ответил разведчик.

— Нет, нет. Во всяком случае, не сразу. Пройдем еще немного, осмотримся…

— Обратный путь, знаете, не легок…

— Ничего, я на вас надеюсь.

Странно, но в полумраке коридор казался бескрайним, бесконечным. Вход отдалился не на метры — на жизни.

Все это от гипоксии плюс усталость плюс темновая астения.

Нехорошо. Такой шанс — открыть нечто, стоящее каравана с Земли. А караван — это новое оборудование — и места для возвращения на Землю.

Вано знал, что на Землю вернется едва ли десятая часть, остальных ждет Луна. Он, впрочем, не прочь остаться и на Марсе, ведь кого-нибудь да оставят, хотя бы на две старейшие базы.

Они дошли до поворота, крутого, почти прямого. Что дальше? А дальше от коридора разбегались другие ходы — с дверями открытыми, полуоткрытыми и закрытыми, но открывающимися от обыкновенного, ручного усилия. Они шли, только заглядывая внутрь и видя те же переходы, переходы. Лабиринт.

Разведчик прилежно рисовал значки, Ильзе еще пару раз требовал связи с поверхностью, но тут Вано был бессилен, хотя по-прежнему сматывал с катушки нить, надеясь, что неисправность — наверху и Миадзаки чудом сумеет ее исправить. Чудом — потому что у того не было ни диагностических приборов, ни инструментов, ни запасных блоков. Все, что Миадзаки мог — это постукивать по корпусу умного ящика. Вероятность починки таким способом — корень квадратный из минус единицы. Для Марса это привычный шанс.

Наконец, они открыли дверь, за которой было что угодно, но не коридор.

Пространство внутри загромождено вдоль и поперек трубами, лианами, шлангами, — все зависело от угла зрения и фантазии.

— Я настоятельно советую начать возвращение, — разведчик говорил просительно (а, собственно, как он мог еще говорить?), но чувствовалось — не отстанет.

— Уже начали, — отмахнулся Ильзе. — Вот только этот объект осмотрю.

— Тогда хотя бы выключите фонарь.

— Шутите?

— Здесь могут водиться белые мухи.

— Что за мухи?

— Белые. Из доклада Кауфмана.

— А, вы об этом… Легенда, бред умирающего.

— Я их и сам видел однажды.

— Ну, вы, разведчики, чего только не видите. Удивительно, как и целы остаетесь.

— Сам удивляюсь, — согласился разведчик, но от входа отошел подальше. За ним попятился и Вано, и, поколебавшись секунду — Тамара. И без того материала достаточно, куда же больше?

Но Ильзе вошел в раж. Ему казалось, что следующая находка будет весомее, значимей, и всю славу может получить другой, счастливчик, пришедший на готовенькое. А за ним останется репутация человека, остановившегося в шаге от величайшего открытия. Ему нужен успех, не маленький, значимый для сотни-другой специалистов, а такой, чтобы прогреметь на весь Марс, нет, больше — Землю. Кем был Рейтё до того, как отрыл Карьер? Человеком, которого знали дюжина сослуживцев. Для руководства же он оставался «эй, как вас там…». А теперь — начальник Базы, ежегодно летает на Землю, перевел туда семью и готовится там, на Земле, сменить Амбарцумяна, директора Института Марса. Случай? Нет, Рейтё шел к нему каждодневно. Могло ли не встретиться ему Колесо? Да, могло и не встретиться. Но мог ли Рейтё, найдя Колесо, не отыскать Карьер? Вот это уже вряд ли. Он, Ильзе, должен отыскать такое, что превзойдет все находки. Выпал случай — так держи, держи его, как того тигра. Пусть он кидается на кого угодно — ты, главное, не выпускай хвост.

Он мог приказать идти вперед разведчику. Да что разведчику — каждому бойцу своего отряда. Именно — бойцу, ведь Марс — это передовая науки. Только ведь

В бой идет отряд,

Командир впереди,

Алый бант горит на груди…

Ильзе включил фонарь на полную мощность. Белые мухи, как же. Что он во тьме увидит?

Луч упирался в переплетение серых лиан, стволов, стоек и труб. Теплица. Или джунгли, только засохшие, как засыхает фикус в пустой, покинутой квартире.

Гербарий народного правосудия.

Давно уже Ильзе не чувствовал легкости Марса. Привык, примерился, это в первые дни скакал козлом. Но сегодня он ощутил гнет. По возвращении на Землю, говорят, первые месяцы не сколько ходишь, сколько годишь… шагнул — и отдыхаешь, дух переводишь. Все втрое тяжелей кажется — и ходьба, и работа, и просто жизнь. Сейчас — словно Земля.

Но отступать не пришлось, не пришлось и сражаться. Пропал подвиг. Он, Ильзе, от подвигов не бегает, а это главное. Для самого себя главное.

— Никакой активности не наблюдается. Во всяком случае, на первый взгляд, — сообщил он. Голос хриплый, пересохший. Ничего удивительного, атмосфера такая.

— Мне присоединиться? — спросил разведчик.

— Нет нужды. Следите за флангами, — какие фланги? как за ними следить? Но прозвучало хорошо.

Ильзе дошел до противоположной стены. Окошко, круглое окошко. Иллюминатор. Он потрогал. Похоже, стекло.

— В стене определяется отверстие округлой формы диаметром двадцать сантиметров, заполненное прозрачным материалом, — ему и самому не понравилась суконная речь, но — так будет правильно. Не визжать, не захлебываться от восторга. Спокойный, деловой анализ.

— Вижу рядом прямоугольное отверстие. Дверь, конечно, дверь… — он позабыл разом все правила. — Бред какой-то…

На двери была надпись. Никаких иероглифов или клинописи. Обыкновенные буквы. Кириллица. «Лаборатория № 2».

— Идите сюда, ко мне, — позвал он севшим голосом.

Вот тебе и открытие. Нашли старую базу. Просто забытую старую базу — и все. Почести… Земля… Он чувствовал себя гелиевым баллоном, вдруг налетевшим на колючку.

— Да… — потянул разведчик.

— Это… Это наша база? — Тамара смотрела недоверчиво. — Старая база?

— Можно и так сказать.

— А как еще? — Ильзе опустил руки — буквально. Карабин вдруг показался тяжелой и бесполезной штукой.

— Идем дальше, — разведчик не торопился отвечать.

— Идем, почему нет, — но Ильзе не шевельнулся. Устал он. Устал.

Разведчик толкнул дверь. Потом приналег. Нехотя, со скрипом она отворилась. Скрип больше чувствовался — плечом, отдавая в зубы. Особенности марсианской акустики.

— Конечно, старая база, — Вано оглядел помещение. Столы, стулья, бумага.

— Не просто старая. Очень старая, — разведчик подошел к висевшему на стене календарю. Подумать только, отрывной календарь!

— Пятнадцатое сентября одна тысяча девятьсот тридцать третьего года.

— Что? — Ильзе не подошел — подбежал.

Все четверо они стояли перед календариком.

— Шутка. Шутники здесь были, вот…

— Давайте посмотрим остальные бумаги, — предложил разведчик.

Чем хороша марсианская атмосфера, так это тем, что ничего здесь не гниет. А маски хорошо защищают от пыли.

Все документы были датированы тридцать третьим годом. Нет, не все — были и тридцать вторым и даже двадцать девятым. Самые обыкновенные документы — еженедельные планы, отчеты, служебные записки, журналы наблюдений. Но всего поразительнее оказался плакат. На плакате изображен был юноша, почти ребенок, в окружении седобородых старцев. «Император Александр IV под мудрым руководством Радетелей России».

— Шутники зашли слишком далеко…

Из помещения выходило еще две двери. Одна шла в меньшую комнату, похоже, в кабинет. Другая — в коридор. И коридор пересекался скальной породой.

— Обвал?

— Что же мы нашли? — Вано потерянно стоял перед серой, ноздреватой стеной.

— Полагаю, это — следы Странников.

— Причем тут Странники? Какое они имеют отношение к тридцать третьему году?

— Вы видели котенка, пытающегося поймать собственный хвост?

— Странники — это хвост?

— Скорее, котенок. А хвост — мы.

— Нет, погодите, погодите, какой хвост? Какие странники? — Вано потряс головой. — О чем это вы?

— Да так… Мысли вслух… Теория множественности миров Джордано Бруно подразумевала не сколько инопланетные, сколько земные цивилизации… Смертьпланетчики пробивают дыры в иные миры… И это — одна из дыр.

— Множественность… То есть…

— Распалась связь времен… У нас будет время подумать. Масса времени… — Разведчик выхватил саблю, коснулся ею плеча Вано. — Сим посвящаю тебя, о Вано, в ряды разведчиков, людей пытливых, отважных и бесшабашных…

— Прекратите балаган, — оборвал разведчика Ильзе. Ему почему-то не хотелось ни слушать, ни видеть происходящее. Да не почему-то, просто…

— И тебя посвящаю, о Ильзе… И тебя, Тамара. Добро пожаловать в отряд разведчиков!

— Действительно, что за комедия? — Тамара хотела отстраниться, но разведчик успел положить пятнашку.

— Ритуал, — вздохнул разведчик. — Просто ритуал. Вас теперь ведь зачислят добровольцами.

— Почему?

— Ну, сами должны понимать… Лучше в разведчики, чем на костер… Увидите много интересного… может быть…

— Не городите ерунды, — оборвал его Ильзе. Как, его — в разведчики? Это мы еще посмотрим. Он, Ильзе, не пилот какой-нибудь, а служащий одиннадцатой категории. Такими не бросаются. Он пригодится…

— Да, не говорите ничего Миадзаки, — скомандовал он.

— Не скажем, — разведчик опять посмотрел на Ильзе с уважением. — Конечно, не скажем…

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Я не знаю, — Фомин отложил пергамент. — Не знаю. В мое время… то есть перед отлетом «Королёва» на Марсе вели поиск разведчики, но они были героями. Стать разведчиком мог далеко не всякий, пробивались лучшие из лучших, элита — как сейчас в рыцари. Перебои со снабжением — да, случалось. Земля, она далеко от Марса. Имена Ильзе и… как его там… Рейтё мне ничего не говорят. Никакого Александра Четвертого в тридцатых годах — в одна тысяча девятьсот тридцать третьем году — не было. Датировать рукопись не могу, считать документальной тоже.

— Не считать документальной? А какой?

— В двадцатом и двадцать первом веке — во всяком случае, до нашего полета — многие писали так… для развлечения. Выдумывали, сочиняли.

— Сочиняли? — Бец-Ал-Ел уважительно покачал головой. — Да, могучие были люди. Каким богатством, какой щедростью должен обладать человек, чтобы тратить свою ментальную энергию на сочинение! Измыслить целый мир! Воистину, то было время титанов.

Фомин за уважением расслышал насмешку. Летописцу, ученому, да просто занятому человеку сочинители кажутся либо циничными скоморохами, за медяки потешающими публику, либо не выпавшими из детства чудаками. Настоящие странники-сказители поют правду, одну правду и ничего, кроме правды.

— С другой стороны, многие сведения оставались достоянием специалистов. Я не криптоархеолог и не следил за марсианской разведкой. Меня больше интересовали дальние полеты. Рейс к Урану, например. Или испытания пространственного двигателя.

— Время титанов, — повторил Бец-Ал-Ел. — Обретем ли мы когда-нибудь утерянную силу?

Вопрос явно не требовал ответа.

Фомин и не ответил. Встал, подошел к гравюре, висевшей на стене. Изображен был на гравюре Замок — тот же остров, те же очертания, но только немного пониже и стены, и башни. Москва тоже не сразу строилась, Кремль в шестнадцатом веке был куда меньше Кремля века двадцатого. Но здесь, конечно, не Кремль: чтобы не спутали с каким-нибудь другим замком, нарисована была лента с надписью «T’Ver, Anno 5004».

— Таким был замок почти пятьсот лет назад, — пояснил Бец-Ал-Ел. — Гравюра руки Ум-Шила, победителя драконов, тридцать четвертого барона Т’Вер. Ум-Шил передал Замок своему сыну, а сам стал отшельником в Шииловском лесу.

— Замечательно! — искренне ответил Фомин.

Барон сумел на гравюре показать не только замок. Еще страх. Еще тоску. Еще обреченность. Хотелось бежать отсюда, бежать без остановки — куда угодно. Хоть и в лес.

Он хотел расспросить мага о бароне, но помешал слуга.

— Баронесса зовет своего мага.

— Спешу на ее зов. Для того нас, магов и грамотеев, и держат. Надеюсь, нам еще удастся побеседовать, — Бец-Ал-Ел любезно поклонился Фомину.

— Надеюсь, — в тон ему ответил рыцарь.

— Баронесса просит доблестного рыцаря подождать ее здесь, — продолжил слуга, обращаясь теперь к Фомину. — Она только отдаст необходимые распоряжения.

Фомин вернулся к гравюре.

Рыцарь-послушник оторвался от манускрипта. Прочитал. Или кончилось действие заклинания тишины — выдохлось, отпала нужда.

— Удивительно, как много знал черный мудрец Кии-Н’Га о Силах Тьмы. Но вряд ли его знание поможет мне, — ищущий И-Гор с сомнением смотрел на Бец-Ал-Ела.

— По-прежнему в тумане? — поинтересовался Фомин.

— В черном тумане на дне глубокой пропасти посреди безлунной ночи, — несколько витиевато выразился рыцарь-послушник. — Устал, словно день верхом на коне скакал, а что сделано? Ничего. Прочитал свиток.

— Вы еще думали, друг мой, — утешил Фомин.

— Если бы думал… — рыцарь встал, прошелся по залу. — Думать, делать выводы — какое счастье. А я блуждаю с повязкой на глазах, не решаясь ее снять.

— Почему же не решаетесь?

— Страшно, доблестный рыцарь. Очень страшно. Вырасти с сознанием, что живешь если не в добром, то все-таки своем мире, и вдруг очутиться среди чудовищ… — он тоже остановился перед гравюрой. — Замок… Здесь я родился, здесь рос… Рос-рос, и вырос…

Гравюра произвела впечатление и на него. Рыцарь задумался, погрузился в воспоминания. Верно, о счастливом детстве.

Конечно, о счастливом. За стенами замка Т’Вер можно было не бояться налета мутов или рейда завистливого соседа — и так много поколений подряд. Безопасность — она как воздух, пока постоянна, ее не видишь и не ценишь.

Фомин вспомнил историю княжества Роо-Неж. Теплая, жирная, отзывчивая земля, смирный народ, просвещенный князь — а теперь лишь жалкое племя лесовиков прячется среди развалин…

Значит, астероид… Версия Земли. Небесы утверждают совсем другое. Даже не утверждают, нет, это было бы слишком сильное выражение, а небесы о Земле говорят отстранено, с брезгливым равнодушием. Равнодушно и сказали, мол, изгадилась Земля, оттого-де и соскользнула кора, съехала. Гренландия с Антарктидой переместились в экваториальную зону, запустился процесс самоочищения. Теперь всё в воле землян — летать, ползать, зарываться вглубь. Небесы идут своим путем, мир безграничен, прах к праху, свет к свету.

Идут. Но далеко не ушли. Околоземные станции, три поселения на Луне, два — на Марсе. Кажется, есть колонии и в поясе астероидов, но именно что «кажется» — никакой точной информации, увы, нет. Они, экипаж «Королёва», посещают только станцию «Восток». Хорошая станция, на геостационарной орбите, населена приблизительно (даже очень приблизительно) тремя тысячами далеких потомков землян. «Восток» поставляет остальным колониям трансурановые материалы. Берут их снизу, откуда ж еще. С Земли. Сами спускаться брезгуют. Или просто не могут — сотни поколений, взращенных при слабенькой искусственной гравитации, кое-что подрастеряли. Здесь они бы чувствовали себя медузами, выброшенными на скалы. Прежде посылали големов, роботов-марионеток, но супротив человека они не переговорщики. Из могильников големы могут качать всякую гадость (что нам смерть, немцу радость, вспомнилась древняя пословица), но интриговать — никак.

Люди любят общаться с людьми, небесы с небесами, а с железками пусть кузнечный молот толкует.

Они, экипаж «Королёва», оказались удачными посредниками. За пятнадцать лет заключено контрактов больше, чем за предыдущее столетие. «Восток» пристроил новое крыло, душ этак на двести. «Королёв» получил новый катер, старый-то совсем прохудился, ну, и всякую полезную в рыцарском деле мелочь. В новом доме всяк гвоздик дорог.

— Я, кажется, начинаю догадываться, — рыцарь-послушник оторвался, наконец, от гравюры. — Но это настолько… настолько невероятно! Нужно просмотреть Summa Sumarum. Как только прежде я не обращал на это внимания?

— Summa Sumarum?

— Расходные книги Замка. Но они не в библиотеке, а у помощника рыцаря-советника. Я сейчас, доблестный рыцарь. Неужели…

И этот ушел.

Фомин взял оставленный рыцарем-послушником пергамент. Гениальнейшее изобретение человечества. Количество пишущих людей должно быть пропорционально количеству скотины. Один теленок — один свиток. Естественная привязанность письменности к экономике. Дешевая бумага порождает дешевые слова. Некогда думать, нужно писать. Рукописи не горят, они теряются в грудах исписанной бумаги.

Манускрипт был написан на латыни. Мертвый язык пережил языки живые. Да был ли он мертв? Настоящие ученые, положим, знали ее. Но он бортмеханик, а тоже выучил. Быстро, уже через неделю залопотал, в карантине Небесов. Не Цицероном, конечно. Feci quod potui, faciant meliora potentes.

— Простите, я заставила вас ждать!

— Что вы, баронесса! Ждать да догонять рыцарю привычно.

— Я решила провести Испытание Аргента. Сэр Дии-Ол согласился со мною, что это лучший способ решить дело.

Степняк поклонился, подтверждая слова баронессы.

— Свидетельствую, моя госпожа, — ну какой голем сможет поклониться одновременно и любезно, и с достоинством? Какой голем вообще сможет определить, когда нужно кланяться, а когда рубиться?

— Мои люди делают необходимые приготовления. Мастер Бец-Ал-Ел снабдит нас средством Аргента. Подойдите к окну, доблестный рыцарь, и вы увидите, как глашатай объявит и о смерти принцессы Ки-Евы, и об Испытании Аргента.

Фомин подошел. Люди внизу ждали праздника, пира, веселья.

Веселья не будет. А зрелище, что ж… Может быть.

Толпа осыпалась, словно цветущая вишня под порывами сивера: только-только кипела, и вдруг разлетелась сотнею лепестков во все стороны, оставив после себя лишь голые ветви.

Луу перевел взгляд. Отсюда, сверху, все выглядело иным — и Замок, спящим чудищем разлегшийся у самых ног, и озеро, в глубинах которого сновали зыбкие тени, и поля, сейчас безлюдные, но каждою своею пядью свидетельствующие — здесь живут пахари. После дебрей Ра-Амони вид этот — масло на душу. Покой и достаток, вот самое дорогое, чем может наделить жизнь. Но может и обделить.

Дальше тянулся лес, далеко, насколько хватало глаз, лишь на полуночной стороне серела Топь Блуждающих Огней.

Он поискал дорогу, которой давеча шли они с рыцарем.

Здесь, на этой башне, хорошо предсказывать ближайшее будущее. «Через два часа, моя госпожа, к нам пожалуют гости: его светлость герцог Ан-Жи со своим Черным Отрядом. Зажарить быка на вертеле или поднять мост и зарядить пушки? Я бы посоветовал второе, если, конечно, вы, моя госпожа, сами не пригласили герцога погостить».

Луу почувствовал, как голод осторожно лизнул под ложечкой.

Пост подзатянулся. Нет, он мог не есть и два дня и три, приходилось в жизни и голодать по-настоящему, но даже сюда, ввысь, нет-нет, а и долетали ароматы жареного мяса, и дразнили, дразнили… К пиру готовились загодя. Куда ж теперь? Поминальную трапезу устроят, не иначе. Но только после заката. Как будут хоронить принцессу, по ее обычаям, или по нашим?

Словно отвечая на его вопрос, от стен замка отошла ладья. К Погребальному Островку плывут. Готовиться. У них не так уж и много времени. Хотя… Хотя, наверное, на Островке есть готовый запас — плиты, ямы и все такое. Благородные люди всегда готовы к смерти, это простолюдины умирают так же, как и живут — бестолково, бедно, без достоинства.

Внизу хлопнула дверь. Кто-то идет. Зелатор? Нет, походка другая. Учитель? Да, Учитель.

Он приготовился ждать, всё же триста ступеней, а Учитель немолод, но звук шагов вдруг стих, чтобы спустя несколько мгновений возобновиться, но уже рядом. Совсем рядом, в полувитке.

— Любезный Луу-Кин, вы скучаете?

— Я… Мне было очень интересно здесь, наверху. Хорошо думается.

— Тогда давайте поднимемся еще немного.

Они поднялись теперь уже под самую крышу.

— Проходите, проходите в кабинет. Хоть и высоко, зато никто по пустякам не беспокоит… — маг смотрел на Луу приветливо, но Луу-Кину захотелось поскорее спуститься вниз. Наверное, боязнь высоты. Голова не кружилась, но все-таки было не по себе. Уж больно широкие здесь, в кабинете, окна. Втрое против тех, что витком ниже. Словно что-то подталкивает к ним, шепчет: «шагни, шагни!»

— Да… очень удобно, — протянул он, стараясь пересилить дурноту.

— Вы устали? Понимаю. Тяжелый путь, волнения, да еще пост. Откушайте, прошу вас, — Бец-Ал-Ел достал из настенного шкафчика тарелку и кувшин. Ветчина, хлеб и сидр.

— Но пост…

— Пост там, внизу. Вам, любезный Луу-Кин, нужно восстановить силы, я надеюсь на вас, на вашу помощь.

— Если так, то конечно…

Луу надкусил ветчину. Свежая. И хлеб — еще теплый, пахучий.

— Как прошло путешествие? Я, право, опасался за вас: окрестности Замка ныне небезопасны.

— Да, Учитель. Удача, что мне встретился рыцарь дома Кор, который позволил идти вместе с ним. Счастливый случай. Иначе… — Луу поежился.

— Случаи, особенно счастливые, любят, когда о них заботятся, — туманно ответил Бец-Ал-Ел. — Но мутов, действительно, собралось много. Слишком много для этих мест.

— Будто жуженицы на мед слетелись, со всех ближних земель.

— Медом у нас не пахнет.

— Чем-то, стало быть, пахнет.

— Чем угодно, но не медом, — Бец-Ал-Ел в раздумье шагал от окна к окну. — Да и зачем мутам мед? Муты любят плоть. Плоть и кровь.

— Значит, пахнет кровью, — заключил Луу.

— Здесь люди, там муты. Сверху небесы, внизу навь. Четыре силы. Каждая сильна по-своему и на своем месте.

Сложилось равновесие. Мир держится на нем много поколений. Но если появится пятая сила, как знать, не накренится ли наш мир, не переломится ли?

— Откуда ж ей взяться, пятой силе, Учитель? В мире живых ей места нет.

— В мире живых… Да, ты прав, любезный Луу-Кин. Я вижу, ты насытился, — Бец-Ал-Ел переменил тему. — Тогда я бы хотел посмотреть твою находку.

— Я принес то, о чем вы говорили, Учитель, — Луу отодвинул тарелку, поставил на стол короб. — Вернее, я надеюсь, что это именно то, — он откинул крышку, запустил обе руки внутрь. — Пещеру почти завалило, пришлось разбирать лаз, оттого-то я и припозднился. Вот, — он вытащил сверток и вопросительно посмотрел на Бец-Ал-Ела. — Оно?

Маг не торопился. Сначала долго смотрел на сверток, потом медленно начал разворачивать тяжелую ткань. Тускло блеснула волнистая поверхность.

— Да, это именно оно. Яйцо, — Бец-Ал-Ел взял предмет в руки, поднес к уху.

— Что-нибудь слышите, Учитель?

— Слышу? Нет, любезный Луу-Кин. Оно молчит.

— Вот и я — и слушал, и вертел — ничего. А уж как боялся, как боялся!

— Чего?

— Да разбить. Дорога-то дальняя. То споткнешься, то уронят.

— Разбить? Если его сбросить с башни, оно останется невредимым. Если его положить на наковальню и бить молотом, ни трещинки, ни царапинки на нем не появится. Нет, любезный Луу-Кин, эту скорлупу запросто не разобьешь.

— А чье… Чье это яйцо, Учитель?

Бец-Ал-Ел покачал головой.

— Боюсь, ничье. В том-то и беда. Поди, сыщи теперь для него наседку… — он убрал яйцо в тяжелый кованый сундук, что стоял у стены. — Ладно. Прознает — прилетит. Его теперь издалека видно, яичко-то. А не прилетит, что ж… Подкладывают под курицу утиные яйца, так и мы натуру обманем. Постараемся. Устроим самогрейное гнездышко.

Луу не стал расспрашивать дальше. Не хочет Бец-Ал-Ел говорить — значит, и не нужно ему, Луу-Кину, знать. Или, напротив, нужно своим умом дойти до сути. До чего дошел сам — то твое, не отнимешь. Не золото.

Он посмотрел в окно. Оно манило к себе пуще прежнего, потому-то он и не отводил глаз. Боролся. Не уступал слабости. Как знать, может, придется и в горы подниматься, по кручам карабкаться, что тогда? Поначалу в пещерах Ра-Амонских тоже жутко было, казалось — завалят, не выпустят, а сдюжил.

В полуденном окне вдали, за Топью, углядел он дымок. Горит что-то. Время не сухое, чему ж гореть? Он посмотрел в окно рассветное. Опять дым, тоже вдали, в дне пути. И в полуночном окне дым, и в закатном.

— Учитель, посмотрите!

Бец-Ал-Ел проследил за взглядом Луу-Кина.

— Сигнальные дымы, — сказал он таким тоном, каким говорят «у соседки подгорел пирог».

— Кто-то напал?

— Муты.

— Со всех сторон разом? Такого прежде никогда не было.

— Совершенно верно, любезный Луу-Кин. Не было. Что-то происходит. Что-то пытается нарушить равновесие.

— Но почему стража ничего не делают? Не видят?

— Не у всех такое острое зрение, как у вас, любезный Луу-Кин. Да и остальные башни на десять локтей ниже моей. Но стража, разумеется, знает. Вестники прилетели склянку назад.

— И ничего не делается?

— Отчего ж? Замок стоит не первый век, защищая округу. Его не одолела тьма Аты-Бая, под его стенами смерть отыскала сухорукого Има — ужель муты, сколько б их ни было, могут представить опасность? Неудобство — да, заботу — да, хлопоты — да, но опасность? Эти дымы не сколько для нас, Замка, сколько для пахарей. В деревнях грузят скарб на телеги и торопятся сюда, за стены. В отличие от Аты-Бая, муты не знают огня и боятся его. Посевы они попортят, поколотят слюду в окнах, но все это поправимо. Замка им не взять. Никогда.

— Но стража… Они будут отсиживаться за стенами?

— Начальник стражи, сэр Ук-Ян-Ко, рыцарь мудрый и многоопытный. Чем гоняться за мутами по чащобам, он предпочтет разбить их здесь, под стенами, всех до единого.

— Разве это не опасно — допускать мутов сюда?

— Первый Искусный среди людей, великий Уно Арте, говорил своим ученикам: один мут стоит двух стражников, пять стражников стоят пяти мутов, но сто стражников уничтожат тысячу мутов с той же легкостью, с которой солнце побеждает тьму.

— Я, учитель, видел, как доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин один в считанные мгновения рассек банду мутов.

— Да? — Бец-Ал-Ел задумался. — Значит, я в нем не ошибся, он храбр и силен.

— Он… Он принадлежит к нашему Ордену, Учитель?

— Кор-Фо-Мин? Нет. Я надеюсь — пока нет. Но дом Кор — наш естественный союзник. Он — послание Межпотопья, несущее в себе жизненную силу того Времени. Пятнадцать зим прошло с той поры, как они высадились на острове Д’лер — и сумели стать одним из самых значимых Домов Белой Земли. Возможно, дому Кор наш Орден тоже будет небезынтересен.

Но сейчас, любезный Луу-Кин, нас ждет более спешное дело. К вечеру подойдут беженцы из деревень, нужно успеть до их прихода провести Испытание Аргента.

— Это испытание…

— Испытание Аргента выявит вампира. Или вампиров. Сейчас в Замке дюжина сотен душ, к ночи станет втрое. Но те, деревенские, не имеют ничего общего с убийством принцессы Ки-Евы, поэтому нужно успеть до их прихода, иначе дело затянется.

— Я смутно слышал про это испытание, но никогда не видел.

— Не удивительно, любезный Луу, не удивительно. Эта склянка, — маг открыл другой шкафчик и достал склянку черного стекла, — эта склянка содержит в себе средство Аргента — очень редкое средство и, нужно сказать, дорогое.

Испытание преследует две цели. Первая, разумеется, выявить вампира. Вторая — показать, что человек прошел испытание, исключить уклонение. Это средство растворяется в воде, склянка на ведро. Если обыкновенный человек — или даже знатный рыцарь — опустит в такую воду руку, то рука окрасится в серебряный цвет и останется серебряной три дня. Поэтому, встречаясь, люди протягивали друг другу руку, показывая, что прошли Испытание Аргента. Прежде в некоторых краях Испытание полагалось проводить каждую четверть луны, и был для этого введен особый налог, десятина. Но оказалось, что она — ее позже прозвали вампирской десятиной — гнетет что ремесленника, что пахаря, что торговца. Нужно же платить и походную подать, и баронскую подать. С чего жить-то? Вот и перешли на экономную пробу Ивы и пробу полной Луны. Но они хороши, если нужно испытать кого-то конкретно, одного, двух, ну, десять человек. А для массовой проверки Испытание Аргента остается непревзойденным, лучшим способом, — рассказывая, маг переливал жидкость из склянки в мерный цилиндр, а оттуда — в реторту. Под нею зажег огонь — жгучий, невидимый огонь Духа.

Луу любил слушать Учителя, который незаметно, походя, одаривал Знанием.

— Готовят средство опытнейшие маги Ри-Има и состав хранят, как величайшую тайну. Правильнее сказать, что он и есть величайшая тайна. Я разгадал его, но проку от этого чуть: для его приготовления нужна особая вода, из источника, который находится у огненной горы в одном из городов Ри-Имского царства. А любая, даже самая обыкновенная вода, привезенная из Ри-Има, становится золотой — слишком далек путь.

Но вернемся к первой задаче — выявлению вампира. Вампир — существо, поддерживающее целостность мертвой плоти за счет усиления энергетической связи между мельчайшими элементами. Именно поэтому ему нужна кровь — наиболее богатая витальной силой часть человека. Хотя вампир может пожирать и мозг, и мышцы, и внутренности — если силы крови ему мало. Средство Аргента нарушает энергетические связи мертвой плоти, и потому для человека оно совершенно безвредно, на вампира же действует подобно купоросному маслу — плоть расползается на глазах. Хотя, оставь вампира в покое, через самое непродолжительное время она восстановится, но это уже дело стражи — не оставлять его в покое.

— Но Учитель, ведь сейчас день. Разве вампиры не боятся дневного света?

— Свет, любезный Луу-Кин, тоже разрывает энергетические связи, но гораздо, гораздо слабее, чем средство Аргента. Сытый вампир легко, на ходу, восстанавливается. Только истощенные, давно не вкушавшие витальной силы, боятся света, остальные же солнце не любят, но терпят, как не любим, но терпим мы дождь или туман.

— Я люблю дождь, — пробормотал Луу.

— Тем лучше, тем лучше. Все, состав активизирован, — Бец-Ал-Ел слил жидкость из реторты в золотой флакон. — Если хочешь, любезный Луу, оставь свой короб здесь. Похоже, в ближайшее время торгов в Замке не предвидится.

— Спасибо, учитель, — Луу поставил короб в угол. Здесь все добро будет в безопасности, никакой лихой человек не полезет в башню мага. Если и полезет, то лихим человеком на свете будет меньше, а каменной статуей — больше. В кабинете учителя стояли четыре статуи. За восемь веков — немного, один отчаянный смельчак — либо просто глупый жадина — на два века.

Из вежливости Бец-Ал-Ел шел вместе с ним, мог бы просто шагнуть в проем и перышком спуститься вниз.

— Мы идем на Площадь Правды. Исстари бароны Т’Вер прилюдно разбирали дела тех, кто прибегал к баронскому правосудию. Там ты и увидишь своего спутника.

— Доблестного рыцаря Кор-Фо-Мина?

— Его.

— Могу я говорить с ним о делах Ордена? — Луу хотелось предстать перед рыцарем не простым торговцем, а практикусом. Достиг он этой ступени совсем недавно, и очень тем гордился — перед самим собой. Хотелось бы, чтобы и другие знали, кто он на самом деле, вольный торговец Луу-Кин.

— Нет, нет, любезный Луу-Кин. Это было бы несвоевременно. Немного позже, может быть, — Бец-Ал-Ел понимал состояние практикуса. Здоровое честолюбие в сочетании с пытливым умом, предприимчивостью и везением.

Он почти не надеялся, что Луу-Кин доберется до Ра-Амони и отыщет Яйцо. Обратный путь, конечно, дело другое — Яйцо бережет своего Хранителя, но путь туда, и сама Ра-Амонь… Три года подряд посылал он людей, последний раз целый отряд, восемь человек, два рыцаря-послушника. Пропал отряд, все до единого. А Луу-Кин… Луу-Кин достоин новой степени посвящения. Минуя Философа — в Адепты. Младшие Адепты. Один адепт сгинул, другой возник. Нужно будет поговорить с Магистром Храма, почтеннейшим Элиафасом, иначе обидится старик, станет ворчать, мол, назначения идут мимо него, никто с ним не считается, забыли прежние подвиги. Хотя младший адепт — не столь великое назначение, которое нужно согласовывать с магистром храма, но пусть Элиафас почувствует, что Орден его ценит, с ним считается. Порой и малость радует человека.

— Видите, любезный Луу-Кин, мы подоспели вовремя.

Площадь Правды оказалась небольшим замощенным участком, огороженным цепями, висевшими на чугунных столбах. На небольшом возвышении поставили кресло. Для госпожи баронессы, для кого ж еще. В центре у чаши — каменной чаши на каменном постаменте — стояли два стража с обнаженными мечами. А за ограждением уже выстроились хвосты. Отдельной

очередью стояли стражники, отдельною слуги, отдельною торговцы. Рыцари, понятно, шли сами по себе, но и им пришлось ждать. Рыцарский хвост.

Все стояли тихо, переминаясь с ноги на ногу и с опаской поглядывая на соседей — что-то покажет Испытание.

— Отменный порядок, — одобрил Бец-Ал-Ел. Луу согласился. Порядок в Замке любили и знали — не вдруг он появляется. Ежемесячные учения, тревоги внушили — всяк должен знать свой маневр.

— Баронесса Т’Вер, — провозгласил герольд.

Баронесса в окружении старших рыцарей прошла по Площади Правды и остановилась перед каменною чашей.

Слуга налил из меха воду.

Баронесса сделала знак Бец-Ал-Елу, и маг вылил в чашу средство Аргента.

Ничего не произошло — вода осталась спокойной и прозрачной.

Фомин стоял по левую руку от баронессы. Величайшее доверие и глубочайший почет. И ответственность. Он, Фомин, а в его лице весь дом Кор отвечает за безопасность правительницы Замка Т’Вер. Потому всё внимание на ее окружение.

Убережем, если ушами хлопать не будем. «И сабли наши востры…»

Маг на глазах честного народа приготовил таинственный раствор-индикатор. Все честно, без обману.

Баронесса подала пример — погрузила в чашу руку, подержала, а затем подняла вверх.

Кисть — словно из ртути. Или серебра. Красиво.

По толпе пронесся одобрительный гул.

Баронесса отошла от чаши, взошла на постамент, села в кресло. Доказала свое право быть правительницей.

Вторым пройти проверку полагалось молодому барону.

И еще одна серебряная ладошка.

Третье почетное место отвели ему.

Фомин подошел к чаше. Правую руку, левую? Баронесса окунула правую, молодой барон левую. Есть в этом особенный смысл или просто — случайность? «Левая и правая, все галоши парою…»

Он снял перчатку с правой руки, так получилось само. Снял и погрузил в воду. Защипало, будто нарзанную ванну принял. Досчитал до пяти и вытащил.

Смотрите, люди добрые, не отвалилась!

Он вернулся к баронессе, стал подле нее. Не подступись!

Логичнее, пожалуй, было бы начать проверку именно со стражей — тех, что стояли у чаши, готовые в любую минуту рубить проявившегося вампира. Но в местничестве своя логика.

Тишину нарушил звук бегущего человека. Сквозь толпу пробирался рыцарь-послушник, ищущий И-Гор. Ай, нехорошо, нехорошо. Нарушение церемониала. Краем глаза Фомин заметил, как поджала губы баронесса. Будет младшему сыну младшего сына выволочка. Взять, что ли, его с собою? Человек, в поисках истины засидевшийся в библиотеке и опоздавший на Испытание — незаурядный человек, Дом Кор — открытый дом, и рыцарей-послушников в нем больше, чем отцов-основателей, членов экипажа «Королёва». Правда, период послушания долог…

Начальник стражи, доблестный Ук-Ян-Ко скорчил свирепую рожу и кивком указал рыцарю-послушнику стать в конец хвоста.

Ищущий И-Гор поймал взгляд Фомина.

— Я разгадал, — сказал он одними губами. — Я разгадал! — но в глазах его было не торжество. Страх. Того больше — ужас.

Определенно, нужно взять его с собой.

Доблестный рыцарь Ук-Ян-Ко тоже продемонстрировал миру и граду свою незапятнанность — и стал рядом с молодым бароном. Он был обижен — считал, что третье место принадлежало ему, рыцарю Замка, а не заезжему обожателю Небесов, и смотрел на Фомина с вызовом и задором.

Лучше бы он смотрел на Чашу.

Рыцарь-советник, а попросту эконом замка сэр Ингман в задумчивости стоял перед нею. Неторопливо засучил рукав, неторопливо опустил руку — и отдернул ее.

Стражники замешкались, мечи только поднимались для удара, но эконом дожидаться не стал. Он бросился бежать, и люди старались угадать его путь, угадать с тем, чтобы оказаться в стороне.

Все, кроме одного.

Рыцарь-послушник встал на пути советника.

— Сэр Ингман, я знаю, что… — но договорить не успел. Советник ударил его в грудь, ударил голой рукой, но панцирь, легкий парадный панцирь раскололся, словно яичная скорлупка.

Раскололся не только панцирь. Кровь хлынула изо рта рыцаря-послушника, он упал — сначала на одно колено, потом завалился на бок. Рука запоздало потянулась за мечом, но сэр Ингман ударил еще раз.

Как знать, может, мгновение, что ушло на этот удар, и стало для него роковым. Не задержись он, степняку было бы сложнее догнать эконома. А так сэр Дии-Ол кошачьим крадущимся шагом подоспел — и снес ятаганом голову советника.

Одним ударом.

Практика.

И только тогда очнувшиеся стражи подоспели на помощь.

Обезглавленное тело рубить не трудно.

— Засвидетельствуйте, доблестный рыцарь, что вампир наказан, — невозмутимо произнесла баронесса.

Фомин подошел к тому, что совсем недавно было рыцарем-советником.

Кисть руки, обугленная, с проступающими сухожилиями и костями, еще царапала землю.

Он осмотрел рыцаря-послушника. Нет, и тут поздно что-либо делать.

Ищущий И-Гор умирал.

— Уходите, — прошептал он из последних сил. — Уходите все… Скорее

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В Ра-Амони Луу повидал много любопытного, ужасно любопытного, но более всего — просто ужасного.

Видел он и Кочующую Рощу, и Заглота, а обманным туманом надышался столько, что как и жив остался, непонятно.

Но сейчас ему вспомнился Тягучий Пруд. Бросишь в него камень — круги по воде не разбегаются, а ползут. Едва-едва, словно смола, а не вода. Отползут с локоть и уймутся, опять тишь да гладь. Вода прозрачная, водоросли, ракушки — самый обыкновенный пруд. Рыб разве не видно. А попробуй, опусти палец — всю оставшуюся жизнь будешь ошибаться в счете.

Так и сейчас — камень упал, всколыхнул толпу, но волнение улеглось, не начавшись. Что в глубину ушло, не узнаешь, пока не окунешься с головой, но на поверхности — зеркало, гладкое бесстрастное зеркало.

Черные слуги (не кожею черны — службой) крючьями подцепили вампира, отдельно, в плетеную корзинку, закинули голову.

— С вашего позволения, моя госпожа, вампира — в подвал? — спросил Бец-Ал-Ел баронессу.

Та задумалась: все-таки рыцарь, и не простой рыцарь, а советник. Друг казны. Но чувство долга, а пуще того — страха, пересилило.

— Это всего лишь мерзкий вампир. Берите его, мастер, и сделайте то, что положено.

Интересно, а что положено? Луу слышал, что и осиновый кол, и отсечение головы дают лишь передышку. Иногда на зиму-другую, иногда надолго: успевают вырасти внуки внуков, которые и слышать ничего не хотят о вампирах, считая их сказками, бреднями выживших из ума стариков. Но они возвращаются…

Рыцари один за другим подходили к чаше. Стражники держали сабли наголо: опоздав раз, больше они не боялись оскорбить никого. Дорогая наука, плачено за нее жизнью рыцаря-послушника. Хотя… Разве это дорого? На то и существуют послушники, чтобы расплачиваться. За всё. Кого первым посылают в порубежье? в драконье гнездо? в битву? Да они и сами рвутся, за бесчестье почитают отстать хоть на вершок. Послушников всегда больше, чем золоченых шпор.

Луу поймал себя на том, что жалеет не этого несчастного юношу, а рыцарей вообще. Раскис. Или достиг новой ступени понимания. Прежний Луу — он только себя, бедного, жалел. Еще несчастных, тех, кому еще хуже, чем ему. Но рыцарям, даже рыцарям-послушникам, разве хуже? Получается, так.

После рыцарей испытание Аргента пошло резвее. Простолюдин, он простолюдин и есть. Никакой торжественности, голая простота — окунул руку, предъявил стражнику, и ступай. Шли один за другим, цепочкою, и за две склянки испытание прошли — все.

Страже не удалось отличиться. Вампиров больше не объявилось.

Довольно и одного.

— Теперь наша очередь, — Бец-Ал-Ел тоже окунул руку. Да, про себя-то Луу и позабыл. Он-то знает, что ни при чем, вот и смотрит, словно наблюдатель. А он — участник. Действующее лицо.

С опаской коснулся воды. На самом донышке осталось. Сколько рук-то перебывало в ней. Помутнела, стала коричневой. Земля — она себя явит.

Он погрузил кисть полностью. Легонькое пощипывание, онемение. Он испугался — вдруг грязь дюжины сотен рук испортила средство? Поди, доказывай, что ты не вампир.

Но обошлось. Рука, как и у всех, стала блестящей. И чесалась. То ли от волнения, то ли средство так действует.

Бец-Ал-Ел слил остаток из чаши во флягу.

— Попытаюсь восстановить. Куда более выгодная реакция, чем превращение свинца в золото, — сказал он тихонько Луу.

Баронесса встала.

— Мы узнали истину. Мы снова можем смело смотреть друг другу в глаза. У нас снова чистые руки — и она подняла руку ладонью вперед.

Навстречу открылись сотни серебряных ладоней.

Ужасно умилительно: единение знати и народа. Только Луу почему-то не умилялся. Мешало что-то.

— На подступах к Замку замечены муты. Замок в осаде. Мы разобьем их и очистим наши земли от этих отбросов раз и навсегда.

Гул одобрения пронесся по толпе. Порыв единения, миг, когда все равны перед целью. Каждый становился частичкой чего-то большего, более значимого, нежели просто баронесса Т’Вер или свободный торговец Луу.

Луу не любил подобных порывов. Не хотелось становиться частью пусть даже самого расчудесного целого. Люди не браухли, чтобы сбиваться в стадо. Нет, он понимает, что есть дела, которые в одиночку никак не свершить. Много таких дел. От врага отбиться, например. Но при этом стоит все-таки оставаться самим собой, иначе вдруг столько врагов объявится — жизни не хватит. Ни своей, ни чужой.

— Рыцарей прошу в рыцарский зал, всех же прочих гостей — на гостевой двор, где всяк найдет хлеб, мясо и вино.

Гул одобрения удвоился. Бурчит, бурчит народное брюхо.

Под восторженные крики баронесса удалилась. Почему он, Луу, или кто другой уходит, а баронесса удаляется? Как это у нее получается — удаляться? Талант врожденный или выучка?

За хозяйкой Замка потянулись и рыцари — неспешно, величаво, зная, что обильные поминальные столы их подождут. Остальные же поспешили на гостевой двор. Всяк ведь и свою, и чужую порцию выпить норовит, только отвернись, замешкайся. Простые мы, простые. Кто смел, тот и смёл, как любил говорить легендарный рубака и картежник барон Лоо-Ги.

— Осадное положение, любезный Луу, было объявлено осадное положение, но все воодушевлены и рады. Счастливы. Забыли, что за угощением последует осадный налог. Это и есть политика, — Бец-Ал-Ел смотрел на ворота. — Успели. Еще немного, и подойдут пахари, тогда полной проверки сделать бы не удалось.

— Почему?

— Средства Аргента осталось всего ничего.

— Но разве среди пахарей не может быть вампиров?

— Отчего ж? Но к случившемуся ночью пахари не имеют никакого отношения. Искали не просто вампира, искали виновника смерти принцессы Ки-Евы.

— И вы, мастер Бец-Ал-Ел, считаете, что его нашли?

Они обернулись.

Рыцарь Кор-Фо-Мин, проводив баронессу, вернулся. Луу было даже обидно, что не его спутник, а степняк зарубил вампира, но он утешался тем, что надо же было кому-то и баронессу охранять. Свои-то, замковые рыцари, ротозеи. Или того хуже.

— Рад видеть тебя, мирный торговец. Похоже, ты накоротке с мастером Бец-Ал-Елом?

— Я давно знаю любезного Луу-Кина, — маг опередил Луу. С умыслом, или так, просто?

— Как удачно. Мир не просто тесен, он очень тесен.

— Порой даже еще тесней, — согласился Бец-Ал-Ел. — Что же касается вашего вопроса, то баронесса удовлетворена, и сэр Дии-Ол тоже.

— Возможно, мастер, мой вопрос покажется наивным, но является ли проведенное испытание совершенно безошибочным?

— Что есть совершенство? Достижимо ли оно в этом мире? Но смею вас заверить, что обыкновенного человека вампиром проба не представит.

— А наоборот? Бывает ли так, чтобы вампир прошел пробу и не был обнаружен?

Бец-Ал-Ел задумался.

— Нет, не думаю. Расход энергии, необходимый, чтобы нейтрализовать средство Аргента, слишком велик, чтобы пройти незамеченным.

— Но, учитель, а если вампир наденет перчатку? — вот он и проболтался. Назвал мага учителем.

— Перчатку? — Бец-Ал-Ел посмотрел на Луу с одобрением: думает, а это редкость среди учеников.

— Да. Искусную перчатку, похожую на человеческую кожу. Или… или даже сделанную из человеческой кожи? Такая перчатка предохранит плоть вампира от попадания на нее жидкости, и…

— Хм… Идея неплоха, но… Да, не будет контакта, не будет и реакции разложения. Но эффект серебрения возможен только при взаимодействии с живым организмом. Перчатка сохранит прежний цвет, в то время как наши руки… — маг показал ладонь.

— Мог ли кто-либо избежать испытания?

— В замке каждый десятник отвечает за явку своего десятка, а сотник — сотни. Со стороны, быть может, не заметно, но каждый обитатель на строгом учете.

— Ну почему же, почему же, очень даже заметно. А гости?

— Здесь сложнее, но, поверьте, каждый гость у нас тоже… на строгом учете.

— Тогда, признаюсь, я предвижу осложнения.

— Какие осложнения, доблестный рыцарь?

— Боюсь, спустя луну-другую люди начнут спрашивать себя — как сэр Ингман, первый советник Замка, смог миновать стражу? Степняки не производят впечатления беспечных разгильдяев.

— Принцесса была убита вампиром — это непреложный факт. Сэр Ингман — единственный вампир, ergo, принцессу убил сэр Ингман. Так, по крайней мере, думает большинство. А как он миновал стражу… Возможно, он действовал с нею заодно. И именно потому сэр Дии-Ол и поспешил избавиться от неугодного сообщника, сообщника, чье дело сделано, и которому лучше исчезнуть.

— Возможно.

Луу показалось, что его спутник не убежден.

У ворот послышался шум. Начали прибывать пахари. Они въезжали на телегах, запряженных волами. Кто победней — на тощих волах, побогаче — на упитанных. Больше двух не держат даже богачи — нельзя. Объедят. У человека две руки, больше одной сохи не удержать. Сын вырос — отделяйся. А волами торговать может только барон. Волы — они в неволе не размножаются. И на воле тоже.

— Вот еще знакомое лицо, — доблестный рыцарь показал на въехавшую повозку.

Ее тащил один-единственный вол. Толстый, даже отсюда слышна была его одышка. Не привыкла животина надрываться. А пришлось: повозка была наполнена доверху скарбом, мешками и детьми.

— Да это хозяин постоялого двора! — узнал Луу.

— Толстый Сол? Он, правда, любит, когда его зовут Большим Солом.

— И вы, мастер, знаете его? — рыцарь пребывал в задумчивости. Что-то тревожит спутника. Да и он, Луу, тоже не безмятежен.

— Я, доблестный рыцарь, знаю всех в округе. Да и не удивительно, здесь все знают всех. Кого-то лучше, кого-то хуже. Мирок Замка невелик.

— А кого-то и совсем плохо. Кто, например, знал, что сэр Ингман — вампир?

— Увы мне, увы, — покаянно вздохнул Бец-Ал-Ел. — Не оправдываюсь, но выявить вампира трудно даже магу.

— Почему?

— Дровосек может срубить любое дерево, но рубить все деревья подряд у него не хватит ни сил, ни времени. И кто позволит извести весь лес? То же и с магией. Вампир не есть совершенно исключительное явление. Аура большинства людей несет в себе и вампирские цвета. На ходу понять, кто есть кто, трудно, даже невозможно, как невозможно съесть орех, не разбив скорлупы. Орехи бить — дело немудреное, но люди не орехи. Им больно. Они сопротивляются. Расколоть защиту — и оставить человека нагим?

Телега проскрипела на гостевой двор. Тесно там будет сегодня.

— Мне, доблестный рыцарь, предстоит неотложное дело — до заката я должен уничтожить тело вампира. Но прежде я его вскрою. Не знаю, будет ли это вам интересно…

— Мне будет интересно, — быстро сказал рыцарь. — И баронесса просила засвидетельствовать конец вампира.

— Тогда прошу вас. Время не терпит.

Ступени крепкого серого камня не истерлись и на палец. Это за восемь-то веков! Видно, не часто спускались сюда обитатели замка.

То же подтверждала и селитра, изморосью проступавшая на стенах, и самый дух места — не затхлый, нет, но чувствовалось разлитое в воздухе безлюдье. Эхо, гулкое эхо только укрепляло в мысли: здесь человек гость.

А кто хозяин? Крысы? Пауки? Но не было ни паутины, ни едкой крысиной вони. Бесплодность.

Черные Слуги плелись позади, четверо тащили тело, пятый — голову. Идти им не хотелось, про подземелье всякие слухи ходили, но как ослушаться приказа?

Луу держался позади Бец-Ал-Ела. В таком месте первым всегда идет хозяин. Если он добрый хозяин. Чужому здесь смерть, хорошо, если быстрая. Не так ступил, не то сказал, не там промолчал.

Свет сочился из окошек скупо, как молоко из вымени голодной турицы. Они, окошки, шли по самому верху, с ладонь вышиной, с локоть шириной, и, все равно, были забраны толстыми железными прутьями. Всякому ясно, не от воров, не от любопытных даже. От тех, кто внутри. Вот и думай, идти сюда или мимо.

Еще ступень-другая — и они оказались перед дверью. Да, такой дверью не каждая сокровищница похвастает, не изрубишь, не сожжешь. Однако запиралась совсем просто, любой открыть может, кому сил достанет снять пудовые брусья засова. Разве заговорены?

— Вы не поможете, доблестный рыцарь?

Кор-Фо-Мин не без труда вынул из гнезд запоры. Луу примерился. Нет, не пудовые, куда… Пудов по шесть в каждом брусе. Тяжелое железо.

Они прошли в зал.

Стало светлее — и глаза привыкли, и, главное, светел был зал. Своды, стены, пол — все было выложено мрамором, белым мрамором. Такой мрамор издалека везти надобно, большие деньги платить. Может, трофей от прежних, уже и позабытых походов? Но не для пыточной же… Здесь не вампира — самого Императора принимать впору. Или Хана.

В одно из окошек пробрался солнечный луч. Странно, ни пылинки не высветил. Воздух был чист, пах грозою и морем. И еще чем-то, чего Луу прежде не встречал и не горел желанием встретить сейчас.

Слуги тоже настороженно вертели головами. Нет, ничего страшного не видно: просторный зал, скупо обставленный — сундук, столик с подручным инструментом, дыба, пара столбов с цепями, правдивое ложе. В углу из львиной мраморной пасти текла вода. Пыточная, роскошная пыточная.

Луу прежде в пыточных не был, не доводилось, и о том не жалел.

Но знать о них знал.

— Кладите тело, — приказал маг.

Нехотя подошли слуги к ложу и взгромоздили на него тушу вампира.

— Голову!

Пятый слуга протянул магу корзину.

— Можете идти.

Слуги замялись. Старший неуверенно протянул:

— Ваша милость, мы… Обратный путь, понимаете, он…

Тело вампира шевельнулось.

— Ступайте, — нетерпеливо повторил маг, пристегивая цепями тушу к ложу.

Опасливо оглядываясь, слуги поспешили прочь.

— Любезный Луу, наденьте фартук и перчатки.

Луу послушался. Перчатки, похоже, были из кожи единорога: они плотно облегали руку и позволяли чувствовать малейшую шероховатость. Главное, ясно другое — перчатки защищали от плоти вампира. Хотя они и сжевали по головке чеснока (а слуги, тащившие тело, так и по две со страху), лишняя предосторожность не помешает.

Маг покопался у сундука, отыскивая вторую пару перчаток.

— Сначала нужно разоблачить его.

Костяными ножницами Луу рассек одежду сэра Ингмана. Хорошая одежда, но самый последний нищий не решится надеть ее на себя. Хотя… Хотя как знать — какая-нибудь совсем пропащая голова, глядишь, и рискнет променять скудную жизнь на кумачовое вампирское раздолье.

Маг потянул неприметный шнур. На окна пала красная пелена, густая, тяжелая, и все вокруг словно напиталось кровью.

— Внутренности вампира чрезвычайно чувствительны к солнечному свету, — пояснил маг.

Из вежливости он медлил, ждал, пока глаза Луу-Кина и рыцаря привыкнут к полумраку.

Зазвенели цепи — безголовое тело рвалось из оков.

— Вы видите, как благотворно действует тьма на вампира?

Да, тьма для него — что дождь иссушенному полю. Рывки становились сильнее и сильнее,

— Не слишком ли много благотворности? — спросил рыцарь. — Как давно вы проверяли эти цепи, мастер Бец-Ал-Ел?

— Боюсь, очень давно. Не было случая, знаете ли…

— Тогда я бы… — рыцарь не договорил. Не успел. Цепи лопнули.

Луу прирос к месту. Надо же, и посоха рядом нет.

Казалось, отсутствие головы ничуть не мешает вампиру. Он безошибочно выбрал самого опасного — и бросился на него.

Бец-Ал-Ел отшатнулся, но вампир ухватился за фартук.

Рыцарь не сплоховал — сабелькой чиркнул по фартуку, высвобождая мага. Но вампир извернулся и ногою лягнул рыцаря в грудь, да так, что тот пролетел через весь зал. Крепко ударил. И опять бросился на мага, стараясь разорвать пальцами грудь Бец-Ал-Ела. Луу увидел, как хлынула кровь — неожиданно светлая, белесая. Так он нас всех задерет, подумалось, и в следующее мгновение он с криком налетел на вампира. Зачем кричал — и сам не знал, головы-то у противника не было, не напугаешь. Верно, себя хотел ободрить. С отчаянием ударил вампира в бок, пытаясь лишить его равновесия. Тот упал. А дальше? Луу с размаху всадил в вампира ножницы, пригвождая к полу. Чудные ножницы, из драконьих зубов, большие, длинные. Но долго не удержать: силен, нелюдь. Ножницы того и гляди вырвутся из рук.

— Давай, друг! — подскочил и рыцарь. Теперь он не церемонился, пластал вампира от души.

— Отойдите, — прохрипел маг.

Луу невольно обернулся.

Бец-Ал-Ел стоял, держа одною рукой глиняный сосуд, а другой — зажимая рану на груди.

Рыцарь посторонился, уступая дорогу.

Маг с силою бросил бутыль. Луу едва успел зажмуриться, но даже сквозь веки свет слепил, жег.

Ножницы словно провалились в пустоту. Вампир вырвался? Или…

Открыть глаза он и не пробовал — ослепнет навсегда. Оставалось ждать.

Тьма вернулась внезапно. Тьма и покой.

— Отпейте, любезный Луу. И вы, доблестный рыцарь, — голос мага окреп.

Луу почувствовал, что в руку ему вложили чашу.

Он пригубил, потом выпил все. На вкус — горечь страшная. Но зрение вернулось.

Вампира не было. Не было даже костей. Ничего. А ножницы невредимы.

Бец-Ал-Ел стоял рядом. Кровотечение прекратилось, но выглядел маг утомленным. Иссякшим.

Рыцарь в задумчивости огляделся.

— Немного же мы наисследовали, милостивые государи. Убыток науке.

— Что делать? Хорошо, целы сами, — маг убрал красную пелену с окон.

— Да, — протянул рыцарь. — А так было чисто…

Стены и свод покрылись черной густой копотью.

— Ничего, — маг и сам пил свой эликсир. — Ничего, чистоту вернуть просто. Всего-то потребуется пара заклинаний. Или тряпка.

— Тряпка?

— Хорошая тряпка порой стоит самого мудреного заклинания, доблестный рыцарь.

Фомин вышел из холодного подвала усталый и обессиленный. Нет, он не жалел, что согласился свидетельствовать вскрытие. Норейка, корабельный биолог, дорого бы дал за то, чтобы заполучить вампира на секционный стол. А он, что он… Бортмеханик он.

Каков торговец-то! Не прост малый, ой, не прост. Не сплоховал, когда пришлось вырывать мага из воистину смертельных объятий вампира. Однако, силища у этих мертвецов!

Он потер бок. Боль стихла, но совсем не пропала. Ребра целы, а синяк-другой нашему брату не в новинку. Магу досталось куда больше, а бодрится. Ну, маги — они восстанавливаются быстро. Заживает, как на маге, вампире, собаке, нужное подчеркнуть.

А все-таки быстро они успели. Солнце вон еще где. Вдосталь времени новых синяков нахватать. Или голову потерять.

Со стороны гостевого двора к нему спешил кругленький толстячок. Ну, конечно, все старые знакомые должны собраться в одном месте в одно время.

— Доблестный рыцарь помнит меня?

— Разумеется, Большой Сол. Вижу, вы оставили постоялый двор?

— Ох, оставил. Что-то с ним будет? Но Большой Сол не жалуется. Большой Сол даже удивляется.

— Чему?

— Не только Большой Сол — все добрались сюда, в Замок, целы и невредимы. Из самых глухих деревенек и хуторов. Муты пропустили всех, а Большой Сол хорошо знает, как эти лесные дикари любят полакомиться человечинкой.

— Никто не пострадал?

— Никто. Это-то и странно. Нужно радоваться, но у старого Сола душа не на месте. Все ему кажется, будто присутствует он при охоте. Муты — загонщики, а он, большой Сол — дичь. А больше всего его, старого содержателя постоялого двора, беспокоит то, что он не знает, кто истинный охотник, кто спустит стрелу.

— Муты?

— Что муты, доблестный рыцарь? Они страшны для него, Большого Сола, но для смелой стражи, да еще за стенами Замка, да еще когда гостят доблестные рыцари… Нет, здесь, в Замке, мутов можно не бояться. А кого нужно бояться, Большой Сол не знает, оттого и нервничает. Потому чуть не забыл, что у него есть для доблестного рыцаря сообщение.

— Сообщение? От кого?

— Доблестный рыцарь должен помнить, что содержатель постоялого двора обязан жить со всеми если не в любви, то в мире. К нему приходят люди, от него уходят люди. Разные люди. Совсем разные. Иногда… Большой Сол видит, что доблестный рыцарь терпелив, и потому хочет объяснить все получше. К нему случайно… а может, не случайно, нужно же им к кому-то обратиться, а кто лучше, чем Большой Сол, подойдет для такого дела? Он знает доблестного рыцаря, он идет в Замок, вот его и попросили…

— Кто попросил? — Фомин не раздражался, отнюдь. Забавно было видеть, как толстяк то ли цену себе набивал, то ли просто важничал перед другими, разговаривая на виду Замка с рыцарем. А скорее, готовился сказать нечто необычное и подготавливал к этому его, Фомина. Чем дольше подготавливает, тем серьезнее будет новость.

— Вы знаете, мы, содержатели постоялых дворов… Нет, это я уже говорил… Вы, доблестный рыцарь, я знаю, видитесь с небесами, Даже летаете туда, рассказывают. Врут, должно быть…

— Нет, не врут. Летаю. Я не колдун, просто — техника. Аппараты.

— Нам это едино: аппараты, колдовство… Я не об этом. Думаю, вам легче меня понять. Я… Со мной иногда ведет дело Навь-Город. Или, вернее, через меня, я хоть и Большой Сол, но человек-то маленький. С Замком связаться, или еще что…

— С Замком?

— Замок на земле, Навь-город под землей… Иногда нужно что-нибудь купить… Или продать… Я посылал эконому местному, сэру Ингману, записку… Он оказался вампиром, но неважно…. Сейчас не в нем дело… Вот, — и он протянул рыцарю сложенный вчетверо лист. — Просили передать. Вам. А там, как решите…

Фомин взял послание. «Старейшины Восьмого Квартала Предлагают Представителю Дома Кор Явиться Для Переговоров В Место, Указанное Проводником».

Бумага. Не пергамент, не папирус даже, что в ходу в Степи, а бумага, изготовленная промышленным способом. Не белая — зелено-голубая. «Электрик», что ли.

Написано… Написано пером, судя по всему… — он посмотрел бумагу на свет, — судя по всему, пером металлическим. Чернила, похоже, химические. Здесь больше пишут натуральными, из чернильного орешка, а это, — он послюнявил палец и потер буквочку, — это продукт органической химии. Что-то Рауде скажет? Ализарин? Он химик, ему и молекулы в руки.

Почерк… почерк безликий, стандартный, каллиграфический, в котором главное даже не красота вычурных завитушек, а единообразие.

Язык — латынь, но все слова начинаются с букв прописных — не только существительные, а даже и предлоги. Грамматических ошибок или несоответствий принятым нормам языка нет.

Какой из всего сказанного следует вывод?

А никакого. Не родятся у свиньи львятки, а все поросятки. Магических способностей нет, дедуктивных талантов тоже. Делай, что велит совесть, а там будь что будет.

— Тут насчет проводника пишут, — обратился он к почтальону.

— А я им и буду, доблестный рыцарь. Надумаете ежели, сведу с ними.

— Когда сведешь?

— А когда скажете.

— Сегодня?

— Даже и сегодня, почему нет? Оно и лучше будет, ежели сегодня, потому что знаю — торопятся они.

— И далеко идти?

— Совсем недалеко, доблестный рыцарь. Навь — она ближе, чем думают.

— Может быть, здесь?

— Нет, как можно? Под Замком их нет, и не было, но временный ход неподалеку открывается.

— Наверное, на твой постоялый двор?

— Врать не могу, доблестный рыцарь, там тоже есть. Но есть и поближе. К полуночи время будет, так я вас и отведу. Только бы суденышко какое баронесса дала. Я и семья погибшего хотим оплакивать павшего рыцаря-послушника на Острове Павших.

— Семья… Не обязательно, пусть тут останется.

— Нет, что вы, как можно. Они ж мне не простят, если не смогут поплакать. Удивительно, правда? Но они у меня такие жалостливые, такие жалостливые… Знаете, мой сын Эрик пять лет назад отправился волонтером в войско герцога Ан-Жи и в первом же бою погиб. Боюсь, никто не оплакал его могилу, да и была ли у него могила? Вот и ходим плакать на чужие… — словоохотливость вернулась к Большому Солу, он говорил плавно, неторопливо, но это была неторопливость равнинной реки, которая, сколь бы ни текла, не истечется.

— За склянку до полуночи на Остров Павших отойдет лодка…

— Большая лодка, доблестный рыцарь?

— Большая, я видел. Места хватит.

— Если вы захотите с собой спутника взять или еще кого, даже и других рыцарей, так те, из Навь-Города, не против. Пусть приходят.

— Тогда… Тогда, любезный Сол, увидимся ночью.

— Я буду ждать вас на пристани, доблестный рыцарь, — и с поклоном толстячок удалился.

Вот, значит, как оно складывается… Попутчик, спутник Луу-Кин оказывается не простым торговцем, а учеником мага, и учеником не простым; содержатель постоялого двора — доверенное лицо таинственнейшего Навь-Города. Дотошный и въедливый рыцарь-советник обернулся вампиром. У каждого здесь есть второе, потайное лицо. Или козырь в рукаве. Один он Ваня-простота, не ходи за ворота, кто на улицу попал — заблудился и пропал…

Детский стишок навеял воспоминания. Ненужные и даже вредные. Предаваться грусти и тоске будем потом, а сейчас нужно думать. Оттого-то и лезут в голову посторонние мысли, чтобы отвлечься и не думать.

Итак, Большой Сол, содержатель постоялого двора, сообщает, что Навь-Город ищет с ним, рыцарем дома Кор, встречи, и обещает эту встречу организовать.

Чтобы показать, что там не ждет засада или иная ловушка, Сол берет с собой семью, своего рода залог безопасности, а также предлагает ему взять друзей. Нет, не друзей, у него здесь нет друзей. Точнее сказать — вооруженную подмогу. Любой рыцарь-послушник наверняка откликнется на просьбу сопровождать его на рискованное дело. Жаль, как жаль ищущего И-Гора. То-то бы обрадовался…

Что Навь идет на контакт, пожалуй, хорошо. Жаль только, что не удастся сообщить об этом в Дом. Хотя, если бы мог он сообщить, был бы тогда смысл во всех этих разъездах?

Вторым потрясением по возвращении (а по времени — так и первым) оказалось то, что радиоволны ни в какую не хотели распространяться. Ни в безвоздушной среде, ни в атмосфере. Или, напротив, распространялись слишком хорошо: ослабление сигнала происходило пропорционально шестой степени расстояния: на расстоянии в десять метров сигнал ослабевал в миллион раз по сравнению с расстоянием в метр. Если же брать длину поболее, количество нулей и вовсе становилось невообразимым. И тут спорили до хрипоты: как да отчего, и не доспорились ни до чего. То ли открылись новые координаты в пространстве, новые измерения, то ли просто поменялась природа. В конце концов, отсутствие радиосигналов — вещь не более удивительная, чем их наличие. Зато ясно, почему не удавалось получить весточку от других цивилизаций — нет там радиоволн, и все тут. Попытки посылать узконаправленный сигнал ни к чему не привели: фокусировка удавалась в трех измерениях, и все равно сигнал гас, не через десять метров, так через сто.

Световой луч тоже не поддавался модуляции. И так, и этак пробовали — на пяти метрах все чудесненько, а дальше… Дальше волны гасит ветер. Разве что азбукой дорогого товарища Морзе.

Самое смешное, что и скорость света изменилась. Классические опыты Майкельсона, повторенные сегодня, показывали, что в вакууме она чуть больше ста тысяч километров за секунду. Тут опять же спорили, что именно изменилось: скорость, километры или секунды.

Ему бы чего попроще. Гайку привернуть, или даже отвернуть… Дюзы пропылесосить…

Только приходится теперь ножками контакты налаживать. Вживую.

Тем и занимаемся.

Он поднялся в Рыцарский Зал.

Благородные гости веселились на благородный манер: пили да говорили.

Пили мало — пока, и говорили тоже мало. И скорбь хранить следовало до полуночи, и не распились еще. Спивка, как правило, способствует укреплению дружбы между Домами.

Он осушил-таки положенную чашу скорби, тут обетом не отговоришься, не то. Впрочем, вина он не боялся, держался на нервах, а не на химии. Первое время по возвращении пил много, очень много, впрочем, как и весь экипаж. Жизнь казалась оконченною, а раз так, отчего ж не развязаться с нею способом приятным и даже традиционным? Спиться с круга всем экипажем, да и дело с концом.

Отрезвели они только после нападения лесовиков на соседнюю деревню, деревню, которая приняла их за рыцарей — и надеялась, как на рыцарей.

С тех пор водка (а пили они, разумеется, водку) как-то разом опротивела. Пьешь — и вспоминаешь растерзанных пахарей. И даже вино не манит, как не манит ужасно полезный для космогаторов и просто марсиан рыбий жир — от него кости крепче становятся.

Вспомнилось странное поведение лесовиков. В чем-чем, а гуманном отношении тех заподозрить никак нельзя. Пахари отходили слаженно, дружно, да и косы — оружие замечательное, но чтобы совсем без потерь, без попыток напасть… Словно загоняли всех пахарей в Замок.

Зачем?

Он перекинулся с соседями по столу дюжиной незначащих фраз. Обсуждали, как долго ждать мутов. Гоняться за ними по лесам рыцарям не с руки. Встретиться бы в чистом поле, да в поле же и покрошить разом всех, то-то было б весело.

Уж куда веселее, согласился он, просто обхохочешься. Знал он одного рыцаря, до того смешливого, что однажды тот взял да и лопнул. Потом долго всем чиститься пришлось.

— Это доблестный рыцарь к чему говорит? — недобро прищурясь, спросил одноглазый рыцарь дома Гроз.

— Это доблестный рыцарь развлекается. Каждому, понимаешь, свое. Кому лесовиков в поле крошить, а кому по Топи гулять нравится. Пойдет доблестный рыцарь с ним на Топь Блуждающих Огней? Цмоков крошить? Цмок, понятно, не лесовик, но оттого гораздо, гораздо смешнее: ты за ним охотишься, а он за тобой. Слышал ли доблестный рыцарь дома Гроз шутку: как отличить помет Цмока от человечьего? В нем постоянно находят латы и мечи.

Одноглазому что-то шепнули, и он увял. Бочком-бочком отсел подальше. Сделал вид, что вовсе не искал ссоры, а просто хотел побеседовать, как доблестный рыцарь с доблестным рыцарем.

Что ему могли шепнуть? Неважно. Главное, охладили. А то пришлось бы идти Цмока искать. А у него другое дело… другое дело…

Хмель накатил волною, но волною же и откатил. Коварная штука — рыцарское вино. В него в процессе брожения добавляются речные ракушки, что-то вроде перламутровок, отчего помимо знаменитого це-два-аш-пять-о-аш образуются еще и циклические спирты.

— Позвольте сесть рядом!

А, вот и отгадка ретирады одноглазого. Победитель вампиров, степняк, доблестный рыцарь Дии-Ол попросил очистить место — его и очистили.

— Буду рад, — коротко ответил Фомин и попытался привстать. Рыцарское вино и рука Дии-Ол удержали.

— Я тут вот до чего додумался, доблестный рыцарь — степняк словно продолжил случайно прерванный разговор. — Вампира отыскали, это я понимаю. Матерый вампир, спору нет. И его предоставили мне, все по чести, слова возразить не могу, все так. Еще и молодого барона к Хану пошлют. Урона Степь не понесла. Но спросит меня Хан, почему не уберег принцессу, что я ему отвечу? Мимо меня, мимо стражи — как он прошел?

— Я не силен в магии, — дипломатично ответил Фомин. Искренен ли степняк, или разыгрывает представление?

— Магия — ураган. Силен ли мотылек, которого он подхватил и несет над степью?

— Я даже и не мотылек. Крыльев нет.

— Тому, кто побывал среди звезд, нет нужды завидовать мотылькам.

Он налил большую чашу вина. Рыцарская большая чаша — это воистину Большая Чаша.

— Не повезу я в Степь молодого барона. У Хана и без того забот хватает. Еще приключится с бароном что-нибудь… Вот если я привезу договор с Небесами, то — Большую Чашу он осушил Большими Глотками, пробормотал что-то в сторону и продолжил, — то это будет хорошо. Степи хорошо, Небесам хорошо, дому Кор хорошо. Особенно мне хорошо будет.

— Договор? О чем?

— Неважно, о чем говорят Лев и Орел, главное, что это видит Дракон.

— Договор о договоре? Да, понимаю.

— Они, Небесы, пойдут на такой договор?

— Возможно. Предсказать волю Небесов не могу.

— Дом Кор внакладе не останется. Степь помнит добро.

— Не сомневаюсь, — пробормотал Фомин, памятуя судьбу несчастного герцога Ур-Фина. — При первой же встрече с Небесами я передам им, что Степь заинтересована в контактах. Я верно понял вас, сэр Дии-Ол?

— Совершенно верно, — степняк посчитал, что дело сделано, и налил вторую чашу.

Ему можно. Топит скорбь. А ловок, ловок, как среагировал!

Герольд позвал на пристань.

Ладья уходила на Остров Павших.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Луна, что повисла над озером, казалась идиотом — полнолицым, улыбчивым, довольным и собою, и миром.

Довольство это продлится недолго. Начнет худеть, убывать, и сразу придут усталость, грусть, отчаяние.

Фомин отошел от балкона.

Проектировать вовне собственное настроение — штука самая простая. Труднее признать, что идиот — ты сам.

В Рыцарском Зале рыцари печалились изо всех сил. Сил у рыцарей много, потому вино лилось и по усам, и по всяким другим местам, но пуще, конечно, в уста.

Он в Зал не шел, иначе к полуночи не выйдет.

Что же делать до полуночи? Он уже побывал в конюшне, повидал Бышку, повидал и успокоил. Волновался тур, окружение ему явно не нравилось. Не ему одному — все кони и туры тревожились, и конюхи щедро потчевали их сон-травой. Видно, чуют тяжелый дух лесовиков — так ему объяснили конюхи. Он и Бышке травки положил. Травка безвредная, даже полезная для парно- и непарнокопытных. Ему бы и самому не помешало пожевать пору охапок чего-нибудь этакого… успокаивающего. Нервишки совсем расшалились.

Меньше вампиров вскрывать нужно.

А больше?

Думать. А где лучше всего думать? В библиотеке, разумеется. Тем паче, что баронесса великодушно раскрыла ее перед ним.

Как пройти в библиотеку — за два часа до полуночи?

Путь-то он помнил, потому решил обойтись без провожатых.

На удивление, дверь была раскрыта, беспламенный светильник над конторкою (вот тоже замечательная вещь — светящиеся грибы) показывал — здесь работают.

Бец-Ал-Ел что-то писал. Верно, трактат о строении вампиров. И ведь действительно, бодр и свеж библиотекарь. Здрав духом — и земля будет пухом. Хотя эта пословица, кажется, о другом…

— Доблестный рыцарь желает что-то особенное? — библиотекарь с готовностью отложил перо в сторону, помассировал кисть. Все-таки мозжит, наверное. Мы вскрывали, мы писали, наши пальчики устали…

— Я бы… я бы посмотрел трактат, который читал И-Гор.

— Трактат о вампирах черного мудреца Кии-Н’Га?

— Да.

— Я как раз работаю с ним, пытаясь сопоставить свои скромные наблюдения с суждениями великого знатока, но, разумеется…

— Нет, нет, мастер Бец-Ал-Ел, работайте. Я просто побуду здесь, подожду полуночи.

— Вы тоже собираетесь на Остров Павших?

— Тоже? А кто еще?

— Сэр Дии-Ол проведет эту ночь рядом со своей госпожой.

— Понятно… — Фомин вздохнул.

— И я тоже буду там.

— Вы, мастер?

— Рыцарь-послушник последние часы свои провел здесь, в библиотеке. Я, пусть и косвенно, навел его на след вампира. Потому я только отдам должное его уму и бесстрашию.

Фомин подошел к гравюре. Потрясающий талант был у тридцать четвертого барона Т’вер, отшельника Ум-Шила. Ночью, при слабом свете беспламенного светильника, чувство страха не шептало — кричало: «Спасайся, беги!». И-Гор перед смертью настойчиво звал уходить. Куда? Здесь, глядя на гравюру, ищущий И-гор что-то понял. Или вообразил, что понял. Понял и побежал за расходной книгой, «Summa summarum», кажется так.

Он спросил о ней у библиотекаря.

— О, доблестный рыцарь, она обычно хранится у эконома, но это очень ценная книга, потому у меня есть копия.

Бец-Ал-Ел пошел в другой зал,

— Книги, подобные «Summa summarum», мы храним с особенной тщательностью, — донесся его голос.

Проскрежетало железо. Да, действительно, особая тщательность.

— Каждые десять зим в нее вписывается новая часть, — маг вернулся, неся перед собой книгу.

Это действительно была книга. Не свиток, а могучий, in folio, том пуда на полтора.

Фомин раскрыл его.

«Summa summarum» оказалась сводом статистических таблиц за восемь веков существования замка. Ценнейший и богатейший материал. Таблицы показывали все, что можно было пожелать. Сколько за каждые десять зим родилось народу, сколько умерло — от болезней, от старости. Рыцари, слуги, пахари, торговцы — все они были в таблицах. Сколько собрано налога, сколько захвачено в походах. Доходы пахарей, ремесленников, торговцев. Доходы Замка — налоги, походы. Посевные площади. Количество скотины. Расходы — покупка оружия, плата страже, еда. Праздники — тоже немалая статья.

Можно было проследить, как менялся мир Замка. Все больше и больше людей. Все больше и больше доходов. И расходов тоже. Только вот людишки живут маловато — средняя продолжительность никак расти не хочет. Но и тут можно найти объяснение: имея под боком Топь Блуждающих Огней, трудно рассчитывать на мафусаилово долголетие. Средний фон — триста микрорентген. Оно хоть и микро, а за жизнь набегает порядочно. Космики болото и почистят.

Но что здесь мог найти И-гор? Найти то, что его взволновало и потрясло? При всем многообразии, таблицы «Вампиры» здесь не было.

И все-таки он что-то нашел. То что, по его мнению, пролило свет на убийство принцессы Ки-Евы и ее приближенных.

Он еще раз просмотрел книгу — беглым, но цепким взглядом.

Ясность не наступала.

Библиотекарь деликатно кашлянул.

— Близится полночь…

— Да, конечно. Пора отправляться на Остров Павших.

Прятать книгу библиотекарь не стал и гасить беспламенный светильник тоже. Да его и не гасят, светильник-то. Днем сам потухнет.

— Позвольте провести вас на пристань кратчайшим путем.

— Буду весьма признателен, мастер. Ведите.

Кратчайший путь оказался не прямой. Изломанный, извилистый переход. Зато пустынный. Шаг за два.

Маг освещал дорогу факелом холодного огня. Удобная у них технология. Особенно в плане пожарной безопасности — от такого факела не займется и порох. Света, правда, немного, но когда вокруг тьма, и от немного проку довольно, если лучшего нет. В редких окошках огоньки горели, но по случаю похорон зажечь можно лишь одну свечу — ту же колонию грибов-светлячков.

К пристани они подошли вовремя — ладья только готовилась отчалить. Или это была не ладья, а ялик, или просто лодка. Мореплаванию астрогаторов учили по верхам, исторический экскурс да принципы навигации. Какое мореплавание на Марсе? В Озере разве. Без звезд, без компаса, по маякам да приметам. Есть плавание подводное, а есть подземное.

Ба, знакомые все лица. Друзья собираются вновь. Иначе и быть не может — единство побуждений. Семейство большого Сола робко жалось вокруг кормильца. Оно, хоть ясно всякому, на Острове Павших не чинились, но они-то пока еще здесь. Вот осерчает рыцарь и не пустит в ладью. Это после смерти все равны, и то… скорее все равно. А перед смертью лучше поберечься.

Сам толстяк стоял с видом скромного достоинства. Вы, конечно, господа знатные, вам почтение, а наше место простое, да наше. Мы его как можем украшаем. Стараемся. Вы уж не мешайте.

Многогранный торговец Луу-Кин стоял не просто, а со смыслом. Или так казалось из-за задумчивого выражения, угнездившегося на лице. Подобное выражение не очень подходило мирному торговцу, который каждому должен быть улыбой, человеком радушным до приторности. Задумчивость же — привилегия людей досужих.

При виде мага задумчивость сменилась облегчением.

— Учитель, как вы себя чувствуете?

Мастер Бец-Ал-Ел досадливо покачал головой.

— И вы, доблестный рыцарь, — добавил Луу поспешно.

— Краше некуда, — буркнул Фомин.

Лошади в конюшне продолжали волноваться.

Доблестный рыцарь Дии-Ол стоял на особицу — ни торговец, ни толстяк со своим семейством ровней ему не были. Даже словом перемолвиться, и то нельзя. Рыцарская честь строга — они низшие существа вдвойне: не степняки — раз, не рыцари — два. И потому обращение торговца к Фомину он счел неуместной фамильярностью. Плеткой нужно отвечать, плеткой. Можно и мечом, плашмя да поперек спины, тоже действует. Простолюдину от этого только прок, великая польза — помнить свое место и чтить господина.

На приветствие рыцаря дома Кор он ответил вежливо, по-степному. Нужен ему этот рыцарь. Порой споткнешься в чистом поле, выругаешься, глянь — а споткнулся-то о золотого божка давным-давно позабытого племени. Нет нужды, что божок чужой, главное — золотой. Ему и губы кровью можно мазать до поры. Или жиром. Бараны в степи жирные, настоящее мясо, не чета местному. И кумыс, ай, как ему не хватает кумыса! Кумыс дарит веселье и силу, а вино — грусть и слабость. Вино — оно от травы, а кумыс — от молодых здоровых кобылиц.

Но сейчас ему не хотелось и кумыса. Хотелось только поскорее вернуться в степь. И леса, и замок пугали, злили.

Нет ясности, нет простора, оттого и люди здесь коварные и хитрые, норовят ударить исподтишка, в спину.

О том, что он зарубил сэра Ингмана именно со спины, степняку даже не пришло на ум. То он, а то — его. Совершенно разные вещи. В мире все — разное, тем мир и держится.

С библиотекарем он перекинулся парой фраз. Пустых, никчемных. И он, и Бец-Ал-Ел понимали: время слов еще не пришло.

— Прошу, — позвал кормчий.

Луу помог Большому Солу погрузить все семейство. Нужды в том особой не было, те и сами резво садились в ладью, но хотелось — еще быстрее.

Вот только почему? Луу попытался отыскать причину, гнавшую его на Остров Павших. Просьба Учителя? Она зовет, а не гонит. Скорбь по умершим? Не так уж Луу и скорбел. Рыцаря-послушника видел мельком, а принцессы и ее людей не видел вовсе, потому скорбь была если не нарочитая, то отвлеченная. Стало быть, делать ему на острове нечего.

Он понял, что и не стремится на Остров. Он хочет покинуть Замок. Да, так и есть: внутри него что-то согласно откликнулось — уйти, уйти поскорее.

Чем же замок плох? Ничем, совершенно ничем. Напротив, его стены защищали от мутов, засевших в местных лесах. А он, Луу, хорошо знал, что такое муты. Слишком хорошо. С радостью бы он избавился от своего знания, да не получается.

И все же он был рад, когда весла ударили по воде и ладья заскользила прочь.

Вот что ему по душе — плыть. Безмятежно, плавно, неслышно. Плыть далеко-далеко, туда, где все люди — братья. Малым он верил, что есть такая земля, не может не быть. О ней пели сказители, да так, что до ночи не ходил — летал, не только слыша, а и видя въяве прекрасный город над голубым небом. Но наутро город бледнел, а потом и вовсе исчезал.

Наверное, он и торговцем-то стал в надежде набрести на эту землю. Исходил много — но не нашел.

Потом Учитель объяснил ему: не то он искал. И не там. Но сейчас вдруг опять показалось, что где-то вдали, за горизонтом, живут счастливо…

По озеру плыть — не по морю. Море запросто проглотит и ладью, и тех, кто в ладье. Потому мечтания мечтаниями и останутся. Это самое прекрасное, что может с ними случиться. Куда хуже, если мечтания сбываются. Так говорит Учитель. Он, Луу, еще не понимает, что это, собственно, означает. Иногда кажется, что понимает, а вот в такую ночь, как сегодня — нет.

Он посмотрел на Учителя.

— Что, любезный Луу-Кин, мечтаешь? — тихонько прошептал Бец-Ал-Ел

Луу смутился.

— Я…

— Нет, ничего в том плохого нет. Тем более, сейчас. Но как только мы сойдем на Остров — будь предельно внимателен и держись поближе к своему спутнику.

— К спутнику?

— К доблестному рыцарю Кор-Фо-Мину. Там поймешь.

Мечтательность упала на дно озера. Глубоко, не достать. С мечтаниями пропало и тепло, стало холодно, зябко. Наверное, близок Остров Павших.

Тяжелые тучи наползли из-за леса. Нет, не наползли — налетели. Странно, понизу ветра никакого, а тучи заволокли и небо, и звезды.

Он огляделся. Не видно ничего. Да и можно ли увидеть во тьме тьму?

— Сушить весла!

Кормчий привстал, повертел головой, потом уверенно указал направление. Похоже, свое дело знает. Найдет остров. Озеро все-таки не море.

Теперь гребли быстрее, не жалея себя. Хоть и озеро, а бури бывают. Глубина в тридцать локтей ничуть не добрее, чем в тридцать сотен.

Ветерок зашевелил волосы, потом одежду. Не то плывут быстро, не то поднимается ветер.

Остров словно вынырнул из-под воды. Даже не остров — островок. Двести шагов в длину, пятьдесят в ширину. Фомин его не мерил, не доводилось, просто небесы снабдили картой. Им сверху видно. Что видно — не говорят, но остров показали. Интересовались, не уступит ли его Замок под временную базу. Нет, не уступит. Могилы предков. А за тысячу марок золота? Нет. Прах предков священен. Небесы успокоились — то ли с золотом туго, то ли решили не рисковать. Вдруг настойчивость воспримут как святотатство и не станут подписывать договор?

Экономика небесов — вещь загадочная. До астероидов они добраться могут, но уж больно накладно. И потом, астероиды — всегда лотерея. Насколько можно судить, небесы летают неохотно. Странно, да? И тем не менее. Живут и живут себе в поселении веками. Домоседы космические. Да и с топливом… Солнечные парусники красивы, но много не увезут. Потому им и нужны трансурановые элементы. А их тут — лопатой греби. Большой такой лопатой. Залезай в Топь — и греби. Чертей только прежде выведи.

Причалили тихо, он оценил. Мягенько. С таким кормчим — хоть в космос.

На берег сходили молча. Свет факела Бец-Ал-Ела стал ярче, сильнее. Иначе и не увидеть ничего.

А посмотреть было на что: некрополь невелик, хоронили только знать, но и знати за восемь веков скопилось преизрядно, потому памятники ставили не человеку — роду. Родовые муки в начале, родовые могилы в итоге.

Последний приют принцесса Ки-Ева нашла в усыпальнице баронов Т’Вер, но степняк туда не торопился.

— Мы в Степи грустить над умершими непривычны, — пояснил он. — Пир, тризна — это по-нашему, по-степному. Набраться сил для мести.

— Ну, вы-то, сэр Дии-Ол, уже отомстили, — Фомин смотрел, как Толстый Сол вел всю семью в усыпальницу рода И-Гора.

— Я и сам так думал сначала.

— А сейчас?

— Не знаю. Сейчас я ни в чем не уверен, кроме того, что хочу в степь.

— И я тоже, — неожиданно признался Фомин.

Сол вернулся.

— Доблестный рыцарь соблаговолит пойти со мною один, или… — он вопросительно смотрел на Фомина.

— Доблестный рыцарь, пожалуй, соблаговолит.

— Позвольте мне присоединиться, — неожиданно для Фомина сказал библиотекарь.

— И мне, — добавил степняк.

— Однако, магия?

— Немного, — согласился Дии-Ол.

— И еще умение читать по губам, — добавил библиотекарь.

— Мы совершенно не собираемся вам мешать, но упустить возможность встретиться с Навь-Городом очень не хочется, — в голосе степняка послышались умоляющие нотки. Нет, конечно, только послышались.

— С вашего позволения, доблестные рыцари, Навь-Город будет рад, если на встрече будут присутствовать представители Степи и Замка. Только должен предупредить: разговаривать Навь-Город будет лишь с доблестным рыцарем Кор-Фо-Мином.

— Мы на другое и не рассчитываем, Большой Сол, — вежливо ответил Бец-Ал-Ел, хотя видно было — рассчитывал.

— Раз Навь-Город не возражает, то я и подавно, — согласился Фомин.

Странно все это. Достоверных известий о контакте с Навь-Городом не было вообще. Так, слухи, легенды. Даже само существование Навь-Города казалось легендой: где-то под землей есть город мертвецов… Глубоко под землей, запросто не дороешься… А лучше и не рыть — как выскочат, как выпрыгнут…

Легенды легендами, но были и доказательства. Диковинная утварь, ткани, золотые монеты с лучистой звездой. Последние особенно манили. Там, под землей, золота видимо-невидимо, да только его Навь прибрала. Не будет богаче того Дома, которому удастся открыть путь в Навь-Город, а того лучше — покорить его.

И за какие дела платит Навь свое золото? И кому? Изменникам?

И после веков молчания и тайны зовут на встречу целую делегацию. Спроста ли? Схватят и уволокут в свое подземелье.

— Тогда, доблестные рыцари, следуйте за мной.

Большой Сол шел как по ниточке. Знал путь.

— Усыпальница Лоо-Ги, — библиотекарь узнал место. — Этот род пресекся два века тому назад.

— Не пресекся, мастер Бец-Ал-Ел. Вернулся в Навь.

— В каком смысле — вернулся?

— В самом прямом. Иногда, очень редко, Навь-Город посылает своих обитателей сюда, к нам, на поверхность. Род Лоо-Ги — один из мучеников.

— Мучеников?

— В Навь-Городе считают, что жизнь на поверхности — сплошная пытка. Дождь, солнце, враги…

— Будто бы у них нет врагов? — жалеючи спросил Дии-Ол. Народ без врагов — жалкий сброд, обреченный пасть при малейшем ветерке.

— Есть, наверно.

— Есть, — протянул с видимым удовлетворением степняк. — Кто же?

— Не знаю. Кто я, чтобы знать сокровенные тайны Навь-Города?

— Действительно, — протянул Дии-Ол. У Нави есть не просто враг, а враг тайный! Воистину, непростой народ живет в подземельях. Умный народ. С ним и дружить не зазорно. Сегодняшний друг — завтрашний враг, а что может быть полезнее, чем сильный враг?

— Они близко, — перешел на шепот Большой Сол. Не Нави он таился, просто давал понять — сейчас лучше бы и помолчать.

Дверь усыпальницы открылась.

Фомин ничего особенного не ожидал, потому и разочарован не был. Ничего рогатого, клыкастого, шипастого. Обыкновенный человек. Коренастый, невысокий, но человек. Бледный разве, так в свете холодного факела всяк бледен.

Но этот — бледнее.

— Который из вас рыцарь Кор-Фо-Мин? Прошу прощения, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин, — поправился навь, глядя на Фомина. Знает, знает, и не очень-то скрывает свою осведомленность.

— Я, — сухо ответил Фомин.

— Простите за бесцеремонность, но времени мало. Боюсь, почти нет. Нас смущает ваше бездействие, доблестный рыцарь, — навь сразу перешел к делу, без экивоков и преамбул. — Или мы ошиблись, и вы действительно прибыли сюда лишь за тем, чтобы посредничать при заключении договора между Замком Т’Вер и небесами — и только?

— А чего, собственно, вы от меня ждали?

Посланник Нави опешил.

— Ни вы, ни небесы не видите, что здесь происходит?

— А что видите вы?

— Сила… Пятая Сила пришла в этот мир. И первое сражение будет здесь.

— Пятая Сила? Это что за зверь такой?

— Именно — Зверь. Значит, вы все-таки знаете. Или догадываетесь. Тогда попытайтесь увести людей, может быть, еще не поздно.

— Увести? Из Замка?

— Да.

— Но зачем?

— Спасти от Пятой Силы.

Земля дрогнула. Еще и еще. Землетрясение?

— Это не ваша работа? — спросил Фомин посланника Нави.

— Нет. Я… Я должен уйти, иначе… Ход временный… Уводите людей… — и посланец Нави скрылся в усыпальнице.

— И часто у вас трясет? — Фомин обернулся к библиотекарю. Действительно, от факела лица бледные. И капли пота катили по вискам мага.

— Я был слеп… воистину, правы мудрецы, лицом к лицу лица не разглядеть,

— Лица?

— Или морды… морды Зверя. Я думал, есть еще время, смерть принцессы насытит его… но разве его насытишь…

— О чем вы, мастер?

Но Бец-Ал-Ел не обращал внимание на Фомина. Он о чем-то думал, думал напряженно, сосредоточенно.

Хватит спрашивать. Нужно и самому того… подумать. Второй раз он услышал, что нужно уходить из Замка. Первый раз — от рыцаря-послушника И-Гора. Что он узнал, И-Гор, что нашел в книге? Был бы он, Фомин, некромантом… Но он бортинженер. Вот и давай просто, привычно, логично, методом тыка. Значит, так: И-Гор сначала рассматривал схему покоя принцессы Ки-Евы, пытаясь разгадать тайну ее смерти. Потом… потом читал манускрипт Черного Мудреца Кии-Н’Га, после чего уставился на гравюру Замка, старую гравюру, где Замок невелик. Затем побежал читать «Summa Summarum», статистический сборник за восемь веков истории замка. И что-то в нем нашел.

Никакой магии. Самое обыкновенное исследование. Если его смог провести рыцарь-послушник, то есть шанс и у бортинженера. Мало ли пришлось форм и формочек заполнять, требований на то се и ни то ни се.

Он начал вспоминать таблицы. К счастью, память — бортинженерская.

Ничего не получалось. Никакого намека. Но ведь И-Гор что-то наше в этих таблицах? Или…

Или не нашел?

Расходы на закупку зерна, на убранство замка, на оружие, на дом инвалидов, на приемы гостей…

Но нигде — нигде! — не были отмечены расходы на строительство и ремонт Замка!

А расходы требовались немалые — вон в какую громаду превратился некогда весьма посредственный Замок.

Превратился! Вот оно, ключевое слово.

Земля задрожала сильнее, как устояли на ногах.

— К берегу! — маг не пошел — побежал.

Бежать-то долго не пришлось — маленький остров. И на том спасибо.

Замок горел. Нет — светился. Башни, стены, гостинец налились темно-вишневым светом, как наливается железо в пламени горна.

Постепенно свет становился ярче, от темно-вишневого к малиновому, красному, алому.

Крики долетали и сюда — отчаянные крики, когда и различить нельзя — человек ли кричит, конь, тур.

Опять дрогнула земля, волны побежали по озеру. Высокие волны. Крутые.

— Это… Это Замок? — все-таки не удержался, спросил Фомин.

— Замок, — мрачно ответил библиотекарь.

Свечение ослабло, притухло до темно-вишневого. Успокоилась и земля.

— Что-то… что-то не так, — пробормотал маг.

— Не так?

— Он не может… пока не может подняться. Вдруг… вдруг еще не поздно… успею?

Он подбежал к ладье.

Гребцы неотрывно смотрели на Замок.

Бец-Ал-Ел стегнул их: рукою махнул да молнию пустил. Третий раз за всю рыцарскую службу видел Фомин такое. Один раз даже на себе пришлось испытать. Что ж, с непривычки это могло подействовать — и трехсекундной ошеломленности порой хватает, чтобы жизни лишиться. Но для бортмеханика электричество не в новинку. Часто дергало. А чародейские молнии пожиже будут. Для приведения в чувство — лучше не придумаешь. Работает.

Сработало и сейчас.

— Жду приказаний, — хрипло проговорил кормчий.

— В Замок!

— Без меня? — Фомин сел рядом.

— И я с вами, учитель, — Луу поспешил вслед за спутником.

— Лишняя сабля никогда не бывает лишней, — степняк устроился рядом с Фоминым.

Бец-Ал-Ел не обратил на них никакого внимания. Зайчики в трамвайчике, жаба на метле. Едут и смеются, пряники жуют!

Гребли дружно и быстро — путь-то ясен. Даже в дождь, который начался. Хорошо, не ливень.

Чем ближе подплывали они к замку, тем тише становились крики.

— Плохо, — прошептал Бец-Ал-Ел.

Степняк согласно кивнул.

На причале их никто не ждал. Никто и не должен был ждать, но все же, все же… Службу караульную не так служат. Ворота в стене открыты — и никого рядом. Непорядок.

Но Фомина интересовала сама стена. Она светилась.

Он хотел приложить руку к поверхности, но библиотекарь удержал ее.

— Почему? — хотел, было спросить Фомин, но тут же увидел — почему.

Стражники были здесь, рядом. Они сидели, прислонясь спинами к стене, а не увидел он их сразу, потому что различить их со стеною было трудно: тот же темно-вишневое свечение.

Да и не прислонились — соединились со стеной.

Один из стражников поднял голову — медленно, сонно, открыл глаза — и улыбнулся.

— Хорошо-то как…

Из стены не высунулось — вылетело щупальце. Фомин и подумать не успел — рука сама выхватила саблю. Рефлекс еще с Марса, не пропьешь. Пьявиц так рубили, после школы. Младшеньких.

— Неплохо, — признал степняк, глядя на извивающееся отсеченное щупальце.

— Этих… Этих можно освободить? — показал Фомин саблей на стражников.

— Им уже не поможешь. Но может быть, остались еще… — библиотекарь не окончил фразы,

Они прошли за стены Замка.

Замок был заполнен малиновым светом — тяжелым, густым, гнетущим.

Они пробирались по улочкам — и всюду, всюду были они — люди, поглощаемые Замком.

На площади перед гостинцем металась толпа.

— Хоть кто-то уцелел. Нужно немедленно вывести людей прочь, в лес. С каждым человеком Замок

становится сильнее.

— Эй, вы! За мной! — закричал степняк. Кричал он громко, зычно, но никто не слышал его. Или не слушал.

— Ничего, — пообещал Дии-Ол. — Знаю я средство. Наше, степное.

Он засунул пальцы в рот и засвистел — но как засвистел! Шапки не срывало лишь потому, что не было шапок на головах.

— Теперь слышите? Вижу, слышите! Вы все должны уйти из Замка!

— Куда ж идти? — выкрикнул кто-то. Пришли в себя, значит.

— Мы поведем вас в безопасное место, где все готово для вашего размещения. Выходите за ворота и идите к лесу, там вас встретят!

Истинный лидер — сэр Дии-Ол. Умеет обещать.

— Эй, не все! Есть среди вас пяток храбрецов? Бегом в конюшни, освободите лошадей! Кони еще нам понадобятся! Которые без хозяина — вашими станут!

— Замечательно, — искренне сказал Фомин.

— Замечательно, доблестный рыцарь, нам будет в шатре посреди степи.

— Я бы просил доблестного рыцаря самому отвести людей в лес. Поскорее. Скоро здесь будет жарко. Очень жарко.

— Уведу. Но и вы не мешкайте.

— Мы постараемся, — пробормотал Бец-Ал-Ел. — Доблестный рыцарь, — повернулся он к Фомину. — Мне нужна ваша помощь. Один я могу и не дойти…

Фомин только кивнул. Нечего турусы разводить. Дорасшаркивались уже.

Он обнажил и вторую саблю. Вершина эволюции, вершина эволюции. А почему только два глаза? Как бы на затылке пригодился.

Луу с посохом пытался стать им. Клинок у посоха острый, да и реакция у малого тоже остра.

Они держались подальше от стен, но щупальца доставали и здесь, становясь все стремительнее, длиннее. К третьему глазу да еще бы третью руку.

Башня мага не светилась.

— Настоящая, — пояснил Бец-Ал-Ел. — Я сейчас.

Он вошел внутрь.

Фомин осмотрелся. Нет, не есть хорошо. Свет опять менялся.

Он набирает силу.

— Теперь я в безопасности, — маг вернулся, держа в руке сверток. — Вам лучше покинуть замок. Уйти.

— На самом интересном месте? — они шли к гостинцу. — Нам — внутрь?

— Да, — ответил маг. — Держитесь ко мне поближе.

Да уж, поближе. Просто сиамские тройняшки. Щупальца, действительно, попритихли. Что-то там у мага очень интересное в свертке. Подкидыш.

Становилось и душно, и жарко. Пот лез в глаза, а не утереться, некогда.

— Сюда, — маг толкнул дверь в покои баронессы.

Нет, прав был маг. Не стоило ему идти.

Стараясь не смотреть в сторону баронессы Т’Вер, он следовал за магом. Отдельные покои. Посреди зала зиял проем.

— Сердце, — маг подошел к краю.

Фомин тоже.

Внизу кипела и бурлила лава. Приятней думать, что лава, а не…

Бец-Ал-Ел бросил сверток вниз.

— Не знаю, сколько у нас осталось времени, но все-таки попытаемся уйти.

— Уйти?

— Да. Феникс проклюнется непременно, но вот когда…

Пол содрогнулся.

— Скорее, пока он не очнулся!

Они бежали длинными коридорами. Очень длинными.

У входа поджидал степняк, держа в руках поводья. Три коня. И Бышка. Как он пошел за чужим? Магия.

— Подложили яичко-то?

— Подложили, — ответил Бец-Ал-Ел.

— Тогда ходу, ходу.

— А люди?

— Среди них оказалась пара смышленых молодцев, хоть в поле бери…

Лошади дрожали, но степняка слушались. И Бышка тоже дрожал.

Верхами понеслись они к воротам. Да, у степняка лошадка резвая. Туры — они для боя хороши, а не для гонок. Но и Бышка спешил как мог. Может же, если захочет.

Они проскакали по мосту.

— Успели! — отер, наконец, пот Фомин. Или то был дождь? Поди разбери.

— Нет! Нам нужно добраться до леса.

И опять скачка. Зря вытирался.

Похоже, Бышка сегодня ставит рекорд, но все равно — в лес Фомин въехал последним.

Ничего, не все грибы еще сорвали.

Они остановились почти у самой опушки, за густым кустарником.

— Только не смотрите в сторону Замка, — предупредил Бец-Ал-Ел.

— Век бы мне его не видеть, — проворчал степняк.

Где-то неподалеку перекликались люди. Должно быть, искали обещанные блага. Были бы пахари, а барон найдется…

Фомин не послушал библиотекаря. Как это — не смотреть? Он просто опустил забрало. Поляризация света и прочие прелести.

Вспыхнуло — ослепительно.

Бышка рухнул как подкошенный. Умное, умное животное. Фомин пристроился рядом — и вовремя: горячий, раскаленный поток пронесся над ними.

Хорошо, дождь. Иначе занялся бы лес, выгорел.

Огненный шар пробивался ввысь, сквозь тучи. То-то небесы удивятся.

— Это был Феникс? — спросил степняк.

— Да, — ответил Бец-Ал-Ел. — Феникс возродился.

— Я, признаюсь, первый раз вижу подобное. Надеюсь, что и последний.

— Я тоже надеюсь.

Фомин поднялся на ноги, отряхнул налипшую стлань.

Нужно еще подумать. Теперь-то, после драки, это проще простого. Как на ладони. Принцесса погибла в запертой комнате. Никто не мог войти в нее, миновав стражу. Следовательно… следовательно, никто и не входил. Причиной смерти и была сама комната. Замок. Каменный Вампир. Надо же.

— Победитель Вампира, Ла-Ди-Гер, первый барон Т’вер, не уничтожил его.

— Он его даже не победил, — согласился Бец-Ал-Ел. — Не победил, а заключил договор. Он отдал Вампиру свой народ — и получил защиту и покровительство.

— И вы об этом знали?

— Много поколений выросло под сенью Замка в относительном достатке, в безопасности. Замок был для них — для нас! — строгим, но справедливым защитником. Никто не видел Вампира — все видели Замок, беспощадный к врагам.

Со временем все упоминания о Вампире выветрились даже у баронов Т’Вер. Они просто не позволяли себе думать о Замке, как о вампире.

— Но Замок рос, и ему стало не хватать добровольной дани… — продолжил Фомин.

— Да. Рано или поздно это должно было случиться. Но думали — пусть поздно. Потом. Не при нашей жизни. А оно получилось — сейчас.

— И у вас случайно под рукой оказалась маленькая водородная бомба.

— Водородная бомба? Ах да, в двадцать первом веке были такие механические штучки. Нет, это не бомба. Это Феникс. Редкий, очень редкий гость на нашей земле. Ему здесь холодно. Но Замок в эту ночь готовился к превращению и просто захлебывался энергией. Кровь — горячий источник. Вот Феникс и проклюнулся.

— И нам очень повезло, что удалось донести яйцо Феникса до сердца Вампира, верно?

— Что есть везение? Накануне, готовясь к превращению, Вампир выпил кровь четырех человек, включая принцессу Ки-Еву. Позвольте спросить, сэр Дии-Ол, она ведь болела, принцесса?

— Да, — нехотя ответил степняк.

— Лихорадкой? Трехдневной лихорадкой?

— Да, — еще неохотнее проговорил сэр Дии-Ол.

— В двадцать первом веке ее называли малярией. Кровь принцессы заразила Вампира. Конечно, он бы справился с заразой, но на это требовалось время.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, так? Но ведь это случайность, поразительное совпадение.

— Поразительное, — согласился степняк. — Мы кумыс не лаптем пьем.

— Вы хотите сказать, что…

— Ничего я не хочу сказать. Да и какое это имеет значение?

— Действительно, — согласился Фомин. — Замок уничтожен, а с ним и Вампир. Мы победили.

— Победили? Нет. Скорее, получили передышку. Вампир — это побег из другого мира. Мира мертвых. Мы отрубили корешок, побег, но будут новые.

— Но это будет потом, — сказал степняк.

— Потом, — согласился Бец-Ал-Ел. — Завтра.

— Вообще-то завтра уже наступило, — Фомин потрепал Бышку по холке. Тот фыркнул и покосился на рыцаря — надо бы отдохнуть, да, видно, не придется.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Битва одиноких

ПРОЛОГ

Панцирь, еще весною просторный до гулкости, сейчас был только-только впору. Скоро Малышу отойдет.

Малыш сокрушенно смотрел на измятое перо браухля.

— Не получается. Меч, должно, притупился.

— Меч хорош, просто нет у тебя пока резкости в руке. Смотри, — Ван-Ай подкинул перо и, пока оно, медленно кружась, падало, раскрошил его в снег. — Подрастешь, научишься.

— Подрастешь… Дедушка в тринадцать лет этим мечом зарубил вурдалака. Ты сам рассказывал: дедушка вместе с сестренкой гуляли в роще, и на них напал вурдалак. Был бы он с деревянной саблей, что тогда?

— Вот стукнет тринадцать, окрепнет рука, тогда и за меч берись. А пока терпи.

— Я терплю, — вздохнул Малыш. — Только поскорее бы. Каждый воин на счету.

— Боишься не успеть?

— Боюсь, — честно ответил Малыш. — Вдруг моего меча и не хватит.

— Тут не меч главное.

— Все равно. За стенами не отсидеться. Что-то нехорошее рядом.

— Мы уж постараемся продержаться. А ты быстрее расти.

— Я расту, только…

За окном сыграли вечернюю зарю.

— Завтра поговорим. Я тебе прием покажу, наш, фамильный. И деревянная сабля в умелой руке дорогого стоит.

— «Удар сапсана», да? Научи! А то я пробовал, пробовал…

— Научу. Но сейчас мне пора, опоздаю.

Ван-Ай поспешил на малый плац. А Малыш с пониманием, даром, что пузырь. Чутье есть. Вдруг и прозреет?

Рыцарь-послушник неодобрительно покачал головой — Ван-Ай пришел последним.

Из шести кадетов зрячими были двое — он и Дор-Си. Хорошо. Хуже, что их поставили в одну тройку. Вторая оставалась слепой. Конечно, глазами они увидят все — и конного, и пешего, и пластуна, но вот Тучу… Тучу видят только зрячие.

Сегодня ему выпало стоять на Полуденной Глаз-башне. Сектор обзора — Белые скалы, край Темного Леса, Каменная степь и излучина Шаршка. Самый трудный участок, и самый интересный.

Сумерки пали быстро, и Россыпь Углей медленно закружила над черною землей.

Ван-Ай тщательно устраивался в дозорном кресле: до Часа Ведьмы далеко, он должен сохранить бодрость и внимание. Не один воин пропал из-за застывшей шеи, затекшей ноги или натертого глаза. Удобство — то же оружие.

Он внимательно, неспешно просматривал свой сектор, не загорится ли где сигнальный огонь, но мирно было вокруг. Силу дома Кор признавали даже лесовики — умом ли, чутьем, а крепость обходили. Но всегда может найтись безумец, сколотить банду таких же безумцев и напасть на Крепость в надежде разбогатеть раз и навсегда.

Алый Глаз замигал на прощание, опускаясь за Темный Лес. Ночь наполнилась обычной разноголосицей — в реке резвились панцирники, тяжелые удары плавников о воду разносились по равнине до самых Белых Гор и эхом возвращались назад, на опушке Темного Леса страстно трубил, призывая подругу, опоздавший к лету мамонт, а совсем издалека, из Каменной Степи, доносилось тявканье шакалов.

Ван-Ай просигналил на Глаз-башню Восхода, корнету Дор-Си:

— Слушай!

Тот откликнулся. Все в порядке, вахта идет своим чередом. Сейчас Дор-Си проверит третьего, корнета Мен-Се. Не от недоверия, нет, но всяко бывает. Уснул же дозорный Замка Лец под пение сирены, что стоило жизни и ему, и еще полусотне человек. В окрестностях Крепости сирен не видели, так ведь — пока не видели.

Ван-Ай потянулся за фляжкой. Огороднику, что вывел караульные бобы, впору построить храм. Великий человек. Если бы еще и вкус у них был получше, у бобов!

Он с лета сделал глоток, через силу — второй. Третий одолеет, разве что, закаленный рыцарь. Но и двух довольно, чтобы противиться всем сиренам тьмы.

Кадет прикрыл на мгновение глаза, усмиряя бунтующий желудок. Усмирил.

Поднявшись, он прошелся вдоль парапета. Для верности стоит подумать о чем-нибудь отвлекающем.

Зимой его могут перевести в патрульный отряд, а оттуда рукой подать до железных шпор послушника. Если в Крепости узнают, что он прозрел, то отошлют в родительский Дом. Крепость не вправе воспитывать кадетов-магов из чужого Дома. А рыцарь-послушник волен оставаться там, где хочет. Их трое, зрячих, и лет через пять, как знать…

Он вздрогнул не от крика — от тишины. Волною она накатывала на Крепость — замолк мамонт, поджали хвосты шакалы, стихла медвежья возня в пещерах Белых Скал, и только панцирники продолжали свои бесстрастные игры — то ли они не чувствовали Тучу, то ли не боялись.

Он задержал дыхание. Пятьдесят ударов сердца, сто, сто пятьдесят… В ушах звенело, перед глазами поплыли багровые круги, но сквозь бешеную их круговерть начала проступать Суть. И Крепость, и Степь, и Лес, и Горы — все стало иным, незнакомым. Что истина, что морок — сейчас он об этом не думал. Туча — вот что он искал.

Она была здесь. И даже в Измененном Мире она казалась чужой.

Ван-Ай дышал тихо, словно боялся, что Туча его услышит. Да и боялся, чего уж скрывать, но главное было — остаться зрячим. Вздохнешь глубоко — и мир опять станет мелким и тусклым. А главное — он станет беззащитным перед Тучей.

Туча приближалась, вот уже она миновала второй рубеж, поднялась к стенам Крепости. Он почувствовал покалывание в пальцах.

Пятый раз встречался он с Тучей, но никогда она не подходила столь близко. Слишком близко! Теперь Туча плыла над стеною — медленно, но неотвратимо приближаясь к Глаз-башне Восхода.

Как там Дор-Си? Колокольчик его поста звякнул тихо, едва-едва. Или это ветерок?

Он просигналил в ответ. Руки словно с мороза, чужие.

Туча умерила движение, затем остановилась. От нее до площадки Дор-Си — расстояние пики. Каково ему?

Он еще раз дернул сигнальный шнур. Молчит Дор-Си. Объявить тревогу? Но ни начальник караула, ни начальник стражи, ни сам Командор ничем помочь не могли. Они даже не увидели бы Тучу. Что тогда станет с ним, с Дор-Си, с миссией?

Внезапно Туча отошла от Глаз-башни Восхода. Ну, наконец. Совершенно необычное поведение тревожило и пугало. Зачем приходит Туча? Что они, зрячие, могут с ней сделать, как отогнать?

Туча поплыла прочь. Скорее, уходи скорее.

Словно услышав, она остановилась. Потом развернулась и полетела к Глаз-башне Ван-Ая.

На него повеяло холодом. Не тем холодом, что приносит полуночный ветер зимой, и не тем, что таится на дне Белого озера. Тот холод можно превозмочь — движением, волей, можно и костер развести или найти укрытие. Но сейчас холод сразу лизнул сердце и уже оттуда, изнутри, растекся по жилам.

Непослушными руками он потянул тревожный шнур. Среди рыцарей дома Кор нет магов. Но будь кто-нибудь из них рядом, холод бы отступил. Или нет?

Руки онемели. Он не знал, удалось ли подать сигнал.

Туча подплыла совсем близко, ему показалось, что он различает глаза, мириады бесстрастных, изучающих глаз. Ван-Ай попытался найти в себе хоть искорку огня. Малыш. Мать. Дом.

Ему казалось, что он слышит хруст собственных мышц. Преодолевая боль, Ван-Ай вытащил меч. В Доме Кор его не учили магии. Но дали другое, быть может, не менее ценное.

Он вскочил на барьер, бросился на Тучу и ударил так сильно, как только мог.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Приборы сегодня резвились пуще обычного, и Фомин получил результат в последнюю минуту. Минуту, как же! Кто теперь считает минуты? Разве повара. Да и те больше пользуются стихами. Часы могут разбиться, они дороги, надо за ними следить, переворачивать, удалять мушиные следы, кое-где и налог платить, а стишок читается сам собою совершенно даром. Стишок всмятку, элегия в мешочек, поэма вкрутую. Часовщики и стеклодувы оттого преисполнены злобной критикой. Молчание — золото, утверждают они, а постоянное чтение «поэмы о горшке» породило больше идиотов, чем пристрастие к сонным цветам Степи.

Он поймал себя на том, что и сам бормочет прилипчивые рифмы:

«Вот горшок пустой!

Он предмет простой!

Он никуда не денется!

И потому горшок пустой,

И потому горшок пустой

Гораздо выше ценится!»

Не полагаясь на приборы, он сам выверял каждый шаг анализа. По памяти — раз, по справочнику — два и по часам — три. Электроника теперь порождает больше проблем, чем решений, самые простенькие схемы прониклись манией величия, иногда дважды два четыре, но чаще — сапоги всмятку. Лишь память о былом совершенстве не позволяла выбросить чудеса двадцать первого века на свалку. Пусть постоят в запаснике — рядом с бронепоездом. Вдруг когда-нибудь мир покатит по старой колее…

Но вряд ли. Никакой колеи нет и в помине. Особенно железнодорожной. И потому пора заполнять старые формы новым содержанием. Вливать вино свежего урожая в старые титановые дистилляторы. Стальной арифмометр идет на смену электронной цифрушке!

Он нарочно думал о вещах отвлеченных. Так врачу, оперирующему близкого человека, стоит представить, будто перед ним гомункулус, бездушный манекен-клон. Иначе эмоции просто разорвут. Толика резонерства, по мнению психологов, заменяет рюмку водки. Как и с водкой, главное — знать меру, не заливаться.

Дежурный корнет у входа в рыцарский зал отсалютовал Фомину. Бодрый мальчик. Уверенный в завтрашнем дне. Попал в дом Кор. Лучшей судьбы и желать нельзя. Рыцарская академия. Наступление, встречный бой, оборона, отход, разведка, контрразведка, рукопашный, сабельный, огневой контакт, минирование, контрминирование, штурм, осада, танцы, языки Степи, рисование, сопротивление материалов, конкур, правописание и прочая, и прочая. Все, что нужно знать соискателю золотых шпор. Родственники рады — есть куда пристроить бедных сироток. Укрепление связей между Домами. Империя, как одна большая дружная семья. Сам Император выказал монаршее благоволение и освободил дом Кор от всех имперских налогов, покуда рыцари будут принимать к себе на воспитание благородных сирот. Держать свое слово Император будет до той поры, покуда не соберется с силами и не подчинит себе строптивцев. Мы уж постараемся, чтобы такого не случилось в ближайшие два-три поколения. Хотя кое-кому кажется, что единственно надежный путь для этого — самим встать во главе империи. Или даже основать новую, потому что существующее образование — рыхлый конгломерат отдельных Замков, подобие дотатарской Руси.

Стол в Рыцарском зале, как и положено, был круглым. Но всяк знал цену своему сектору.

Фомин сел.

— Могли бы и не торопиться, доблестный рыцарь. Медикус Норейка проводит консилиум.

— Консилиум? С кем же?

— С учениками, доблестный рыцарь. У медикуса учеников много… — Картье говорил добродушно, но не требовалось особой проницательности, чтобы расслышать в добродушии горечь. Действительно, медицине, воинскому делу, даже неблагородному, но прибыльному искусству агрономии учились с рвением и приходили в Академию из самых отдаленных закоулков Белой Земли, порой совершенно неведомых. Но специалистам по мезонным двигателям, торсионным полям или даже солеологам ученика найти труднее. Нет, интеллектуальные способности молодежи Преображения мало чем отличались от способностей молодежи двадцать первого века, только зачем рыцарю, будь он воин, начальник стражи, эконом, даже барон — знать особенности строения третьего слоя фотосферы Сириуса? А Картье был именно солеологом. Пришлось переквалифицироваться, как, собственно, большинству экипажа. Например Фомину, специалисту по эксплуатации мезонных двигателей. Но единственный корабль с мезонным двигателем вращается вокруг Луны в режиме полной консервации. Увы, мезонные двигатели одноразовы принципиально, а новый строить — это вам не мечи ковать. Мастерские «Королева» на это не способны. Разве Небесов попросить? Кто их знает, вдруг где-нибудь и есть у них завод межзвездников? На Меркурии, Луне, в поясе астероидов — да где угодно? Похоже, они, Небесы, и не прочь спровадить гостей из Межпотопья в новую прогулку лет этак на миллион, да не на чем.

— Покуда доблестный рыцарь Норейка проводит свои высокомедицинские исследования, я кратенько обрисую положение для тех, кто, может быть, за узкоспециальными вопросами смутно представляет картину в целом. Во всяком случае, наверняка это будет полезно мне. — Картье немного нервничал. Еще неизвестно, как бы на его месте повел себя он, Фомин. По уставу, само собой, но по какому уставу? У каждой службы — свой.

— Командор намеревается присутствовать. Дистанционно, разумеется, — у Картье, действительно, нешуточные причины нервничать.

— Командор уже присутствует, — голос из рупора дребезжал не больше прежнего. И у плохой акустики есть достоинства: на нее можно списать собственную слабость и чужую силу.

Рыцари встали, выражая почтение.

— Сожалею, но не могу ответить тем же, экипаж. Итак, что у нас стряслось? — судя по всему, командору было не хуже, чем обычно.

Картье положил перед собой бумажный лист, но докладывал, как обычно, по памяти.

Прошлой ночью на дежурство наблюдателей заступила группа кадетов, шесть человек, старший наблюдательной группы рыцарь-послушник Барк. В час Браухля с Полуденной Глаз-башни, где располагался пост корнета Ван-Ая, на пульт караульного помещения поступил сигнал тревоги. Рыцарь-послушник Барк тут же затребовал повтор, но ответа не получил. Тогда он просигналил на остальные смотровые башни — Глаз-башню Восхода и Глаз-башню Тьмы. Корнет Мен-Се с Глаз-башни Тьмы передал условный сигнал «Опасности нет». Корнет Дор-Си на сигнал не ответил.

Рыцарь-послушник передал тревожный сигнал начальнику стражи — как известно, временно эти обязанности приходится исполнять мне. Я вывел тревожный отряд, состоящий из старших кадетов и рыцарей-послушников. Никаких признаков вторжения, диверсии и прочих нештатных ситуаций на территории крепости замечено не было. Но у подножия Полуденной Глаз-башни было обнаружено тело корнета Ван-Ая без признаков жизни. Наружный осмотр при свете факелов не выявил следов борьбы, хотя в правой руке корнет держал обнаженный меч. Более того, часть меча, около вершка, обломана, но при самом тщательном поиске фрагмент не был найден. Сразу отмечу, что повторный поиск, проведенный уже после восхода солнца с использованием магниторезонансной аппаратуры, любезно предоставленной доблестным рыцарем Фоминым, также не дал результатов. Рядом с телом корнета была обнаружена субстанция в виде порошка черного цвета в крайне незначительном количестве. Я собрал эту субстанцию, по-видимому, крайне способную к сублимации, в герметический контейнер для передачи досточтимому рыцарю Манарову.

Все посмотрели на биохимика. Тот наклонил голову, подтверждая сказанное, но не желая прерывать.

— Вход на Полуденную Глаз-башню был, как и положено, опечатан начальником наблюдательной группы рыцарем-послушником Барком. Разумеется, сведущий человек мог бы открыть вход, но незамеченным это действие не осталось бы. Впрочем, никаких, совершенно никаких признаков проникновения постороннего не обнаружено. На самом наблюдательном посту никаких вещей и следов, свидетельствующих о наличии посторонних или постороннего, не выявлено. Узел связи работал штатно.

Мы перешли к Глаз-башне Восхода. Вход в Глаз-башню также оставался запечатанным. Я поднялся наверх и нашел корнета Дор-Си без видимых признаков жизни. Во всяком случае, ни дыхания, ни сердцебиения уловить не удалось, тело производило впечатление остывшего, хотя замеров температуры не проводилось.

Обстановка на смотровой площадке Глаз-башни Восхода была в образцовом порядке, никаких следов постороннего присутствия не обнаружено.

Тела обоих кадетов были доставлены в лазарет, где ими и занимается наш достопочтенный медикус. Тем временем мы провели — и проводим сейчас — самый детальный осмотр Крепости и окрестностей.

— Что вы надеетесь найти? — спросил командор.

— Маленьких зеленых человечков. Зловещего типа в черном плаще и с клыками, обагренными кровью. Гипноизлучатель «НВЧС». Простите, командор, я не знаю, что мы должны найти. Что-нибудь. Боюсь, не найдем ничего. Пройдем мимо, не обратив внимания. Или уже прошли.

— Я рад, что вы не возлагаете больших надежд на поиски, но, тем не менее, ищите. Ищите!

— Ищем.

— А третий корнет? — эконом Крепости Панин был человеком практичным, и потому предпочитал методы простые, проверенные.

— Корнет Мен-Се жив, здоров и готов предстать перед рыцарским собранием, — отозвался Картье.

Старшина — еще из Старой Деревни, один из немногих уцелевших крестьян после Первого набега лесовиков, ввел кадета. Вид у того хмурый, но спокойный.

— Кадет Мен-Се с чистым сердцем пришел на Совет Рыцарей!

— Расскажи-ка, дружок, что ты видел во время дежурства? — спросил эконом. Ласково спросил, но кадет не смутился.

— В секторе, доверенном мне, не случилось ничего необычного, угрожающего, заслуживающего специального упоминания. Даже сейчас, зная о происшествии с корнетами Ван-Аем и Дор-Си, я не могу сказать, что чувствовал, видел или слышал приближение опасности.

— Вы говорите о своем секторе, кадет. Но, может быть, в других секторах?

— Тут я не могу сказать наверное, доблестный рыцарь. Во время дежурства отвлекаться нельзя. Но если бы случилось что-нибудь, я бы услышал. Ночь была тихая. Очень тихая. Только…

— Да?

— Меня беспокоит не то, что я слышал, а то, чего не слышал. Я не слышал шума падения кадета Ван-Ая.

— Но между Темной Глаз-башней, где находились вы, и Полуденной — весьма значительное расстояние, к тому же занятое постройками.

— Да, и днем я бы, конечно, не мог ничего услышать. Но ночью, особенно этой ночью…

— Эта ночь была особенной?

— Тихой. Даже степные шакалы молчали. Я слышал плеск панцирников с излучины реки, а это куда дальше, нежели Полуденная Глаз-башня. Нет, я должен был услышать падение.

— Но не услышал.

— Да. И это меня беспокоит.

— Больше ничего?

— Мне думается, нет.

— Если вспомните что-нибудь, каким бы пустяком это ни казалось, обращайтесь сразу к своему наставнику — или к любому рыцарю.

— Я так и поступлю, доблестные рыцари!

Кадет покинул зал.

Фомин посмотрел ему вслед. Ушел, а загадку оставил.

— Позвольте, и я внесу свою долю, — сказал он.

— Долю чего? — вздохнув, спросил Картье.

— Непоняток.

— Я надеялся, что уж вы-то скажете что-нибудь положительное, прочное, надежное.

— Рад бы, но… Мне был предоставлен меч кадета Ван-Ая. Скажу сразу — никаких следов биологического характера на клинке не было, за исключением обычных представителей микрофлоры.

— Что вы имеете в виду?

— Как ни старайся держать оружие в чистоте, всегда к клинку прилипают споры, бактерии, частицы пыли. Я сделал смывы и передал их доблестному рыцарю Манарову, — биохимия его специальность, и, возможно, он извлечет больше сведений, нежели удалось мне. Меня беспокоит другое. Меч, типичный булат Сур-Альской работы, является чрезвычайно крепким инструментом. Для того чтобы его переломить, требуется большое усилие. Очень большое. Практически недостижимое в условиях боя. Но меч и не был сломан — структура поверхности такова, словно отсутствующая часть просто исчезла.

— Исчезла? Срезана плазменным лучом?

— Нет. При контакте с плазмой, каким бы кратковременным он ни был, остаются специфические изменения. Здесь же — ничего. Совершенно ничего. Просто исчезла часть — и все. Как это могло случиться, я не знаю. С позиций науки это немыслимо.

— Значит, немыслимо. Был клинок — и нет клинка. Растворился.

— Не растворился, Картье. Если бы растворился, я бы так и сказал. Исчез.

— Утешили. Клинок исчез. Кадеты мертвы. Никаких следов. Что прикажете делать?

ГЛАВА ПЕРВАЯ

(окончание)

— Доблестный рыцарь Норейка, — возгласил старшина.

Фомин с облегчением сел. Все, теперь пусть Норейка скажет что-нибудь положительное, прочное, надежное.

Доктор пришел в Костюме Биологической Защиты.

— Простите, но слишком много времени уходит на асептические процедуры. Работы выше головы. Проще поменять костюм. Если кому-либо интересно, могу сообщить — корнет Дор-Си в состоянии парабиоза.

— Простите, чего? — подчеркнуто вежливо ответил Картье.

— Другими словами, Дор-Си застыл на грани жизни и смерти. Биохимические процессы протекают по анаэробному типу, то есть организм не нуждается в кислороде. Но скорость процессов чрезвычайно низка. Больше всего это напоминает спячку, но спячку глубочайшую. Чего-то подобного пытались достигнуть по проекту «гибернация», для глубинных полетов, но на момент нашего отлета дальше опытов над пресмыкающимися дело не продвинулось.

— Вы можете разбудить кадета? — спросил эконом.

— Нет.

— А пытались?

— Я не уверен, что это следует делать наугад. Напротив, любая непродуманная активность может привести к катастрофическим результатам. Смерти. Или чему-нибудь похуже.

— Так что же вам удалось сделать, доктор Норейка?

— Поместить кадета в саркофаг. Надеюсь, что броня его будет достаточно крепка.

— У вас есть для этого причины?

— Мозг кадета излучает омега-волны. Подобное мы наблюдали лишь дважды — в случае с Волкогоновым и… — он осекся. Редкое состояние для доктора.

— И в моем случае, не так ли? — проскрежетал голос из рупора.

— Да, командор. У нас нет данных, являются ли омега-волны свидетельством перестройки организма или это просто второстепенный, малозначащий признак.

Два случая — еще не статистика.

— Теперь их три. Но оставим. Другой кадет, Ван-Ай, он мертв?

— Да. Но не оттого, что упал с Глаз-башни.

— Нет?

— Высота Глаз-башни такова, что при падении с нее проявились бы несомненные признаки: вколоченные переломы, например. Ничего этого нет. Кости и внутренние органы совершенно целы. Если падение и имело место, то с высоты самой небольшой, не выше человеческого роста. Легкие ссадины на коже, вот и все.

— Но отчего же тогда он умер?

— Обширный инфаркт миокарда. Практически тотальный. Для юноши это необычно, но не невероятно.

— Невероятно тут другое, — задумчиво проговорил Картье. — Как можно упасть с этакой высоты и не разбиться?

— Не знаю. Я при падении не присутствовал. Но если доблестный рыцарь сомневается, тело Ван-Ая все еще находится в секционной. Прошу.

— Я совершенно уверен в справедливости ваших выводов, доктор Норейка. Просто я в недоумении.

— Боюсь, мое сообщение только усилит это чувство, доблестный рыцарь, — казалось, деликатный Манаров не хотел расстраивать Картье.

— Давайте, чего уж там. Разбился контейнер?

— Нет, не разбился. Контейнер хороший, рассчитан на двести атмосфер, еще с корабельных запасов. Когда мне его доставили, я заметил, что внутри располагается темная полупрозрачная субстанция. Черный Туман, если вы позволите (Манаров баловался поэзией, и читать его отчеты рвался не каждый).

Как раз в это время проходила заключительная часть синтеза средства Аргента. В высшей степени интересное вещество: метаколлоидное серебро в мю-связи с…

— Гм, — кашлянул Картье.

— Простите, я отвлекся. Но вернуться к контейнеру удалось только через три склянки. Увы, к этому времени он был пуст.

— Как — пуст? Его кто-то раскрыл?

— Нет, он оставался герметически закрытым — да я его запер в сейфе. Привычка, знаете ли.

— Тогда куда же делось содержимое?

— Не только содержимое, доблестный рыцарь. Контейнер был пуст буквально.

— Что вы хотите этим сказать?

— Доблестный рыцарь Фомин уже упомянул о недостижимости чистоты: пыль, споры, микроорганизмы всегда присутствуют вокруг нас. Контейнер, хочу напомнить, представляет собою пустую прозрачную емкость. Не совсем пустую, остаточное давление десять в минус двенадцатой атмосферы остается, но для наших нужд этого обыкновенно достаточно. В глубоком космосе мы применяем другие контейнеры, с гораздо более высокой степенью вакуума, потому что…

— Гм, — во второй раз кашлянул Картье.

— Простите, я опять отвлекся. Так вот, для сбора материала открывается вентиль, и внутрь контейнера проникает та или иная субстанция, пятьдесят миллилитров, после чего контейнер опять герметически закрывается. Повторно открыть его можно, лишь сломав предохранитель. Сделано это во избежание контаминации материала.

Когда я поместил контейнер в аналитическую камеру и присоединил его к специальному резервуару, также с вакуумом десять в минус двенадцатой, то выяснилось, что содержимого в контейнере нет. Более того, давление понизилось еще больше. Напрашивается объяснение — я перепутал контейнеры. Но это просто невозможно.

— Более невозможно, нежели таинственное исчезновение содержимого?

— Именно так. Я потом посчитал — давление в контейнере снизилось до десяти в минус двадцатой. Может быть, даже больше, но это предел чувствительности моей аппаратуры. Такими контейнерами мы не располагаем.

— Но вы говорили, что для глубокого космоса есть какие-то особые контейнеры.

— Их спутать нельзя. Они иные и по виду, и по размеру. Не спутаешь же кошку с драконом. К тому же, те контейнеры остались на «Королеве», здесь в них просто нет нужды.

— Прекрасно, — Картье, похоже, и в самом деле, почувствовал уверенность в себе. — Подытоживая, отметим: причина гибели кадета Ван-Ая и странного состояния кадета Дор-Си неизвестна. Отчего сломался меч Ван-Ая и куда исчез фрагмент клинка — опять неизвестно. Чем являлась темная субстанция, обнаруженная рядом с телом — в третий раз неизвестно. Куда она делась из герметического контейнера, да еще прихватив с собою все до последней молекулы — в который раз неизвестно. Задача с очень многими неизвестными. Именно то, что нам сейчас и необходимо. Маленький подвиг ко дню годовщины Отлета.

— Вы напрасно иронизируете, друг Картье, — поднялся доселе молчавший Гречко. — Могло быть гораздо хуже.

— Например?

— Например, банальная вражда, ссора между кадетами, приведшая к смерти.

— Вы думаете, что подобное было бы худшим событием?

— Безусловно. Сегодня кадеты начнут смертоубийство, завтра послушники, послезавтра мы сами. Нет, я предпочитаю иметь дело с неведомой угрозой, сколь бы велика она ни была. Одолев врага внутреннего, все равно станешь слабее. Одолев же внешнего…

— А если — не одолев?

— Мы ведь отчего полетели к Маленькому Муку? Отчего не остались у Небесов? Отчего, наконец, не стали вассалами Императора? Потому, что хотели чего-то большего, нежели покой. Вот мы и получаем желанное. Встречу с магией.

— Вы так считаете?

— И вы тоже, друг Картье. Да и каждый из присутствующих.

Фомин медленно кивнул. Конечно, это магия. Или, если уж очень хочется остаться на материалистическом фундаменте, пока еще не познанные природные явления.

— Хорошо, допустим, вы правы. Магия. Что дальше? Среди нас магов нет. Обычные инженеры, космогаторы и прочие представители эры Межпотопья. Я бы и рад переучиться в мага, да талантом обделен.

— Скорее, доблестный рыцарь Картье, мы обделены хромосомой Зет.

— Чего нет, того нет, доктор. Впрочем, если дело только в хромосоме, то это поправимо. Породниться с домом Магов и растить детей.

— Об этом мы не раз говорили прежде, поговорим, если будет на то желание, и в будущем, но сейчас, боюсь, это пустая трата времени, — эконом торопился. В Крепости всегда много дел, а сейчас их еще больше, дел, требующих непосредственного участия эконома.

— Не совсем, доблестный рыцарь Панин. Я не могу утверждать наверное, но у обоих кадетов, Ван-Ая и Дор-Си, были признаки наличия хромосомы Зет, — сказал доктор.

— Разве все кадеты при поступлении не подвергаются хромосомной проверке?

— Проверяются. И в родительских домах их самым тщательным образом обследуют маги. Никто не хочет упустить гадкого утенка. Но четкая дифференциация хромосомы Зет происходит с годами, иногда и в тридцать, и в сорок лет. Минимальными же магическими способностями обладают многие, но совсем не каждый может стать настоящим магом.

— Все же эти двое…

— Возможно, у них было больше шансов. Но только возможно.

— Значит, магия… — протянул Картье. Случись пожар, авария, нашествие, эпидемия — он бы знал, что делать. Службы Крепости были достаточно гибкими, чтобы решить практически любую проблему. Но вот магия…

— Я думаю, лучше всего поручить это дело Фомину. Пардон, доблестному рыцарю Кор-Фо-Мину, — проскрежетал голос из рупора. Как всегда в критической обстановке, Командор брал управление на себя. — Его бесценный опыт, полученный в замке Т’вер, выделяет доблестного рыцаря среди остальных. В его распоряжении все ресурсы Крепости, каждый рыцарь Крепости должен оказывать ему всемерное содействие.

— Но… — попробовал было возразить Фомин.

— Это приказ.

Теперь и пробовать нечего.

— Готов служить, — ответил он.

— Мы на вас надеемся, — пожал ему руку Картье.

Остальные, покидая рыцарский зал, пожимали десницу молча. Что тут говорить? Назвали груздем, да и сунули в кузов. Ничего, не теряйся. Чем сможем, поможем. И обязательно помогут, если будет чем.

Вот и снова в крепости есть специалист по магии. О судьбе прежнего, Волкогонова, лучше бы и не вспоминать.

— Зайдите ко мне, рыцарь, — позвал его голос из рупора.

Как же, не вспоминать!

Фомин направился к дальней, неприметной двери, ведущей в командорский покой. Старшина постарался опередить его, раскрыл дверь и пошел впереди по коридорчику.

Пахло озоном — кварцевые лампы сеяли стерильность. Излишняя предосторожность, но Норейке так было спокойнее.

— Заходи, заходи.

Он и зашел.

Командор лежал в ванне, вернее, маленьком бассейне. Со времени прошлого визита, три года тому назад, он почти не изменился. Седина даже отступила. Трудно противостоять лысине, да и ни к чему. А мышц стало еще больше, видно, тренажер, что висел над ванной, не простаивал.

— Я ведь нарочно тебя позвал. Догадываешься, зачем?

— Догадываюсь.

— Вот и ладно. Думай и действуй, действуй и думай. Ищи союзников. А впрочем, моим советам цена невелика. Иди, работай.

— Всего доброго, командор.

— Иди, иди…

Старшина довел Фомина до выхода и поспешил назад, к хозяину.

Конечно, не ради совета позвал его командор. Просто — себя показать. Это лучше всякого совета — видеть, что может сделать с тобою магия. Девять лет назад на Крепость ополчился одержимый маг Ин-Ста. Огненные дожди, едкий туман, полчища мертвецов — в общем, все по полной программе. Волкогонов и Командор выследили мага и ликвидировали его. Неделю спустя скелет обоих начал растворяться, терять прочность, кости замещались хрящами, гибкими, податливыми. Через месяц они могли только лежать — или ползать. Волкогонов позаимствовал у Манарова старый и верный цианистый калий — с тех пор химик не оставляет ничего без присмотра. Командор решил жить — и живет. С помощью биохимии и упражнений нарастил мышечный экзоскелет, живет, по его собственным словам, жизнью настоящего барина-лежебоки. Ухаживал за ним старшина, которого Командор когда-то вырвал из рук лесовиков.

Доктор был убежден, что Командор и Волкогонов заболели. Делал сотни и тысячи анализов и выделил-таки с помощью Манарова какой-то особенный белок, который мог пережить не только кипящую воду, но даже и огонь. Пережить не совсем верное слово, по всем понятиям белок уже был мертвым. Но размножался безо всяких ДНК.

Биохимик, доблестный рыцарь Манаров, считал, что если этот белок не есть материальный след магии, то тогда нет и химии тоже.

Никто, кроме Волкогонова и Командора, больше не заразился — это притом, что первые дни после победы над магом Ин-Ста их несчетно обнимали, целовали и пили (по крайней мере, с Волкогоновым) на брудершафт. Тем не менее, Командор сам настоял на строгом карантине. Он и сейчас разговаривал с Фоминым из-за прозрачной, но непроницаемой пленки. Многоступенчатая фильтрация воздуха и воды, прочие хитрости, которые по указке доктора делал Фомин, вспомнив основную специальность — бортмеханик.

Бортмеханик, посол по особым поручениям. А вот теперь — специалист по магии. Нет способностей? Ничего. Охотник на уток не обязан уметь летать, а рыбак — метать икру. Будем думать и действовать то врозь, а то и одновременно.

Он шел по Крепости, гадая, с чего начать. О чем думать-то? Кадеты постигали премудрости сабельного боя, эконом выговаривал садовнику за небрежно постриженные кусты, рыцарь-послушник Ор-Ок возился со щенками шакалов, надеясь если и не одомашнить их, то закрепостить, каменщики строили новый амбар. Крепость росла, росло и хозяйство. Жизнь прошла мимо смерти и стремилась уйти как можно дальше.

Осмотреть место происшествия, вот что нужно, вспомнил он. Интересно, есть ли на инфо-кристаллах «Записки о Шерлоке Холмсе»? Вряд ли. Емкость кристаллов позволяла записать на них все книги мира, но комиссия по подготовке полета «Королева» очень ревностно отбирала достойные произведения. Технические справочники были, «Поднятая целина» была, еще много считавшейся полезной литературы упаковали в кристаллы, но учебник криминалистики к таковой не причисляли, как и бульварного буржуазного писателя. Правда, многие принесли завлекательных авторов контрабандой, но в полете все эти детективы, страсти-мордасти с инопланетными чудищами и эпопеи плаща и шпаги действительно не читались. Если что и волновало, так «Мертвые души», «Записки охотника» и прочие сугубо прозаические скучноватые повествования. Он сам раз пять перечел «Степь» Чехова.

Но потом интерес и к старой, проверенной временем литературе как-то угас. Страничку-другую перед сном — и довольно. А техническую литературу, инструкции по эксплуатации зубрили непрерывно. Сначала свою, потом смежников, потом забирались в совсем далекие от себя дебри. Считали, что в полете все пригодится, и веревочка тоже. Кое-что действительно пригодилось, но уже после полета. Пироксилин и метакевлар, дю-булат и паровые машины.

В караульном помещении Фомин застал Барка. Рыцарь-послушник показал немудреную технику связи. Провода, веревки и колокольчики. Дернешь за провод, колокольчик и звякнет. Будто кота за хвост. Азбука Мурзе.

— Вот эти веревки, видите, шершавые на ощупь, это важно в темноте — для проверки связи. Один звонок — все в порядке. Два звонка — вас слышу.

Проволока — тревожный сигнал. И колокольчик здесь другой, слышите? Потолще голосок. Один звонок — непорядок. Два — явная угроза. Три — всеобщая тревога.

— Какие сигналы вы получили этой ночью?

— С Полуденной Глаз-башни — один тревожный звонок. Причем слабый. Это иногда бывает — от порыва ветра, например. Поэтому я послал требование подтверждения — сначала на Полуденную Глаз-башню, а когда ответа не получил — на Глаз-башню Восхода, — и дальше Барк добросовестно изложил то, о чем Фомину было уже известно. Пришлось слушать.

— Сейчас на Глаз-башнях кто-нибудь есть?

— Нет. Доблестный рыцарь Картье приказал приостановить несение наблюдательной службы вплоть до вашего распоряжения, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин.

— До моего распоряжения? Ладно. Проводите меня на Глаз-башни. Сначала на Полуденную.

— Здесь нес дежурство кадет Ван-Ай, — пояснял рыцарь-послушник. — Сигнальные шнуры работают исправно, я уже проверил.

Фомин не поленился встать на четвереньки. Увеличительное стекло нужно будет заказать, что ли. Но первую находку он сделал на ощупь — вытащил из-за кресла маленькую, на три глотка, флягу.

— А это что такое?

— Это? В таких флягах обычно хранят караульный морс. Отвратительная штука, но сон снимает на всю ночь. Разрешена уставом.

— Да? — Фомин отвинтил колпачок, принюхался. Пахло ужасно. Вдруг кто-то подсыпал злого дурману? Нужно будет отдать Манарову на анализ. Но никакой дурман не переломит меч.

Он уселся на креслице, просторное для кадета, но слегка тесноватое для рыцаря. Ничего, выдержит.

Давненько Фомин не видел Крепость с высоты птичьего полета. И птицы-то повывелись, одни браухли летают. А красота осталась. Дух захватывает.

Ах да, еще куры есть. Куры не летают, зато несут яйца.

Он перегнулся через ограждение. Запросто не упадешь, нужно сильно постараться.

Внизу он видел очерченный известью силуэт. А падал корнет не отвесно, нет.

Да и падал ли, если кости целы?

Из-за плеча высунулся Барк. Ну как подтолкнет? Чем и плохо случившееся — начинаешь подозревать невесть что.

— Так, ищущий Барк, у меня для вас дело. Вы с ним справитесь лучше, чем кто-либо другой.

— Я горд вашим доверием, доблестный рыцарь.

— Поговорите со всеми кадетами, особенно с теми, кто был хорошо знаком с Ван-Аем и Дор-Си. К вечеру я должен знать, чем дышали, о чем думали, что видели во сне Ван-Ай и Дор-Си. Второе. Порасспросите, не было ли прежде во время дежурств наблюдателей чего-нибудь такого, о чем они не докладывали вам как не попадающему под параграфы устава. Может быть, мерещились феи или разбирала беспричинная тоска, или сердце вдруг жаждало мира и счастья для всех, или просто нападала икота — в общем, незначащие или слишком личные события, переживания, мысли. Возьмите в помощь двух-трех кадетов потолковее, работа большая. Дежурства наблюдателей отменяются до последующего распоряжения. Пока все.

— Готов служить, доблестный рыцарь, — и Барк, не теряя ни мгновения, поспешил вниз. Почти со скоростью свободного падения.

Служба наблюдателей была отнюдь не только учебной, но и нужной. У кадетов и зрение зорче, и слух острее, да и нюх порой мог на что-нибудь сгодиться. Конечно, они не единственная служба предупреждения, но все-таки, все-таки.

Сверху видно было, как спешит Барк в кадетский корпус. Чего не отнять у рыцарей-послушников — так это рвения. Спустя рукава никто не служит, никто не работает. Селекция. Лодыри и бездельники гибнут на стадии зиготы. Жесточайший отбор.

Он осмотрелся. Раз уж нет наблюдателей, нужно самому приглядеть за границами Крепости. Не видать ли Поющих Выползков, Черной Саранчи, Саблезубых Пьявиц и прочих супостатов Тьмы?

Не видать. Полдень же.

Но из леса вышел путник, пеший. Верно, добрый человек, раз застава пропустила. Добрый и смелый. Земли Крепости, положим, безопасны, так надо сюда еще дойти…

Были безопасны. Но теперь…

Фомин нехотя спустился вниз. Там, наверху, можно притворяться, что думаешь, размышляешь. А здесь…

Он поднялся и на Глаз-башню Восхода, но уже не предаваясь надеждам о внезапном озарении посреди открывшегося благолепия. Никаких потайных записей или следов загадочных существ. Картина повторяла Глаз-башню Полуденную, разве что, фляжка с караульным морсом аккуратно висела на крючочке и была полнехонькой. Порадуемся и этому.

Ведь больше причин для оптимизма не находилось. Хорошо, конечно, было бы оседлать Бышку, застоялся тур, выехать во чисто поле и вызвать на честный бой злодея-чародея. Но злодеи-чародеи на честный бой не выходят по определению. Да и он, знай месторасположение этого злодея, не саблями бы махаться стал, а послал парочку ПУРСов, одного с шимозой, другого с напалмом. То-то было б весело!

Он еще раз осмотрел местность. Все спокойно, все безмятежно. Путник идет. Куда ж ему деться-то. Взялся идти, так иди. Взялся думать, так думай. Если не знаешь о чем, думай хоть о чем-нибудь. Сомнительная мудрость, но выбирать не приходится.

Фомин отнес обе фляги Манарову. Вдруг да найдет что. Потом зашел к доктору. Тело Ван-Ая осмотрел, не из недоверия к заключению Норейки, а просто чтобы злей быть.

Дор-Си лежал в особом отсеке. Сквозь круглое окошечко (противометеоритное стекло) виднелся саркофаг, из которого тянулись провода да трубочки.

— Никаких изменений, — не дожидаясь вопроса, через интерком сказал Норейка. Он был там. У больного. — Не дышит. Сердце не бьется. Однако лимфа, хоть и медленно, но циркулирует. Температура тела на градус ниже окружающей.

— Почему?

— Не знаю. Вялотекущий эндотермический процесс? Но что это за процесс? Не знаю.

— Ты что-то говорил о хромосоме Зет (с Норейкой Фомин был на «ты», этикет оказался бессилен. Язык не поворачивался выговаривать «доблестный рыцарь Но-Рей-Ка» даже в присутствии чужих).

— Это всего лишь мое предположение, но кажется, что хромосома Зет ответственна за так называемые магические способности. Впервые я обнаружил ее, анатомируя Ин-Ста. Потом она попадалась еще дважды, пока маги не стали обходить Крепость стороной. Похоже, при определенных условиях ее формируют митохондриальные ДНК. Они есть в каждом — в тебе, во мне, но иногда покидают митохондрии и ассоциируются в дополнительную хромосому. Материала мало. Маги, они за собой следят. Ногтя, волоса без присмотра не оставят.

Так вот, я проверяю всех кадетов. И у этих двоих еще год назад хромосомный набор был самым обыкновенным. А сейчас… — он включил негатоскоп.

В глазах зарябило.

— Это… это и есть хромосома Зет?

— В том-то и дело, что я не уверен. Возможно, она только начала создаваться. Тут есть над чем подумать.

— Я подумаю, — пообещал Фомин.

Думал он и за обедом, легким, трезвым, не отягчающим ни души, ни желудка. Если оба паренька становились магами… Нет, не так: если у них проявлялись способности к магии, то не в этом ли причина случившегося?

Кто-то (или что-то) вдруг не захотело, чтобы у крепости появились свои маги? Но зачем убивать? Любой Дом вправе был вернуть под свой кров кадета, если у того вдруг объявились способности к магии. Право это никогда и никем не оспаривалось — не было безумцев, желавших восстановить против себя всю Лигу Магов. Ван-Ай пришел в Крепость из дома Мин, Дор-Си — из Дома Эрарту. Оба дома — союзники с давних времен, прежде не прочь были на пару разорить соседа послабее, но сейчас времена спокойные. Бумажная нынешняя империя или нет, но междоусобиц не терпит. Поэтому приходится простой продукт иметь, чтобы обменять на золото. Любой из этих Домов с радостью забрал бы нарождающегося мага, еще бы спасибо сказал за ласку и заботу. Враги этих домов? Да, враги могли бы. Есть ли среди врагов дома Мин и Эрарту могущественные маги? Тут нужно поработать. Хотя маг, способный сотворить такое, должен быть очень могущественным. Кто-то уровня Ин-Ста. Мы-то думали, что повывелись такие маги.

Или это была магия негуманоидная?

От продуктивных размышлений его оторвал вестовой:

— Доблестный рыцарь, в замок явился путник.

— Замечательно.

— Он, вернее, она, настойчиво просит встречи с вами.

— Да? — с сомнением проговорил Фомин. Его знали многие и приходили порой с милыми пустяками: похлопотать о займе, крохотном, в десяток-другой марок — для создания трансмутатора. Купить древний свиток с тайными тропами в Навь-Город, по ним еще прапрадед ходил искать сокровища, да повстречал на пути Зубастого Выползка, но что Выползок доблестному рыцарю? Сейчас досужий визитер был бы некстати.

— Прими, душа моя, уважь старика, — дребезжащий голос раздался сзади.

Фомин обернулся. Старик в пурпурной тоге непринужденно стоял у окна, снисходительно глядя на рыцаря.

— С кем имею честь?

— Видение пред тобою, морок. Но прошу всерьез, потом благодарить будешь, — и старик неспешно исчез — сначала поблек, выцвел, потом стал полупрозрачным, а потом и вовсе сгинул.

Вестовой ошеломленно смотрел на пустое место.

Фомин вздохнул.

— Проси, чего уж там.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тревога, разлитая повсюду, вдруг собралась в одном месте. Так и болезнь порой долго блуждает, прикидываясь то простудой, то головной болью, то ломотой в костях, пока однажды не явится злой опухолью, пожирающей и плоть, и душу.

Старуха задумалась. Болеет-то не она. Можно сделать вид, что ничего не заметила. Отвернуться, и беда пройдет мимо. Обошлись же без нее давеча, и ничего. Одним Замком меньше, разве трагедия? Сделаем вид, что так нужно для прогресса. Только перед кем вид делать? Перед собою?

А польза в чем? В покое. Но покой без воли отдает могилой. Некоторые прямо в гробах и спят. Всегда готов! Ко всему. В свинцовом храниться, в хрустальном любиться, в еловом провалиться.

У нее — полный гардероб. Все перепробовала: и березовый, и дубовый, и даже палисандровый. «И саван, словно сарафан, под ноги девичьи скользнул…» Кто же это сказал? Забыла. Забывать она не может, если только сама того не пожелает. Получается — пожелала. Захочет — и опять вспомнит, только зачем? Вспомнить, а потом считать, сколько веков назад он умер? Еще одна река грусти и сожаления. Стоишь на берегу, а прочь, в никуда уходят друзья, любимые, дети, внуки, правнуки правнуков — и конца этому не видно.

Вот и сейчас выбор богат — лечь по-стариковски на печку, да смотреть, как кот будет мышей ловить. Кот — существо простое. Видит мышь — ловит, нет — сторожит норку. У нее не мышь, иной противник. Собираться на собственную охоту пора. Собственную — потому что она будет и охотницей, и дичью. Весело-то как! Особенно первый раз. А хоть и десятый! Раз в сто лет отчего ж не развлечься? Тряхнуть стариной, чтоб осыпалась, смести, и в печку… Или просто в мешочек, для Аптеки Волшебный Снадобий: «старость вековая, три унции». А самой омолодиться до возраста желания, только горячее сердце спрятать в каменное яйцо, каменное яйцо в летучую утку, летучую утку в огненного волка, а огненного волка пустить на солнечную сторону Меркурия. Хватит. Была у нее, помнится подружка (не забыла, знать, не самая близкая!), вместе галантный век создавали, на свой вкус. Подружка и мужа убила, и племянника, и даже сына с того света достала — все ради власти над людьми. Ей же интересней была власть над собою. Молодость знает, старость может, и вообще нет ни старости, ни молодости. И не было никогда.

«Как так — без молодости? Мне нужна молодость, иначе все — ни к чему».

Подружка в своих стремлениях преуспела. Милая Фике, поменялась ли бы ты со мною судьбами сейчас? Теперь бы у тебя была вся молодость мира — но только у тебя одной.

Но ведь и вся старость тоже?

И вся старость. Только, знаешь, настоящая старость начинается после первой тысячи лет.

Но об этом мы поговорим потом.

Она оглянулась. На тарелке лежало одинокое яблоко. Быть ему молодильным!

Надкусила, чувствуя, как кислый сок сводит челюсти. То еще яблочко, лесное, дикое.

Яблонька, яблонька, укрой меня своими ветвями…

И яблоня, и яблонька, и все остальное — реквизит. Дань традициям. Бессмысленная дань, но убери традиции — что останется?

Гробы поваленные.

Она не заботилась об одежде, обуви, чего-чего, а подобного добра она не хранила. Придумает, если захочет. Придумает буквально.

Кот потерся о ноги. Чувствует… Куда ему без нее? Века одиночества кошачьего, пожалуй, еще непроглядней, чем у нее. Какие у котов воспоминания?

— Полезай в котомку, — разрешила она.

Кот подчинился. Именно подчинился, мол, Как Прикажешь, Хозяйка, Хотя Я Бы На Твоем Месте Предпочел Покой. Наловили Бы Мышей, Устроили Бы Пир На Двоих. А Весь Мир — Это Слишком Много.

— В самый раз, котик, в самый раз.

Она подошла к зеркалу. В избе зеркала не приживались — так и лезла сквозь них всякая напасть, известно, зеркало — самое тонкое место пространства. Для нее все эти монстры, монстрики и монструозии — как тараканы. Опасности никакой, но противно. Да и всегда существовала вероятность, что рано или поздно вылезет этакое… ни в сказке сказать, ни пером описать. Вот она зеркала и переплавила на орала. Отдала одному молодому герметику, пусть познает сущность искривленных пространств. Посеешь сомнение, получишь еретика, поэта, ученого или дурачка, ненужное зачеркнуть.

Но это зеркало — особое. Смотрись, не смотрись — себя, любимую, не узришь. Постучишь легонечко по тусклой поверхности — и вот он, ненаглядный, нещечко наше.

Так и сейчас — из темно-зеленой мути показался старикашка. — Рад вновь видеть тебя, ясновельможная панночка. Вижу, резвость не покинула тебя?

— А тебя?

— Я что, лежачий камень, уверенный, что и без меня все прекрасно обойдется. Или не прекрасно, или вовсе не обойдется, а совсем напротив.

— Тогда-то, мил друг, ты свое заточение и покинешь.

— Буду иметь полное римское право, — невозмутимо ответил старик.

— Не кажется тебе, что ты ведешь себя — нечестно?

— Кажется — не то слово, ясновельможная панночка. Я в этом абсолютно уверен.

— И…

— И — ничего. Уж ежели Высокий Конклав решил, что мое место Прометеево, то так тому и быть.

— Высокий Конклав давно уже рассыпался в пыль.

— Ты уверена? Впрочем, и пыль — форма существования материи. Я дал слово, и покуда я есмь то, что есть, нарушить его не могу. А нарушу — кем стану? Ты ж первая отряхнешь мой прах со своих прекрасных ножек. Не спорь, не спорь, прекрасных.

— Значит, ты — в стороне?

— Почему ж? Душой я с тобою. Правда, душа у меня крохотная, спорно даже, существует ли она, душа покоя. Зато камень на ней преизрядный. Из него я и подарочек сделал. Держи!

Из зеркала выкатилось два браслета.

— Нефрит! — с гордостью сообщил старик.

— Спасибо, но…

— Но по-прежнему энергия равняется массе, помноженной на квадрат скорости света. Скорость, правда, уже не та, но хватит, надеюсь. И вообще, я постараюсь быть поблизости — насколько позволит Нижний Мир.

— Для меня он давно черен — Нижний Мир, — вдруг призналась Панночка.

— Да? — но по виду нельзя было понять, удивлен старик или притворяется из вежливости. — Они в Нижнем Мире времени не теряют.

— Если не думать о худшем.

— Думай, не думай, а жито сей. Ладно, не буду отвлекать, ясновельможная панночка. Путь твой далек, но горняя тропа свободна. Когда-нибудь свидимся.

Зеркало померкло, мгновение-другое, и нет ничего.

Она сдвинула занавески — серебряные воздуха, сама ткала, сама расшивала. Давно это было. Очень давно.

Примерила браслеты. Почувствовала — впору. Она бы и без них обошлась, но все-таки приятно, что помнят.

Панночка оглянулась. Присела на дорожку. На табурет, конечно, но принято считать — на дорожку. Перебрала все в памяти — не забыто ль важное? Не помнится ль нечто еще более важное, но сейчас — лишнее?

Идти нужно.

Она подхватила котомку с котом, шагнула за порог.

Заполночь. Время есть.

Ну и дорога. Ножками — прекрасными ножками, как утверждал Каменный Хозяин, шествовать ей на луну. Ступу какую сыскать? Можно, но неэстетично. Помело? Совсем глупость.

Нижним путем идти — сердце не лежит. Остается путь горний. Отчего ж нет? Прежде она любила его и даже из Зимнего в Петергоф добиралась именно им, держа под руку Фике вот так, как держит сейчас котомку с котом. Масса ведь не играла значения никакого, была бы добрая воля.

А потом пошли тропки другие, тайные. Темные.

Она шагнула. Путь горний, но перебирать прекрасными ножками все-таки нужно самой.

Луна, новая луна преображения, малиновая в зените, темная, почти черная у горизонта, сейчас казалась бесконечным маковым полем в пору цветения. Она прошла мимо, поднимаясь выше и выше. Солнце распустило космы на полсистемы, ожидая, кто причешет и уложит их, вернув облик степенный и респектабельный. Ну нет, ей это не по силам.

Слишком далеко идти не хотелось. Ну, Марс, ну, еще куда ни шло, Юпитер.

Стая Черных Журавлей покружила рядом. Кот выпростал лапу. Нет, дружок, эта дичь не про тебя.

Вдруг журавли сложили крылья и пали вниз, к провалу щели Кассини. Замечталась, далеко зашла. Звездные соколы близко. Тут уж кот не озорничал, чувствовал, разорвут и не заметят, как разорвали многих: «Королева — два», посланного вслед первому спустя три десятка лет, «Кориолан», да мало ли каравелл позднего Межпотопья не вернулись к родному причалу?

Прежде она не упустила бы возможности подстрелить птичку-другую, но сейчас решила разойтись миром.

Соколы тоже — огненным виражом салютовали небесной охотнице и полетели прочь, к облакам Оорта, где ждал их сокольничий. Когда-нибудь и она туда сходит, поглядит, правду ль бают про сокольничего-то, но это потом.

Сатурн все чаровал своими кольцами, как первый петух не деревне. У других — Юпитера, Урана, Нептуна — тоже колечки есть, но цыплячьи. А Сатурн кукарекнет — до самых дальних звезд долетит, что живет диво дивное на радость себе и белому свету.

Она решительно повернулась назад. Пора к Земле.

Блуждающий парусник Небесов пролетел рядом. Летел, но по виду висел на месте Она подошла поближе, постучала в круглый иллюминатор. Физиономия Небеса, недоуменная, испуганная, мелькнула на мгновение. Нашла дело — пугать путешественников, им и без того страхов страшных хватает. А что если войти внутрь, попросить кофею, поболтать о том, о сем? Как бы не перемолодиться ненароком.

Панночка сосредоточилась на дороге и уже не обращала внимания ни на комету, что летела неспешно к солнцу, распустив хвост и расставив крылья, ни на рой камешков, пущенный ей в след вулканом Европы, ни даже на Звездного Скитальца — феномен редкий настолько, что ни сам Иши Накамури, предсказавший его, ни вся Лунная обсерватория, искавшая Скитальца вплоть до Момента Преображения, не видели темный, в треть астрономической единицы, шар, летавший беззаконно от звезды до звезды и сейчас вдруг решивший навестить Солнце.

Марс мирно остался по правую руку, она когда-то, в Межпотопье, провела здесь славный месяц, растянувшийся на целый год — марсианский год. Луна опять напугала громадою темно-вишневых морей, средь которых порой мелькали голубые огоньки селений селенитов, неортодоксальных Небесов.

Земля под ногами клубилась грязно-желтой тучей. Не так, не так встречала она прежде — белою чистотой и голубой надеждой. Панночка примерилась — наступал момент ответственнейший. Согнув ноги (действительно, что ли, омолодиться?), она летела над лесом, ища приметные места. Вот впереди показались верхушки глаз-башен крепости Кор. Пора переходить на менее экзотичный способ передвижения, ни к чему смущать честных рыцарей.

Опустилась она плавно, полного ведра не расплескав. Ведра, правда, не было при ней, ни полного, ни пустого, но традиционное пожелание она выполнила.

Полянка потихоньку зарастала мелким осинником. Грибов, увы, нет. Нет — будут, приходи через неделю, кругами встанет осиновая ярь; приходи, собирай да поминай добрым словом проказливую панночку, что летела-летела и села.

Она выпустила кота погулять. На удивление путешествия давались котику легко. Привычка, должно быть. С ним они друзья давние. Сначала она попробовала Средство на себе, потом на коте, потом — забыла. И вспоминать не хотела никак. Горько то воспоминание. Наделять другого человека бессмертием, пусть даже бессмертием третьего рода, вот как у нее — все равно, что пересадить кому-то собственную голову. Нет, своя останется на месте, с этим полный порядок, но видеть, как меняется личность, становясь твоей копией… Первый год это кажется замечательным, десятый — сносным, живут же на свете близнецы, на пятом десятке подкрадывается тревога, а к исходу века она превращается в ужас, постоянный, неумолчный вопль. И что делать? Разбежаться? Но куда ни кинься, всегда есть вероятность наткнуться на самое себя. Дуэль теней. Она ее выиграла. Или проиграла — как посмотреть.

Кот вернулся, готовый к новым путешествиям. Нет, дружок, больше ничего такого. Обычное псевдотрехмерное перемещение из пункта П (поляна) в пункт К (Крепость).

Кот согласился и на обычное перемещение. Лишь бы в котомке. С веками он стал большим лентяем. Ничего, гулять так гулять — и она закрыла котомку перед кошачьим носом.

— Ножками, сэр Мышелов, ножками. Хотя бы пару миль.

Сэр Мышелов неохотно пошел рядом. Молодильных яблок он не ел, ему и так было хорошо — матерый котище в полном расцвете сил. Матерость его выражалась не в размерах — он был невелик даже по кошачьим меркам, тощ, но быстр и бесстрашен. Когда еще водились воробьи, он, прыгая на взлетающую стайку, умудрялся хватать по три птички зараз. На земле он не ловил их из какого-то охотничьего принципа — именно за это Панночка пожаловала ему кошачье рыцарство.

Когда воробьи исчезли (некоторые употребляли термин «вымерли», но Панночка хоть и не спорила, считала иначе), кот взялся за мышей. Потом за крыс. На равных бился с Рыжим Лисом, после чего подружился — не разлей вода и очень горевал о смерти друга, а все лисье семейство было у него под негласной охраной. И вот такому замечательному существу намекают о необходимости марш-бросков? Да он тридцать три мили пробежит, была бы нужда.

Нет, лучше бы ее не было.

Спустя три мили он остановился и, взглянув в лицо хозяйки, мяукнул. Нет, кот не устал — просто почувствовал неладное.

Почувствовала и она — опять размытое, неоформившееся зло.

Странно. Она ожидала увидеть осажденный Замок, услышать запах серы и пироксилина, но вся округа полна была видимым покоем, довольством, безмятежностью.

Невидимым было лишь зло. Она чуяла след — остывший, размытый, ведущий в никуда.

Никуда — именно то место, которого она боялась все эти тысячелетия.

Боялась и мечтала о нем.

Молча она подхватила кота, сунула в котомку и быстрым, решительным шагом поспешила к Крепости, на ходу перестраивая косточки, сухожилия, мышцы. Не из кокетства, нет, но, быть может, ей понадобится и телесная проворность. Сил ей это прибавит на одну миллионную, но и миллионная доля иногда может оказаться решающей.

Нет, не стоит обманывать себя. Причина в ином. Если ей придется умереть (как странно это звучит — «умереть»), то она предпочитает умереть молодой. По крайней мере, внешне.

Кот чувствовал происходящие в хозяйке изменения. Ее дело. Сам он всегда ждет схватки с кем и с чем угодно, и потому от кончика усов до хвоста в нем не найдется и следа расслабленности. Когти, правда, не мешает поточить, для этого в котомке лежала особая чурочка железного дерева, и кот принялся методично готовиться к бою.

Панночка же шла деловитою походкой крепкой старушки. Должно быть, отправили ее в Крепость передать какому-нибудь кадету письмо от родных, простой подарок — белье, носки, вязаный подшлемник, в общем, что-то маловажное, как раз для старушечьей службы.

Внешний дозор так и оценил панночку — одинокая старуха, и не стал раскрывать ради нее засаду. Панночка же, разглядев стражников, несмотря на всю их маскировку, решила, что Крепость живет в полном неведении и беспечности. Будь она недругом (как знать, может, и будет) — она бы этот дозор сняла, как снимают созревшую земляничку, не прибегая ни к магическим, ни к герметическим силам. Просто подкралась бы да посворачивала головы.

Мельчает рыцарство.

Второй дозор, конный, вежливо остановил ее, спросил, куда да к кому.

— В Крепость Кор, милок, насчет, значит, денег попросить за зятя. Зять, чтоб ему моих годков половина, сдуру занял под землю денег, решил мельницу ставить. Какую мельницу, если у нас их три в округе? Откуда зерна на все сыщется? Не послушал, говорит, новые времена, мир, меньше воинов — больше крестьян, а больше крестьян — больше зерна. Может, оно и так, только урожай в том году был плох, да и к новому мельнику не каждый пойдет. Вот и не добрал денег. А заем плати. В этом году, чую, урожай будет добрый, я по урожаю первая в нашей деревне, так что если денег перезанять, к зиме мы бы все вернули, да и с мельницей остались. А мне и говорят, на доброе дело в Крепости Кор денег не пожалеют. А разве есть добрее дело, чем мельница? Крестьянам польза, всем польза, а вреда никому… — она бы еще долго рассказывала про мельницу, про урожаи, про историю с матерью зятя, как она, несчастная, ногу сломала, и теперь вместо помощи одно расстройство, так ведь живую в землю не зароешь, но старший патрульный махнул рукой -

— Иди, иди, бабуля.

Даже котомку не посмотрел. А вдруг в ней, кроме кота, заразный порошок? Посыплешь его, и все покроются злой коростой, а кто и умрет. Впрочем, это Крепость Кор, тут с детства к напастям заразным приучают, подобное подобным.

Насчет урожая она не врала, в самом деле чуяла, да не за год, это, действительно, деревенской старухе в силу, но здесь, у Крепости, будущее застлал туман. То проглядывали тучные поля, то — пепелища, а чаще — непроглядный мрак. Неладны дела в Крепости, и хуже всего — сонный покой над нею. Что видит она, конечно, не каждый маг заметит, но все-таки… А в Крепости просто никаких нет магов. Совершенно.

Прийти в Крепость да сказать:

— Командор, Командор, вам маг нужен?

Что ответит командор? Спросит лицензию Лиги? А у нее, у Панночки, нет лицензии. Она — Панночка, и этим все сказано. Самый древний маг лиги имел силы меньше, чем у нее в мизинце. Почему, интересно, сравнивают с мизинцем, а не, скажем, с… Впрочем, не важно. Хорошо, станет она местной жрицей. Панночкой. Возьмет власть — в отличие от Фике совершенно бескровно, через пару поколений рыцари с радостью вручат ей все заботы, оставив себе развлечения — походы, турниры, битвы. Еще через три поколения ей все надоест, но Крепость Кор будет не рыцарским домом, а этаким домом отдыха и развлечений, и без нее не простоит и года — придут злые соседи и полонят. Нет, перед миром она отвечает только за себя самую. Даже кот — зверь, что гуляет сам по себе. Собаку бессмертной она бы сделать не осмелилась. Вдруг — ну, вдруг, — она найдет здесь свой исход, каково же было бы бессмертному псу вечно тосковать по хозяйке?

Стены крепости внушали уважение. Хорошие стены. С арматурой из Тяжелого Железа. Панночка подумала, что недооценила Дом Кор. Конечно, ей Тяжелое Железо не помеха, но девять из десяти магов Лиги признали бы Крепость магически неприступной, а десятый… десятый, пожалуй, просто бы промолчал.

Мост был опущен. Ров сухой, но глубокий, протекавшая рядом речка заполнила бы его быстро, только открой плотину. А в реке, похоже, панцирники живут, и какие панцирники, двадцатифутовые.

По мосту прошла она к малым воротам. Стражники ничего не спросили, только отсалютовали алебардами. На мгновение она удивилась — но на очень короткое мгновение. И грудь, и спина зачесались — значит, наконечники стрел, нацеленных на нее, сделаны из того же Тяжелого Железа. Сторожко, сторожко живут в Крепости, а показная беспечность — именно показная. Врасплох их не возьмешь. Она-то, положим, взяла б, и еще два-три оставшихся в живых (в живых ли?) из Священного Конклава, да Тот, Кто Сидит В Камне размели б Крепость по камешку, но более — никто.

Да и это под большим сомнением. Не скажи «гоп», пока не встал на грабли. Откуда туман? Клочья его медленно летали над двором, постепенно растворяясь в солнечных лучах. Туман непростой, обычному глазу не виден. Что явилось причиной его? Она не знала. Следовательно, есть в Крепости нечто, непонятное ей. Но мнится (если категория «мнится» уместна в такой точной науке, как магия), что и весь Конклав в полном составе, Конклав последнего дня Межпотопья тоже бы не рискнул предпринимать что-либо против Крепости, не узнав, что стоит за этим туманом. Или кто.

К ней подбежал дежурный кадет.

— Могу ли я быть полезен Гостье Крепости Кор?

— Можешь, дружок, можешь, — играть в старуху-мельничиху расхотелось. — Отведи-ка ты меня к Командору.

— Вас? — кадетик не мог сдержать недоверия, вон как сузились зрачки, покраснели кончики ушей и напряглись седалищные мышцы.

— А что, недостойна?

— Простите, Гостья Крепости, но дело в том, что Командор не принимает. Никого. Ни вас, ни герцога Ан-жи, вообще никого.

— А что, герцог где-то поблизости?

— Я так, для примера, — смешался кадетик.

На выручку ему пришел старшина.

— Какие-то проблемы, сударыня?

— Мне нужен Командор, офицер.

— Сожалею, но Командор без доклада не принимает.

— Скажите… Скажите ему, что я пришла в связи с событиями, случившимися этой ночью.

— Вот как? — старшина внимательно осмотрел ее. — Но тогда Вам нужен не Командор, а доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин. Именно ему переданы все полномочия по этому делу.

— Доблестному рыцарю Кор-Фо-Мину? Что ж, этого следовало ожидать.

— Гостья Крепости знакома с доблестным рыцарем?

— Гостья Крепости знакома с историей Замка Т’вер, — ответила Панночка. — Ведите меня к рыцарю.

Почетный караул из старшины и кадета ей не мешал. Кор-Фо-Мин. Ничего страшного, огненный волк бегает по солнечной стороне Меркурия.

У здания, довольно неказистого, они остановились.

— Как мне доложить о Гостье крепости?

— Я сама о себе доложу.

— Но…

Она не стала слушать возражений, а просто прошла сквозь закрытую дверь

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Старушка была одета, как обыкновенная старушка всех времен и народов. Что-то очень скромное и практичное. Глазу остановиться просто не на чем — черное, везде черное. Так одеваются Воины Ночи, полумифические бойцы далеких островных княжеств, о которых длинными зимними вечерами по особой просьбе рассказывают бродяги-сказители, непременно вполголоса и с оглядкою, давая понять, что тайны, которые они ведают, стоят не только кружки браги. Жизнью за них плачено, и как знать, не кроется ли лазутчик, с ног до головы одетый в угольное, с перемазанным сажею лицом и чернеными зубами неподалеку за кадкой или забором, чтобы после выследить каждого, посягнувшего на их тайну, выследить и убить летучею звездой, особым оружием Воинов Ночи. А еще у них руки железные по локоть, а во рту два языка — один, чтобы говорить, а другой — жалить мучительным смертельным ядом.

Фомин хранил с дюжину свитков, рассказывающих подобные истории. Где правда, где вымысел, он не знал, но сейчас, глядя на путницу, готов был поверить во многое. Сухонькая, она, казалось, нисколько не устала и готова пройти еще вдвое, втрое, лишь бы увидеть доблестного рыцаря Кор-Фо-Мина.

— Чем обязан, сударыня? — Фомин был доволен, что встретил путницу стоя. И куртуазно, и безопасно. Сидящий человек уязвимей. — Вы пришли издалека? Присаживайтесь, пожалуйста.

— Спасибо, мил человек, сяду. Разговор хоть и короткий, а серьезный.

Она села основательно, не так, как случайные просительницы, на самый краешек, готовые вспорхнуть при самом отдаленном раскате грома. Раскрыла котомку и выпустила кота, черного, жилистого.

— Не обеспокоит котик-то?

— Нет, нисколько.

— Некоторые духу кошачьего не переносят. Как учуют, сразу чих на них нападает, слезы текут.

— У меня не текут.

— Вижу. У кого текут, те, стало быть, оборотни. Они и сами могут того не ведать, да и страшного в том ничего нет, сам по себе оборотень не плох и не хорош, а все ж знать не мешает.

Похоже, старушка шустрая, мастерица словесами опутывать. Фомин опять пожалел о времени. Но ведь старик-то не привиделся! Вернее, привиделся, но в том-то и суть! Значит, не пустая болтливая старушка перед ним, раз умеет чары подпускать.

— Ты, мил человек, за язык на меня не серчай. Это с годами приходит, желание поучать всех и каждого. Все мнится, будто твой глупый и смешной опыт кому-то нужен, для чего-то важен.

— Может, так оно и есть, — вежливо ответил Фомин.

— Может, — легко согласилась старушка, — да только перед рыцарями желуди не мечут. Если бы я сказала, что простагландины LGQ, ответственные за аллергическую реакцию на кошачью шерсть, вырабатываются геном, сопряженным с геном оборотничества у восьмидесяти семи процентов популяции Белоземья, тогда бы я была вправе ожидать большего внимания доблестного рыцаря, а так… Старческие бредни, всех слушать — не переслушать.

Кот подошел к рыцарю и потерся о ноги. Фомин машинально нагнулся, погладил зверюшку. Ты-то хоть обыкновенный, или тоже чем-нибудь ошеломишь?

Кот мяукнул и вернулся к старухе на колени. Морда круглая, простодушная, но в глазах Фомину почудилось, что кот подмигнул: мол, не теряйся, рыцарь, эка невидаль — говорящая старуха.

— Признаюсь, сударыня, я в недоумении…

— Умные слова тебя смутили, что ль? Ну, это дело объяснимое. В обществе Гермеса Трисмегиста любят щеголять терминологией Межпотопья. Я, правда, у них сама не была, но слышать — слышала. Но в сторону герметиков, доблестный рыцарь, не о них я пришла говорить.

— А о ком?

— В Крепости погиб мальчик. А второй стал желтком.

— Второй болен.

— Он не болен, рыцарь. Теперь он — питательная среда, говоря языком герметиков.

— Питательная среда? Для кого?

— Я не знаю.

— Но откуда вы вообще знаете о случившемся? Кто вы такая?

— Старые колдовские способы — хрустальный шар, шепот звезд, ведьмин котел. А я, разумеется, колдунья. Зови меня Панночкою, тут и титул, и имя, и даже профессиональный ранг. И хочу дать еще один совет — не задавайте магам по два вопроса вместе. Даже и один вопрос не задавайте. То, что можно рассказать, дружественный маг расскажет сам. И порой более того, вот как я, болтаю и болтаю.

— Следовательно, вы, Панночка, расположены к нам дружественно?

— Да. Хотя и в противном случае я бы уверяла вас в том же. Потому будьте настороже и спиною ко мне не поворачивайтесь, разве что у вас глаза на затылке.

— Быть может, вы устали с дороги? Крепость Кор от всей души предоставит вам свое гостеприимство, — сказал Фомин. А ведь это отступление, переходящее в бегство. Паника-с, доблестный рыцарь.

— Спасибо, мил человек. Отдохнуть мне не помешает. Да и тебе тоже.

Догадливая служанка уже ждала под дверью.

— В покой Альфа, — шепнул ей Фомин. Та если и удивилась, виду не подала. Покой Альфа — для самых высоких особ. Императора, например. Император в Крепости еще не был, едут-с, а вот герцог Ан-Жи гостил. К счастью, Фомина в Крепости тогда не было, он с Небесами вокруг Луны вращался, в высших сферах, так сказать. Манаров до сих пор вздыхает, вспоминая дорогого гостя. Как пил сиятельный гость! А рыцари, согласно куртуазного кодекса, должны были составлять достойную компанию питуху. Разыграли жребий, Манарову и повезло…

— Как солнце земли коснется, доблестный рыцарь, так я тебя жду, — подхватывая кота, пообещала колдунья.

— Я буду счастлив, — пробормотал Фомин.

Специалист по магии. А на специалиста и маг бежит. Или хотя бы пешком идет. А теперь отдыхает.

Откуда, кстати, могла прийти ведьма? На три дня пешего пути совсем немного поселений, он знал всех если не по имени, то по репутации. Были ворожеи, колдуны третьесортные — чирей заговорить, зелье приворотное состряпать, крыс вывести погулять в соседний лес на недельку-другую, ключ открыть, один мастак даже искры из глаз пускал и сквашивал молоко на расстоянии полета стрелы, в общем, народное творчество и парад самородков.

Левитация? Большие маги частенько летали, но, как правило, невысоко и недалеко. Отчего так, Фомин не знал, а маги не говорили. Быть может, велика трата энергии, бег ведь тоже быстрее ходьбы, да сил съедает много. Золотое правило механики, пусть и неявно, должно срабатывать и в магии. Выигрываешь в расстоянии, теряешь в массе. Вон какая худая старушка-то. И кот не из великанов, хотя на вид лихой. Кстати, мордою похож на одного знакомого вольного торговца, по совместительству ученика чародея. Как там Луу-Кин продвигается по тернистому пути Познания Магии?

Два часа Фомин провел в библиотеке, постигая азы сыскной науки. Нашелся-таки учебник криминалистики Межпотопья. Весь не весь, а кое-что прочел и даже запомнил. Подковался теоретически. Одною подковой, на заднюю левую ножку.

Пора применить знания на практике. Хотя бы полягаться.

Он пошел к кадетскому корпусу. Многого тут не узнаешь, но все же…

Дежурный по казарме выпучил глаза, выпятил грудь и срывающимся голосом доложил, что вот-де кадет третьего года Сай-Бек имеет честь приветствовать, — далее шло что-то совсем невразумительное. Фомин в который раз подумал, что неплохо бы пригласить молодого честолюбивого драматурга, пусть сочинит новый этикет, продумав его до мелочей, слогом простым и возвышенным одновременно. Но — традиция, но — уважение к первому сочинителю, покойному ныне рыцарю Сем-Ецкому, который умудрился за три недели сочинить тот этикет, что и по сей день со скрипом, но работает. Собственно, рыцарь и пал жертвою этикета, вызвав на дуэль заезжего авантюриста, не сумевшего выговорить формулу приветствия флага Крепости Кор. Заезжий рыцарь, не будь дурак, выбрал оружием смертный пой, в коем был мастером непревзойденным, и на третьем литре, когда соперники уже готовы были к примирению, Сем-Ецкий из куража потребовал по стопочке царской водочки, имея в виду, верно, императорскую, настоянную на роге белого риноцеруса. Первым, как и положено, пил заказчик…

Кадетская жизнь — жизнь казарменная. Все на виду. Места для приватности мало. Дортуары на шестерых, и оба кадета принадлежали к разным шестеркам.

Личных вещей — не собственных, дозволенных уставом, а именно личных, отражающих склонности души, Фомин нашел две. У кадета Ван-Ая — мешочек с набором фигурок игры Раа, «битва дня и ночи». Занятная игра. И непростая, существовали даже школы, где годами учили ее премудростям. Правда, не здесь, а в весьма дальних краях, на той стороне Реки. Он потрогал фигурки. Неф-камень. Такой набор был большой редкостью, очень большой, и не только из-за цены: лишь раз в пять зим резчики школы Ое готовили новый набор, и лучшие игроки всех школ следующее пятизимие бились между собой за право владения им.

Возможно, кто-то из предков Ван-Ая был великим игроком. Или богатым ценителем Раа, купившим их у попавшего в нужду игрока или его потомка.

Фомин бережно сложил фигурки обратно в мешочек. Глава кадетского корпуса, доблестный рыцарь Рыбалко позаботится, чтобы родные Ван-Ая получили их обратно. Жаль, очень жаль, что Рыбалко сейчас в отлучке.

Личной вещью кадета Дор-Си был свиток изречений Мара-Ха, таинственного мудреца, не оставившего после себя ни жизнеописания, ни учеников, а только изящные четверостишия, заключающие в себе, по мнению некоторых ценителей, всю мудрость мира.

Свиток хранился в цисте розового дерева, и Фомин почему-то подумал, что это подарок какой-нибудь юной девы. Да не почему-то, интуиция здесь ни при чем — просто пергамент надушен, да и почерк переписчицы, старательно выводившей вечные строки, указывал на то.

Такие вот личные вещи у наших кадетов.

Много это тебе дало, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин?

Он распрощался с дежурным. До земли Солнцу еще локтей шесть. Что будем делать с ведьмою? Союзница ли она? Просто так, ни с того ни с сего союзники на голову не сваливаются. Разве что наш враг — и ее враг? Это было бы очень хорошо, хотя бы потому, что уж ведьме-то своего врага знать положено.

— Доблестный рыцарь, позвольте обратиться? — кадет-первогодок, в отличие от дежурного по казарме, не испытывал перед Фоминым никакого трепета.

— Разрешаю.

— Кадет первого года Лон-Ай. У вас… У вас меч моего брата?

— Твоего брата?

— Кадета четвертого года Ван-Ая. Я обращался к начальнику наблюдателей, рыцарю-послушнику Барку, и он сказал, что сейчас главный вы.

— Меч у меня.

— Я, как единственный родственник, хочу получить его.

— Хорошо. И меч, и все остальное ты получишь, как только вернется доблестный рыцарь Эр-Бал-Кор.

— Во время боя, доблестный рыцарь, оружие передается немедленно. По уставу.

Фомин внимательно оглядел кадетика. Мал паренек, но храбр. Или дерзок? А ведь верно сказал насчет боя. Именно бой, вот что сейчас происходит.

— Идем.

Они прошли в Железный Зал.

Пусть берет. В некоторых Домах понятия оружие и честь неразрывны. Не дашь, паренек закручинится, или того хуже. Все, что можно было узнать о мече, узнано. Осмотрено, исчислено, взвешено. Нужно будет на стене написать фосфоресценткой.

— Вот он, меч. Только, видишь, сломан. Вершка полтора недостает. Если хочешь, оружейник подправит. Некоторые предпочитают покороче.

Кадет принял меч.

— Ничего. Мне нужен такой.

Фомин вернул и ножны. Раздача вещественных доказательств.

— Мы постараемся отыскать причину.

— Конечно, — кивнул Лон-Ай.

— Ты сам-то что обо всем этом думаешь? — спросил Фомин.

— Магия… — Лон-Ай вложил меч в ножны.

— Тебе брат говорил что-нибудь? Предупреждал, или делился опасениями?

— Нет. Я для него был слишком мал. Я и в самом деле мало что могу. Даже перо браухля не разрубил.

Фомин очнулся. Действительно, чего он ждет от паренька? Чистосердечного признания? Или важного показания, после чего наступит озарение? От озарения он бы не отказался, да только действительно, что может знать кадет-первогодок?

— Хорошо, иди. Скажешь рыцарю-послушнику Барку, что я разрешаю тебе иметь меч. Иметь, но не носить.

Ношение оружия позволяется кадетам только со второго года, когда их уже подучат и дисциплине, и самообладанию, и боевым приемам атаки и защиты. Иначе нельзя, молодые, горячие. Косой взгляд — и пошли-поехали…

Фомин взял лист бумаги, самодельной, с водяными знаками Крепости Кор, только для внутреннего употребления (вся переписка с корреспондентами вне замка велась исключительно на пергаменте, и оттого скотоводство в округе процветало). Итак, что мы знаем? Вспомнив уроки Бец-Ал-Ела, он решил начертить план. Что чертить? Саму Крепость? Глаз-башни? Обстановку на наблюдательном пункте каждой из Глаз-Башен, Полуденной и Восхода?

Чертил он быстро, еще бы, башни эти он сам строил, и крепость сам строил, и чертежи давно есть в архивах, его чертежи, точные. А это так, приблизительный набросок.

Нет, не наступает просветление.

Опять вошел вестовой. Очередная ведьма пришла?

— Донесение от начальника стражи, доблестного рыцаря Ка-Артье!

Бумаге дай только волю, начнет размножаться с силой неудержимой.

Фомин развернул сложенный вчетверо листок.

«Корней, мы в роще нашли кое-что интересное. Приходи, и Глыбь-зонд прихвати!»

Писано было рыцарской тайнописью, по-русски. Во избежание.

— Кто принес?

— Кадет. Ждет снаружи.

— Пусть заходит.

Фомин достал Глыбь-Зонд, сделанный, как и большинство новых приборов, собственными руками. Серия «три Не». Неказисто, ненаучно, ненадежно. Батареи, тоже кустарные, к счастью, вели себя, как звери, разве что не рычали. Еще бы, он утром их кормил едою первосортной. Насколько плохо вела себя физика, настолько же утешала химия: вещества вступали в соединения самые удивительные.

— Кадет четвертого года Туун-Бо! — доложился посланец Картье.

— Здравствуй, кадет. Бери-ка эту железяку и неси куда следует.

— Рад служить, доблестный рыцарь!

Радости особой не предвиделось — весил Глыбь-Зонд изрядно. Но Туун-Бо продолжал идти молодецким шагом, всем видом показывая, что не только до рощи дойдет, а и до Шень-Града. Если пошлют.

Роща была у Крепости под боком. Место для пикничков, детских прогулок, сбора аптекарских трав и сладких ягод, невинных шалостей и забав.

Картье встретил его на опушке:

— Ребятишки грибы собирали и нашли кое-что. Смышленые, сразу патруль кликнули, — он вел за собою Фомина, а последним топал кадет с Глыбь-зондом. — Ребят я по домам отправил и решил, что стоит тут поглубже посмотреть. Больно находка необычна.

Фомин характер выдержал, не спросил, что все-таки здесь нашли. Да они уже и пришли — на крохотной полянке, славной обилием земляники, стояли патрульные, кадеты-выпускники. Стерегли находку.

А находка того стоила. В траве, сверкая на солнце, лежал диск, локтя полтора в поперечнике. Толщиною диск был в два пальца.

— Давай-ка сюда Глыбь-Зонд! — скомандовал он Туун-Бо.

Глыбь-Зонд задуман был как противоподкопное средство. Под землю глядеть. В хорошую погоду на двадцать локтей вглубь видно было. Еще с Глыбь-Зондом можно клады искать и прочие артефакты. Вдруг что и уцелело со времен Межпотопья. Потому Глыбь-Зонд различал металлы — золото, серебро, железо… Правда, золото в земле попадалось исключительно редко. Сейчас же оно лежало на поверхности — прибор готов был щуп дать на отсечение, что этот блестящий диск и есть чистое золото.

— Муха по полю пошла, муха денежку нашла, — пробормотал Фомин, присаживаясь около находки.

— Скорее, памятную медаль, — возразил Картье. — Ну-ка, ребята, прикройте солнце.

Оба патрульных приказ исполнили — стали так, чтобы тень, уже довольно длинная, пала на сверкающий диск.

Теперь можно было смотреть, не щурясь. Действительно, медаль — ясно различался барельеф.

В центре в смертельной схватке все против всех, сцепились орел, дракон, волк и тигр. Их окружал туман, клубящийся, клочковатый, и там, где он касался орла ли, волка ли — проступали кости.

— Ну, и что, судырь ты мой, сия аллегория означает? — спросил Фомин Картье.

— Это уж вам, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин, и книжки в руки.

— От книжек я бы не отказался. Переворачивали денежку-то?

— Нет. Как я увидел эту картинку, так и решил, что это по твою душу.

— Почему?

— Потому что просто так, за здорово живешь, никто тысячу с лишком марок золота Крепости не подарит.

— Посчитал уже?

— Отчего ж не посчитать. И если кто-то предлагает нам такую сумму, значит, у него есть на это очень веские основания.

— Предлагают?

— Или показывают жест доброй воли. Шикарный жест. Или…

— Или это просьба о срочной помощи. Вот только кто просит?

— Ну, Корней, это уж ты сам…

— Навь-Город?

— Небесы бы связались напрямую. Лесовики — смешно. Другой Дом — еще смешнее.

— Навьино золото… Много о нем слышал, а вот вижу впервые.

— Почем знать. Может, большая часть золота в обращении — от них.

— Ну, вряд ли. Кардийские рудники, Онские россыпи, и это только в Белоземье. Опять же, золото Небесов… — Ладно, я пошарю вокруг, — Фомин настроил Глыбь-Зонд на максимальную глубину. Не раз и не два пытался он отыскать ходы Нави — ради безопасности Крепости и вообще. Не находил. Мелко копал?

На экранчике и сейчас определялась обычная структура. Осадочные породы. Мел.

Нет, не обычная. Он походил по поляне. Определялось некоторое нарушение структуры почвы диаметром в пять локтей, в центре которого и лежал золотой диск. Возможно, это и есть ход Нави. Просто — закрытый ход. Пришли, оставили знак и ушли, заперев за собою дверь.

Батареи садились еще быстрее, чем солнышко. В чем причина? Думано-передумано, а толку-то… Хорошо хоть, успел выполнить программу-минимум, просканировал поляну. Глыбь-Зонд теперь — ноша для кадета, не более. Динамку, что ли, присобачить? Крутил бы ее тот же Туун-Бо, или хоть и сам Фомин, вырабатывал бы электричество в одну рыцарскую силу. Пробовали. Уходит электричество невесть куда. Утекает.

— Что ж, друг Жан, давай сверим мысли. Картинку эту я понимаю так: дракон — это, конечно, Навь, орел — Небесы, волки — лесовики, и тигры — мы, люди меча. Воюем друг с другом, грыземся, а к нам всем подбирается нечто нехорошее. Где коснется — там и смерть, кости — это ведь смерть, не так ли?

— Полагаю, да, — согласился Картье.

— Теперь давай посмотрим, что на оборотной стороне медали.

Патрульные с охотой перевернули диск.

— Ничего. Чистое пространство. Как нарисуем, так и будет. Да, вероятно, это предложение сотрудничества, союза.

— Кого с кем?

— Как минимум — Крепости Кор с Навь-Городом. А вот против кого… Слишком пока все туманно. Нужно решать, принимать ли нам денежку или оставить лежать здесь.

— Ты сейчас главный, ты и решай.

— Но Командор…

— Командор дал точные и ясные указания — доблестному рыцарю Кор-Фо-Мину предоставлены все полномочия.

— Полномочия… — Фомин задумался. Действительно, золото даром не дают. С другой стороны, против неведомого врага лучше быть с союзником и с золотом, чем без золота и без союзника. Да и потом, вряд ли это налагало тяжкие обязательства для Крепости — поднять то, что лежит на ее земле. — Возьмем. А там посмотрим.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

(продолжение)

Патрульные вдвоем понесли диск. Легче было бы его катить, но с даром нужно обращаться почтительно.

— К тебе пожаловала гостья? — по дороге небрежно спросил Картье.

— Гостья? Ах, да. Любопытная старушка. Это ведьма.

— Чего она хочет?

— Пока не знаю. Думаю, тоже предложить союз.

— По крайней мере, теперь мы легко можем нанять дюжину магов — на это золото.

— Не уверен. Первосортные маги не так уж и падки на золото. И потом, до ближайшего известного нам мага неделя конного пути.

— Ты думаешь, у нас нет недели?

— Откуда мне знать? Рано или поздно Крепости придется обзавестись собственным магом.

— Рано или поздно, — эхом отозвался Картье. — Норейка твердит о хромосомах, генах, а я думаю, нужно сватать невесту из приличной семьи магов. Пойдут детишки, глядишь, и собственных Кащеев, и быстрых разумом Протеев родим и вырастим.

— Хочешь, я замолвлю за тебя словечко перед панночкою, что приехала к нам ныне? Колдунья — первый сорт!

— Нет уж, доблестный рыцарь. Только после вас.

Шутки шутками, а Крепость трижды пыталась породниться с магами. И трижды получала вежливый, но твердый отказ. Лига Магов не находила среди рыцарей крепости достойного жениха для своих невест. Ни доблесть, ни богатство не играли роли, требовались магические способности. Евгеника чистой воды. И возразить нечего — если ген магии рецессивный, то ничего хорошего из смешанного брака не выйдет. Нанять мага? Но маги были лояльны Лиге и только ей. Нет, никаких козней против остального человечества Лига не строила, напротив, она заявляла, что маги — неотъемлемая его часть, но были основания думать, что часть эту они считали лучшей. В конце концов, прежде у Крепости не было проблем, которых нельзя было бы решить старым рыцарским способом — умом и мечом. Технология времен Межпотопья при всех издержках, порожденных странной физикой, давала огромное преимущество — пушки, ракеты, напалм, шимоза… Пушки и ракеты самые простые, попадают с пятого на десятое, но все-таки вид летящей пороховой ракеты, горящий напалм впечатлял.

Но всемогущества отнюдь не давали. На напалм маги отвечали огненным дождем, рыцари — маневром ужаленного тигра, а ополчение, зарывшееся по самые колпаки, благословило хомячью науку. Да никто ракетами по ополчению и не пулял: и негуманно, и бесполезно, и много чести. На ополчение в гром-дуду дудеть полезно. Глохнут на неделю, и все команды представляются одною «Отступать, братцы, велено, бо окружили нас и бросили!» Специальный панический аккорд разработали. Песню Соловушки. Муур-Омского.

Наследный Император По-Ярк двадцать второй, чьи владения занимали не более конного перехода, мудро решил создать под своею короной союз независимых государств. Прежде государства эти были независимы от императора, а ныне — от взаимной вражды. Любой спор решал третейский суд, с почетным председателем По-Ярком во главе, но и советники, рыцари знатнейших домов, роль играли отнюдь не бутафорскую. По-Ярк — совместно с созревшими Домами — сумел доказать выгоды малопошлинной (а то и беспошлинной) торговли. А кому уж больно хочется позвенеть мечами, как, например, герцогу Ан-жи — что ж, выезжай за пределы Белоземья да и воюй. Последнее время и Орда начала замиряться, стремясь к торговому союзу, но врагов все равно хватало. Диких племен, считавших, что тур украденный стоит дешевле тура вскормленного, никогда не переводилось на Земле. Да и не только таких. К примеру, герцог Ан-Жи, вычитав в Железной книге Завоевателей о том, что воина должна кормить война, приказал золотыми буквами вышить изречение на своем штандарте.

Ну и что? Положим, воина-то война прокормит, но надолго ли? На дни и недели? А потом самый разумелый воин превращается в презренного охотника за недобитыми курами, и зачастую из-за фуры зерна режется насмерть со своим же товарищем из соседнего полка. Да и кто сказал, что война должна кормить только воина? А про барона забыли? Про рыцарство? Да и простолюдины, нравится вам или нет, должны получить хоть крохотную толику от горы трофеев.

А горы-то и не было.

По-Ярк с детства сведущ был в науках истории и математики. Часами просиживал он в книгохранилище, изучая истории блестящих походов за последние века, и походов не вполне блестящих, что тоже похвально — на ошибках учатся. Вывод, к которому пришел будущий Император, ошеломил его самого! В среднем победный поход давал убытку в семьсот сорок марок, а поход бездарный — в восемьсот девяносто. Трижды замок бы осажден, и от полного разора удалось откупиться, только уплатив по две с половиной тысячи марок. Даже самые блестящие походы великого предка Императора Бар-Ад-Ина после выкладок превращались в убытки, сплошные убытки. Тем не менее первый указ, изданный венценосным Императором По-Ярком Двадцать Вторым, был о славе армии. Офицеры стали получать в мирное время довольства денежного и прочего вдвое против прежнего. Казна крякнула, но выдержала. Другой указ, прочитанный странам-данникам, освобождал их наполовину от воинского налога (который они и так платили с пятого на десятое), но все высвободившиеся деньги велено было направить на строительство дорог из провинции в метрополию. Одновременно указ отменил столичную десятину и сделал налог с продаж равным в самом захудалом баронстве и в самой столице.

При таком указе дороги не строить — что кошель не латать. Безучастно смотреть, как убегают в прорехи денежки, баронов не нашлось. Столичный торг всякого манил. Дома тоже хорошо, никто не спорит, а в гостях лучше.

Не все шло гладко, то один барон норов покажет, то другой, но Император вел политику железною рукой в огненной перчатке. Сорок девять лет правления не каждому даются.

Разумеется, армия сохранялась, но — «согласно доктрине разумного сдерживания», — как любил говорить Картье. Суммарно войск было достаточно, чтобы отразить любую внешнюю угрозу империи. Хорошие дороги обеспечивали четкое передвижение войск. И, наконец, на страх потенциальному агрессору существовала вольная армия герцога Ан-Жи. Чтобы не думали супостаты, что все в Белоземье выродились в торгашей, мастеровых и просто жирных, заманчиво вкусных каплунов.

Потому — поелику возможно — процветали ремесла, торговля, землепашество. Наука отошла к магии, а вот искусство… Прикладное искусство — вызолотить латы, изукрасить рукоять меча и тому подобное — не переводилось Портные также шили не хуже всех портных до-, меж- и послепотопья. Существовали сказители, былинщики, что нараспев прославляли героев древности и подвиги хозяев стола. Тем не менее искусство бельканто или даже простое трехаккордное музицирование считались огромной редкостью, и Норейко мог бы собирать толпы поклонниц, исполняя кабинетным баритоном репертуар Морфесси, Лещенко или Вертинского. Еще хуже обстояло дело с изобразительным искусством. Причудливые узоры для гобеленов, орнаменты — все это было, но вот изображение живого (и даже мертвого) — встречалось редко, очень редко. При том, что никаких запретов никто не налагал, напротив — рисуй, пой, сочиняй сколько душе угодно.

Видно, не было угодно душе.

Последний из рисунков Фомин видел в Замке Т’Вер. Сильный рисунок, ничего не скажешь, но нарисовал его полубезумец перед уходом в отшельники.

Что ж, бывают грибные места, бывают малинные. Здесь родятся тертые торговцы, настойчивые землепроходцы, упорные землепашцы, храбрые воины, много, много всякого люда родится. Сменится климат — столько Пушкиных появится, хоть книгопечатание вводи. А пока нам и Мара-Ха хватает. Действительно, если не можешь слагать слова лучше великого мудреца, к чему переводить ягнят? Пусть растут…

Крепость порох свой держала сухим. Держала и приумножала. Рано или поздно война на территории Империи прокормит не только воина, а и хана, далекого барона, ледяного ярла со всеми приспешниками. Или же трон Императора покажется слишком лакомым кому-нибудь из самих белоземцев. Не герцогу, Ан-Жи счастлив боем, управление, законы, налоги для него слишком скучны. Но ни По-Ярк, ни Ан-Жи, увы, не вечны. Потому Крепость пыталась вырасти в становой хребет империи, хребет неломаемый, непроходимый, о который разобьется любой враг.

Любой ли? И потому дело, по меркам Империи, крайне незначительное — гибель кадета — вырастало в нечто большее.

Кадеты гибнут постоянно. На тренировках, упражняясь в вольтижировке, рубке, плавании, подводном бою, от злых лихоманок, да мало ли как может погибнуть кадет. Один на двадцать за зиму — приемлемое число. В случае же походов на лесовиков, в схватках с чудищами или вурдалаками это была уже смерть воина, честь пославшему Дому. Нет, никаких упреков Крепости быть не должно, да и не оправдания ради ищут они причину гибели. Ради спасения. Вековые планы имелись и прежде — римляне мечтали о распространении цивилизации на свой, римский, лад, да пришли гунны, Большой Инка Куа-Ра-Уар строил планы объединения континента, да приплыли железные люди с железными молниями… Стоит поискать, найдется сотня некогда процветавших стран, которые негаданно-нежданно превращались в развалины, пыль и золу. А если учесть еще и те, от которых и пыли не осталось…

— В казну? — спросил Картье.

— Мое дело решить, брать или не брать. А где хранить — целиком привилегия Панина. Я бы выставил медаль в Зал Почетных Даров.

— У нас и зала-то такого нет.

— Вот и организуем. Давно, кстати, пора. Отделим прилегающую к Хранилищу комнату попрочнее, несгораемую, неотпираемую, у Панина давно такая есть, в нее и положим.

— Ту Панин для другого дела готовит.

— Знаю, знаю. Не хочешь — отнеси ко мне, мол, проверять будем, что это за золото такое. А то бывает, поскребешь, позолота сотрется, а останется чистый люциферий, не к ночи будь помянут. Отдай… Нет, я сам.

Он, действительно, сам проводил патрульных и кадета Туун-Бо до Железного зала. Картье, так сам увязался.

Золотой Диск Фомин поместил в Анализатор, тот самый, что подсчитывал, взвешивал, измерял. Порой попадалось золото синтетическое, беспримесное, сделанное где-то и когда-то в Межпотопье. Оно ни чем не уступало обыкновенному, но на неделю просыпался спор о природе вещей, золотом веке и прочих отдаленных от повседневности сущностях.

По первым прикидкам выходило натуральное золото три девятки, семьдесят четыре килограмма по парижскому эталону. Где тот эталон?

И где тот Париж?

— Пусть ночку полежит, очистится, — неясно даже для себя сказал Фомин. Если золото натуральное, отчего же очищаться?

— Оно вернее, — тоже неясно почему согласился Картье и увел патрульных на поиски новых беспорядков. Сам-то думать будет. Голова у Картье хорошая, даже очень хорошая. Возможно, лучшая в Крепости. И это заставляет задумываться. В лояльности к Командору для Фомина сохранялась пусть крохотная, да связь с той Землей и рвать он ее не хотел сам и не даст никому другому. Картье и не намекал о смещении Командора, даже не приводил факты и фактики ошибок. Он молча делал дело, взваливая на себя все больше и больше, и вполне справедливым было бы официально, с трубами и барабанами передать ему власть в Крепости. Но сделать это мог только лично Командор, и никто больше. А Командор делать этого явно не торопился.

Не будем торопиться с выводами и мы.

— Друг Туун-Бо, я приобщу тебя к умению заряжать батареи.

Умение оказалось скорее поощрением — вон сколько таскал четырехпудовый прибор. Сейчас изделие вновь ожило и было готово к работе. «Ничего на потом» — вот настоящий девиз настоящего бортмеханика настоящего межзвездного корабля «Королев».

Туун-Бо, окрыленный доверием и знанием, запомнил урок на всю жизнь. Что характерно, память у всех кадетов просто отменная, почти ничего не нужно говорить дважды, разве что себя проверяя. Правда, кто знает, каковы кадеты станут хотя бы… хотя бы к сорока шести годам.

— Устал, дружище? — Фомин формально не числился в штате Академии, и поэтому позволял себе вольности в обращении. Не звать же этого малого «господин кадет такого-то года» — и длинно, и не по-товарищески. Что такое есть наше товарищество? Штука неопределенная, а в бою, порой, грудью от стрелы защитит. Без всяких раздумий, времени на раздумья нет, а невольным толчком сострадания.

— Никак нет, господин доблестный рыцарь. Не в похвальбу говорю, но мы, Бо, можем по три ночи не спать, и ничегошеньки плохого с нами не случается. И бодры, и на дело споры, и соображаем не из последних. Потом, конечно, отсыпаемся сутки, вот я как раз эти сутки накануне и проспал.

— Как же так? — в распорядке академии сонные дни не предусматривались.

— А по просьбе, то есть по приказу доблестного рыцаря Но-Рей-Ки.

Понятно. Ищет доктор в кадетах скрытые возможности. А и сам факт — возможность учить и воспитывать по мере сил белоземскую молодежь для Фомина немало значил. Умница император!

— Хорошо, раз ты в ближайшие два дня бессонный, будешь при мне адъютантом.

— Рад повиноваться, доблестный рыцарь!

— Немедленно беги в оружейную и моим именем прикажи выдать тебе рыцарское походное снаряжение. Пойдем пешими. Бери только то, чем владеешь отменно, лишним не грузись.

— Рад повиноваться, доблестный рыцарь! — а в глазах пламя, хоть вольфрам плавь. Вот он и решил судьбу паренька. Пан или пропал. То, что кадет разделит судьбу с ним — оправдание для ищущих оправдания. Он все-таки рыцарь. Тренированный, испытанный убийца. Немного дипломатии, немного куртуазности, а под всем этим — немерянное желание выжить, выжить даже не самому, а осколку того мира, что послал «Королева» к Маленькому Муку семь тысяч лет назад. И ради этого он и сам пойдет на смерть, но прежде пошлет вот этого кадетика.

А, может быть, и нет. Теория теорией, но есть все-таки неуловимое чувство товарищества.

Осчастливленного кадета и след простыл, а он все раздумывал, верно ли поступил. Взять спутником рыцаря? В случае неудачи — двойной расход, а их и так немного осталось, рыцарей. Да, если честно, сейчас, именно сегодня, смертельной опасности он не чувствовал. Возможно, это всего лишь самообман, тот, кто тоже не чувствовал опасности, да погиб, не докладывался, а все же… Потом, спутник ему нужен, а этот парень, похоже, сметлив, силен и полон энтузиазма.

Он опять заглянул к Норейке.

— Без изменений, — ответил доктор из бункера.

— Нет, я о другом. Тут у тебя феномен завелся, Туун-Бо.

— Есть такой. Любопытный паренек. Действительно, три-четыре дня может не спать безо всякого ущерба. Ест, правда, много. Предпочитает сало, окорок. Тысяч на восемь калорий в сутки.

— А в пудах это сколько будет?

— Чуть поменьше килограмма. Особенности генетического развития. Кстати, нередко среди землепашцев встречается. А у лесовиков так подряд.

— Может, он лесовик?

— Метис, а, скорее, квартерон. Это порой случается в Белоземье…

— А сам он об этом знает?

— Если и знает, то не придает значения. Как не придавали значения афроамериканцы в начале двадцать первого века цвету своей кожи.

— Хм… — У Фомина как раз был знакомый, правда афроевропеец. Цвету своей кожи он и впрямь не придавал ни малейшего значения. Он придавал значение отношению к ней других.

— Парнишка хороший, не пожалеешь. В огонь посылать не нужно — сам полезет. Все мы такие в восемнадцать лет.

— Я учту, — сказал Фомин.

Пора было навестить гостью. По счастью, кадет четвертого года Туун-Бо облачился в походный наряд и мог составить достойную делегацию для встречи. Фомин и Туун-Бо.

— Почти вовремя, — встретил их голос на пороге гостиной. Туун-Бо замер по привычке, этикет, но Фомин… Утром он встречал старушку неопределенных лет. Шестидесяти — ста. Сейчас же перед ним была дама никак не старше самого Фомина. Да что Фомина — она была ненамного старше кадета четвертого года службы Туун-Бо.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

(начало)

— Не могу же я быть одинаковой, доблестные рыцари. Это скучно, уныло, и даже непрактично в житейском смысле. Вздумай я в таком виде идти сюда, сколько напрасных отломанных рук, носов и прочих нужных органов усеяли бы мой путь. Но быть убогою старушкой среди цвета рыцарства как-то и неприлично.

— Я восхищен, прекрасная панночка, — только и нашелся Фомин. Туун-Бо проглотил слюну.

— Просто приятно хоть раз в сто лет выглядеть, как хочется.

— Вам никак не дашь сто лет, досточтимая леди, — брякнул Туун-Бо. Пробелы, пробелы в воспитании. Нужно устранять, а как?

— В любом случае, милый кадет, вы мне льстите. Не бойтесь, — шепнула она рыцарю, — я знаю, чего хочу. Панночка — для вас, воспитанникам же вашей академии я кажусь дамой лет довольно грозных. Для них все, кому за тридцать, достойны лишь благоговейного поклонения, не больше. Будь я шестнадцатилетней…

— Представляю…

— Лучше не нужно.

Но Фомин все-таки попробовал. Счастье, что он не кадет, а солидный рыцарь, способный к самообладанию, проверенному в самых неожиданных ситуациях.

— В замкнутом коллективе присутствие женщины дестабилизирует команду, это факт. Но у нас здесь, надеюсь, открытое общество?

— Более чем, — пробурчал Фомин, стараясь не поддаваться чарам.

— В открытом обществе присутствие дамы, а особенно дамы прекрасной (Фомин согласно поклонился) весьма полезно. Включается конкурентный механизм, но конкуренция, в отличие от общества закрытого — корабля, например, — направлена не на устранение соперника, а на решение проблемы. По-моему, в Крепости Кор есть проблема?

— И что дальше? Мы организуем в вашу честь рыцарский турнир?

— Это — пример мышления закрытого общества. Нет. Вы даете мне возможность принять участие в расследовании происшедшего.

— Замечательное предложение, э-э-э — только…

— Нет ничего опаснее слова «только», доблестный рыцарь. Оно способно опреснить эликсир жизни и превратить философский камень в обыкновенный булыжник.

— И все же, любезная панночка, мне бы хотелось знать, каков ваш магический опыт? Не обижайтесь, но, если судить по вашим словам, вы знаете многое, в том числе и о делах Крепости Кор, но мы-то в отношении вас полные слепцы, профаны, невежды.

— Иными словами, я должна доказать, что умею ловить мышей и пускать искры из глаз?

— Ну, хотелось бы, конечно, посмотреть, но не обязательно. Само ваше присутствие здесь говорит больше, нежели целые фейерверки.

— Однако верительные грамоты не помешали бы?

— Да где ж их взять, грамоты?

— Ну, для хорошего человека… — она извлекла из таинственных глубин своей одежды пергамент. Хороший пергамент. Не мнется. Наверное, магический.

Он развернул свиток. На него глядело лицо мастера Бец-Ал-Ела.

— Здравствуйте, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин, — вдруг заговорил мастер. Мимика, артикуляция, сам звук были таковы, словно говорили они по видеокому. — Вообще-то ни один маг не должен поручиться за другого мага — это дело Лиги. Но панночка — моя воспитанница и, некоторым образом, родственница. Если вам этого достаточно, я рад.

— Мне достаточно, но…

— Доблестный рыцарь, это все-таки только пергамент, а не хрустальный шар, — вступила в разговор панночка. — Мастер Бец-Ал-Ел не может вложить слишком уж много своей личности в какой-то обработанный кусок кожи. Как знать, вдруг пергамент попадет в чужие руки.

— И что тогда?

— С этим пергаментом — ничего. В руках могучего мага он скажет то же, что и вам, доблестный рыцарь. У невежи не получится и того — так, ребячьи каракули.

— Хороши каракули — Фомин осмотрел бумагу. В общем, она ничего особенного не говорит. С Мастером Бец-Ал-Елем он пережил не лучшие дни в своей жизни, но сам мастер держал себя скорее дружелюбно, без него Фомин бы и не воротился из Замка Т’Вер, а стал его составною клеткой. Но действительно ли автор послания мастер Бец-Ал-Ел? Может, его сама панночка и изготовила. Стоит приглядеться к ней поближе.

— Будем считать, что ваши верительные грамоты приняты, любезная панночка, и вы признаны полномочным и чрезвычайным э-э… союзником.

— Буду честной — на сколько могу — и прошу считать, что мои интересы просто временно совпали с вашими.

— И на том спасибо.

— Мы так и проведем весь вечер в разговорах? К полуночи нам следует быть у входа.

— Какого входа?

— В Навь-Город. Вы ведь получили приглашение?

— Получил, — признался Фомин. — Такое, знаете ли, веское приглашение.

— Навь-Город не мелочится. Итак, вперед?

— Вы… Вы в этом наряде и пойдете? Он прекрасен для бала, но…

— Не тревожьтесь о женских нарядах, доблестный рыцарь. При случае моя одежда не пострадает и в Везувии.

Везувий, правда, остался лишь в легендах, но Фомин спорить не стал. Магия на то и магия, чтобы обращаться к снам, мифам и былинам.

— Тогда, любезная панночка, вы готовы отправиться в путь?

Ведьма впервые смутилась.

— Кот… Его можно пристроить в Крепости — чтобы не обижали, даже любили? Он очень чувствительная зверушка, мой котик…

— Если бы это было нашей главной трудностью… Вашего кота приютит доблестный рыцарь Ман-А-Ров. Он очень любит животных и скучает по ним. Знаете, здесь их почему-то так мало осталось. Браухли, шакалы, куры… Все как-то не то.

— Тогда я бы предпочла сделать это прямо сейчас. Кадет Туун-Бо, могу я попросить вас об услуге — проводить меня к доблестному рыцарю Ман-А-Рову? Вы, я вижу, уже полностью готовы к экспедиции, а доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин, возможно, захочет отдать какие-нибудь важные распоряжения.

Распоряжения, как же! Кому? И какие? Чем кормить кота — так об этом панночка решила позаботиться сама. Просто она дала понять, что о себе следует позаботиться. Как? Написать духовную? Доблестный рыцарь Сам-ецкий предусмотрел — в случае кончины бездетного рыцаря (а они тогда были все бездетные) имущество остается Крепости Кор. Снарядиться получше? Он уже снаряжен. Пяток ультранитовых гранат в подсумке, две сабли ковки небесов. Невесомость и вакуум в металлургии дают порой невероятные результаты. Изготовление особо качественного холодного оружия на геостационарном поселении — кто бы мог подумать. И самовзводные девятизарядные револьверы калибра 12 мм, пули — тяжелого железа. Есть свои сторонники у серебра, есть — у тяжелого железа. Но он, Фомин, больше верит проверенным саблям. Пуля, она, известно, с характером, а большинство тварей живучи. Без башки, небось, особо не поживешь.

Правда, бывают исключения. Не все то, что на плечах, — голова.

Преодолев искушение надеть парадную броню (блестящую и видную едва не с Луны, в отличие от брони полевой, неброской, чудо химии межпотопья, первоначально предназначенной для целей, весьма далеких от рыцарства), он отдал распоряжение по Железному Залу Ку-Ану. Слуги в Крепости были из окрестных деревень. Детей под присмотром медикуса Норейки умирать стало куда меньше, вот и понадобилось пристраивать. А куда? Самые смышленые норовили ремесло освоить. Земля, она то ли уродит, то ли нет, а вот руки не подведут, ежели умные. На выучку просились в Крепость. Кто-то и остался — у кого умения было больше, чем отваги. На свой страх и риск промышлять не всякий может. А в Крепости — почет, уют, и к старости куском не обнесут — так надеялись. Молодая Крепость, не успели слуги состариться. Богаделен же при деревнях не разводили. Пусть дети стариков кормят.

Обернулась панночка быстро. Необычная женщина, что и говорить. Другая кота полдня передавать будет: и что любит пусенька, и чего не любит, и как его, родимого, заставить нужду справлять не в креслах хозяйских, а в корытце с песочком — и пойдет-поедет до бирюсовых морей. А тут прошло все по самому короткому сценарию. Ведьма, она и есть ведьма.

— Что ж, любезная панночка, если вы теперь готовы…

— Готова, доблестный рыцарь. Теперь-то я готова…

Фомин подозрительно посмотрел на Туун-Бо. Нет, парнишка, кажется, ни при чем. Просто не может панночка без поддразниваний.

— Время позднее, пора и торопиться.

Шли они к месту, на котором давеча нашли монетку. Если это — знак Навь-Города, очевидно, что и место встречи состоится там же. Крепостные ворота по позднему времени были закрыты, но стражник отсалютовал алебардой и вывел их секретным ходом номер два. Секретность хода заключалась в том, что выйти-то им было можно, а вот войти обратно — никак. Да и выйти, не зная секрета, можно было лишь однажды, а потом — прямиком в камеру любопытных. Секрет знали одни посвященные. Немало, конечно. Стражник знал, кадет Туун-Бо не знал, молод еще, а панночка — об этом не хотелось и думать.

Не хотелось думать о знании или о возрасте?

Ход был коротким. Они вышли из слободской пивной, из особой комнаты для благородных. Завсегдатаи не заметили ничего, в отличие от парочки юнцов, впервые, наверное, пришедших сюда потратить заработанные медяки.

Им объяснят.

Роща была не столь светла, оно и понятно — полночь скоро. Обыкновенно и темнота не отпугивала гуляющих, напротив, парочки к ночи так и кишели, но сегодня весть о гибели кадетов, о странной находке (поговаривали уже о трех мешках золота и огромном, с кулак, бриллианте среди горы костей) превратили ее в пустынь.

Кадет прихватил факел и все ждал приказания зажечь его. Но Фомин в темноте видел хорошо, все-таки марсианин, ведьма света тоже не просила, и пришлось Тууну-Бо идти последним, угадывая силуэт панночки. Фомина это уже не волновало. Шуточки кончились.

Началась роща.

Он хорошо помнил путь. Еще бы не помнить, всю местность вокруг Крепости знать должно было лучше, нежели собственные пальцы. Пальцы что, а вот ежели лазутчик прокрадется… Он был и лазутчиком, и стражем, и лишь когда начинались учения Академии, Фомин прекратил полевые тренировки. Нечего молодежь смущать.

К полянке они вышли за четверть склянки до полуночи. Тогда, когда и положено, не поздно, не рано. Как раз по этикету. Правда, насколько этикет Крепости был в почете у Навь-Города, оставалось только догадываться. Ничего, скоро проверим.

Панночка что-то прошипела сквозь зубы. Заклинание, или просто платье зацепилось за ветку?

На поляне очертился круг — локтей шесть в поперечнике. Он светился зеленоватым, едва видимым, но несомненным огоньком.

— Ваша работа, любезная панночка? — спросил Фомин ведьму.

— Это следы Хода. Свежие. Я только указала их.

Фомин с горечью вспомнил глыбь-зонд. Мучаешься, творишь, а здесь раз — и готово. Волшебство. Это как со стихами: во время полета проверяя запасной электронно-цифровой агрегат, задатчики пытались сделать альтернативную версию «Евгения Онегина». Времени хватало, и пытались изо всех сил — подключали исторические модули, комбинировали со стихосложением, добивались благозвучия райского, а все с гусиным пером Александра Сергеевича сравниться не смогли.

«Евгений, знай, дуэль — в забвеньи!

Не лучше ль нам, мой верный друг,

Коловращенью жизни вдруг

Придать иное направленье?» —

вспомнил он шедевры агрегата. И ведь действительно — совсем, совсем иное направление дано коловращенью жизни.

Круг разгорался ярче и ярче.

— Они приближаются, — прокомментировала панночка.

— Кто — они? — робко спросил Туун-Бо («При определенных условиях, особенно если велика опасность внезапного нападения, младшим дозволяется спрашивать старших, разумеется, в самых кратких и скромных выражениях», — полевой устав Академии).

— Навь, кадет. Это идет Навь.

Земля вспучилась, приподнимаясь, и — словно цветок распустился. Или раскрылся диафрагмальный шлюз марсианского поселения. Кому какое сравнение по душе.

Из хода вышли двое.

В народных преданиях жителей Навь-Города представляют либо иссохшими жилистыми полумертвецами (иногда и просто мертвецами), либо толстенькими карликами необычайно уродливого вида. Но перед ними были самые обыкновенные люди. Даже чистые — никаких следов почвы, глинозема или песка. Подчеркнуто чистые — в белых одеждах.

Однажды Фомин уже встречался с представителем Навь-Города. В окрестностях замка Т’Вер. С сегодняшними — уже троих увидел. Статистика — не статистика, а все ж…

— Мы рады, что доблестный рыцарь откликнулся на наше приглашение, — сказал один, тот что повыше. Мужчина, пожалуй. Покрой одежды таков, что оставляет большое поле для догадок.

Оба подземных пришельца зажгли холодные факелы. Теперь было видно совсем хорошо. Действительно, люди как люди.

— Как же не откликнуться, — ответил Фомин.

— Простите некоторую экстравагантность послания, но тому были причины. Мы не могли доверить сообщение бумаге.

— Крепость Кор не в обиде, — действительно, одно дело получить рисунок на бумажке, а другое — на многопудовом золотом диске. Совсем другое.

— Причины скоро будут вам ясны — если вы, доблестный рыцарь, и ваши спутники соблаговолите следовать за нами в переговорные покои.

— Если вы считаете это необходимым…

— Следуйте за мною, — продолжил тот, кто постарше. — Я буду открывать Ход.

Пришлось построиться гуськом. Первым шел Открывающий Ход — так решил именовать его Фомин; сам житель Навь-Города не представился то ли из конспиративных соображений, то ли считал себя личностью ничего не значащей. Впрочем, были еще десятки причин для подобного поведения.

За Открывающим Ход шел Фомин, вопреки предостережению панночки не поворачиваться к ней спиной. Панночка оказалась точно посередине маленького отряда. Туун-Бо занял для себя уже привычное место за ведьмой. Интересно, хватит у него духу убить ее, если панночка вдруг — ну, совершенно случайно — нападет на Фомина, или ведьма успела очаровать кадета совершенно?

И замыкал отряд Закрывающий Ход.

Ход шел вглубь сначала круто, потом стало легче. Перемещение напоминало движение пузырька воздуха в воде. Нет, скорее в трубочке с водою. Перед Открывающим Ход земля расступалась, а позади, насколько мог разглядеть Фомин, смыкалась снова. Никаких пояснений, увы, не давалось, но видно было, что открывать ходы — дело нелегкое. Фомин буквально чувствовал напряжение, исходящее от идущего впереди. Передвигаться под землей — невероятно, да? Но мотылькам, порхающим в воздухе, столь же невероятным должно казаться плавание рыбы — плотность и вязкость воды на много порядков выше воздушной. А ведь рыба-то плавает, и еще как плавает! Зазевается мотылек, она его и ам!

Он прислушался. От идущего впереди словно исходил некий ритм. Да не словно, а определенно исходил. Похож на «барыню», на четыре четверти. Перемещаться в ритме «барыни», надо же! То есть шли-то они обычно, даже неторопливо, но в голову Фомина все пробивалась плохоразличимая пока еще мелодийка. Насчет «барыни» он поспешил, музыка была сложнее, многомернее. Он попробовал ощутить ее полнее, отдаться, раствориться в ней — и почувствовал, что Открывающий Ход сбился с шага.

— Мне помогать не нужно, пожалуйста, — не оборачиваясь, сказал он Фомину.

Помогать? Верно, это навеянное Открывающим Ход чувство имеет отношение к перемещению под землей.

А шли они, действительно, в чистоте. Ни крошки, ни пылинки. Силовой пузырь или… или они используют четвертое физическое измерение.

Воздух же был мертв, таким был воздух в некоторых отсеках «Королева», куда не долетали флюиды оранжерейной зелени. Мертв, но для дыхания пригоден. Пока.

— Мы скоро дойдем до Постоянного Хода, — успокоил Открывающий Ход.

И точно, шестьсот шагов спустя, на четыре тысячи семьсот пятьдесят втором шаге (Фомин, разумеется, считал шаги, и, зная длину своего шага при заданном ритме ходьбы, мог оценить пройденный путь) они вышли в тоннель. Постоянный Ход, как назвал его ведущий.

Тоннель был великолепен. Почти в два человеческих роста высотою, он блестел и переливался в свете факелов холодного огня — своды его казались зеркальными. Да они и были зеркальными — он увидел себя. Искаженного, перевернутого, но себя. И своих спутников. Комната смеха, право.

И опять чистота неимоверная. Чего она стоит, Фомин представлял — в полете к Маленькому Муку ему как бортинженеру приходилось не раз и не десять налаживать капризничающие машины-уборщики, фильтраторы, рецикляторы. Будь у них хотя бы хухрики! Но нет, все руками, этими самыми руками.

Закрывающий Ход сделал свое дело, и теперь найти место, откуда они пришли, на глаз не представлялось возможным. На его глаз, поправился Фомин. Насчет Панночки он уверен не был. Глыбь-Зонд, возможно, тоже кое-что бы уловил, все-таки структура породы меняется, но глыбь-зонд далеко.

И к чему? Будут они знать, как сюда попали, и что?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

(окончание)

— Если вы отдохнули, продолжим путь, — предложил первый из навьгородцев. Второй вообще молчал, навевая сомнение — уж не немой ли? Или не разумеет латыни?

Устали, положим, навьгородцы, у Фомина на это глаз наметан, но если им не хочется показать этого, то пусть.

— Мы отдохнули.

Идти теперь было неизмеримо легче — может, из-за ощущения незыблемости тоннеля, капитальности, почти вечности. Простор. И воздух другой, свободный, что ли. Прогулка, одним словом. Но музыка внутри Фомина исчезла. Ничего, живы будем — еще послушаем.

Строй стал вольнее — пара в белых одеждах впереди, а они, вся троица, позади. Фомин перемолвился с кадетом, сверяясь в счете. Совпало, значит, кадет второй экзамен выполнил. Первый — когда без колебаний пошел Ходом. Хотя считать нам экзаменов, не пересчитать. И позади много, и впереди, надеюсь, тоже.

Спустя две тысячи семьсот шагов все остановились.

— Доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин, вас примет паладин Орт! — торжественно проговорил первый.

— Польщен, — отозвался Фомин.

Дверь в стене тоннеля оказалась совсем неприметной, вернее, ее и не было — опять Открывающий Ход проявил свои способности. Фомин вновь ощутил музыку сфер.

Все прошли в зал. Хороший зал. Не такой, как в Крепости, поменьше, зато отделан роскошно. Яшма, малахит, мрамор — других камней Фомин просто не узнал. Тут геолог нужен или ювелир. Оценщик.

Свет шел из плафонов в потолке. А рядом с плафонами — решетчатые орнаменты. Вентиляционные отверстия? Может быть. А в стене — дверь. Обыкновенная, правда, очень красивая дверь. Куда она вела?

Вокруг круглого стола (ох уж эти круглые столы! Ведь неудобно, неэффективно, неконструктивно! Но каждый рыцарский зал, а Фомин побывал во многих, считал это своим неизменным атрибутом) стояло двенадцать кресел. Но заняты были только три.

— Я, паладин Орт, приветствую доблестного рыцаря Кор-Фо-Мина и его спутников — поднялся дородный, видный мужчина. Нет, ни на мертвеца, ни на карлика он явно не походил. Вот и верь после этого молве!

— Взаимно, — Фомин вернул поклон. Паладин, да. Означает ли это, что рыцарь — из свиты более знатного вельможи, быть может, даже короля?

— Усаживайтесь, — паладин гостеприимно указал на кресло.

Сели напротив, трое на трое. Панночка по правую руку от Фомина, — понятно, но и Туун-Бо вовремя сообразил, что сейчас он не просто кадетишка, пусть даже четвертого года, а полномочный представитель Крепости Кор, и потому требует к себе полного уважения.

— Должен признаться, что нас мало интересуют дела э-э… живущих на поверхности, — впечатление было, что паладин вместо «живущих на поверхности» хотел употребить более острое слово, но воздержался, — во всяком случае, не относящихся, прямо или косвенно, к Навь-Городу. Но последнее время происходят события, которые отражаются на всех мирах.

— Скорее, угрожают всем мирам, — вставил сидящий по правую руку от паладина старичок с лицом младенца. Или младенец с фигурой старичка. Нет, в рассказах о гномах не все вымысел. — Я, хранитель Туг, совершенно уверен, что из измерения Зет к нам пробиваются опасные, чрезвычайно опасные для всего живого силы.

— Должен добавить, что мнение хранителя Туга разделяет большинство ученых Навь-Города, в том числе и я, доктор Гэр, — сказал третий из восседающих за столом.

Все посмотрели на Фомина. Видно, здесь положено представляться самому. Он-то голову ломал, как сказать «Панночка — вольнопрактикующая ведьма». Теперь это ее забота.

— Крепость Кор тоже пристально наблюдает за всем происходящим, — дипломатично ответил он.

— И не только наблюдает, доблестный рыцарь! Ведь именно вам удалось решить проблему Замка Т’Вер, решить довольно необычным, но чрезвычайно эффективным образом! — воодушевленно проговорил доктор Гэр.

— Я был не один, — скромно ответил Фомин. Умалять свои заслуги тоже не стоило.

— Но именно здесь, у Крепости Кор, похоже, предстоит очередная попытка прорыва. Первые ее порывы мы уже ощутили. Вы, вероятно, тоже.

— Вы, достопочтенный доктор, полагаете, что причиной тому — случившееся в Замке Т’Вер?

— Не знаю, но, согласитесь, совпадение налицо.

— У меня вопрос к достопочтенному доктору Гэру, — неожиданно для Фомина встрял кадет. — Я, Туун-Бо, член кружка Шо-Рина, хочу знать, учитывает ли достопочтенный доктор возможность того, что измерение Зет наиболее соприкасается с так называемым реальным миром в местах гиперконцентрации массы? В первую очередь это космические объекты — черные дыры, нейтронные звезды, обыкновенные светила, планеты же, в силу их относительно небольшой величины, подвержены вторжению в меньшей степени? И уж совсем маловероятно проникновение существ в поселения небесов.

— Любезный Туун-Бо, вы забываете о работе Бар-Ти-Ни. Имеет значение не просто масса, а масса, наделенная интеллектуальным полем. В этом отношении Земля намного превосходит какую-нибудь черную дыру — если верны наши космогонические представления вообще.

— В работах Бар-Ти-Ни, достопочтенный доктор, интеллектуальное поле скорее метафора, нежели строгое физическое определение.

— Дело не в полях или в отсутствии таковых, — паладин Орт не любил теоретических дискуссий. — Дело в том, может ли Крепость сама решить проблему с проникновением? Боюсь, что для отдельного, даже самого могущественного феода это является исключительно сложной задачей.

— Вы, паладин, совсем недавно сказали, что дела на поверхности вас интересуют мало.

— Не такого сорта. Для существ, если к ним применим этот термин, так вот, для существ измерения Зет нет разницы между людьми на поверхности, в теле Земли или даже Небесами. Следовательно, и мы должны объединить свои силы. Иначе обречены все — заполучив поверхность, существа измерения Зет на этом не остановятся.

— А вам не кажется, милый паладин, что пытаться остановить нечистую силу — все равно, что затыкать небо пальцем? Ученые люди могут сколько угодно говорить о существах измерения Зет, но я, обыкновенная панночка, считаю, что это — обыкновенная нечистая сила.

— Дело не в терминологии, ясновельможная панночка, — сказал Хранитель. — Дело в том, что нам делать, простите за неуклюжее выражение.

— Прощаю. А дело — что ж, дело мужское. Сражаться. Хотя можно бежать. Или покориться.

— Бежать, положим, особенно-то и некуда. Покоряться… Пример Замка Т’Вер показал, к чему это ведет, — Хранитель Туг чувствовал себя совершенно независимым от паладина. Кто ее знает, местную иерархию. Вдруг у них демократия? — Остается сражение. Но как сражаться с этим — ну, скажем, с этим явлением?

— Сражаться можно, — паладин улыбнулся Фомину. Рыцарь рыцаря видит и вблизи. — Нам бы только врага найти.

— И — на копье? — хранитель Туг даже перебарщивал в своей независимости. Возможно, главный здесь именно Хранитель? Но Фомину начало казаться, что они присутствуют на представлении. Театр марионеток разыгрывает коронную, выдержавшую тысячу представлений, пьесу, а после ухода зрителей сложит чья-то рука куклы в ящик, где и будут они лежать до следующего раза.

Только вот чья рука-то?

Или лапа?

— Чем плохо копье? Но доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин уничтожил врага не банальной пикой, саблей или пушкой, не так ли? Можем мы надеяться, что и в другой раз доблестный рыцарь прибегнет к столь же эффективному оружию?

Фомин не раздумывал.

— Надеяться-то можно, — невозмутимо протянул он, — только оружие это должно соответствовать опасности, чтобы средство было соразмерно цели.

— Разумеется, разумеется. Мы, в свою очередь, понимаем, что оно, это оружие, создается трудом великим и готовы внести свою часть в его создание, — нет, главным все-таки оказался паладин.

— Свою часть?

— Если мы союзники, по крайней мере против существ измерения Зет, то и расходы должны нести поровну. Та безделица, что была послана вам давеча — не в счет, разумеется. Кладовые Навь-Города открыты для Крепости Кор.

Ждет, что попрошу у него урана, что ли? Или того лучше, русина, элемента «островка стабильности»?

Но фокус в том, что слишком уж изменилась физика. Ни уран, ни плутоний в процессе деления цепную реакцию не давали — коэффициент высвобождения нейтронов был меньше единицы. Вот в присутствии больших масс, например в недрах звезд — там порядок, термоядерная реакция шла как часы. А вне крупных масс… В общем, прощай, оружие. Атомное.

— Когда мы определим наши нужды, то не преминем обратиться к нашим щедрым союзникам, — ответил он паладину. — Пока же главная наша задача — опознать и выследить врага.

— Ученые Навь-Города полагают, что из Зет-Измерения к нам тянется несколько своего рода нитей… щупалец, если угодно. И их притягивает нечто, пребывающее в окрестности Крепости Кор, — сейчас речь держал доктор Гэр. — По некоторым причинам мы не приближаемся к крепости ближе определенного радиуса, но за его пределами нам не удалось найти ничего, заслуживающего внимания

— Заслуживающего вашего внимания, достопочтенный доктор, — вновь выступил кадет. — Кто знает, что считают достойным внимания твари преисподни — простите, именно это определение дает существам измерения Зет великий ученый межпотопья преподобный Чес-Тер.

— Я принимаю ваше замечание, достопочтенный член кружка Шо-Рина, — признавая правоту слов, поклонился доктор. — Но все-таки мы должны искать, зачем стремятся к Крепости Кор эти существа.

— Более всего в этом заинтересована сама Крепость, — уверил присутствующих Фомин. Доктор Гэр говорил верно — чем-то Крепость манила пресловутых «существ измерения Зет». Нужно поискать за каждым шкафом, за каждой занавесочкой. Только и кадет прав — что искать, собственно?

— Я рад, что наши взгляды совпадают практически во всем, — паладин, кажется, перешел к заключительной части встречи. — Но для экстренного общения хотелось бы выбрать взаимоприемлемый способ.

— Постоянный Ход? — попробовал угадать Фомин.

— Что-то вроде этого. Еще лучше, если в пределах Крепости мы — разумеется, только с вашего ведома и согласия — поселим на поверхности человека, обладающего способностями прокладывать Временный ход. Он и будет связным между Навь-Городом и Крепостью Кор.

— Случаем, не таверну поставите?

— Таверну? Если Крепость Кор предлагает поставить таверну, пусть так и будет!

Обошел его паладин, обошел. Рыцарское слово не воробей, а толстый, жирный гусь. Поймал — и на вертел поскорее!

— Тогда пусть приходит ко мне ваш человек, мы с ним и потолкуем, где ту таверну удобнее ставить будет.

— Договорились, — с довольным видом сказал паладин. Кажется, он чего-то добился. Но чего?

— Не желаете ли подкрепиться перед обратным путем? — сухим, бесстрастным голосом осведомился (не спросил, а именно осведомился!) Хранитель Туг.

Ага, театр закрывается, желающие могут поспешить в буфет.

— Я желаю! — ответила панночка. Фомину и кадету осталось только поддакнуть. Желание дамы — закон. Да и любопытно, чем потчуют здесь гостей.

Потчевали разными блюдами — Фомин насчитал девять перемен. В воздержанности своей, опасаясь не отравления, нет, а просто расстройства от незнакомой пищи, он ограничился бокалом воды, пояснив коротко — обет! Не ест роскошной пищи до той поры, пока смерть кадета Ай-Вана не будет отомщена, такой обет возложил на него командор Крепости Кор. А что еда роскошна, возразить не мог никто. Вносили ее через обыкновенную дверь незнакомцы в белом. Посуда — сплошь золото и серебро работы изумительной, а запах! А вкус!

Панночка поклевывала то одного, то другого, кивала одобрительно, но блюдо отодвигала, спасибо, не обжоры. Кадет Туун-Бо отыгрался за всех. Каждое блюдо он съедал не до крошки — до молекулы, но делал это с таким изящным достоинством, что казалось, будто он и не ест вовсе, а — вкушает, неторопливо, разборчиво, истинный гастроном. Под конец хозяева и вид перестали показывать, а просто во все глаза смотрели на кадета, не то жалея еду, не то завидуя отменному аппетиту.

Конец пиршеству положила опять-таки панночка. При виде очередного поднесенного блюда она сморщила носик и отрицательно покачала головой.

— Мы вполне сыты.

Фомину показалось, что труд кулинаров был достоин большей похвалы, но он доверился ведьме.

— Да, нам, пожалуй, пора.

— Наши люди проводят вас, — паладин, казалось, был огорчен, что кадет не распробовал последнего блюда. Все-таки отрава? Не смертельный яд, а что-нибудь вроде алкоголя или гашиша, для гибкости языка?

Провожать пришли не прежние двое, а шестеро, причем у каждого — короткий меч на бедре. Вырос престиж делегации? Или что иное?

— У нас тоже водятся дикие животные. Ночью они спят, но когда над поверхностью сияет солнце, они выходят на охоту. Здесь, разумеется, мы в совершенной безопасности, но вот прохождение Временным Ходом может их привлечь. Вам нечего опасаться, эти люди моментально устранят любую возможную опасность.

— Благодарю за предусмотрительность, паладин Орт.

И этим прощание завершилось.

Назад вышли опять в окно — так Фомину представилось открывшееся в стене отверстие. Чужой монастырь, чужой устав…

По тоннелю он шел, стараясь угадать, где что. Могла быть порода, могли быть роскошные залы. Только непосвященный не видит ничего, кроме собственной смешно отраженной физиономии.

Выводящий (завел их сюда заводящий, а выведет, стало быть, выводящий) построил их той же колонною. Той же, да не той — за Открывающим Ход шел стражник с мечом наготове, потом Фомин, потом опять стражник, потом панночка — в общем, многослойная колонна удалась. Открывающий Ход сейчас шел медленнее — вероятно, это зависело от числа ведомых, от размеров и массы пузыря, — и гармонии, расходящиеся от него, звучали громче и яснее. Фомин самодеятельностью больше не занимался, просто думал. Быть может, у Открывающего Ход способность — забегать в иное измерение (не Зет, конечно, измерение Зет — что-то вроде ада). Муравей или клопик третьего измерения не знает, чтобы с листочка одного дерева переползти на листочек другого, разделенные в пространстве вершком, этому глупому гипотетическому муравью сначала нужно проползти по листочку, потом по веточке, потом по ветви, потом по стволу, потом по траве меж деревьями, и — в обратном порядке — на листок другого дерева. Бабочка же, хоть тоже насекомое, а в третьем измерении разбирается. Порх-порх крылышками, и уже там. Быть может, и среди людей есть подобные бабочки?

Много лет прошло с марсианской юности Фомина, и на Маленького Мука слетал, а уж Систему как родную знал, но рефлексы не пролетаешь! Не успел сопровождающий почетный караул и глазом моргнуть (или успел, не до того), как сабли Фомина уже крошили пиявку, наполовину высунувшуюся из породы как раз напротив Открывающего Ход. Земная пиявка не чета марсианской. Те, правда, были больше, но эта куда крепче, тверже. Влияние природы, изменчивость, эволюция.

А кровь-то у пиявки черная!

Фомин попытался оглядеть спутников, да разве что увидишь при таком строе. Впереди стражник, позади стражник, вот и вся перспектива.

— Что-то вы, братцы, не того… Мышей не ловите.

— Огромная благодарность, доблестный рыцарь, за вашу готовность спасти жизнь слуге Нави, но это — неопасное животное. Для нас неопасное, — через голову стражника сказал Открывающий Ход. — Он вроде древней Собаки, любит присутствие людей и всегда стремится к ним.

— Да? Тогда извините… не знал.

— Ваше поведение вполне оправдано, виноваты мы, не предупредив вас. Да и для людей поверхности жувы могут представлять опасность — в точности, как собаки для чужих.

— Мне очень жаль, — повторил Фомин.

Отряд двинулся дальше, и неопасное животное очень скоро исчезло в толщах породы.

Дурак дураком, и сабли в крови. Фомин представил, что действительно убил собаку. Ужас и срам. Не говоря о том, что на Земле Преображения собак не было. Может, вымерли. Может, скрываются в чащах огромных лесов. Рыцарь-послушник Ор-Ок обещает приручить шакалов. Все ходит в степь, собирает щенков.

Поверхность он угадал загодя — чуть изменилась мелодия Открывающего Ход.

Да, утро в полном разгаре. Солнце на три локтя поднялось, скоро роса начнет таять. Хорошим обещает быть денек. После глубин Навь-Города ему любой день показался бы прекрасным.

Они поклонами, без слов, распрощались с провожатыми. Те слаженно развернулись и ушли в глубину.

Было любопытно смотреть, как закрывается Ход: только что зияла преогромная дыра, как вдруг — полянка, травка-муравка, полная благодать. Довод в пользу четвертого измерения. Нужно с топологами поговорить. Хотя что толку — разговоры разговаривать они умеют, а вот сквозь стены ходить или сквозь землю — нет.

— Ну, что, доблестный рыцарь, проявили геройство? — спросила панночка, глядя, как Фомин нарочно для того припасенной тряпицей вытирает с сабель кровь (при солнечном свете она оказалась не черной, а темно-зеленой). Вроде насмешливо спросила, а вроде и нет.

— Сумлеваюсь штоп, — ответил Фомин по-русски.

— Простите?

— Может, пиявки у них и в домашних животных ходят, не знаю. Но чтобы вот так, случайно, одна прыгнула на рыцаря — это вряд ли.

— Хотели проверить реакцию?

— Думаю, да.

— Тогда, доблестный рыцарь, наши подземные друзья могут бурно радоваться, что у них такие наземные союзники.

— Уж и не знаю, панночка. Идемте лучше в Крепость, наши-то заждались.

— В Крепость… — с сомнением проговорила панночка. По счастью, помела поблизости не оказалось, а то вскочит, разве удержишь. — Ладно, в Крепость, так в Крепость. Только, доблестный рыцарь, мне кажется, что вы должны сколь угодно точно изложить происшедшее, но с выводами не спешить.

— Это почему же? И откуда вы взяли, что у меня вообще есть какие-то выводы?

— Опять, доблестный рыцарь! Опять задаете вопросы магу, причем зная ответы.

— Хотел свериться, — пробурчал Фомин.

Действительно, выводы были. Незрелые, торопливые, но были. Например — в Крепости у «существ измерения Зет» имелась точка опоры. Или, говоря проще, союзник. Возможно, даже невольный, не ведающий о том, но — союзник.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Кот встретил ее восторженно, даже мяукнул. Видно, не чаял увидеть вновь. Потом забежал в темный угол и вернулся с мышью.

— Один ты понимаешь, в какую бяку мы вляпались.

Служанка, что стояла за спиною, ахнула.

— Прошу покорнейше простить, но никогда, никогда здесь мышей не было! Я немедленно доложу…

— Пустое, милочка. — Панночка подошла к ванне, скорее даже бассейну, ногой попробовала воду. — Был бы кот, а мыши найдутся.

Воодушевленный кот запустил лапу в воду и вытащил золотую рыбку.

Служанка ахнула вторично.

— Ты уж, пожалуйста, знай меру. Не ярмарочный кудесник.

Смущенный кот уронил рыбку в бассейн, и та исчезла в синей воде.

Изумленная служанка пролепетала:

— Могу ли я чем-нибудь услужить высокородной госпоже?

— Позаботься, милочка, чтобы выстирали и высушили одежду, — и, скинув ее с себя, Панночка погрузилась в ванну.

— Да, высокородная госпожа. — Служанка быстро собралась. — Высокородная госпожа желает прохладительных напитков, фруктов, чего-либо еще?

— Высокородная госпожа желает покоя. Полного.

Склонившись в немом поклоне, служанка вышла.

— Котик, посторожи, пожалуйста, чтобы не беспокоили.

Панночка знала — беспокоить не будут, но кот так хотел быть полезным, что она решила придумать ему службу.

Она и служанку нагрузила стиркой ради порядка — одежда ее не нуждалась в воде и щелоке. Утюги и вальки, правда, тоже бесполезны. Традиция. Ритуал.

Она нежилась в ванне. Давненько, давненько не приходилось ей чувствовать негу пены Байского Персика. Рыцари принимают ее, стараясь как могут. Не ванну, разумеется, а Панночку. Конечно, у Короля-Солнца пышности, помнится, побольше, но вот мыло нужно было иметь свое. Зато у Клеопатры всяких притираний, лосьонов, духов имелось вдоволь, и все самого высшего качества. Но любила, плутовка, в ванну лучшей подруге запускать водяных змей. Хорошо, если зеленых — после укуса не мучаешься. А если серых с бурыми крапинками, сутки криком кричишь, прежде чем умрешь.

Великое таинство — женская дружба.

Хватит предаваться воспоминанием. У нее и сегодня — приключение века.

Кожа покрылась гусиными пупырышками. Не от холода — от страха. Мозг тело контролирует, а вегетатика выдает. Да, давненько она так не пугалась. Воистину, собственная охота сбивает спесь и расширяет кругозор. Сегодня она столкнулась с магией настолько древней, что и Людовик, и Клеопатра кажутся младенцами, непрозревшими котятами. Нет, это она сама непрозревший котенок. Сунулась, аки рыба в вершу. Как только и выбралась?..

А вот так. Ножками. За широкой спиною рыцаря. Его, конечно, решили отпустить добром. Но попробовали бы задержать!

Стоп, стоп, милая! Это уже не вегетатика, а исключительно эндокринная система расшалилась. Гормоны. Что мог бы сделать рыцарь? Только умереть, если бы позволили. Но, однако, с ним ищут союза, ему почет и уважение. Почему?

Неправильный вопрос.

От кого! Эти подземные людишки сами по себе — игрушки, домашние любимцы, вроде ее кота. Побольше, говорить умеют, но вряд ли это столь уж великое преимущество. Кот знает, кто его хозяйка. Знают ли своих владык навь-городцы?

Нет, разумеется, это не существа измерения Зет. Кто-то другой, могучий и древний. Жаль, что она не умеет читать мыслей. Их никто не умеет читать — во всяком случае, до прошлой ночи она была в этом уверена. Зато можно читать эмоции. У навь-городцев они складывались в сложный букет. Немного презрения. Немного зависти. Немного страха. Но преобладала покорность, фатализм. Чему они покоряются? Судьбе? Ой, кажется, судьба водит их на длинном поводке.

И еще — она была совершенно уверена в том, что подземная пиявка явилась сюрпризом для навь-городцев. И сюрпризом пренеприятным. Хорошо, рыцарь не сплоховал. Иначе всяко могло бы случиться. Предостережение. Но не рыцарю, не ей, молоденькой ведьмочке (а рядом с той магией она чувствовала себя молодой без всякой натяжки). Это было предупреждение навь-городцам.

Высоко сижу, далеко гляжу…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Еще совсем недавно отчет Фомина вызвал бы затяжную, многонедельную бурю. Сам способ передвижения навь-городцев под землей должен был погрузить в ажитацию весь экипаж межзвездника «Королев». Топологи в очередной раз попытались бы превратить теорию n-мерного мира из сугубой абстракции в прикладную дисциплину, биологи заставили бы описывать каждую щетинку подземной пиявки, а уж о существах измерения Зет гипотезу выдвинул бы всяк.

Но Фомина встретил не экипаж. Его встретили рыцари Крепости Кор. А это не одно и то же. Увы, увы, очевидно — перемены необратимы.

Зато интересовали вопросы политические. Предложен союз — хорошо. В чем может выражаться помощь Навь-Города? Поделятся информацией, дадут помощь боевую, какой-нибудь подземный эскадрон, или только снабдят золотом и прочими богатствами? И, опять же, в долг дадут или безмездно, по-союзнически?

Предложение о создании Постоянного Хода получило одобрение. Раз Навь-Город обладает возможностью ходить тайно, пусть уж лучше ходит явно.

Выдвинули встречное предложение — учредить посольство крепости в Навь-Городе.

— Почему бы не завести общепринятых дипломатических отношений? А то таверны и прочие злачные места… — спросил Манаров.

— Возможно, таков их modus operandi (на Внутреннем Совете Рыцарей традиционно говорили по-русски). Около Замка Т’Вер, во всяком случае, это была именно таверна.

— Однако не очень-то навь-городцы тогда помогли Замку.

— Именно. Они не хотят тесного, обязывающего контакта. Роль стороннего наблюдателя их вполне устраивает.

— А сейчас…

— Что-то изменилось. Что-то, как они считают, может угрожать Навь-Городу.

— Хотелось бы знать, что именно. Загадочные существа из Зет-Измерения — как-то неопределенно.

— Зверодемон Двухордовый Цельноглотный — устроит? — усмехнулся Фомин.

— Или Гнилорылый Проникающий Кровокус, — подхватил Манаров.

Классифицировать представителей мира Преображения было излюбленным делом первых лет. Прионная основа наследственности вместо привычных генов, анаэробные обменные процессы, островковая нервная система — все это приводило в восторг и исступление. Представители фауны Преображения норовили классификаторами закусить, но смущало другое — изменчивость. Метаморфоз. Вчерашняя смиренная Мериносная Сумчатая Овца в условиях недостатка пищи растительной (засуха, саранча — о той вообще нужно говорить отдельно, даже не говорить, а писать монографию о Всепроникающей Всепожирающей Саранче Преображения) превращалась в свирепую бестию, которую прежде считали совершенно отличным видом: Гиена Сумчатая Нападающая. Бытие определяло не только сознание, но и тело, плоть. И потому любили старую добрую фауну, которая осталась со времен межпотопья, скорбели о той, что не осталась, и делали практические выводы — чтобы овца не зверела и давала прекрасную шерсть, ее нужно досыта кормить, только и всего.

Подозревали — да что подозревали, знали точно, что и люди того-с… не те. Вурдалаки, вампиры — все от них, от Homo Sapience Metamorphosus, но тут делать было нечего, командор так и заявил:

— Других людей у меня для вас нет. Цитата.

Раздумывая над цитатами, Фомин побрел к себе. Он-то не кадет Туун-Бо, бодрствовать по трое суток кряду без потери ясности ума и твердости руки не может. Хоть часок вздремнуть.

— Да, — обратился он к кадету, почтительно дожидавшемуся его у рыцарского зала, — откуда ты про всякие измерения знаешь? Неужто в Академии учат?

— Ну, учить не учат специально, но что-то вроде… Есть еще пара кадетов, мы вместе думаем. Один математику знает так, что сам доблестный рыцарь Эр-Бал-Ко удивляется. Я тоже немножко разбираюсь…

— Тогда, друг мой, ты прочитай мне лекцию — самую кратенькую.

— Сейчас, доблестный рыцарь?

— Немножко передохну, и тогда…

Он в самом деле отдохнул — поспал, после душа, на чистой постели, и не час, а две склянки. Не литр, а две поллитры, как говаривал в прежние пьяные дни один печальный рыцарь.

Снилась ему музыка, прекрасная, полнозвучная, и казалось Фомину, что она, эта музыка, исходит от него самого, и еще чуть-чуть, и он поймет, как это — поменять измерение.

Но заданное время вышло, и он проснулся. Бодрым не стал, но все ж отдыха вышло достаточно для рыцаря в экстренной ситуации.

А является ли ситуация действительно экстренной? Паника, она что саранча, налетит, а после нее — хоть потоп, хоть пожар, ущерба уже не будет, нечему ущерб терпеть, только для ландшафта разнообразие.

Он ночь провел в гостях у нави, и ничего — Крепость устояла. Никаких новых происшествий. Если прошел спокойно день, то и год пройдет, и два, и три. Нельзя же быть рыцарем, в одиночку сражающимся против Сил Тьмы или — наукообразно — против существ измерения Зет.

А он и не одинок, одернул себя Фомин. Раньше него вступили в бой кадеты. Погибли? Так и он может погибнуть. Очень даже просто.

Он выпил загодя приготовленный заботливым вестовым отвар караульных бобов. Крепче «Ерофеича» вышло пойло. Зато бодрости прибавилось втроеФомин оделся, как и давеча, но в чистое. Привычка к чистоте — не прихоть и не блажь. Не будешь переодеваться — провоняешь, а нюх у врагов чуткий. Немытый рыцарь — чушь, такое могли выдумать сочинители позднего межпотопья, которые рыцарей не видели, не слышали и не нюхали. Скудное воображение плюс плохое знание предмета. Мыла-де не варили! А пемза на что, травы? Воды горячей не было? Была, котлы в крепостях не только для смолы годились. Но и холодная рыцаря не страшит. Он вот всегда холодной водой завершает душ, особенно если пасмурно и бак не прогрелся.

Состояние — будто новый день начал. Поздновато, солнце на полпути к закату, но он отныне — Ночной Рыцарь. Нет, Рыцарь Ночи, лучше звучит. Или Полуночный? Днем спит, ночью бдит. Все в той же позицьи на камне сидит. Кто у нас на роли Матильды? Панночка?

Легка на помине. Денщик, нужно отдать парню должное, доложил мгновением раньше, чем она вошла. Попытался доложить.

— К Вам, доблестный рыцарь, никак не хотят подо…

— Ты, простачок, должен был меня зарубить, а к господину не пустить без его на то разрешения. Впредь так и делай, ясно? И Фомину:

— Вижу, вы отдохнули и освежились, мой рыцарь. Пора и о деле подумать.

Панночка провела время с большей пользою, чем он, — помолодела еще на пяток лет. Осторожно, этак недолго и до пеленок. Либо этак, либо так. Кот же, которого она принесла с собой, отъелся на местных харчах и урчал, что твой краулер в песках Большого Сырта.

Эх…

— Не возражаю, моя панночка, не возражаю.

— А молодого да раннего кадета позовем?

— Обязательно. Без него никуда. — И Фомин распорядился, чтобы Туун-Бо немедленно явился на глаза.

Он и явился — немедленно. Потому что ждал в смежной комнате, читая — с позволения Фомина, разумеется — свитки с преданиями о Навь-Городе.

— Трое составляют собрание, потому начнем.

— Что начнем, достопочтенная леди панночка? — спросил кадет.

— Думать о деле.

— Я все время о нем думаю, достопочтенная леди панночка. — Кадет, судя по всему, говорил чистую правду. По всему — это по пальцам, измазанным чернилами, и нескольким листам бумаги, на которых начертаны были гиероглифы — то ли кадет использовал тайнопись, то ли просто почерк такой. Выписки он делал из свитков? Похвально, похвально.

— К каким же выводам вы пришли, кадет? — спросил Фомин. Кадет, как младший среди присутствующих, должен был говорить первым — дабы не поддаваться очарованию панночки и авторитету старшего рыцаря. Надеюсь, есть еще авторитет.

— То, чему мы все были свидетелями, подтверждает теорию Шоо-Рина о нарастающей многомерности мира. Сначала вселенная была одномерна и существовала в таком состоянии неопределенное время — если понятие «время» вообще применимо к одномерному объекту. Затем она начала разворачиваться — двумерный мир, трехмерный. К межпотопью она существовала в четырехмерном-пятимерном виде. Ди-Барти считает, что сейчас мы живем в шестимерном мире, но каждый материальный предмет имеет лишь четыре измерения. Если они совпадают полностью, тогда мы видим перед собой мир обыденный. Если же одно из измерений не совпадает, то предметы относительно друг друга существуют в неполных реальностях. Возможность изменять свои координаты, переходить из одного четырехмерного состояния, например ABCD, в другое, EBCD, и есть то, что называется магией. Но, согласно наблюдением Пиррской Обители, вселенная продолжает разворачиваться, и наблюдают переход к семимерному миру, а быть может, и восьмимерному. Тогда реальность одних объектов относительно других варьируется еще сильнее.

— Ты, случаем, не герметик, дружок? Помни, говорить о простом сложно — не доблесть, доблесть о сложном говорить просто. Я почти иссушила свой недалекий ум. — Но казалось, будто для панночки рассуждения кадета четвертого года Боо-Туна просты, как уловки молодого мышонка для ее кота.

— Нет, достопочтенная леди панночка, я не герметик. Я кадет Академии Дома Кор, — невозмутимо ответил Туун-Бо. — Мы все трое находимся сейчас в той же самой системе координат — трех пространственных и одной временной, и потому можем видеть, слышать и ощущать друг друга.

— Что значит ощущать, дружок? — опять спросила панночка.

— К примеру, я могу погладить Вашего кота, достопочтенная леди панночка.

— Лучше не надо.

— Я говорю — к примеру. А если бы одна из пространственных координат была различна, мы бы видели говорящие призраки друг друга. Если бы разными были две системы координат, то слышали бы только голоса. И, наконец, если бы разными были все три системы пространственных координат, мы бы, присутствуя здесь и сейчас, вообще бы не догадывались о существовании друг друга — если мы не наделены магическими способностями. Я, увы, не наделен.

А вот сейчас панночка промолчала.

— Маг меняет свое месторасположение не просто в системе координат — он меняет и сами координаты, таким путем получая возможность левитации, подземного движения и прочих вещей, невозможных в координатах прежних. Так вот, мне кажется, что Навь-Город использует своих магов для создания Временных ходов, проложенных в иных координатах. Это первое.

— Очень интересно, кадет. Считай, что превзошел девятый градус герметиков. — Панночка скучала. Панночке лекции не нужны. Панночка не экзаменатор, она практик.

— Помимо магов ощущать и, возможно, перемещаться в иных координатах способны некоторые животные. Коты, крысы, тараканы… Можно предположить, и в других измерениях есть существа, способные на то же самое.

Считается, будто на Земле имеются зоны, где связь координат настолько ослаблена, что даже обыкновенный человек может невзначай попасть в другие измерения — во время вспышек на Солнце, затмений, землетрясений. Эти места тщательно оберегаются магами — они используют их для своих магических нужд.

— И ты, кадет, считаешь, что Крепость — как раз такое место? — Панночка смотрела не на кадета — на Фомина.

— Возможно. Я не маг, я математик-любитель. Я думаю, что Крепость Кор МОЖЕТ стать таким местом. Дверью в другие измерения. А дверь открывается в обе стороны. Именно поэтому ею интересуется Навь-Город. Кто-то пытается ее приоткрыть. Или взломать. Это второе. И, наконец, определение «Существа измерения Зет» — эмоциональное, образное, но никак не точное — поскольку вряд ли существа эти одномерны. Это третье и последнее.

— Что ж, кадет, я понял. — Фомин надеялся, что говорит правду. Довольно складно получилось у Туун-Бо.

— Я в этой… как ее… математике, да! Не сильна я в ней. Не ведьмина ума дело решать, прав ли великий Шоо-Ринь, или истина на стороне Урза-Ага, или Бова-Лей оказался мудрее всех. Я о другом думаю — боится Навь-Город нашествия с Той Стороны или, напротив, ждет? Что обещают помощь — хорошо, но может, слова только, пустое. Вокруг Замка Т’Вер они тоже кружили, кружили, а помощи…

— Вы недовольны встречей?

— Очень довольна, мой рыцарь. Особенно, что вернулась. Зал, где нас принимали, — верша для магов. Легко войти, трудно выйти.

— То есть?

— Милый кадет говорил о местах, где сила магии возрастает. Увы, бывают и другие — где магия бессильна. Одним из этих мест и оказался Приемный Зал Навь-Города. Представьте, мой рыцарь, что вам связали руки и сунули голову в мешок. Плохо?

— Да уж…

— Вот я так себя в этом зале и чувствовала. Самое интересное то, что слепота эта была навеянной. Искусственной. Сами-то они гостей в Зал вводят — и выводят — способом магическим. Но магия у Нави отлична от той, с которой знакома я.

— А она разной бывает, магия? — спросил кадет.

— Думаю, что у Нави и математика другая, дружок. Теорема Пи-Фагора ни к чему, у них не площади — объемы. Но я о другом. Для друзей и союзников — они слишком скрытны.

— Моя панночка, ведь о вас мы тоже знаем так мало, так мало…

— И чем меньше, тем лучше. О ведьмах знания печальны. Если мне, мой доблестный рыцарь, и удалось что-то разглядеть в этом зале, так только сам зал. От него веет не веками — тысячелетиями. Кого боится Навь-Город столько лет?

— Союзники — не обязательно друзья, а друзья — не обязательно союзники. Навь-Город хочет что-то скрыть? Значит, ему есть что скрывать. Всем есть что скрывать. Не обязательно от союзников. От врагов — тоже. Возможно, они опасаются проникновения этих таинственных существ Зет-измерения. Или кого-нибудь еще.

— Вам не показалось, что эти «кто-то еще» для них и есть главная причина забот?

— Мало ли что мне кажется, — уклонился от ответа Фомин. Действительно, «кажется» — не самый объективный критерий для объективного мира. Самого объективного из всех миров.

— Мало! Казаться должно много, чтобы было из чего выбирать. Кто наш противник — вот вопрос. Не разрешив его, как знать, откуда ждать напасти?

— В самом деле…

Военный совет погрузился в молчание. Действительно, откуда? Из-за леса, из-за гор? Из-под земли? С неба? Это бы полбеды. А если из измерения Зет? Меч, пожалуй, того… не достанет.

Фомин задумался. Так ли уж не достанет? Что случилось с мечом кадета Ван-Ая?

— Существа Зет, Икс или Игрек, приходя в наш мир, становятся уязвимыми. По определению, господа чародеи, математики и герметики, по определению. Тут их и можно встречать хлебом-солью или оружием, белым и красным. Судя по всему, на хлеб-соль тратиться не придется. — Получилось по-солдафонски, но именно к этому Фомин и стремился. Меньше мудрецом, больше бойцом. Не хочется повторять судьбу Архимеда. Интересно, что было начертано на песке гением раннего Межпотопья? Схема нового оружия? План эвакуации горожан? Опровержение теоремы Пифагора? Теперь не узнать. Защищать нужно чертежи, защищать. Огнем и мечом.

— Типично мужское решение, мой рыцарь: свистать всех наверх, пушки к бою, абордажные крючья товьс! — Но панночка не выглядела расстроенной. Скорее, наоборот.

— Возможно.

— Этого от вас и ждут. Навь-Город, неведомый враг, все.

— Значит, я оправдываю ожидания. Простите, я должен ненадолго вас покинуть.

— Командуйте, мой рыцарь. Но на закате нам непременно нужно собраться опять. Вдруг да и увидим врага.

— Увидим?

— Я увижу. А вы испробуете свой меч. Или пушку. Захватите и то и другое на всякий случай.

Панночка ушла. И кота унесла. Магия, магия…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

(окончание)

Кадет Туун-Бо деликатно шаркнул ножкой, напоминая о себе.

— Доблестный рыцарь, я не хотел говорить при достопочтенной леди Панночке, но вот что мне пришло в голову — может, камеру ту, подземную, навь-городцы от магов и соорудили? От собственных магов?

— Ты так думаешь?

— В ваших свитках, доблестный рыцарь, я нашел предание о великом маге А-Ладине. По приказу герцога Тора-Бора он нашел путь к сокровищницам Навь-Города. Но недолго герцог пользовался несметными богатствами, — правители подземной страны создали двойника, Мага Би-Ладина. Маги начали великий бой, и герцог проклял тот час, когда послал А-Ладина по чужое добро, — замки и крепости в его владениях рассыпались, словно песочные. Но и Навь-Городу пришлось несладко, ходы заводили в иные миры, откуда не было ни спасения, ни возврата, страшный мор косил и навь, и людей.

Наконец, когда маги обессилели, их удалось заманить в серебряные клетки, где и сидят они в заточении по сей день, А-Ладин в Навь-Городе, а Би-Ладин в Черной темнице герцогства Тора-Бора.

Я, доблестный рыцарь, понимаю, что это история древняя, путанная, может быть, даже и присочиненная для забавы благородных людей — никто не знает ни герцогства Тора-Бора, ни этих магов, А-Ладина и Би-Ладина, но как знать, вдруг крупицы правды есть и в этой истории?

— Серебряная комната?

— Я думаю о другом, — тут кадет понизил голос до еле слышного. — Вдруг в прошлом было восстание магов? Не одного безумца, пусть и могущественного, как Черного мага Ин-Ста, но целая война? И та древняя комната, о которой говорила досточтимая леди Панночка, — еще с тех времен?

— Любопытная версия.

— И боится Навь-Город не неведомых существ измерения Зет, а магов.

— Будем держать в уме и эту возможность, кадет, — поощрительно сказал Фомин. Пусть молодежь дерзает. На самом же деле во всемирный заговор магов верил он слабо. Маги — что медведи, матерые друг друга не терпят и оттого к союзам не склонны. Лига Магов — скорее бюрократический орган, цеховой союз, способный защищать магов, прогневавших нанимателей (а иногда — нанимателей, прогневавших магов), устанавливать расценки в зависимости от репутации мага, взимать с них долю для магов бедствующих, магов с иссякшей силой, их чад и домочадцев, буде такие объявятся, а также для развития самой Лиги Магов.

Правда, многие в Крепости считают, что Лига Магов — организация фасадная, представительская, а есть и другая организация, ведомая исключительно магам, да не всяким, а достигшим определенного градуса силы. Так ли это, нет — рассуждать можно до очередного потопа. Но что встречаются маги силы превеликой — сие есть факт неопровержимый. Чего стоил Ин-Ста, а будь их два-три в союзе… Не худо бы и в Крепости серебряный зал завести. Мало ли что…

— Быть может, ты все же отдохнешь? — предложил он кадету.

— С вашего позволения, доблестный рыцарь, я лучше почитаю. Поспать-то можно будет и потом. — Туун-Бо действительно не хотел спать. А в свитках — как знать. Иногда в них указан путь к золотым шпорам.

— Читай, читай… — Фомин и сам бы рад чего-нибудь прочесть. Наставление по борьбе с неведомой силой, к примеру. Только его прежде написать нужно.

Он поймал себя на том, что идет крытым переходом. Инстинктивно кажется, будто крыша и стены могут оберечь, обезопасить. От чего?

Эконом над златом не чах, напротив, набирался сил. И потому расставаться с сокровищами не спешил. Рачительность считал первой заповедью рыцарства, благоволил к тем, кто пополнял кладовые разными полезными в хозяйстве мелочами, и сердился на транжир, пытавшихся мелочи эти у него выпросить.

— Как дела? — спросил Панин, явно гадая, пришел ли Фомин пополнить фонды или покуситься на них.

— Как у нас с серебром? — вопросом на вопрос ответил Фомин.

— С серебром как всегда. Принес? — с надеждою спросил Панин, но с надеждою нарочитой, обреченной.

— Нет. Да ты не переживай, мне не на вынос, все тут останется, в Крепости. Нужно бы зал оборудовать — экранировать серебряной сетью.

— Так уже, — не без злорадства ответил Панин.

— Что — уже?

— Две тысячи триста унций чистого серебра затребовал и получил коллега Норейка для экранирования генетической лаборатории. Ты как раз в это время летал куда-то. Кажется, к лунным небесам.

— Кажется… — протянул Фомин. Вот она, теория относительности в действии. Для Панина — незначительный эпизод. Для него те сорок три дня, проведенные на борту «Королева», были днями, изменившими если не мир, то меч. День ото дня теряющие невозмутимость и высокомерие небесы сначала с плохо скрываемым презрением, потом с любопытством, а потом с отчаянной надеждой смотрели, как он усмирял разгневанный чужим вмешательством межзвездник. С тех пор вряд ли кто осмелится войти незваным на борт «Королева». Фомин подозревал, что и званым никто не войдет, разве что уж слишком долго упрашивать будут. С орбиты он привез новый договор (небесы обязались строго соблюдать экстерриториальность «Королева» и готовы были снабжать катер расходными материалами в обмен на представительство их перед народами Земли) — и пару сабель, откованных металлургами Седьмого Поселения. Можно было бы заставить их дать средства на переоборудование самого межзвездника, но никто в Крепости не пылал желанием совершить новый полет — ни к Маленькому Муку, ни даже к тау Кита. А в одиночку туда не полетишь. Вот вырастет новое поколение, младое, незнакомое…

— В наличии свободного серебра осталось унций… — Панин раскрыл толстую амбарную книгу (сделанную наверняка своими руками), — осталось двести сорок две унции. Тройской.

Каждый сам строил личный, на одного, мостик из прошлого в мир Преображения, иногда потаенный, иногда нарочно выставляемый на обозрение. Ему вот помогли книжки про доброго космонавта, ставшего средневековым рыцарем, Панину — латинский язык, энтузиастом которого он был еще до Полета. Отсюда и пристрастие к унциям.

— Небогато, — протянул Фомин.

— Биметаллическая система, — ответил эконом. — Золото и медь. Серебро — металл скорее священный, нежели торговый, из рук в руки переходит мало. Нужно снаряжать экспедицию в Алийские горы, рудник свой ставить, я уже говорил Командору…

Фомину экспедицию снаряжать было некогда. Это скорее в перспективный план на следующую семилетку — и то приоритетом «гамма». Другое важно: оказывается, Норейка давно сообразил использовать серебряный экран. Сообразил — и молчит. Впрочем, почему молчит? Он зашел в Главную библиотеку, пролистал Анналы. Вот — «с целью исключения влияния побочных эффектов генетическая лаборатория нуждается в экранировании». Поскольку генетические исследования проходили приоритетом «альфа» — Крепость отчаянно хотела проникнуть в тайны магических способностей, — экранирование было решено осуществить в кратчайшие сроки, на что и было отпущено серебро.

Что ж, генетические исследования — это вам не сабельками махать, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин. Будущее принадлежит, хочется верить, не мускулистым тупицам, а мускулистым интеллектуалам.

Он зашел к Картье.

— Полагаю, следует усилить караулы. И вооружить огнестрельным оружием.

— Это можно, — покладисто согласился начальник стражи. — У нас и учения планировались, чтобы не забывать, с какого конца аркебуза стреляет. Скажи только, доблестный рыцарь, в кого стрелять, выяснил?

— Выясняю, — коротко ответил Фомин.

— Я так и думал.

В ответ Фомин церемонно поклонился. Картье считает, что на него спихнули решение проблемы. Силовое решение — усилить караулы и раздать аркебузы. Стоило ради этого быть специалистом по магии? Достаточно и обыкновенного Начальника Стражи.

Служка провел Фомина в отдельный кабинетик, где доктор не врачевал, а думал. Так, во всяком случае, следовало из названия — «думный кабинет».

Норейка отсутствовал, велели подождать.

Он подождал, осматриваясь. Тесный кабинетик-то. Может, тоже экранированный? Стены в гобеленах, а что под ними? Окошки не стеклом забраны — витраж. Москва одна тысяча девятьсот восьмидесятого года с высоты птичьего полета. В этом году отец Норейки стал олимпиоником. А спустя сорок четыре года олимпиоником стал Норейка. Наследственность.

— Простите, задержался. — Доктор не вошел — влетел. В биозащитном костюме.

— Как наш больной? — осведомился Фомин. У врачей приличнее не спрашивать, а осведомляться.

— Состояние кадета Дор-Си без перемен, — ответил доктор, но видно было — оптимизма он не испытывает.

— Я тут велосипед изобретал, и выяснил, что шел по протоптанному пути, — перешел к делу Фомин.

— По накатанному.

— Ну да, по накатанному. Насчет серебряной камеры появилась у меня идея.

— Насчет серебряной камеры? — переспросил Норейка. Тоже устал. «Все мы устали, за исключением, пожалуй, кадета Туун-Бо».

— Уж не знаю почему, но считается, что серебро экранирует магические воздействия всякого рода.

— Есть несколько гипотез, — медленно проговорил доктор.

— Да, но меня интересует чисто практическое применение. Решил я сделать в замке серебряную комнату. Чтобы никакие существа измерения Зет — и прочих измерений тоже — не могли в нее без нашего ведома проникнуть. И узнал, что комната такая уже существует.

— Я, кажется, докладывал об этом на Совете…

— Да, но я в то время был в отлучке.

— Помню, помню… Дело тогда у вас серьезное было, на «Королеве»…

— Было, — скромно ответил Фомин. Вот что значит интеллигентность — своих дел тогда у доктора невпроворот было, а все ж запомнил. В отличие от некоторых.

— Мне в то время пришла в голову идея экранировать лабораторию — вернее, часть ее, один зал. Правда, я думал не столько о шпионах, сколько о сравнительном анализе тканевых культур — одной, выращенной в обычных условиях, другой — в условиях серебряного экрана. Разумеется, не одной пары культур, а серии, много серий.

— И каковы успехи? — из вежливости спросил Фомин.

— Кое-что (тут Норейка постучал по дереву), — кое-что проясняется. Но до практического применения, сами понимаете…

— Не понимаю, — честно признался Фомин.

— Я тоже не вполне, — в ответ признался Норейка. — Но есть в медицине такое ненаучное наблюдение — парность случаев. Мне как раз сегодня пришло в голову использовать серебряную камеру, как своего рода противомагическую защиту — при всей условности термина «магический». Я перенес в нее саркофаг с кадетом Дор-Си и сейчас наблюдаю, изменится ли что-нибудь в его состоянии.

— Я, наверное, отвлекаю вас.

Норейка неопределенно пожал плечами.

— А взглянуть можно?

— Разумеется. Только в камере режим — придется пройти полную санобработку.

— Это долго?

— Четыре склянки. Там у меня очень ценные экземпляры, и биологическая контаминация… Видите, я наружу только в защитном костюме выхожу.

Свободных четырех склянок у Фомина не было.

— Ладно, как-нибудь потом, — ответил он, вставая. — Значит, использовать вашу лабораторию для нужд конспирации нельзя.

— Увы, — покачал головой Норейка.

— Ладно, что-нибудь придумаем. — Фомин сказал это по инерции, чего уж тут придумаешь, но доктор уже возвратился к своим пациентам — пока лишь мысленно. У каждого свои хлопоты.

На обратном пути Фомин видел, как зашевелились, забегали стражники. Боевая тревога номер один. Дело Картье поставил на совесть. И аркебузы извлекли на свет. Усовершенствованные, помесь двух технологий — Межпотопья и Преображения. Пули не свинцовые — тяжелого железа. Летят метко и далеко. Кадет обязан за тысячу шагов попасть в человеческий силуэт. И попадает. Аккуратные такие дырочки получаются. Очень гуманные пули, всегда проходят навылет, раны не нагнаиваются, и если не убит — останешься живым в девяти случаев из десяти. Главное — лобную кость не подставить.

Может, есть смысл в серебряных пулях? Или серебряных латах, шлемах, кольчугах? Индивидуальное мобильное противомагическое укрытие. Тяжеловато, правда, будет. А если просто посеребрить? Микрон пятнадцать-двадцать? Дешево и блестяще.

Совсем плохая голова. Никакой шлем от глупости не спасает.

Ноги сами привели в мастерскую. Серебрить шлем он не будет, а вот насчет пуль… Немножко серебра у него было, можно побаловаться. Пулемет. Сребромет.

Работа успокоила. Чисто физиологическая реакция, но кажется, будто поумнел и нашел решение.

— Вы, милостивый государь, решили тура за рога хватать? Похвально, похвально…

Фомин медленно обернулся.

Старик, тот самый, в пурпурной тоге.

— Вечер добрый, уважаемое видение. Что это вы все сзади да сзади, будто подкрадываетесь.

— А я и подкрадываюсь, душа моя. Оно так сподручнее, чем перед ликом являться. Одни пугаются, другие за меч хватаются, канитель. А тут подкрался и подкрался, обычное дело.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Если можете, конечно.

— Спасибо, душа моя. А то некоторые думают — если видение, то и церемониться с ним нечего. — Старик уселся на табурет, но сделал это с видом величественным, царственным, будто не табурет — трон собою украсил. — Итак, зачем я здесь?

— Теряюсь в догадках. — Фомин машинально посмотрел на новенькие патроны.

— Ты не спеши, не спеши в меня стрелять, дай слово молвить.

— Да я и не собираюсь… — смутился рыцарь. Для виду смутился, на самом деле Фомин расстрелял бы весь боезапас Крепости в призрака, считай он, будто призрак — тот самый тать, что напал на кадетов.

— Напрасно, — с укоризною проговорил старик. — Покуда соберешься, я ведь того… Много чего могу натворить. Другое дело, что вреда мне от твоих пуль мало, разве что эстетическое чувство пострадает.

— Ну, это требует проверки.

— Разумеется, разумеется. Зачем верить на слово старому почтенному призраку? Тем более что он может быть и не старым, и не почтенным. И даже не призраком.

Насчет последнего не сомневайся, душа моя. — Старик опустил руку, и она прошла сквозь столешницу. — Бесплотен, следовательно, призрак. Дух. Хотя, конечно, призрачность есть категория непостоянная. — Он вытащил руку из столешницы и взял один патрон. — Классические «девять граммов в сердце»?

— Девять с половиной.

— Для трехнедельного вампира в самый раз, но тут не вампир, не вампир… — он потерял интерес к патрону, и тот, проскользнув сквозь пальцы, покатился по столу.

Старик же замер, полуприкрыв глаза, словно задремал. Кажется, и не дышит.

— Вампиры, они разные бывают, — сказал Фомин, чтобы прервать паузу.

— Твоя правда, — встрепенулся призрак. — Природа переменчива; всякий раз, когда думаешь, что объял необъятное, пни себя под зад, да покрепче. — Но пинаться не стал, а опять задумался.

Фомин решил терпеть. Молчит, ну и молчит. Молчаливый призрак. Снял со стены аркебузу, зарядил новыми патронами. Повесил назад — пусть повисит. Все равно в нужный момент обязана выстрелить. Правило такое. А еще в кладовочке у него генератор мю-поля. Побольше бы серебра, никакому призраку мало не покажется.

Наконец, призрак додумал свою призрачную думу.

— Так и есть, свет рыцарства, так и есть! Сбылись мои опасения. Ошибся я.

— Это бывает.

— Бывает-то бывает, а все равно неприятно. Помнится, лет этак восемьсот… нет, вру — девятьсот пятьдесят два, если точно, я тоже ошибся, но та ошибка — так, пустяк, все равно цивилизация Ре-Моров зашла в тупик. Кто о ней помнит… Вот вы, доблестный рыцарь, помните цивилизацию Ре-Моров?

— Боюсь, нет. Я в то время, знаете, был в отлучке и много пропустил.

— Не жалейте, ничего не потеряли. Тоже мне — цивилизация, не сумевшая приручить кошек! Ее мыши и съели… Но в сторону воспоминания. Думал я, что это расстояние мне мешает разглядеть все как следует. На пространственное марево грешил. — Призрак пригорюнился. — Хотел я явиться этаким роялем из кустов, сыграть финальную часть симфонии «пришел, увидел, победил» — а ничего не увидел. Не вышло из меня рояля.

— Рояль — инструмент древний, большой. Для одинокого путника — не самый подходящий. А в кустах быстро расстраивается — дождь, снег, ветер, — утешил, как мог, Фомин призрака.

— Были и мы рысаками, да укатали сивку кроличьи норки. Хоть послом идти в королевство Сиам. Только где оно, королевство, ныне…

— А правда, где?

— На дне моря, доблестный рыцарь. Гадам глубинным посол разве на зубок, а такой, как я, и вовсе ни к чему. Ладно, если не удается быть роялем, попробую исполнить партию балалайки. — Призрак запустил руку в складки тоги. Глубоко запустил, до лопаток.

— Где же он? Только что был тут… Надо же, как всегда, рукавицы за поясом. Любуйтесь. Историческая реликвия. Настоящая, без подделок.

Реликвией оказался монокль. Зеленое стеклышко, золотой ободок, цепочка.

— Не узнаете? Знаменитый изумруд Нерона. Тиран любил своих врагов отдавать на растерзание гладиаторам, львам, медведям, но — приелось. Иное дело демоны! И сквозь зелень изумруда смотрел он, как невидимые и неведомые другим твари терзают несчастных, осмелившихся противостоять его воле.

— Да? — Фомина больше интересовало другое: призрак, похоже, хорошо знал Межпотопье. Нерон, Сиам, рояль и балалайка… Много среди магов любителей старины. Бец-Ал-Ел — раз. Призрак — два. — Простите, а как вас зовут?

— Что значит имя, друг мой? Призрак — это призрак, хоть спиртом называй его, хоть нет, — продекламировал старик. — Заболтался я. В призрачном виде теряешь чувство меры. Я вам это нероново око оставлю. Вдруг пригодится.

— Спасибо, — с чувством поблагодарил Фомин. — Я уверен, что теперь худшее позади.

— Впереди, — поправил призрак.

— Впереди?

— Конечно. Всегда лучше, если враг перед тобой. Вот сзади — действительно, худо… — И призрак начал растворяться.

— Куда же вы? Только познакомились, пусть и односторонне, но… Вина не хотите ли? У нас вина разные, на любой вкус!

— Не искушайте, доблестный рыцарь, не время. Как нибудь потом… — Голос становился ниже и ниже. И призрак окрасился сначала в багровые, под стать тоге, тона и только затем растаял окончательно. Допплерово смещение?

Фомин прошелся по залу: нервное напряжение требовало хоть какой-то разрядки. Несмотря на веселость, даже некоторую дурашливость, радости на душе не было. Совсем не было. Да и чему радоваться? Еще один союзник? Из чего это следует? Он взял оставленный призраком сувенир. На цепочке, на самом толстом звене, стояло клеймо. Увеличительное стекло показало старческий профиль и число 1000.0. Он посмотрел сквозь стеклышко. Все расплылось в зеленом тумане. Нероново око, надо же придумать? Любят маги хорошую шутку.

Или приходил маг не подарить побрякушку, а предупредить, как это у магов принято, не в лоб, а обиняками. Что говорил Призрак? Опасность за спиной? Что у него, Фомина, за спиной? Прошлое? Друзья? Привычки? Идеалы? Чернил в чернильнице на все вопросительные знаки не хватит.

— Доблестный рыцарь, посланник Навь-Города просит принять его! — Вестовой пытался выглядеть бесстрастно, но за показным спокойствием угадывались тревога и недоумение.

— Проси. — Недолго ж они ждали с ответным визитом. Или так припекает, что не торопиться — нельзя?

— Я рад видеть доблестного рыцаря в здравии и покое, — выспренно произнес навь-городский посланник.

— Покой, досточтимый посланник, нам только снится! — Рыцарь сделал положенные три шага навстречу, а потом еще шесть неположенных. И стоило.

— Ну, друг Сол, ты уцелел? — Вопрос дурацкий, но естественный.

— Уцелел, доблестный рыцарь. Иначе бы не стоял перед вами. — Толстый Сол стал еще толще. Это хорошо. Феникс хоть и чистый, да клюет больно…

— Посланец — это повышение?

— Да какое там, доблестный рыцарь… Временный я посланец, ненастоящий. Просто дело срочное, а никого другого поблизости не оказалось — чтобы и вас, доблестный рыцарь, знал, и навь-городцев.

— Опять бумагу принес?

— Нет. Двадцать тысяч унций серебряной пыли. Доктор Гэр настоял, чтобы именно — пыли.

— Прекрасно. Сегодня просто День Подарков.

— Век бы таких подарков не дарить, — грустно сказал Сол.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Перед битвами она не волновалась — печалилась. Поскольку битвы эти в девяти случаев из десяти были с бывшими друзьями. А в десятом — с друзьями будущими. И каждая победа оборачивалась ничем. Не поражением даже, просто — ничем. Пустотой. Когда-то, давным-давно, действительно давно, когда она была не Панночкой, а маленькой девочкой, с рождественской елки принесли ей серебряный орех — большой, красивый, блестящий. Она берегла его, как самую заветную вещь на свете, не представляя даже случая, ради которого стоило разбить орех — разве что расколдовать прекрасного принца, превращенного мачехой в противного лягушонка. И вдруг орех раскололся. Вернее, не вдруг — сестра (была, оказывается, сестра!) толкнула ее под локоток, когда она, затаив дыхание, любовалась заветным даром. Ах! Долго она ползала по полу, пытаясь собрать свое нещечко. Да пустое — вместо волшебного ореха перед нею были кривые, серые стекляшки — изнутри-то игрушку никто не серебрил. Злая волшба.

— А если растолочь и правильной стороной к платью приклеить, получится прелестно, — кто-то утешал ее, но она, собрав все осколочки до единого, сложила их в чистый платок и закопала в саду. И плакала, плакала…

Ложные воспоминания. Какая рождественская игрушка, если она советовала Пенелопе узор на шитье. А потом другой, третий — и вовсе не ради Одиссея, просто Пенелопа стремилась к совершенству.

Конечно, кроме битв бывают и мелкие стычки. С никем. Но результат схож. Вот не стало Аттилы, много это помогло Римской империи?

Она глянула в окошко. Солнце уходило нехотя, нерешительно. Так крестьянин в год саранчи идет искать заработка в чужую сторону: пока не скрылась из виду деревня, все думает — не вернуться ль? Но голод идет за ним вслед, делая путь бесповоротным.

Уйдет солнце, останется месяц. Он и сейчас висел над крепостью, малиновый серп. Поэт непременно бы написал о кровавой жатве или еще чем-нибудь подобном, но она не поэт. Обойдемся прозой. И постараемся обойтись без жатвы.

Панночка поднялась. Время.

Кот протестующе мяукнул. Не хочет оставаться один. Взять с собою? Кто с мечом, кто с огнем, а она с котом.

Погладила, почесала за ухом.

— Нет, дружок, оставайся здесь. Я вернусь. А если что — за тобою присмотрят.

Кот не верил, будто знал: если что — присматривать будет некому. Не верил, но подчинился, проводил до порога и лег. Так и будет лежать до ее возвращения.

Рыцарь ждал ее во всеоружии. Сабли, аркебуза, даже булава. Молодец. Добрый ли?

— Отлично, мой рыцарь. Вижу, вы приготовились на совесть.

— Приготовился, моя панночка, приготовился. Больше чем на совесть — на страх.

— Неужели вы боитесь?

— Конечно, моя панночка. Как же иначе? Боюсь, оттого и не терпится покончить со страхами поскорей.

— Их много, страхов?

Рыцарь задумался, подсчитывая.

— Сейчас, кажется, пять или шесть.

— И вы хотите победить их все разом?

— Хотеть-то очень хочу, а уж получится, нет, посмотрим.

— Тогда вперед, мой рыцарь.

— Одну минуту, моя панночка. Туун-Бо! — позвал он громко.

Кадет от рыцаря по части оружия не отстал: меч, аркебуза, арбалет, палица.

— Жаль, что только две руки. Было бы четыре, а лучше шесть — вот тогда бы мы повоевали, — притворно вздохнул рыцарь. — Теперь пора.

Идти пришлось не вперед, а влево и вверх, на башню.

— Это, моя панночка, командный пункт Крепости. Выше нас только страж-башни, но там втроем не разместиться, а уж командовать и вовсе неудобно.

— Я вижу, что на башнях есть люди.

— Да. Наши кадеты. Караулы удвоены, на подступах к Крепости устроены засады. — Рыцарь подошел к переговорной трубе.

— Картье?

— Слушаю, — донеслось из рупора.

— Мы на Ка-Пе. Наблюдаем. Пока ничего интересного.

— У нас тоже.

— Конец связи.

— Конец связи, — эхом отозвался рупор.

Крепость сумерничала. Ни огонька нигде, тихо. И вдали, за рекой — тоже. Никто не водит хороводов, и песен звонких не поет…

Все трое расселись в кресла, на три стороны света. Кресла были не дворцовые, что услужливо принимали дам, утомленных мазуркою, вальсом или просто усталых от рождения, принимали — и с неохотою отпускали, стоило кавалеру пригласить на следующий танец. Нет, эти кресла другие. Не баюкают. Напротив, заставляют сидеть строжко, чуть что — и подтолкнут, давай, милая, останавливай тура на скаку.

Отчего бы и не остановить? Но стоят туры на привязи, жуют сено или дремлют, положив голову на спину соседа.

Туман с Полуночной Стороны заволновался, заклубился. Ветерок подул, необычный ветерок, листка, паутинки не шевельнет, а царство разметет — не соберешь.

Она оглянулась. Нет, ни рыцарь, ни кадет не чувствуют, как приоткрылась дверь и засквозило. Холодный, мертвенный сквозняк.

— Вам нехорошо, моя панночка? — спросил рыцарь. Что-то, значит, чувствует.

— Зябко. Зябко, мой рыцарь.

Рыцарь плащ предлагать не стал, у него и плаща-то никакого нет, зато пристальнее стал всматриваться в сумерки. И на том спасибо.

Туман не клубился — кипел. Что-то заварится… Крутенька каша, крутенька…

Звезда взлетела в небо Полуночной Стороны. Красная, с длинным бледным хвостом.

— Картье, пост Куу-смяя объявил тревогу, — рыцарь говорил спокойно, четко. Выдержка. Или просто не понимает, что происходит. Нет, понимает. Технические требования — иначе не расслышат на том конце звукопровода.

— Красную? — отозвалась переговорная труба.

— Красную, — подтвердил рыцарь.

И опять молчание. Мужское, сдержанное. Оплакивать павших товарищей будут потом, если потом вообще наступит.

Вторая звезда поднялась, ближе, слышно было шипение горевшего пороха.

— Пост Рустермана. Опять красная, — передал рыцарь.

— Понял. Рустерман, красная.

Над Стеною замерцала тучка, словно рой ледяных мошек летит к Аленькому Цветку. Огоньки — тусклые, спелой черешни, той, что уже не красная — черная. Рыцарь, конечно, не видит ничего. Не для людских глаз тот свет.

Панночка привстала.

Ты не смерть ли моя, ты не съешь ли меня?

Очень даже просто.

Столько лет ждала, думала, что примет, как избавление. Но умереть такой смертью…

Рыцарь поднес к глазам стекляшку. А, Нероново око. Можно и так.

— Зона Цезарь-Четыре, — торопливо прокричал рыцарь.

Глухо ухнуло раз, другой. Кулак ударил по облаку, ударил и рассыпался в прах. Серебряный прах. Неплохо. Во всяком случае, стоило попытаться.

Серебряная пыль медленно оседала, проходя сквозь тучу. Нет, не получилось. Разные пространства.

— Мю-Прожектор! — скомандовал рыцарь.

Пыль вспыхнула ослепительным светом. Тысячи унций серебра превратились в пар, плазму — и туча взвилась, опаленная, злая. Архангельский огонь. Да, Крепость — орешек не простой.

Но больно тяжел молот.

Туча кружила в вышине, кружила неожиданно быстро, огромная, рыхлая, багровые клочья разлетались в стороны, но не таяли — ждали. Ждали, когда туча вновь окажется рядом, и вливались обратно, возвращая туче силу, энергию, мощь.

Рыцарь тоже смотрел вверх, то через Нероново око, то своими глазами.

— Высоко, слишком высоко. Не достать.

Туча менялась. Становилась плотнее, жестче, массивней. Архангельский огонь не поразил — разъярил ее, и она стала перетекать сюда. В этот мир. Живущий в камышах не должен плеваться огнем.

А если больше нечем?

Видно, к тому же выводу пришел и рыцарь.

— Локализация объекта, внимание, локализация объекта!

И опять взлетела звезда, чтобы рассыпаться тысячью искр в самой туче. И сразу же все в крепости ожило жизнью исступленной, жизнью последнего мгновения, а будет ли другое — неведомо. Сотни стрел, басовито жужжа полетели вверх, стрел боевых, каждая за триста шагов валила лесовика, но вернулись назад, и плац усеяло странное поле, драконий чертополох. Мушкеты стреляли громче, и вспышки, которыми отвечала туча, показывали — пуля нашла-таки цель. Но пуля туче — что пиявица панцирнику: пиявице смерть, а панцирнику прыщ. Кадет тоже стрелял — спокойно, размеренно, но без веры в победу. А вот это уже плохо.

— Все снаряды — по туче, повторяю, все!

— А с чем останемся?

— Боюсь, вовсе не останемся, друг мой. — Рыцарь подхватил свой мушкет и вслед за кадетом стал вбивать серебряные гвозди в парчовую обивку.

Одна за другой ракеты полетели вверх. Туча серебра встретила тучу мрака. Архангельский огонь виден был, наверное, за много дней пути, белой зарницей средь покоя ночи.

Казалось, туча отступит — треть ее, если не половина, испепелилась, даже думать не хотелось, где упадет этот пепел. Но оставшаяся часть выпустила смерч — быстрый, как злое слово. И полуденная башня взлетела вверх, выдернутая, словно былинка. Еще выпад смерча — и вслед за полуденной улетела башня Востока. И видно было — не только глаз-башни по силам смерчу.

Что ж, пора платить за место в ложе.

Панночка встала (сидят пусть зрители, а ей невмоготу) и ударила по туче всей мощью подарка Старика. А мощь оказалась великой. Энергия равна массе, помноженной на скорость света.

Зеленый луч видели не с трех дней пути — с Луны, если не дальше. Отсеченный смерч исчез, распался. На его месте вырос новый — нет, только попытался, панночка прижгла и его. И третий прижгла, и четвертый.

Туча закружилось. Это хуже. В карусели поди уследи за ней. Она следила, но становилось труднее и труднее. Лернийская гидра… Ничего, энергии хватит. Свить кокон, рыцаря захватить, кадета смешного, никакая туча не достанет.

Но она знала — не будет прятаться, отдаст всю энергию на бой, никаких последних патронов в сердце. У нее, поди, и сердца-то никакого нет, рассосалось за ненадобностью.

Мю-мезонная пушка теперь только мешала, хотя и воодушевляла защитников Крепости. Воюют! Бьются! Но туча уворачивалась, пропуская всю мощь удара сквозь себя туда, в свое измерение. Великий сквозняк. Рано или поздно энергия кончится. И что тогда?

Вдруг туча замерла, застыла. Невероятно. Но теперь она была не рифом, таранящим днище, а пластырем! Ну, еще немного, еще чуть-чуть? Неужто Старец вылез из камня? Да не может он, просто не в силах! Неважно!

Панночка воспользовалась мгновением — быстрее, чем додумала мысль, насытила тучу энергией, приварила к дыре — но с той стороны. Теперь над нами самое прочное на земле небо — в некотором отношении, вы меня понимаете. Дефект массы в действии.

Она качнулась, вцепилась в ограждение. Четверть фунта потеряли в весе нефритовые браслеты. Значит, три фунта потеряла она сама — это помимо крови, пота и слез. Способность соединить несоединимое даром не дается, коэффициент аннигиляционного действия в восемь процентов вполне приемлем. Ничего, слезы набегут. Постепенно она станет водяной феей. Русалочкой. Посейдоншею.

А ведь был кто-то рядом, почти такой же, как она, тот, кто удержал Тучу. Ценою, что — был.

— Вот и все, — глухо сказала панночка.

Рыцарь оглянулся. Рядом опять была старуха.

— Крепость Кор признательна вам. Если бы не ваша помощь…

— Если бы не ваш мальчик, рыцарь, не было бы никакой крепости. Ни стен, ни башен, ничего. Еще одно проклятое место.

— Какой мальчик? Кто?

— Ваш. Вы и смотрите. — И она устало шагнула за перила, шагнула и пошла, слегка покачиваясь, будто ступала не по воздуху, а по подвесному мосту. Невесть откуда появившийся кот пристроился к хозяйке на плечо. Постепенно фигуры их уменьшались и уменьшались на фоне громадной малиновой луны.

Так они и ушли.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В рыцарском зале собралось рыцарство Крепости. Все оставшееся в живых. И двадцать корнетов, которым в самое скорое время придется примерять золотые шпоры.

Сам зал почти не пострадал — лишь сквозь пролом в левом углу светило солнце. Возможно, стену восстанавливать и не будут, поставят хрустальный колпак в память о Нападении. Это неважно. Решат потом — когда затянутся более страшные раны.

Лон-Ай лежал на ложе героев. В руке у него был меч — целый. И это действительно было важно. Брат Ван-Ай ударил чудовище. Оно ускользнуло в свое пространство, но меч сидел крепко, а главное, был в верной руке. И когда Панночка ударила по чудовищу всей своей мощью, именно Лон-Ай не дал тому увернуться, проскочить к нам — или к себе.

Слава павшим за Крепость.

Положенные речи уже были сказаны, скупые мужские слезы пролиты.

Оставалось самое тяжелое.

— Я… — он прочистил горло, — я прошу остаться малому кругу.

Малый круг — это экипаж Королева. Старики.

Новые рыцари и будущие новые рыцари деликатно удалились. Святая святых — братство Первых.

— Ну и зачем было обижать смену? Они бились не хуже нашего. Некоторые, так и лучше, — Картье, обвязанный статис-бинтами с головы до ног, вопросительно посмотрел на Фомина.

— Именно потому. Нечего портить молодежь, — он пробовал говорить весело, как когда-то в первые дни Крепости. Трудность — не трудность, а повод для подвига.

Но не получалось.

Хватит поводов. Хватит подвигов.

— Не вам, дорогой рыцарь, пенять на молодежь. Кадет Туун-Бо просто восхищен вами. Да и остальные… Именно вам удалось привлечь на сторону Крепости столь могущественных союзников.

— Нет, друг Картье. Не мне. Союзники пришли к нам потому же, почему пришел и враг.

— Медом им, что ли, намазано?

— Именно. — Фомин медленно повернулся к Норейке. — Здесь, перед лицом экипажа я обвиняю вас, доктор, в предательстве.

Фомин долго думал, какое слово выбрать. «Предательство» оказалось самым емким.

— Вы, доблестный рыцарь, часом, не переутомились? — участливо спросил эконом Панин.

— Переутомился, милый Михаил Афанасьевич. Не часом даже, а многими веками. Только это к делу не относится. Так что, коллега Норейка? Вам есть что ответить, или дело решат мечи?

— Вы, друг мой, действительно, переутомились, — холодно ответил врач. — Я дам вам порошочек, и завтра вы будете как новенький.

— Не сомневаюсь, — ответил Фомин.

— Надеюсь, вы не подозреваете коллегу Норейку в отравительстве? — возмущенно воскликнул биохимик Манаров.

— Нет, конечно, нет. Дело гораздо хуже. Я стану здоровым, очень здоровым. Мы все станем такими. Немножко иными. Наверное, почти бессмертными. Магами самого крупного калибра. И еще невесть кем…

— Не понимаю, — растеряно проговорил Картье. — Вы, друг мой, действительно… Караульные бобы иногда приводит…

— А хоть бы и так, — по-прежнему бесстрастно продолжил Норейка, — что в том плохого?

— Мы перестанем быть тем, чем являемся. Людьми.

— Мир изменился. Недурно было бы изменится и нам.

— А дальше? Вы что, думаете, трансформируетесь в мага, и наступит полное и всеобщее счастье?

— Да, думаю. Почему бы и нет? Наш орден станет орденом практически всемогущих рыцарей-магов. Мы сможем многое исправить в этом мире, сделать его таким, каким он был в наше время, вернуть культуру, цивилизацию — разве этого мало?

— И вы уверены, что нам дадут это сделать? Вчерашняя атака — это цветочки…

— Погодите, погодите. — Картье обхватил голову. — Ну не понимаю я, о чем вы. Не понимаю.

— Кто еще не понимает? — спросил Фомин.

Остальные, даже Манаров, отвели глаза.

— А вы, командор?

— Ты уж сам решай, понимаю я или не понимаю. Я все-таки лицо заинтересованное особо.

— О чем все же вы говорите? — тихо проговорил Картье.

— Много лет назад мы победили страшного мага Ин-Ста, доблестные рыцари. Победа далась ценой тяжелой, даже очень тяжелой. И захотелось обезопасить себя на будущее и воспользоваться правом победителя. Доктор Норейка попробовал вырастить клеточную культуру мага. Я не знаю, сколько препятствий пришлось ему для этого преодолеть, но своего он добился. Но… Но магические способности заключены не в зет-хромосоме. Или не только в зет-хромосоме. Прионные структуры, не так ли?

— Вы хорошо подготовились, — поклонился Норейка.

— Прионные структуры хороши тем, что и в огне не горят, и в воде не тонут. Почти. Шестьсот градусов, пламя костра, по крайней мере, выдерживают. И все бы хорошо, но для их размножения понадобился объект. Им и стал получивший шок кадет Дии-Ол. Доктор Норейка ввел ему прионный субстрат и стал ждать. Сама культура клеток, несмотря на всю тщательность, с которой ее хранили — экранировали серебром, вероятно, мю-полями (тут Норейка согласно кивнул), чем-нибудь еще все равно притягивает к себе магические силы. Не может не притягивать. И к нам пришла Туча. Мы отбились, не без помощи союзников, но отбились. А тем временем субстрат созрел, и вскоре нам предложат вкусить плоть и кровь кадета Дии-Ол. Или, вернее, мага Ин-Ста.

— Вы упрощаете и драматизируете, доблестный рыцарь. Да, мне удалось выделить структуру, отвечающую за магические способности. Да, важная ее часть имеет прионное строение. Да, я использовал образцы, взятые от поверженного Ин-Ста. И, не скрою, воспользовался телом кадета как инкубатором. Но зато в самое ближайшее время мы все получим… Назовите это магической вакциной. Мы обретем магическую силу. Долголетие — века, возможно, тысячелетия жизни. Здоровье. Мне бы не хотелось говорить, но причиной, побудившей начать исследование, явилось состояние командора. Мы, весь экипаж, пройдем эту вакцинацию. И потом те, кого мы сочтем достойными, тоже будут допущены к этой процедуре. И тогда…

— И тогда у нас будет не рыцарская Крепость, а гнездо вампиров. Вы понимаете, что предлагаете нам?

— Жизнь. Здоровье. Мощь, — ответил Норейка.

— Нет, вы предлагаете изменить сущность. Если мы смертны — значит, это наша сущность. Если мы слабы — то и это наша сущность. Отсутствие магических сил заставляет развивать разум в ином направлении — и это наша сущность. Я отказываюсь от сомнительного дара.

— Что ж, это ваше право, — усмехнулся Норейка. — Может быть, кто-нибудь еще хочет смотреть, как выпадают его зубы, сгибается спина, трясутся руки и слепнут глаза? Еще пять, максимум десять лет, и даже самые молодые из нас станут старцами. А мир этот к старикам жесток…

Они осмотрели товарищей. Норейка и Фомин.

— Что ж, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин, на этот раз вы проиграли. Теория вероятности. Нельзя все время выигрывать.

— Я не проиграл, доктор Норейка. Во-первых, потому что не играю. Во-вторых, потому что обладание магической силой помимо описанных вами преимуществ имеет и недостатки, соразмерные с достоинствами. За вами начнется охота, Туча — лишь ее предвестник. И, наконец, в настоящий момент кадет Туун-Бо уничтожает все запасы магической вакцины Норейки — Ин-ста.

— Как? — посерел доктор.

— Портативный излучатель мю-поля и серебряный порошок. Своего рода огнемет Архангела. В бою непригоден, радиус поражения три метра, да и весит немало, и серебро редкость. Но для этого случая…

Норейка выбежал наружу. Вслед за ним устремились и остальные. Последним, виновато оглядываясь, вышел Картье.

Фомин подошел к Лон-Аю. Вот тебе и тризна, паренек.

— Ты понимаешь, конечно, что оставаться в крепости тебе нельзя, — раздался голос командора.

— Понимаю. Конечно, понимаю.

— И что же ты думаешь делать?

— Возьму кадета Туун-Бо и пойду в Навь-Город. Полномочным и представительным послом Крепости. Если получу на то полномочия.

— Считай, что получил. Лет через пять здесь все утихомирится, тогда и вернешься. Если захочешь.

— Если захочу, — согласился Фомин.

— Я их тебе сейчас вынесу, полномочия.

— Пришлите почтой.

Он вышел, не оглядываясь. Совершенно, совершенно не хотелось знать, каким теперь стал командор.

Конец второй части

Content

В. П. Щепетнёв
ХРОНИКИ НАВЬ-ГОРОДА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ (начало)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ (продолжение)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ (окончание)

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Битва одиноких

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ (окончание)

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ (продолжение)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ (начало)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ (окончание)

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ (окончание)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ