Прасолов Алексей Тимофеевич

Лирика

СТИХИ

" Ветер выел следы твои на обожжённом песке "

Жить розно и в разлуке умереть.

М. Лермонтов

Ветер выел следы твои на обожжённом песке.

Я слезы не нашёл, чтобы горечь крутую разбавить.

Ты оставил наследство мне — отчество, пряник, зажатый в руке,

И ещё — неизбывную едкую память.

Так мы помним лишь мёртвых, кто в сумрачной чьей-то судьбе

Был виновен до гроба. И знал ты, отец мой,

Что не даст никакого прощенья тебе

Твоей доброй рукою нечаянно смятое детство.

Помогли тебе те, кого в ночь клевета родила

И подсунула людям, как искренний дар свой.

Я один вырастал и в мечтах, не сгоревших до тла,

Создал детское солнечное государство.

В нём была Справедливость — бессменный взыскательный вождь,

Незакатное счастье светило все дни нам,

И за каждую, даже случайную ложь

Там виновных поили касторкою или хинином.

Рано сердцем созревши, я рвался из собственных лет.

Жизнь вскормила меня, свои тайные истины выдав,

И когда окровавились пажити, росчерки резких ракет

Зачеркнули сыновнюю выношенную обиду.

Пролетели года. Обелиск. Траур лёг на лицо…

Словно стук телеграфный я слышу, тюльпаны кровавые стиснув:

«Может быть, он не мог называться достойным отцом,

Но зато он был любящим сыном Отчизны…»

Память! Будто с холста, где портрет незабвенный, любя,

Стёрли едкую пыль долгожданные руки.

Это было, отец, потерял я когда-то тебя,

А теперь вот нашёл — и не будет разлуки…

1962

" Мирозданье сжато берегами "

Мирозданье сжато берегами,

И в него, темна и тяжела,

Погружаясь чуткими ногами,

Лошадь одинокая вошла.

Перед нею двигались светила,

Колыхалось озеро без дна,

И над картой неба наклонила

Многодумно голову она.

Что ей, старой, виделось, казалось?

Не было покоя средь светил:

То луны, то звёздочки касаясь,

Огонёк зелёный там скользил.

Небеса разламывало рёвом,

И ждала — когда же перерыв,

В напряженье кратком и суровом,

Как антенны, уши навострив.

И не мог я видеть равнодушно

Дрожь спины и вытертых боков,

На которых вынесла послушно

Тяжесть человеческих веков.

1963

" Тревога военного лета "

Тревога военного лета.

Опять подступает к глазам

Шинельная серость рассвета,

В осколочной оспе вокзал.

Спешат санитары с разгрузкой.

По белому красным — кресты.

Носилки пугающе узки,

А простыни смертно чисты.

До жути короткое тело

С тупыми обрубками рук

Глядит из бинтов онемело

На детский глазастый испуг.

Кладут и кладут их рядами,

Сквозных от бескровья людей.

Прими этот облик страданья

Мальчишеской жизнью твоей.

Забудь про Светлова с Багрицким,

Постигнув значенье креста,

Романтику боя и риска

В себе задуши навсегда!

Душа, ты так трудно боролась…

И снова рвалась на вокзал,

Где поезда воинский голос

В далёкое зарево звал.

Не пряча от гневных сполохов

Сведённого болью лица,

Во всём открывалась эпоха

Нам — детям её — до конца.

…Те дни, как заветы, в нас живы.

И строгой не тронут души

Ни правды крикливой надрывы,

Ни пыл барабанящей лжи.

1963

" Далёкий день. Нам по шестнадцать лет "

Далёкий день. Нам по шестнадцать лет.

Я мокрую сирень ломаю с хрустом:

На парте ты должна найти букет

И в нём — стихи. Без имени, но с чувством.

В заглохшем парке чуткая листва

Наивно лепетала язычками

Земные, торопливые слова,

Обидно не разгаданные нами.

Я понимал затронутых ветвей

Упругое упрямство молодое,

Когда они в невинности своей

Отшатывались от моих ладоней.

Но май кусты порывисто примял,

И солнце вдруг лукаво осветило

Лицо в рекламном зареве румян

И чей-то дюжий выбритый затылок.

Я видел первый раз перед собой

Вот эту, неподвластную эпохам,

Покрытую сиреневой листвой

Зверино торжествующую похоть.

Ты шла вдали. Кивали тополя.

И в резких тенях, вычерченных ими,

Казалась слишком грязною земля

Под туфельками белыми твоими…

Но на земле предельной чистотой

Ты искупала пошлость человечью, —

И я с тугой охапкою цветов

Отчаянно шагнул тебе навстречу.

1963

" Когда созреет срок беды всесветной, "

4.00. 22 июня 1941

Когда созреет срок беды всесветной,

Как он трагичен, тот рубежный час,

Который светит радостью последней,

Слепя собой неискушенных нас.

Он как ребенок, что дополз до края

Неизмеримой бездны на пути, —

Через минуту, руки простирая,

Мы кинемся, но нам уж не спасти…

И весь он — крик, для душ не бесполезный,

И весь очерчен кровью и огнем,

Чтоб перед новой гибельною бездной

Мы искушенно помнили о нем.

1963

" О лето, в мареве проселка "

О лето, в мареве проселка

Какая сила ходит тут!

Как настороженно и колко

Колосья в грудь меня клюют.

Среди людской горячей нивы

Затерян колосом и я,

И сердце полнится наливом —

Целебным соком бытия.

И где расти нам — не поспоришь:

Кому — зола, кому — песок.

Хранит размывчивость и горечь

Незамутненный терпкий сок.

И как я жил? И что я думал?..

Войди неяркою на миг —

И ты поймешь в разгуле шума

Шершавый шорох слов моих.

1964

" Деревья бьет тяжелый ветер "

Деревья бьет тяжелый ветер.

Водою тучи изошли.

В пожарно-красные просветы

Гляжу из сумрака земли.

А мокрый сумрак шевелится —

В порывах шумной маеты

На ветках вырезались листья,

Внизу прорезались цветы.

Пронзительно побеги лезут.

Возносится с вершиной грач.

Растут столбы, растет железо

В просветы выстреливших мачт.

И вся в стремительном наклоне,

В какой-то жажде высоты,

По ветру вытянув ладони,

Пробилась утренняя ты.

1964

" Лучи — растрёпанной метлой "

Лучи — растрёпанной метлой.

Проклятье здесь и там —

Булыжник лютый и литой —

Грохочет по пятам.

И что ни двери — крик чужих

Прямоугольным ртом,

И рамы окон огневых

Мерещатся крестом.

Как душит ветер в темноте!

Беги, беги, беги!

Здесь руки добрые — и те

Твои враги, враги…

Ногтями тычут в душу, в стих,

И вот уже насквозь

Пробито остриями их

Всё, что тобой звалось.

За то, что ты не знал границ,

Дал воле имя — Ложь,

Что не был рожей среди лиц

И ликом — среди рож.

Лучи метут, метут, метут

Растрёпанной метлой.

Заносит руку чей-то суд,

Когда же грянет — Твой?

28 октября 1964

" Я услышал: корявое дерево пело "

Я услышал: корявое дерево пело,

Мчалась туч торопливая, тёмная сила

И закат, отражённый водою несмело,

На воде и на небе могуче гасила.

И оттуда, где меркли и краски и звуки,

Где коробились дальние крыши селенья,

Где дымки — как простёртые в ужасе руки,

Надвигалось понятное сердцу мгновенье.

И ударило ветром, тяжёлою массой,

И меня обернуло упрямо за плечи,

Словно хаос небес и земли подымался

Лишь затем, чтоб увидеть лицо человечье.

1965

" Когда прицельный полыхнул фугас "

Когда прицельный полыхнул фугас

Казалось, в этом взрывчатом огне

Копился света яростный запас,

Который в жизни причитался мне.

Но мерой, непосильною для глаз,

Его плеснули весь в единый миг,

И то, что видел я в последний раз,

Горит в глазницах пепельных моих.

Теперь, когда иду среди людей,

Подняв лицо, открытое лучу,

То во вселенной выжженной моей

Утраченное солнце я ищу.

По-своему печален я и рад,

И с теми, чьи пресыщены глаза,

Моя улыбка часто невпопад,

Некстати непонятная слеза.

Я трогаю руками этот мир —

Холодной гранью, линией живой

Так нестерпимо памятен и мил,

Он весь как будто вновь изваян мной.

Растёт, теснится, и вокруг меня

Иные ритмы, ясные уму,

И словно эту бесконечность дня

Я отдал вам, себе оставив тьму.

И знать хочу у праведной черты,

Где равновесье держит бытиё,

Что я средь вас — лишь памятник беды,

А не предвестник сумрачный её.

1965

" Налет каменеющей пыли "

Налет каменеющей пыли —

Осадок пройденного дня —

Дождинки стремительно смыли

С дороги моей и с меня.

И в гуле наклонного ливня,

Сомкнувшего землю и высь,

Сверкнула извилина длинно,

Как будто гигантская мысль.

Та мысль, чья смертельная сила

Уже не владеет собой,

И все, что она осветила,

Дано ей на выбор слепой.

1965

" Лежала, перееханная скатом "

Лежала, перееханная скатом,

Дышала телом, вдавленным и смятым.

И видела сквозь пленку стылых слез,

Как мимо, смертоносно громыхая,

Огромное, глазастое — неслось.

И напряглась мучительно-живая,

О милости последней не прося,

Но, в ноздри ей ударив сгустком дыма,

Торжественно, замедленно и мимо

Прошла колонна вся.

Машины уносили гул и свет,

Выравнивая скорость в отдаленье,

А мертвые глаза собачьи вслед

Глядели в человечьем напряженье,

Как будто все, что здесь произошло,

Вбирали, горестно осмыслить силясь,

И непонятны были им ни зло,

Ни поздняя торжественная милость.

1965

" Вознесенье железного духа "

Вознесенье железного духа

В двух моторах, вздымающих нас.

Крепко всажена в кресло старуха,

Словно ей в небеса не на час.

И мелькнуло такое значенье,

Как себя страховала крестом,

Будто разом просила прощенья

У всего, что прошло под винтом.

А под крыльями — пыльное буйство.

Травы сами пригнуться спешат.

И внезапно — просторно и пусто,

Только кровь напирает в ушах.

Напрягает старуха вниманье,

Как праматерь, глядит из окна.

Затерялись в дыму и тумане

Те, кого народила она.

И хотела ль того, не хотела —

Их дела перед ней на виду.

И подвержено все без раздела

Одобренью ее и суду.

1966

" Вокзал с огнями неминуем "

Вокзал с огнями неминуем.

Прощальный час — над головой.

Дай трижды накрест поцелуем

Схватить последний шепот твой.

И, запрокинутая резко,

Увидишь падающий мост

И на фарфоровых подвесках —

Летящий провод среди звезд.

А чтоб минута стала легче,

Когда тебе уже невмочь,

Я, наклонясь, приму на плечи

Всю перекошенную ночь.

1966

" И что-то задумали почки, "

И что-то задумали почки,

Хоть небо — тепла не проси,

И красные вязнут сапожки

В тяжелой и черной грязи.

И лучшее сгинуло, может,

Но как мне остаться в былом,

Когда эти птицы тревожат,

Летя реактивным углом.

Когда у отвесного края

Стволы проступили бело,

И с неба, как будто считая,

Лучом по стволам провело.

И капли стеклянные нижет,

Чтоб градом осыпать потом,

И, юное, в щеки мне дышит

Холодным смеющимся ртом.

1966

Я ПРИШЁЛ БЕЗ ТЕБЯ

Я пришёл без тебя. Мать кого-то ждала у крыльца.

Всё здесь было помечено горестным знаком разлуки.

И казалось — овеяны вечностью эти морщины лица,

И казалось — так древни скрещённые тёмные руки.

Я у грани страданья. Я к ней обречённо иду.

Так огонь по шнуру подбирается к каменной глыбе.

И зачем я пришёл? И зачем я стою на виду?

Лучше мимо случайным прохожим пройти бы…

[1962–1965]

" В бессилье не сутуля плеч "

В бессилье не сутуля плеч,

Я принял жизнь. Я был доверчив.

И сердце не умел беречь

От хваткой боли человечьей.

Теперь я опытней. Но пусть

Мне опыт мой не будет в тягость:

Когда от боли берегусь,

Я каждый раз теряю радость.

[1962–1965]

" Зелёный трепет всполошенных ивок "

Зелёный трепет всполошенных ивок,

И в небе — разветвление огня,

И молодого голоса отрывок,

Потерянно окликнувший меня.

И я среди пылинок неприбитых

Почувствовал и жгуче увидал

И твой смятенно вытесненный выдох,

И губ кричащих жалобный овал.

Да, этот крик — отчаянье и ласка,

И страшно мне, что ты зовёшь любя,

А в памяти твой облик — словно маска,

Как бы с умершей снятая с тебя.

1966

" Эскалатор уносит из ночи "

Эскалатор уносит из ночи

В бесконечность подземного дня.

Может, так нам с тобою короче,

Может, здесь нам видней от огня…

Загрохочет, сверкая и воя,

Поезд в узком гранитном стволе,

И тогда, отражённые, двое

Встанем в чёрно-зеркальном стекле.

Чуть касаясь друг друга плечами,

Средь людей мы свои — не свои,

И слышней и понятней в молчанье

Нарастающий звон колеи.

Загорайся, внезапная полночь!

В душном шорохе шин и подошв

Ты своих лабиринтов не помнишь

И надолго двоих разведёшь.

Так легко — по подземному кругу,

Да иные круги впереди.

Фонарём освещённую руку

Подняла на прощанье: «Иди…»

Не кляни разлучающей ночи,

Но расслышь вековечное в ней:

Только так на земле нам короче,

Только так нам на свете видней.

28 марта 1966

" Уже огромный подан самолёт "

Уже огромный подан самолёт,

Уже округло вырезанной дверцей

Воздушный поглощается народ,

И неизбежная, как рифма «сердце»,

Встаёт тревога и глядит, глядит

Стеклом иллюминатора глухого

В мои глаза — и тот, кто там закрыт,

Уже как будто не вернётся снова.

Но выдали — ещё мгновенье есть! —

Оттуда, как из мира из иного:

Рука — последний, непонятный жест,

А губы — обеззвученное слово.

Тебя на хищно выгнутом крыле

Сейчас поднимет этой лёгкой силой, —

Так что ж понять я должен на земле,

Глядящий одиноко и бескрыло?

Что нам — лететь? Что душам суждена

Пространства неизмеренная бездна?

Что превращает в точку нас она,

Которая мелькнула и исчезла?

Пусть — так. Но там, где будешь ты сейчас,

Я жду тебя, — в надмирном постоянстве

Лечу, — и что соединяет нас,

Уже не затеряется в пространстве.

1966

" Скорей туда, на проводы зимы! "

Скорей туда, на проводы зимы!

Там пляшут кони, пролетают сани,

Там новый день у прошлого взаймы

Перехватил веселье с бубенцами.

А что же ты? Хмельна иль не хмельна?

Конец твоей дурашливости бабьей:

С лихих саней свалилась на ухабе

И на снегу — забытая, одна.

И, на лету оброненная в поле,

Ты отчуждённо слышишь дальний смех,

И передёрнут судорогой боли

Ветрами косо нанесённый снег.

Глядишь кругом — где праздник? Пролетел он.

Где молодость? Землёй взята давно.

А чтобы легче было, белым, белым

Былое бережно заметено.

1967

" В этом доме опустелом "

В этом доме опустелом

Лишь подобье тишины.

Тень, оставленная телом,

Бродит зыбко вдоль стены.

Чуть струится в длинных шторах

Дух тепла — бродячий дух.

Переходит в скрип и шорох

Недосказанное вслух.

И спохватишься порою,

И найдёшь в своей судьбе:

Будто всё твоё с тобою,

Да не весь ты при себе.

Время сердца не обманет:

Где ни странствуй, отлучась,

Лишь сильней к себе потянет

Та, оставленная, часть.

27 декабря 1968

" Опять мучительно возник "

Но лишь божественный глагол…

А.Пушкин

Опять мучительно возник

Передо мною мой двойник.

Сперва живёт, как люди:

Окончив день, в преддверье сна

Листает книгу, но она

В нём прежнего не будит.

Уж всё разбужено давно

И, суетою стеснено,

Уснуло вновь — как насмерть.

Чего хотелось? Что сбылось?

Лежит двойник мой — руки врозь,

Бессильем как бы распят.

Но вот он медленно встаёт —

И тот как будто и не тот:

Во взгляде — чувство дали,

Когда сегодня одного,

Как обречённого, его

На исповедь позвали.

И сделав шаг в своём углу

К исповедальному столу,

Прикрыл он дверь покрепче,

И сам он думает едва ль,

Что вдруг услышат близь и даль

То, что сейчас он шепчет.

1968

" Когда несказанное дышит, "

Когда несказанное дышит,

Когда настигнутое жжет,

Когда тебя никто не слышит

И ничего уже не ждет, —

Не возвещая час прихода,

Надеждой лишней не маня,

Впервые ясная свобода

Раздвинет вдруг пределы дня.

И мысль, как горечь, — полной мерой.

И вспышка образа — в упор,

Не оправданье чье-то веры,

Неверящим — не приговор.

На них ли тратить час бесценный?

Ты вне назойливых страстей…

Здесь — искупление измены

Свободе творческой твоей.

1967

" Поднялась из тягостного дыма "

Поднялась из тягостного дыма,

Выкруглилась в небе —

И глядит.

Как пространство

Стало ощутимо!

Как сквозное что-то холодит!

И уже ни стены,

Ни затворы,

Ни тепло зазывного огня

Не спасут…

И я ищу опоры

В бездне,

Окружающей меня.

Одарив

Пронзительным простором

Ночь встает,

Глазаста и нага.

И не спит живое —

То, в котором

Звери чуют брата и врага.

1967

" Я хочу, чтобы ты увидала "

Я хочу, чтобы ты увидала:

За горой, вдалеке, на краю

Солнце сплющилось, как от удара

О вечернюю землю мою.

И как будто не в силах проститься,

Будто солнцу возврата уж нет,

Надо мной безымянная птица

Ловит крыльями тающий свет.

Отзвенит — и в траву на излёте,

Там, где гнёзда от давних копыт.

Сердца птичьего в тонкой дремоте

День, пропетый насквозь, не томит.

И роднит нас одна ненасытность —

Та двойная знакомая страсть,

Что отчаянно кинет в зенит нас

И вернёт — чтоб к травинкам припасть.

[1965–1968]

" Одним окном светился мир ночной "

Одним окном светился мир ночной,

Там мальчик с ясным отсветом на лбу,

Водя по книге медленно рукой,

Читал про чью-то горькую судьбу.

А мать его глядела на меня

Сквозь пустоту дотла сгоревших лет,

Глядела, не тревожа, не храня

Той памяти, в которой счастья нет.

И были мне глаза её страшны

Спокойствием, направленным в упор

И так печально уходящим вдаль,

И я у чёрной каменной стены

Стоял и чувствовал себя как вор,

Укравший эту тайную печаль.

Да, ты была моей и не моей…

Читай, мой мальчик! Ухожу я вдаль

И знаю: материнская печаль,

Украденная, вдвое тяжелей.

[1965–1968]

" Многоэтажное стекло "

Многоэтажное стекло.

Каркас из белого металла.

Всё это гранями вошло,

Дома раздвинуло — и встало.

В неизмеримый фон зари

Насквозь впиталось до детали,

И снизу доверху внутри

По-рыбьи люди засновали.

И, этот мир назвав своим,

Нещедрой данницей восторга

По этажам по зоревым

Ты поднялась легко и строго.

Прошла — любя, прошла — маня,

Но так тревожно стало снова,

Когда глядела на меня

Как бы из времени иного.

[1965–1968]

" Давай погасим свет — пускай одна "

Давай погасим свет — пускай одна

Лежит на подоконнике луна.

Пускай в родное тихое жильё

Она вернёт спокойствие моё.

И, лица приподняв, услышим мы,

Как звуки к нам идут из полутьмы.

В них нет восторга и печали нет,

Они — как этот тонкий полусвет.

А за окном такая глубина,

Что, может, только музыке дана.

И перед этой странной глубиной

Друг друга мы не узнаём с тобой.

[1965–1968]

" Весь день как будто жду кого-то "

Весь день как будто жду кого-то.

Пора, пора!

Вон пыль собакой под ворота

И — со двора.

С такою пылью только давний

И скорый друг.

Минута встречи — всё отдай ей

Сполна и вдруг.

Звенело золотом нам слово

И серебром,

Так чем поделимся мы снова,

Каким добром?

Входи скорей, не стал я нищим,

Хоть знал семь бед,

А что потеряно — отыщем,

Как вспыхнет свет.

Не будет света — вздуем мигом

Огонь в ночи.

Ты только мимо, мимо, мимо

Не проскочи.

[1965–1968]

" Зажми свою свежую рану, "

Зажми свою свежую рану,

Пусть кровь одиноко не свищет,

Она, как душа в нашем теле,

Смертельного выхода ищет.

В глаза ли глубокие гляну —

Живое в них дышит сознанье,

Что рана — твое обретенье,

А с ним ты сильнее страданья.

И словно отысканный выход —

В душе отступившая смута,

И, ясная в трепете боли,

Начальная светит минута.

А мы осененно и тихо

Столпились, чего-то не смея:

В животном предчувствии доли

Нетронутым рана страшнее.

1969

" Как ветки листьями облепит, "

А. Т. Т

Как ветки листьями облепит,

Растают зимние слова,

И всюду слышен клейкий лепет —

Весны безгрешная молва.

И сколько раз дано мне встретить

На старых ветках юных их —

Еще не полных, но согретых,

Всегда холодных, но живых?

Меняй же, мир, свои одежды,

Свои летучие цвета,

Но осени меня, как прежде,

Наивной зеленью листа.

Под шум и лепет затоскую,

Как станет горько одному,

Уйду — и всю молву людскую —

Какая б ни была — приму.

1970

" И вышла мачта чёрная — крестом "

И вышла мачта чёрная — крестом,

На барже камень, сваленный холмом,

И от всего, что плыло мне навстречу,

Не исходило человечьей речи.

И к берегам, где меркли огоньки,

Вода ночная в ужасе бросалась,

А после долго посреди реки

Сама с собой с разбегу целовалась.

Сгустилась темь. Костёр совсем потух.

Иными стали зрение и слух.

Давно уж на реке и над рекою

Всё улеглось. А что-то нет покоя.

29 августа 1970

" В час, как дождик короткий и празднично чистый "

В час, как дождик короткий и празднично чистый

Чем-то душу наполнит,

Молодая упругость рябиновой кисти

О тебе мне напомнит.

Не постиг я, каким создала твоё сердце природа,

Но всегда мне казалось,

Что сродни ему зрелость неполного раннего плода

И стыдливая завязь.

А моё ведь иное — в нём поровну мрака и света.

И порой, что ни делай,

Для него в этом мире как будто два цвета —

Только чёрный и белый.

Не зови нищетой — это грани враждующих истин.

С ними горше и легче.

Ты поймёшь это всё, когда рук обессиленных кисти

Мне уронишь на плечи.

20 августа 1970

" Осень лето смятое хоронит "

Осень лето смятое хоронит

Под листвой горючей.

Что он значит, хоровод вороний,

Перед белой тучей?

Воронье распластанно мелькает,

Как подобье праха, —

Радуясь, ненастье ль накликает

Иль кричит от страха?

А внизу дома стеснили поле,

Вознеслись над бором.

Ты кричишь, кричишь не оттого ли,

Бесприютный ворон?

Где просёлок? Где пустырь в бурьяне?

Нет пустого метра.

Режут ветер каменные грани,

Режут на два ветра.

Из какого века, я не знаю,

Из-под тучи белой

К ночи наземь пали эти стаи

Рвано, обгорело.

1971

НА РЕКЕ

Воткнулись вглубь верхушки сосен,

Под ними млеют облака,

И стадо медленно проносит

По ним пятнистые бока.

И всадник, жаром истомленный,

По стремя ярко освещен

Там, где разлился фон зеленый,

И черен там, где белый фон.

А я курю неторопливо

И не хочу пускаться вплавь

Туда, где льется это диво

И перевертывает явь.

1971

" И осень бесконечно длится, "

И осень бесконечно длится,

И дымом отдает асфальт,

И эти сорванные листья

В дорожном вихре нарасхват.

Пестрят вокруг в холодном жженье

Во рву, на ветровом стекле, —

И, словно жизни продолженье,

Их маета по всей земле.

Но вдруг заметишь, как над нами

Ненарушимую, одну

Деревья бережно ветвями

Пронизывают тишину.

И поднимают выше, выше,

Как емкий купол,

Чтобы смог

Ты в странной четкости расслышать

И шум, и гул, и чей-то вздох.

1971

" Листа несорванного дрожь, "

Листа несорванного дрожь,

И забытье травинок тощих,

И надо всем еще не дождь,

А еле слышный мелкий дождик.

Сольются капли на листе,

И вот, почувствовав их тяжесть,

Рожденный там, на высоте,

Он замертво на землю ляжет.

Но все произойдет не вдруг:

Еще — от трепета до тленья —

Он совершит прощальный круг

Замедленно — как в удивленье.

А дождик с четырех сторон

Уже облег и лес и поле

Так мягко, словно хочет он,

Чтоб неизбежное — без боли.

1971

" И вдруг за дождевым навесом "

И вдруг за дождевым навесом

Все распахнулось под горой,

Свежо и горько пахнет лесом —

Листвой и старою корой.

Все стало чистым и наивным,

Кипит, сверкая и слепя,

Еще взъерошенное ливнем

И не пришедшее в себя.

И лесу точно нет и дела,

Что крайний ствол наперекос,

В изломе розовато-белом —

Как будто выпертая кость.

Еще поверженный не стонет,

Еще, не сохнув, не скрипит,

Обняв других, вершину клонит,

Но не мертвеет и не спит.

Восторг шумливо лист колышет,

Тяжел и груб покой ствола,

И обнаженно рана дышит,

И птичка, пискнув, замерла.

1972

ДЫМКИ

Дорога всё к небу да к небу,

Но нет даже ветра со мной,

И поле не пахнет ни хлебом,

Ни поднятой поздней землей.

Тревожно-багров этот вечер:

Опять насылает мороз,

Чтоб каменно увековечить

Отвалы бесснежных борозд.

И солнце таращится дико

На поле, на лес, на село,

И лик его словно бы криком

Кривым на закате свело.

Из рупора голос недальний

Как будто по жести скребёт,

Но, ровно струясь и не тая,

Восходят дымки в небосвод.

С вершины им видится лучше,

Какие там близятся дни,

А все эти страхи — летучи

И сгинут, как в небе они.

1971

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

Как будто век я не был тут,

Не потому, что перемены.

Всё так же ласточки поют

И метят крестиками стены.

Для всех раскрытая сирень

Всё так же выгнала побеги

Сквозь просветлённо-зыбкий день,

Сквозь воздух, полный синей неги.

И я в глаза твои взглянул —

Из глубины я ждал ответа,

Но, отчуждённый, он скользнул,

Рассеялся и сгинул где-то.

Тогда я, трепетный насквозь,

Призвал на помощь взгляду слово,

Но одиноко раздалось

Оно — и тихо стало снова.

И был язык у тишины —

Сводил он нынешнее с давним,

И стали мне теперь слышны

Слова последнего свиданья.

Не помню, пели ль соловьи,

Была ли ночь тогда с луною,

Но встали там глаза твои,

Открывшись вдруг, передо мною.

Любви не знавшие, как зла,

Они о страсти не кричали —

В напрасных поисках тепла

Они как будто одичали.

И вышли ночью на огонь…

И был огонь живым и щедрым —

Озябшим подавал ладонь

И не кидался вслед за ветром.

Своею силой он играл —

Ему не надо было греться:

Он сам и грел, и обжигал,

Когда встречал дурное сердце.

А здесь он дрогнул и поник

Перед раскрытыми глазами:

Он лишь себя увидел в них

И, резко выпрямившись, замер,

Всё одиночество его,

Там отражённое, глядело

И в ту минуту твоего

В себя впустить не захотело.

И, одинокий, шёл я прочь,

И уносил я… нет, не память!

Как жадно всасывала ночь

Цветы припухшими губами!

Как время пёстрое неслось,

Как день бывал гнетуще вечен,

Как горько всем отозвалось

Мгновенье той последней встречи!

Прости, последней — для тебя,

А для меня она — вначале…

И стал я жить, не торопя

Души, которой не прощал я.

Прости, и пусть, как чистый день,

Мой благодарный вздох и радость

Вдохнёт раскрытая сирень

За домовитою оградой.

Не ты ль понять мне помогла

(Как я твои не смог вначале)

Глаза, что в поисках тепла

Мне вновь открылись одичало.

1971

" Я умру на рассвете "

Я умру на рассвете,

В предназначенный час.

Что ж, одним на планете

Станет меньше средь вас.

Не рыдал на могилах,

Не носил к ним цветов,

Только всё же любил их

И прийти к ним готов.

Я приду на рассвете

Не к могилам — к цветам,

Всё, чем жил я на свете,

Тихо им передам.

К лепесткам красногубым,

К листьям, ждущим луча,

К самым нежным и грубым

Наклонюсь я, шепча:

«Был всю жизнь в окруженье,

Только не был в плену.

Будьте вы совершенней

Жизни той, что кляну.

Может, люди немного

Станут к людям добрей.

Дайте мне на дорогу

Каплю влаги своей.

Окруженье всё туже,

Но, душа, не страшись:

Смерть живая — не ужас,

Ужас — мёртвая жизнь».

[1968–1972]

" Итак, с рождения вошло "

Итак, с рождения вошло —

Мир в ощущении расколот:

От тела матери — тепло,

От рук отца — бездомный холод.

Кричу, не помнящий себя,

Меж двух начал, сурово слитых.

Что ж, разворачивай, судьба,

Новорождённой жизни свиток!

И прежде всех земных забот

Ты выставь письмена косые

Своей рукой корявой — год

И имя родины — Россия.

" На пустыре обмякла яма, "

На пустыре обмякла яма,

Наполненная тишиной,

И мне не слышно слово "мама”,

Произнесенное не мной.

Тяжелую я вижу крышу,

Которой нет уже теперь,

И сквозь бомбежку резко слышу,

Как вновь отскакивает дверь.

" Среди цементной пыли душной "

Среди цементной пыли душной

Среди кирпичной красноты

Застигла будничную душу

Минута высшей красоты.

И было всё привычно грубо:

Столб, наклонившийся вперёд,

И на столбе измятый рупор —

Как яростно раскрытый рот.

Но так прозрачно, так певуче

Оттуда музыка лилась…

И мир был трепетно озвучен,

Как будто знал её лишь власть.

И в нём не достигали выси,

Доступной музыке одной,

Все звуки, без каких немыслим

День озабоченно-земной.

Тяжка нестройная их сила,

Неодолима и пуста…

А душу странно холодила

Восторженная высота.

Быть может там твоя стихия?

Быть может там отыщешь ты

Почувствованное впервые

Пристанище своей мечты?

Я видел всё. И был высоко,

И мне открылись, как на дне,

В земной нестройности истоки

Всего звучавшего во мне.

И землю заново открыл я,

Когда затих последний звук,

И ощутил не лёгкость крыльев,

А силу загрубелых рук.

" Черней и ниже пояс ночи, "

Черней и ниже пояс ночи,

Вершина строже и светлей.

А у подножья — шум рабочий

И оцепление огней.

Дикарский камень люди рушат,

Ведут стальные колеи.

Гора открыла людям душу

И жизни прожитой слои.

Качали тех, кто, шахту вырыв,

Впервые в глубь её проник.

И был широко слышен в мире

Восторга вырвавшийся крик.

Но над восторженною силой,

Над всем, что славу ей несло,

Она угрюмо возносила

Своё тяжёлое чело.

_

СТАТЬИ

Михаил Шевченко

Алексей Прасолов

Двадцать восемь лет назад случилась трагедия: покончил с собой прекрасный русский поэт Алексей Прасолов. После смерти о нём довольно широко заговорили. А при жизни?..

Большинство окружавших Алексея не видели, к сожалению, его сути. Чаще судачили о его выпивках. В 1967 году он мне писал: "Воронежское отделение (Союз писателей РСФСР. — М.Ш.) — это какая-то глухота и немота… Извини, что беспокою. Меньше превратных выводов о моей "болезни". Дело далеко не так, как кажется со стороны. Вот всё. Работаю над новым…"

"Работаю над новым". Эту-то работу собратья по перу и не видели. Вспоминаются горькие пушкинские строки:

О люди! жалкий род, достойный слёз и смеха!

Жрецы минутного, поклонники успеха!

Как часто мимо вас проходит человек,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведёт в восторг и умиленье!

Да, стихи Алексея Прасолова "привели в восторг поэта". И какого поэта — Александра Твардовского!

Как это произошло — Алексей рассказывал мне сам: "Помнишь, я когда-то говорил, что у меня есть друг?.. Это Инна Ростовцева… Она приехала ко мне в колонию (Алексея упрятали туда по пьяному недоразумению. — М.Ш.). Уезжая, взяла большую стопку стихов. Вернулась в Москву и — к Трифонычу. Поведала ему о моей судьбине… Тот при ней отобрал десяток стихотворений и направил их в набор. Свежаком… Ну, а дальше… Дальше, вынул меня о т т у д а, спасибо ему… А 3 сентября 1964 года в два часа дня — встреча с ним… Не сочти за похвальбу, в разговоре с ним я убедился — я всегда шёл в поэзии единственно верным путём. Он меня убедил в этом… Смогу ли я убедить в этом окружающих меня людей?.."

Убедить окружающих… Это было и остаётся проблемой для талантливого человека.

На немногочисленных оставшихся после него фотоснимках он — сосредоточенный, как бы отстранённый, с плотно сжатыми губами. Он скажет о себе:

Чем жесточе я сжимаю губы,

Тем вернее зреющая речь!

Жестоко сжимать губы заставляла жизнь. Она же стала источником его зрелых стихов. Судьба и творчество Алексея Прасолова ярко отразили трагическое наше время. Он сам стал одной из первых жертв нашего времени.

Итак, с рожденья пошло, —

Мир в ощущении расколот:

От тела матери — тепло,

От рук отца — бездомный холод…

Кричу, не помнящий себя,

Меж двух начал, сурово слитых,

Что ж, разворачивай, судьба,

Новорождённой жизни свиток…

И судьба разворачивала…

Родился Алексей в селе Ивановка Кантемировского района Воронежской области. Потом семья переехала в Морозовку, что рядом с городом Россошь той же области. Алёше был год, когда отец, уйдя на действительную службу, не вернулся домой. Злые языки оклеветали перед ним Алёшину мать. Алёша рос, не ведая отцовской ласки. Мать вышла замуж вторично. Но радостей у Алёши не прибавилось…

В войну погибли и отец, и отчим. Отчима в разговоре со мной Алексей вообще не вспоминал. Об отце редко говорил с обидой, больше — с печалью. Позже напишет пронзительные стихи о нём, взяв эпиграфом строки Лермонтова: "Ужасная судьба отца и сына жить розно и в разлуке умереть".

Ты оставил в наследство мне —

Отчество, пряник, зажатый в руке,

И ещё — неизбывную едкую память…

Лермонтовская тема одиночество отца и сына перекликается и с лермонтовской сыновней гордостью за отца-гражданина. У Лермонтова: "Но ты свершил свой подвиг, мой отец…" У Алексея —

Пролетели годы. Обелиск. Траур лёг на лицо…

Словно стук телеграфный

Я слышу, тюльпаны кровавые стиснув:

"Может быть, он не мог

Называться достойным отцом,

Но зато он был любящим сыном Отчизны…"

Да, узнав о смерти отца, Алексей уже не винил его…

В 1947 году Алексей после школы поступил в Россошанское педучилище, где мы с ним и познакомились. Окончив училище, он не решился сразу рвать со своей специальностью учителя и поехал работать в Первомайскую семилетнюю школу Ново-Калитвянского района Воронежской области. Там он встретил свою первую любовь — учительницу русского языка и литературы Веру Опенько. Человек кристальной чистоты, она была дочерью героя гражданской войны Митрофана Опенько, о котором рассказал Гавриил Троепольский в очерке "Легендарная быль". Встреча с Верой была как просветленье для Алексея. По-новому "примеривал он к миру жизнь свою…". Но Алексея звало истинное его призвание, и они расстались. А Веру ждала болезнь и преждевременная гибель…

Узнав о гибели Веры, потрясённый, Алексей напишет горькие стихи, посвящённые её памяти.

Я не слыхал высокой скорби труб,

И тот, кто весть случайно обронил,

Был хроникально холоден и скуп,

Как будто прожил век среди могил…

А я стою средь голосов земли.

Морозный месяц красен и велик.

Ночной гудок ли высится вдали?

Или пространства обнажённый крик?

Мне кажется, сама земля не хочет

Законов, утвердившихся на ней:

Её томит неотвратимость ночи

В коротких судьбах всех её детей.

Вот какой ценой добывает душа поэта "железный стих, облитый горечью".

Потом — неудачная женитьба, развод… И лечение по известному рецепту — залить горе… Но такое "лечение" не помогало. Скорее — наоборот… "Неустроенность моя — бич мой", — не раз говорил он. Пришлось работать, переходя из одной районной газеты в другую. И всё же он много писал, и сколько в стихах его понимания человеческой души, сколько сочувствия людям. Пером журналиста он помогал тем, среди которых рос, — труженикам села, верноподданым земли. За двадцать лет работы в журналистике он написал более двух тысяч очерков, репортажей, корреспонденций, критических статей. "Я всегда среди тех, кто кормит страну, среди колхозников в поле, на фермах", — напишет он в одном из последних своих горчайших писем.

Приходилось ему и отступаться от газеты."…9 месяцев работаю зав. клубом. Никогда за последние годы не чувствовал себя так облегчённо и спокойно. И, знаешь, у меня сейчас такое отвращение к прежней полутрезвой жизни, что не верю порой: неужели это со мной было?.. Сейчас много читаю и думаю. А думая, продолжаю писать. Есть уже пять рассказов, блокнот стихов и несколько глав повести в прозе. Я готовлюсь к новой жизни — и с трезвой головой…"

Если бы рядом с ним был любимый и любящий человек!..

И вот наконец радостная весть: "Я не один. За другим столом сидит человек по имени Рая Андреева и читает Шиллера — скоро летняя сессия, а она — заочница ВГУ (Воронежский госуниверситет. — М.Ш.). Работает в нашей газете; в апреле мы скрепили свой союз…"

А холод коллег по литературному цеху оставался. Передо мной письма Алексея 1969 года.

Начало года. Поиски работы. "Кругом глухо, не знаю, что деется на воронежском Парнасе. Литсреда — штука тяжёлая, и если что родится в тебе, то только вне её. Ладно, к чёрту. Потчую тебя стихами!"… Прекрасна эта строка на фоне "глухоты кругом"!..

"В Воронеже в будущем году должна выйти моя книжка "Во имя твоё" — вся новая, сорок стихотворений. Москва в плане утвердила, договор оформлен, но деликатнейший Андрей Гаврилович (Долженко, тогдашний директор издательства. — М.Ш.) с обворожительной улыбкой мурыжит мою душу вот уже которй раз, не выдавая 25 процентов аванса (положенные при подписании издательского договора. — М.Ш.). Вот и существуй в мире — прекрасном и яростном". В 1970 году книжка "Во имя твоё" так и не вышла…

В 1970 году Алексей Прасолов обращается с письмом в правление Союза писателей РСФСР: "…Я поэт, имею три сборника стихов… работаю над новой книгой… Работа в газете у меня на первом месте, литературное творчество — на втором. Ладно уж, ночь зато моя. Но ночью негде работать: я живу с женой на частной квартире… в перспективе (насчёт квартиры. — М.Ш.) пока ничего нет. Скоро у нас будет ребёнок, жить в таких условиях и писать невозможно. В Воронежской писательской организации лежит уже не первое моё заявление о квартире. Не первый раз я слышу посулы. И только…"

С этим письмом я, будучи консультантом правления, пошёл к его председателю. Было послано письмо Воронежскому областному руководству. Были звонки в обком партии, в отделение Союза писателей.

Ходатайство вело к успеху.

Когда Алексей получил квартиру, позвонил. В трубке слышалось тяжёлое дыхание. "Знаешь, я как-то и радости не испытываю. Но она придёт, радость… Рая скоро разрешится… В конце года ждём наследство…"

Помолчал и добавил, мне почудилось — улыбаясь: "Если будет сын, назову твоим именем…"

Я сказал ему "спасибо, Алёша", и никак не мог предположить, что близок… близок уход его…

Исполнилось его предчувствие-предсказание.

Я умру на рассвете,

В предназначенный час.

Что ж, одним на планете

Станет меньше средь нас.

Окруженье всё туже,

Но, душа, не страшись:

Смерть живая — не ужас,

Ужас — мёртвая жизнь.

Да, наверное, никто не предполагал… А думал ли он сам о петле?.. Видимо, да. Отсюда — "предназначенный час"… Неужели он предчувствовал ещё большую разобщённость людей?.. Позже я слышал, что ему предстояла операция в связи с болезнью лёгких…

Через двенадцать лет вышла наиболее полная книга, в которой Алексей Прасолов предстал крупным поэтом, мыслящим критиком, автором глубоких писем, особенно — к жене.

Но это уже после смерти… "Ах, медлительные люди! Вы немножко опоздали…" А ведь как он стремился к вам!

В осеннем поле и в лесу,

С лучом янтарным шествуя,

Я к людям утро донесу

Прозрачным и торжественным.

В одном из писем к жене Алексей вспоминает стихи "Благословляю всё, что было…". И говорит: "Всё — как бы о себе, о тебе. А.Блок. И это для меня — препятствие. Слишком близка жизнь моего сердца и разума его жизни…" Да, А.Блок близок Алексею. И, пожалуй, ахматовское определение А.Блока подходит и к его наследнику. Алексей Прасолов — тоже "трагический тенор эпохи".

Как-то он в письме сказал: "У меня перемен никаких. Ищу выход…" Выход для себя как человека он нашёл скорбный. Но он избежал участи сегодняшнего выживания. Для него живая смерть не была ужасом. Ужасом была — мёртвая жизнь.

Владимир Бондаренко

Опаленный взгляд Алексея Прасолова

Он, как никто другой, лучше Заболоцкого, лучше Вознесенского мог по-настоящему оживлять, одухотворять индустриальный пейзаж.

И не ищи ты бесполезно

У гор спокойные черты:

В трагическом изломе — бездна.

Восторг неистовый — хребты.

Здесь нет случайностей нелепых:

С тобою выйдя на откос,

Увижу грандиозный слепок

Того, что в нас не улеглось.

Впрочем, он и сам многие годы рос в нём, в этом индустриальном пейзаже, как бы изнутри него, скорее временами был не частью человеческого общества, а частью переделочного материала земной материи. По крайней мере, это была какая-то новая реальность:

Дикарский камень люди рушат,

Ведут стальные колеи.

Гора открыла людям душу

И жизни прожитой слои….

Дымись, разрытая гора.

Как мертвый гнев —

Изломы камня.

А люди — в поисках добра —

До сердца добрались руками.

Когда ж затихнет суета,

Остынут выбранные недра,

Огромной пастью пустота

Завоет, втягивая ветры.

И кто в ночи сюда придет,

Услышит: голос твой — не злоба.

Был час рожденья. Вырван плод,

И ноет темная утроба.

Здесь уже какая-то индустриальная мистика, сакральная пляска дикарей после крушения сильного противника. И уважение поверженной горы, и некий остаточный страх перед нею, и радость от рожденного плода…

Путь Сергея Есенина или Николая Рубцова был изначально для него отрезан тюремными сроками. В лагере, то в одном, то в другом — его абсолютной реальностью становилась жизнь индустриального рабочего. Кирпич был ему роднее дерева:

Ведь кирпич,

Обжигаемый в адском огне, —

Это очень нелегкое

Древнее дело…

И не этим ли пламенем

Прокалены

На Руси —

Ради прочности

Зодческой славы —

И зубчатая вечность

Кремлёвской стены,

И Василья Блаженного

Храм многоглавый.

Деревенское из него достаточно быстро выветрилось, хотя и родился он 13 октября 1930 года в селе Ивановка Кантемировского района Воронежской области.

Писать, как и все, он начал достаточно рано, но я согласен с В. М. Акаткиным, который в предисловии к наиболее полному сборнику его посмертных стихов, вышедшему в Воронеже в 2000 году, пишет: "Начальные опыты Прасолова… — это скорее отклики на официальную литературу, на советскую общественную атмосферу, чем лирическое самовыражение или попытка создать оригинальный образ мира”.

Если жизнь прекрасна,

Весела, светла,

Надо, чтоб и песня

Ей под стать была…

Кстати, если бы не тюрьма, вполне может быть, мы и не получили бы изумительного поэта. Посмотрите его ранние газетные стихи: так, еще один газетный писака, что годами обивают пороги редакций. Впрочем, многие к Прасолову так и относились, как к газетному писаке — до смерти. Некая наивность социального бодрячка, может быть, и оправдывающего свою наивность зарешёточным миром — мол, там-то, вне лагеря, идет всё прекрасно и весело, — у Алексея Прасолова продолжалась чуть ли не до самых последних дней жизни. По крайней мере, странно от бывалого зэка услышать вдруг такие стихи:

И вот настал он, час мой вещий.

Пополнив ряд одной судьбой,

В неслышном шествии сквозь вечный

Граниту вверенный покой

Схожу под своды Мавзолея.

Как долго очередь текла!

……………………………….

Где с обликом первоначальным

Свободы, Правды и Добра

Мы искушеннее сличаем

Своё сегодня и вчера.

Это уже написано в 1967 году. И написано не в угоду кому-то — из внутренней потребности своей души. Он же никогда не был комиссарствующим поэтом типа Роберта Рождественского. Он не писал стихотворные "паровозы” в угоду лагерному начальству. Он сам был таким, убежденным землеустроителем. Он вообще редко кого слушался в своей жизни. Был откровенным отшельником и одиночкой, но какие-то социальные коммунистические прописи прямо из лагерных тетрадок уверенно и упоённо нес своему народу и миру. И этим он тоже удивительно схож с Андреем Платоновым, который, несмотря на всю карательную критику и даже несмотря на свой "Котлован”, оставался до конца жизни социальным утопистом. Скажем, у Алексея Прасолова — то же стихотворение, посвящённое Анхеле Алонсо. Это же в советском карательном лагере и уже в конце смены взялись разгружать зэки ещё один дополнительный вагон с кубинским сахаром.

Так много горечи глубинной

Таил кубинки чистый взгляд:

Из тонких рук её

Любимый

За час до пытки принял яд.

…………………………………

Мешки в вагоне шли на убыль,

Ложились в плотные ряды.

На каждом "KUBA”, "KUBA”, "KUBA”,

Как позывные в час беды.

Под паровозным дымом низким,

Нерасторопных торопя,

В молчанье часть невзгод кубинских

Мы взваливали на себя.

Было это или не было на самом деле? Или нужна и зэкам иногда какая-то героическая, утопическая опора в их бытовой изнурённой жизни? Не знаю. Впрочем, думаю, что его земляк Анатолий Жигулин с его "мученической позицией” эти стихи точно бы не принял. Потому они и относились друг к другу крайне осторожно, как два абсолютно разных стана… Сейчас, после смерти и того и другого, много уже появляется легенд и слезливых сказок. К счастью, есть письма и Прасолова, и Жигулина, которые не унижают друг друга, но и четко разводят их по своим поэтическим мирам. (Впрочем, понимающий поэзию и сам бы смог прочувствовать абсолютную чужесть этих миров.)

Из книги писем Алексея Прасолова "Я встретил ночь твою”: "Жигулин ответил из Москвы письмом… Говорит: в январе, может, буду (в те годы поэты часто выступали и в лагерях. — В. Б.)… Я подумал так, нужно на случай встречи определить свою позицию заранее. Он, может, ждет стихов, родственных его стихам. Поэтому я сразу же решил "размежеваться” и выслал два стиха из философских, назвав их своим главным направлением. Это избавит меня при встрече от лишних разговоров о том, что пишу, что беру за основу”. Он боится соскользнуть на эту лагерную тему и потому вновь и вновь добавляет в своих письмах: "Пусть сразу узнает, что я избрал другое направление, которое, как я сказал ему, в "страдательных” и прочих условиях не меняется. Мне мало видеть хлеб — мозоли, тяжесть труда, — мне нужен Мир, Век, Человек. Человек изнутри, а не одна его роба и т. п. Планов жигулинской прочности в мире нет и не будет, как и другого, что им, Жигулиным, делается на земле. Или ничего, или Моё”. Это не борьба с Жигулиным — переписка и отношения с ним продолжались, — но это ясное понимание своей темы в поэзии даже в лагерных условиях. Это выработка в лагерных условиях своей философии добра и справедливости, даже если весь мир предстанет злым и недобрым. Это принятие всей, в том числе и лагерной, действительности.

Собственно, такой же федоровско-циолковско-платоновской философией добра и справедливости он пробовал сохранить и спасти свой мир добра и справедливости. Может быть, он был последним философическим русским поэтом XX века?

Мирозданье сжато берегами,

И в него, темна и тяжела,

Погружаясь чуткими ногами,

Лошадь одинокая вошла.

Перед нею двигались светила,

Колыхалось озеро без дна.

И над картой неба наклонила

Многодумно голову она…

Его поэзия настолько необычна в XX веке, что трудно даже назвать его поэтических сотоварищей. Впрочем, один был такой же и рос там же, в Воронеже, — Андрей Платонов. Столь же странный и непонятный, столь же мечтательный и столь же трагичный, и ещё — столь же соединяющий в себе конкретику индустриального мира, натурфилософию космоса, природную русскую отзывчивость к людям и откровенный национал-большевизм.

Грязь колёса жадно засосала,

Из-под шин — ядреная картечь.

О дорога! Здесь машине мало

Лошадиных сил и дружных плеч.

Густо кроют мартовское поле

Злые зерна — черные слова.

Нам, быть может, скажут:

Не грешно ли

После них младенцев целовать?..

Ну, еще рывок моторной силы!

Ну, зверейте, мокрые тела!

Ну, родная мать моя Россия,

Жаркая, веселая — пошла!

………………………………..

И когда в единстве изначальном

Вдруг прорвется эта красота,

Людям изумленное молчанье

Размыкает грешные уста.

Конечно, по общей интонации наши литературоведы спешат определить в его стихах тютчевско-блоковскую традицию, да и сам Алексей Прасолов с этим спорить бы, наверное, не стал. Но не было во времена и Тютчева, и даже Блока таких слов, таких противостояний человека и материи, не было бетона и грейдера, не было "высокой скорби труб” и "вознесенья железного духа”, словарный запас совсем иной у Прасолова, а значит, и стихи — иные. Да и таких схваток человека друг с другом во времена Блока и Тютчева ещё не было…

Всё-таки после наших ГУЛАГов и великих войн, после наших строек и катастроф наша поэзия как бы обретала свою первичность. И как бы ни молился Алексей Прасолов на Блока, как бы ни зачитывался мастерами старой русской школы, выходя на свою стезю, на свою тему, он становится абсолютным поэтическим отшельником. Ибо он выпадает и из зэковской прозы и поэзии, его радостного социального отношения к труду и к жизни не примут ни Варлам Шаламов, ни Леонид Бородин, ни тот же Анатолий Жигулин. Еще и обзовут как-нибудь. А Прасолов и в лагере чувствовал свою державность и победность.

Долагерную поэзию Алексея Тимофеевича Прасолова разбирать почти нет никакого смысла. Оставим это занятие дотошным литературоведам и краеведам, которым любая пылинка с его плеча сгодится. Конечно, его относят и будут относить к "детям поколения войны”, да он и сам немало написал стихов о войне. Как правило, малоудачных. Скажем, смерть на войне отца заслонила то, что этот же отец бросил семью, и он рос с братом без отца. С матерью отношения тоже не ладились. От всего этого остались одни ощущения:

Итак, с рождения вошло —

Мир в ощущении расколот:

От тела матери — тепло.

От рук отца — бездомный холод.

Кричу, не помнящий себя,

Меж двух начал, сурово слитых.

Что ж, разворачивай, судьба,

Новорожденной жизни свиток!

И прежде всех земных забот

Ты выставь письмена косые

Своей рукой корявой — год

И имя родины — Россия.

Он так и писал свои корявые письмена. Отнюдь не заглядывая в недра фольклора, отказываясь от своей же песенности. В чем-то он, близкий по судьбе, да и внешне, Николаю Рубцову, чрезвычайно далек от него по своей поэзии. Да и читателей у Алексея Прасолова всегда будет, очевидно, гораздо меньше. Зато каких!

В поэзию Алексея Прасолова надо вчитываться, как он сам врубался в руду, работая на шахте, находить самому драгоценнейшие жилы среди добротных и вполне качественных лирических стихов. "А камни — словно кладбище /Погибших городов…”.

В чуде своего дара он немногословен. Большинство его стихов, особенно ранних, я бы без сожаления дал на растерзание Дмитрию Галковскому в "Уткоречь”. Но вдруг среди простой пустой породы — самородок, шедевр мирового уровня. Камень из кладки мировой культуры. Этот его период самородков тоже был не столь длителен.

Где-то начинаются с 1962 года первые таинственные прожилки неведомого мирового дара и заканчиваются за год до смерти в 1972 году. Меньше десяти лет чудотворной работы. Можно составить один сборник его истинной поэзии, но зато какой! Уровня лучшей русской классики.

Я услышал: корявое дерево пело,

Мчалась туч торопливая темная сила

И закат, отраженный водою несмело,

На воде и на небе могуче гасила…

И ударило ветром, тяжелою массой,

И меня обернуло упрямо за плечи.

Словно хаос небес и земли подымался

Лишь затем, чтоб увидеть лицо человечье.

Какое отличие от пейзажной лирики того же Владимира Соколова или Анатолия Передреева! Пейзаж всего лишь как повод для философской мысли.

Всмотримся в зарождение этого чудесного дара. В рождение великого русского поэта. С запозданием окончил среднюю школу — помешала война, побывал под оккупацией, был свидетелем немецких зверств, что до конца жизни убило в нем чувство пацифизма. В 1951 году окончил Россошанское педучилище. Был школьным учителем, но уже тянуло в литературу, в 1953 году перешел работать в районную газету. За свою жизнь Алексей Прасолов проработал в девятнадцати районных газетах Воронежской области, и до арестов, и после арестов. Думаю, ничего ему эта газетная работа не дала. Там и приучился и пристрастился он к крутой загульной выпивке. Но он умел скрывать свою обречённость, свои тайные сокровенные поэтические знания и, закапывая себя самого далеко вовнутрь, печатал все эти пятидесятые годы в многотиражных газетах самые необходимые для того времени стихи и рассказы на своевременные и современные темы.

Одичалою рукою

Отвела дневное прочь.

И лицо твоё покоем

Мягко высверлила ночь.

Нет ни правды, ни обмана —

Ты близка и далека.

Сон твой — словно из тумана

Проступившая река.

…………………………..

И, рожденная до речи,

С первым звуком детских губ,

Есть под словом человечьим

Неразгаданная глубь.

Не сквозит она всегдашним

В жесте, в очерке лица.

Нам постичь её — не страшно.

Страшно — вызнать до конца.

Вот эта "неразгаданная глубь” его стихов, еще до сих пор "не вызнанная никем до конца”, и составляет крупнейшее поэтическое явление XX века — Алексея Прасолова.

Всегда немногословно описывают тот трагический зигзаг, который раз за разом менял Прасолову жизнь, отправляя по ничтожным бытовым поводам в лагеря. Думаю, за такие мелочи вполне можно ограничиться штрафами и другими подобными наказаниями. А после первого лагеря ты уже "рецидивист” — и так далее, как поется, "срока огромные…”.

Если представить, сколько таких, как он, "бытовиков”, промахнувшихся по нелепой случайности, сидят сегодня в российских лагерях, то ты увидишь всю хрестоматийную Россию. Взять бы их всех и освободить одним махом. Какая созидательная сила вышла бы на свободу! Когда Александру Трифоновичу Твардовскому рассказали всю правду о сроках и статьях, по которым дважды с 1961 по 1964 гг. сидел в лагерях поэт Алексей Прасолов, тот отмахнулся: по таким статьям пол-России посадить можно. И сажают до сих пор, а бандиты и мошенники гуляют на свободе. Каждому своё. Такова нынешняя Россия.

Безобидный хрупкий человечек, так никем и не узнанный до конца, исполнительный внешне и строптивый внутренне — как жаль мне его и его судьбу. У него же нет даже капли лагерного, тюремного авантюризма, блатной удали или хотя бы рубцовско-есенинской бесшабашности. Он был совсем иным, чем и поразил Александра Твардовского. И тот сделал всё возможное, чтобы Алексей Прасолов досрочно вышел из заключения. Правда, сказать, чтобы Твардовский всерьез увлекся Прасоловым, как ныне утверждают многие специалисты поэзии, тоже нельзя. Да, большая подборка стихотворений в "Новом мире” еще не вышедшего на свободу поэта — была его, Твардовского, подвигом. Но отбирали стихи всё-таки не в редакции "Нового мира”. Отобрала их юный литературовед Инна Ростовцева с помощью воронежского литературоведа Абрамова. Уже на следующую подборку, высланную Прасоловым в "Новый мир”, Александр Трифонович посмотрел довольно косо, так что в актив журнала Прасолов не попал. Большой дружбы с журналом не получилось. Может быть, тоже не по тем статьям сидел, не так, как надо, лагерную жизнь описывал? "Новый мир” так и не познал по-настоящему Прасолова, хотя благодарный поэт до конца дней своих помнил великолепный, почти рыцарский шаг Твардовского. Его публикация посреди всяческой журнальной мертвечины в чем-то сродни была публикации в том же "Новом мире” знаменитого рассказа Александра Солженицына "Один день Ивана Денисовича”. И как угадал Твардовский: "Тут и культура видна, автор и Пушкина, и Тютчева знает, а пишет по-своему…..Да где вам понять, старые перечницы…” (Из воспоминаний о Твардовском.) На Твардовского тогда вышла смелая до отчаяния и влюбленная в Прасолова Инна Ростовцева, принесла рукопись стихов Прасолова сразу к Твардовскому домой. Он хоть и поворчал, но рукопись была принята. А так бы могла и затеряться в отделе поэзии. Всё бывало.

Инна Ростовцева, поразившая своим поступком Твардовского — это и был тот человек, который решил судьбу поэта в самую лучшую сторону… чтобы потом угробить…

Теперь я уже скажу свое, может быть, и неординарное и крайне субъективное мнение о прасоловских тюремных поселениях. Чем он там жил, теперь можно понять, прочитав удивительную книгу, составленную известным критиком Инной Ростовцевой из писем, присланных ей поэтом из тюрьмы, и вышедшую в 2003 году под заголовком "Алексей Прасолов. Я встретил ночь твою”. Книга о поэзии, книга о самом поэте, книга о его глубокой и трагической любви.

Платье — струями косыми.

Ты одна. Земля одна.

Входит луч тугой и сильный

В сон укрытого зерна…

Пусть над нами свет — однажды

И однажды — эта мгла,

Лишь родиться б с утром каждым

До конца душа могла…

Любовные стихи никогда не были главными в эпической лирике Прасолова. Но самые сильные из них посвящены Инне Ростовцевой. Мне кажется, Инна Ростовцева сама до конца не понимает, какую ответственность она на себя в те годы взвалила.

Я не собираюсь влезать во все никогда не затухающие воронежские литературные бои, которые сам Алексей Прасолов люто ненавидел. Но говорить о малой значимости Инны Ростовцевой в его судьбе теперь не сможет ни один мало-мальски объективный литературовед. Конечно же, она значила для поэта чрезвычайно много, даже, на беду свою, чересчур много. И как умная женщина, и как умный собеседник, и в какой-то мере как поэтический наставник, и как возлюбленная на многие годы. Она откровенно заменила ему и Литературный институт, и круг единомышленников, и в каком-то смысле семью. Страшно сказать, но, может быть, это она и родила гениального поэта Алексея Прасолова. Она приручила его, как Маленький Принц из сказки Антуана Сент-Экзюпери приручил Лиса. Но приручив, а особенно с такой полнотой, с какой приручила к себе поэта Инна Ростовцева, она взвалила на себя огромную ответственность.

Она стала единственной женщиной, способной его понять: "Вчера утром сел за стол. Ты звенела во мне. И я совсем не боялся, что "выдумываю” тебя. Чтобы после "прозреть”. Видимо, в том и вся необъяснимая сила, что ты сливаешь в меня поэзию и действительность — и одно достойно другого. Написалось вчера не "любовное”, но звуки в нем — от тебя.

Схватил мороз рисунок пены.

Река легла к моим ногам —

Оледенелое стремленье,

Прикованное к берегам.

Душа мгновения просила,

Чтобы, проняв меня насквозь,

Оно над зимнею Россией

Широким звоном пронеслось…

…Кажется, удалось и примыкает к последнему — "Зима крепит твою державу”. Возможен цикл. Ведь я твой совет принимаю. Как и твои губы…”.

Позже Инна Ростовцева откровенно покинула своего талантливого Лиса и, может быть, тем самым предопределила его печальный конец, предопределила трагедию 2 февраля 1972 года, когда поэт повесился у себя дома… Предопределила и свою тихую учёную судьбу.

Я ни в коем случае не собираю литературные сплетни, не плету интриги, не собираюсь занимать ту или иную сторону в незатухающих страстях вокруг Прасолова. Я рассуждаю всего лишь как литературный критик, я иду от книги, смело выпущенной ею самой, состоящей единственно из писем самого поэта (и здесь Инна Ростовцева, на мой взгляд, поступила совершенно правильно, не став печатать свои собственные письма: и величие, и трагедия поэта, его взлет и его падение не нуждаются ни в чьих комментариях). Книга уже стала литературным событием, и мы имеем право обсудить с предельной откровенностью все её страницы…

Да, уже после первых своих писем из лагеря к случайно попавшейся на глаза в газете молодой воронежской критикессе "газетный писака” Алексей Прасолов неожиданно для себя встретил в лагерной переписке, которые заводятся стихийно и шутейно, многотысячно, — человека, который и заметил в нем возможность необычайного дара, и сделал всё, чтобы своими многостраничными еженедельными письмами развить этот дар.

Со временем Инна Ростовцева стала не просто собеседницей и умным советником, стала его женщиной. Его возлюбленной… Да, она приезжала на свидание с ним, и это тоже неожиданность — читать в письмах Прасолова, как наивно и целомудренно развиваются их самые интимные отношения. Он уже звал её "мой Инн”. "Слово "жена” поставлю своей рукой… Я очень привык к твоей обстановке за те дни — и вот мне так тебя не хватает… Живу как оглушенный, внезапная тишина, пустота… Поэтому надо браться за самое бытовое… Жена моя, любовь неразменная”. И вот уже в письмах разговоры о стихах тесно переплетаются с разговорами об их будущей совместной жизни. Он ждал уже не просто свободы. Он ждал свободы с Инной, сильным и крепким человеком. Ждал новых стихов. Новой судьбы. Он настроился на совершенно новую судьбу… Не получилось.

Алексей Прасолов, наконец, в 1964 году уже на свободе, и уже растут стихи в нем, какие-то невиданные, свободные. Как в русской народной сказке: а дальше до самой смерти жили дружно, детей растили и умерли в один день… А какие бы стихи увидел мир?

Не случилось. Ни детей, ни стихов, ни общей жизни.

Нет, лучше б ни теперь, ни впредь

В безрадостную пору

Так близко, близко не смотреть

В твой зрак, ночная прорубь.

Холодный, черный, неживой…

Я знал глаза такие:

Они глядят, но ни одной

Звезды в них ночь не кинет.

Но вот губами я приник

Из проруби напиться —

И чую, чую, как родник

Ко мне со дна стремится.

И задышало в глубине,

И влажно губ коснулось,

И ты, уснувшая во мне,

От холода проснулась.

Насколько я понимаю всё происшедшее, бесстрашная Инна, идущая на квартиру к Твардовскому, поселившая вышедшего на свободу поэта у своей мамы, по-прежнему влюблённая в его стихи, испугалась его самого, которого и видала-то несколько раз в жизни. Испугалась черноты тюремных полос, испугалась загульных срывов, которые были для неё пострашнее разговоров с начальством. Испугалась, по-видимому, и возможного конца своей карьеры московского литературоведа. Оказалось, что в письмах жертвовать собой было легче.

В этом доме опустелом

Лишь подобье тишины.

Тень, оставленная телом,

Бродит зыбко вдоль стены

Но обращаюсь к ниспровергателям Инны Ростовцевой: уймитесь, она сама себя наказала больше всех. Поэтому и решилась на такую отчаянную публикацию.

Эта книга — "Я встретил ночь твою”, — хоть и связана неразрывно с Ростовцевой, но более всего она говорит о поэте, и каком поэте!

Во-первых, это одна из немногих книг, где поэт так подробно и предельно искренне говорит о своей поэзии, своем подходе к поэзии. "Напишешь утром — кажется, здорово, в обед строки режут душу, как осколки стекла, отложишь на несколько дней — и только тогда взгляд устоится, и видишь, что есть на самом деле…”. Пожалуй, в каждом из писем (а их сотни, практически каждую неделю по письму) — смесь литературоведческих раздумий, философских сомнений и любовных признаний. Мы не найдем в них подробностей тюремной судьбы. Об этом ни слова, лишь догадаться можно о каких-то мероприятиях. Нет в письмах и личного нытья на судьбу, на безрадостную жизнь, нет пессимистических или чисто тюремно-сентиментальных признаний. Это диалог поэта-философа с умным знатоком литературы.

Сначала этого Прасолову хватало вполне, посылались черновики стихов, сам признавался: "Будь моей суровой копилкой. Всё буду отсылать тебе”. Так двигался из тюрьмы к Инне Ростовцевой письменный конвейер. Но за признаниями души с неизбежностью нарастало и стремление к близости человеческой.

При этом долгое время почти никакой любовной лирики. Явное соучастие в нарастании творческой энергии поэта было налицо, он знал, что любой его стих — о тракторе или об Анхеле Алонсо, о кирпиче или о каменоломне — найдет внимательного и профессионального читателя.

Во-вторых, эта редкая книга о том, как делаются стихи. Перед нами нараспашку мастерская поэта.

Нет, пусть говорят оппоненты, что хотят: помогла стать большим поэтом Алексею Прасолову, себе и ему на беду, именно критик и литературовед Инна Ростовцева. И какие бы стихи ни писались в письмах, они писались ей, как соучастнице единого творческого процесса: поэт — читателю… И лишь изредка каким-то намеком, тенью проходила и тема возникшей любви… Вот прошел 1962 год, прошел 1963-й, стихи пишутся обо всем: о космосе, о времени, о восстановлении истины, о пути человеческой души, о политике, и почти ничего не было о женщине.

Видно, поэт боялся этой темы еще и потому, что боялся напороться на неприятие, боялся потерять собеседника и сотворца. Он пишет уже возлюбленной своей: "Бойся выдуманного Алексея, разгляди того, что есть. Это трудно в таких условиях. Но не так уж невозможно…”.

Он не то что проверял её, он сам дорастал до неё как литературоведа, давая и ей дорасти до него как до поэта. Он искал в ней понимания во всём: в египетской истории ("Была царицею в Египте…”), в своих стихах о войне ли, о современной политике, о смерти Иосифа Сталина, к примеру… Он и в этом хотел слить их души в нечто единое.

Мы многое не знали до конца,

И в скорбном звоне мартовской капели

Его, приняв покорно за отца,

Оплакали и преданно отпели.

В слезах народа лицемерья нет,

Дай Бог другим завидный этот жребий!

Ведь был для нас таким он в годы бед,

Каким, наверно, никогда и не был.

Я рос под властью имени вождя,

Его крутой единоличной славы,

И, по-ребячьи строчки выводя,

В стихе я гордо имя это ставил!

И далее писал уже в письме: " Но Сталин достоин лучших стихов. А это— проба на тему…”. А сколь много шло в письмах революционных, политизированных и романсовых стихов! Того самого стихотворного шлака, от которого никак не мог избавиться большой русский поэт.

Он с Инной Ростовцевой как бы вместе добирался до главной темы. И в этом она ему помогла. Ум и понимание поэзии у неё были заложены с детства. Тут она, молодая женщина, на самом деле отдала ему лучшие четыре года своей жизни. Дальше не справилась, Бог её рассудит, но 1964 год не случайно оказался у поэта одним из самых удачных. И как четко он определяет величину поэтического замысла. "Не робей перед большим замыслом. Зарево искусства — широкое и вещее. Входи в него и брось всю мелкоту. Ты видела, как Блок обращался с ней в своих рецензиях? Убийственно и чутко. Едва блеснет среди мертвечины свежая строфа — он радуется, а остальное сжигает протокольно-кратким словом…”.

Рассказывает своей любимой поэт историю написания одного из лучших своих стихотворений "Летчику А. Сорокину”. Поражает уже сама тема: в лагере пишет державное стихотворение о военном лётчике.

Чертеж войны — он сквозь прицел приемлем.

И, к телу крылья острые прижав,

Ты с высоты бросаешься на землю

С косыми очертаньями держав.

Держав. Что килем выпирают в море,

Что здесь, в полыни, сбитой из пыли,

На опаленном среднерусском взгорье

Ракетоносцев форму обрели…

И страшен ты в карающем паденье,

В невольной отрешенности своей

От тишины, от рощи с влажной тенью.

От милой нам беспечности людей…

Это военный летчик, капитан, страшно застенчивый и одновременно смелый человек. Таким мог бы быть и сам Алексей Прасолов. Еще один соловей Генштаба, волею случая оказавшийся в лагерях.

И на самом деле, он шел в своей поэзии самым высоким курсом. Полнейшее расхождение со всей так называемой лагерной лирикой, как приблатненной, так и с мученически-жертвенной. "Как мне скорей хочется лечь на курс, высокий, строгий, идущий сквозь век, сквозь душу…” — писал Алексей Прасолов. Он даже в лагере соответствовал ритму XX века. Я согласен с его земляком Акаткиным, который пишет: "Прасолов — одно из последних напряжений русского поэтического Ренессанса XX века, романтический порыв к высокой духовности, к трагически-бетховенскому пафосу”. Поэзия для него означала всё. Он ценил форму, которой любили играть шестидесятники, но четко отделял себя от них, не видя в них серьезности и глубины, высшей жертвенности. Конечно, с ним судьба сыграла жестокую шутку, поэт высокого пафоса и эпического замаха вдруг проводит годы, а по сути и всю жизнь, в мелкой, ненужной суете. И, конечно, не Твардовский, с кем он единожды встречался и который дал жизнь большой подборке его стихов, помог ему выжить среди оледенелости, не он приучил его видеть весь мир опалённым взором высокой реальности. Живое и жизненно важное влияние Инны Ростовцевой. А влюбленному поэту это удесятеряло творческие силы.

Твоя рука в усилье властном,

В нетерпеливости — моя

Сводили трудно и согласно

Её калёные края.

Глаза смотрели чуть сурово,

И детски верили они.

Тяжка огромная подкова…

Но ты храни её, храни.

Подкова была — реальная, но, увы, Инна Ростовцева и Алексей Прасолов её не сохранили. Хотя уже и жил поэт после тюрьмы у родителей Инны в Воронеже, ждал свою невесту из Москвы.

Мне эта трагическая история любви, внимательно прочитанная в книге "Я встретил ночь твою”, немного напоминает романс "Но не любил он, нет, не любил он, /Нет, не любил он, ах! Не любил меня!”, разве что романс этот вышел от лица мужчины. Наверное, этаких тюремных романсов хватало и хватает на Руси, но здесь речь идет о большом русском поэте, а у больших поэтов и тюремные романсы иные.

Будущей жизни с Инной не получилось, дружбы с "Новым миром” не получилось. Ничего из задуманного в письмах не вышло. Остались прежние мелкие газетки в Воронежской области, грызня и нелюбовь среди воронежских писателей. Ещё года два в адрес Инны в Москву идут письма, до середины 1966 года, но из писем исчезнет глубина былых замыслов, есть какие-то привычные отчёты для самосохранения себя как поэта.

Почему ему не дали хотя бы комнату в Воронеже? Почему не пристроили на работу в издательство или воронежскую газету? Знали же ему цену. Что делали те воронежские ценители, которые сейчас обслюнявили все мемуары? Его, как зайца, гоняли по занюханным районным центрам, допуская лишь до районных газетенок, не подпуская к городу. Поэт спивался, болел. Не спасли и женитьба в 1970 году на Рае Андреевой и рождение сына. А тут еще и болезнь легких, недолеченная после лагерей, сказалась.

Алексей Прасолов почувствовал: старости у него не будет. Остановится всё на зрелости. "Моя никчёмность на свете уже настолько осознана, что я явственно вижу, как я в последний раз вхожу к этим сволочам с этим вопросом — нужен ли я? Как выхожу от них… Всё впереди лишено смысла… Сознание именно бессмысленности существования — больного или здорового — всё равно. P.S. За себя перед Богом отчитаюсь…”.

Это уже из последних писем 1972 года из больницы жене Раисе перед смертью, такой нелепой и ненужной.

И когда опрокинуло наземь,

Чтоб увидеть — закрыл я глаза,

И чужие отхлынули разом,

И сошли в немоту голоса.

Вслед за ними и ты уходила,

Наклонилась к лицу моему,

Обернулась — и свет погасила.

Обречённому свет ни к чему…

Шаг твой долгий, ночной, отдалённый

Мне как будто пространство открыл.

И тогда я взглянул — опалённо,

Но в неясном предчувствии крыл.

Content

Прасолов Алексей Тимофеевич Лирика

СТИХИ

" Ветер выел следы твои на обожжённом песке "

" Мирозданье сжато берегами "

" Тревога военного лета "

" Далёкий день. Нам по шестнадцать лет "

" Когда созреет срок беды всесветной, "

" О лето, в мареве проселка "

" Деревья бьет тяжелый ветер "

" Лучи — растрёпанной метлой "

" Я услышал: корявое дерево пело "

" Когда прицельный полыхнул фугас "

" Налет каменеющей пыли "

" Лежала, перееханная скатом "

" Вознесенье железного духа "

" Вокзал с огнями неминуем "

" И что-то задумали почки, "

Я ПРИШЁЛ БЕЗ ТЕБЯ

" В бессилье не сутуля плеч "

" Зелёный трепет всполошенных ивок "

" Эскалатор уносит из ночи "

" Уже огромный подан самолёт "

" Скорей туда, на проводы зимы! "

" В этом доме опустелом "

" Опять мучительно возник "

" Когда несказанное дышит, "

" Поднялась из тягостного дыма "

" Я хочу, чтобы ты увидала "

" Одним окном светился мир ночной "

" Многоэтажное стекло "

" Давай погасим свет — пускай одна "

" Весь день как будто жду кого-то "

" Зажми свою свежую рану, "

" Как ветки листьями облепит, "

" И вышла мачта чёрная — крестом "

" В час, как дождик короткий и празднично чистый "

" Осень лето смятое хоронит "

НА РЕКЕ

" И осень бесконечно длится, "

" Листа несорванного дрожь, "

" И вдруг за дождевым навесом "

ДЫМКИ

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

" Я умру на рассвете "

" Итак, с рождения вошло "

" На пустыре обмякла яма, "

" Среди цементной пыли душной "

" Черней и ниже пояс ночи, "

СТАТЬИ

Михаил Шевченко Алексей Прасолов

Владимир Бондаренко Опаленный взгляд Алексея Прасолова