Дин Кунц, Эд Горман

Франкенштейн: Город Ночи

В чудовищном стремлении к упрощению мы удаляем орган и требуем сохранения функции. Мы создаем людей без груди и ожидаем нравственности и храбрости. Мы смеемся над честью и изумляемся, обнаруживая среди нас предателей. Мы кастрируем и призываем кастратов плодиться.

К. С. Льюис «Человек отменяется»

Глава 1

Обретя жизнь во время грозы от удара странной молнии, которая оживила, а не сожгла, Девкалион родился в ночь насилия.

Жуткая какофония криков самого Девкалиона, триумфальных воплей его создателя, треска, скрипа, скрежета, грохота таинственных машин зазвучала в холодных каменных стенах лаборатории, расположенной в старой мельнице.

Очнувшись, Девкалион обнаружил, что прикован к столу. Тем самым ему сразу дали понять, что создали его рабом.

В отличие от Бога Виктор Франкенштейн не видел смысла в том, чтобы даровать своим творениям свободную волю. Как и все утописты, он предпочитал полное повиновение независимости суждений.

Та ночь, более двухсот лет тому назад, предопределила безумие и насилие, которые наполняли последующие годы Девкалиона. Отчаяние порождало ярость. В ярости он убивал, и убивал жестоко. Но по прошествии многих десятилетий обрел способность контролировать себя. Боль и одиночество научили его жалости, из жалости родилось сострадание. Он нашел свой путь к надежде.

И, однако, пусть редко, но всегда ночью, без особой на то причины, злость одолевала Девкалиона. Перехлестывая через край, превращалась в ярость, сдержать которую он уже не мог.

Вот и в ту ночь в Новом Орлеане Девкалион шел по переулку на окраине Французского квартала, одержимый желанием убивать. Тени, серые, синие, черные, освещались только алыми сполохами его ярости.

Теплый, влажный воздух наполняли приглушенные звуки джаза, прорывающегося сквозь стены многочисленных клубов.

Девкалион старался держаться в тени и избегал центральных улиц, потому что его внушающие ужас габариты привлекали внимание. Как и лицо.

Из темноты за большим мусорным контейнером выступил испитой мужчина.

— Мир во Христе, брат.

Хотя приветствие не предполагало, что перед ним грабитель, Девкалион повернулся на голос, в надежде, что увидит в руке незнакомца нож или пистолет. Даже в ярости ему требовался повод для насилия.

Но нищий протягивал к нему лишь грязную ладонь.

— Один доллар, вот все, что мне нужно.

— На доллар ты ничего не купишь, — указал Девкалион.

— Да благословит Бог твою щедрость, но доллар — это все, что мне нужно.

Девкалион подавил желание схватить протянутую руку и переломить повыше запястья, как сухую палку.

Вместо этого повернулся и зашагал дальше, более не посмотрев на нищего, даже после того, как тот обругал его.

Когда Девкалион проходил мимо кухонной двери какого-то ресторана, она открылась, и в переулок вышли два латиноса в белых брюках и футболках. Один предложил другому пачку сигарет.

На Девкалиона упал свет двух ламп (одна горела над дверью ресторанной кухни, вторая — на противоположной стороне переулка). Латиносы застыли при виде гиганта со сложной татуировкой в пол-лица. Создал ее тибетский монах, который в совершенстве владел иглами. И тем не менее татуировка придавала Девкалиону демонический вид, хотя предназначалась для того, чтобы прикрыть половину лица, которую в далеком прошлом изуродовал создатель гиганта. Татуировка вызвала у мужчин скорее уважение, чем страх. Возможно, они приняли Девкалиона за служителя какого-то тайного культа.

Из света Девкалион ушел в тень, из этого переулка свернул в другой. Ярость его только нарастала, грозя перейти точку кипения.

Громадные кисти дрожали, словно пальцам не терпелось сомкнуться на чьей-то шее. Девкалион сжал их в кулаки, сунул в карманы пальто.

Даже в эту летнюю ночь, в удушливую жару, он был в длинном черном пальто. Ни жара, ни холод не действовали на него. Ни боль, ни страх.

Когда он ускорял шаг, пальто развевалось за его спиной, словно плащ. В капюшоне он без труда сошел бы за саму Смерть. Возможно, стремление убивать впиталось в его плоть и кровь. Его создали из тел преступников, которые были похищены с тюремного кладбища сразу после захоронения. Из двух его сердец одно принадлежало безумному поджигателю, второе — растлителю малолетних.

Даже у созданного Богом человека сердце могло быть обманчивым и злобным. Сердце иной раз восстает против всего, что знает разум, во что он верит.

Если руки священника могут выполнять грязную работу, чего можно ожидать от рук душителя? Именно от такого преступника унаследовал кисти Девкалион.

Его серые глаза извлекли из головы казненного убийцы. Иногда они начинали пульсировать, как это произошло в ночь сильнейшей грозы, когда молния даровала Девкалиону жизнь.

Мозг его когда-то занимал череп неизвестного злодея. Смерть стерла все воспоминания прошлой жизни, но, возможно, какие-то дефекты остались.

И вот теперь все нарастающая ярость погнала Девкалиона через реку, в Алжьер, на темных улицах которого царило беззаконие. В одном квартале рядом располагались бордель, прикрывающийся вывеской массажного салона и клиники акупунктуры, магазин порнографического видео и каджунский бар, в котором гремела музыка.

В автомобилях, припаркованных в переулке, общались сутенеры, ожидая денег от девушек, которых они сдали в бордель.

Двое юношей, в гавайских рубашках и белых брюках, разъезжали на роликовых коньках, предлагая посетителям борделя кокаин с порошком «Виагры». Могли они продать и «экстази», и другие наркотики.

За порномагазином рядком стояли четыре «Харлея». Байкеры, похоже, обеспечивали безопасность борделя, или бара, или торговцев наркотиками, или всех разом.

Когда Девкалион проходил мимо, одни его замечали, другие — нет. В черном пальто тени укрывали его, как шапка-невидимка.

Таинственный свет, который оживил Девкалиона, дал ему понимание квантовой структуры вселенной и, возможно, что-то еще. Двести лет изучая эти знания и по возможности применяя их, он мог при желании перемещаться по миру с легкостью и быстротой, недостижимой для других.

Спор между байкером и стройной девушкой у двери черного хода борделя привлек Девкалиона, подобно тому, как кровь привлекает акулу.

Хотя и в эротическом наряде, выглядела девушка совсем юной и ранимой. Едва ли ей исполнилось шестнадцать.

— Отпусти меня, Уэйн, — молила она. — Я хочу уйти отсюда.

Байкер обеими руками прижимал ее к зеленой двери.

— Раз ты сюда вошла, выхода уже нет.

— Но мне только пятнадцать.

— Не волнуйся. Состаришься ты быстро.

— Я никогда не думала, что все будет так ужасно, — проверещала она сквозь слезы.

— А о чем ты думала, тупоголовая сука? О Ричарде Гире и Красотке?

— Он — урод, и от него воняет.

— Джойс, дорогая, они все уроды и воняют. После пятидесятого ты перестанешь это замечать.

Девушка увидела Девкалиона первой. Ее округлившиеся глаза заставили Уэйна оглянуться.

— Отпусти ее, — посоветовал Девкалион.

На Уэйна, здоровяка с жестоким лицом, эти слова впечатления не произвели, несмотря на внушительные габариты Девкалиона.

— Вали отсюда, Одинокий Рейнджер, и тогда твои яйца останутся при тебе.

Девкалион схватил байкера за правую руку и завернул ее за спину так быстро и с такой силой, что плечо сломалось с противным треском. А потом отшвырнул здоровяка от себя.

На какие-то мгновения, оторвавшись от земли, Уэйн вернулся на нее лицом вниз, и его крик захлебнулся в черной грязи.

Ударом ноги Девкалион мог бы перешибить ему позвоночник, но сдержался, помня толпу с факелами и вилами из другого столетия.

Повернулся на свист рассекающей воздух цепи.

Второй байкер, со вздернутыми бровями и носом-картошкой, заросший рыжей щетиной, быстренько вступил в бой.

Вместо того чтобы уклониться от цепи-хлыста, Девкалион двинулся на рыжебородого. Цепь обвилась вокруг его левой руки, Девкалион ухватил ее и дернул. Байкер потерял равновесие.

Волосы он стянул в конский хвост, послуживший рукояткой, за которую Девкалион оторвал его от земли. Врезал второй рукой, отшвырнул. Вооруженный цепью, встретил третьего байкера, хлестанул его по коленям.

Тот вскрикнул от боли и упал. Девкалион поднял его с земли за шею и промежность и бросил в четвертого громилу.

А потом несколько раз крепко приложил обоих головами к стене.

Клиенты, курсировавшие между борделем, баром и порномагазином, уже смылись из переулка. Укатили на своих роликах и торговцы наркотиками.

Один за другим завелись автомобили сутенеров. Никто не поехал к Девкалиону, все задним ходом поспешили покинуть переулок. «Кадиллак» врезался в «Мерседес». Но водители не вышли из машин, чтобы обменяться именами и телефонами своих страховых агентов.

Через какое-то мгновение Девкалион и девушка по имени Джойс остались наедине с поверженными байкерами. Хотя, разумеется, на них смотрели из всех окон и дверей.

В баре продолжала греметь музыка. Воздух оставался густым и влажным.

Девкалион довел девушку до угла, где переулок вливался в улицу. Он ничего не говорил, но Джойс не требовались слова, чтобы понять, что ей лучше уйти с ним.

Она шла, но боялась. И понятно почему.

Драка в переулке не утихомирила ярость Девкалиона. Когда он полностью владел собой, его разум напоминал старинный дворец, обставленный жизненным опытом, умными мыслями, философскими выводами. Теперь же покои этого дворца потемнели от крови, и в них царила жажда убийства.

На лице девушки отражался не только испуг, но и недоумение. Она словно вырвалась из дурного сна и еще не могла понять, где явь, а где — остатки кошмара.

Когда они уходили в тень между световыми пятнами уличных фонарей и Девкалион клал ей руку на плечо, недоумение девушки возрастало, как и страх.

— Что… такое? Это же Квартал.

— В этот час, — объяснил Девкалион (они пересекали Джексон-сквер, как раз миновали памятник), — Квартал для тебя не менее опасен, чем тот переулок. Тебе есть куда идти?

Подрагивая в теплом воздухе, словно под арктическим ветром, она ответила:

— Домой.

— Здесь, в городе?

— Нет. В Батон-Руж. — Девушка едва не плакала. — Теперь мне уже не кажется, что там скука смертная.

Зависть добавила ярости Девкалиону, потому что у него никогда не было дома. Ни одно из мест, где он проводил время, не подпадало под это понятие.

Желание превратить девушку в кровавую пульпу рвалось из клетки, где Девкалион держал под замком свои звериные инстинкты, но «прутья» выдержали, и он не убил Джойс за то, что она в отличие от него могла уехать домой.

— У тебя есть телефон?

Девушка кивнула, сняла с пояса мобильник.

— Скажи матери и отцу, что будешь ждать их в кафедральном соборе.

Он подвел ее к церкви, постоял на улице, дожидаясь, пока она поднимется по ступеням к двери, и исчез до того, как девушка оглянулась, чтобы посмотреть на него.

Глава 2

В своем особняке в Садовом районе Виктор Гелиос, ранее Франкенштейн, начал это прекрасное утро с того, что занялся любовью с новой женой, Эрикой.

Его первую жену, Элизабет, убили более двухсот лет тому назад в горах Австрии, в день их свадьбы. Но вспоминал Виктор о ней редко.

Потому что ориентировался на будущее. Прошлое вызывало у него скуку. Что было, то прошло.

Считая Элизабет, жен у Виктора было шесть. Пятерых последних звали Эрика.

Внешне Эрики не отличались одна от другой, потому что спроектировали их в его Новоорлеанской лаборатории и вышли они из резервуаров сотворения, в которых выращивались представители Новой расы. Тем самым отпадала необходимость в покупке нового гардероба, когда приходилось уничтожать одну из них.

При всем своем невероятном богатстве Виктор не любил попусту тратить деньги. Прижимистость он перенял от матери, в остальном ничем не примечательной женщины.

После ее смерти Виктор не смог заставить себя раскошелиться на поминальную службу и сосновый гроб. Несомненно, она одобрила бы и его решение похоронить ее на глубине четырех футов, а не шести, дабы уменьшить вознаграждение могильщику.

Хотя внешне Эрики не отличались одна от другой, у номеров с первого по четвертый были разные недостатки. Вот он постоянно их и исправлял.

Четвертую Эрику Виктор убил лишь прошлым вечером. Останки отправил на свалку, которая управлялась одной из принадлежащих ему компаний. В море мусора нашли покой и три предыдущие Эрики. Туда же отвозили и конечные продукты других неудачных биотехнологических экспериментов.

Страсть четвертой Эрики к книгам привела к тому, что она начала высказывать собственное мнение, а вот этого Виктор потерпеть не мог. Опять же, она слишком уж шумно втягивала с ложки суп.

Он тут же распорядился поднять из резервуара новую Эрику, девственно чистый мозг которой заполнили необходимыми знаниями методом прямой информационной загрузки.

Будучи оптимистом, Виктор полагал, что Эрика Пятая станет идеальным творением, достойным служить ему долгое время. Прекрасной, утонченной, эрудированной, послушной женой.

И действительно, она была более отзывчивой, чем предыдущие Эрики. Чем большую он доставлял ей боль, тем активнее она реагировала.

Эрика была Новой женщиной и могла волевым усилием отключать чувствительность к боли, но в спальне Виктор ей этого не разрешал. Он жил ради власти. Секс приносил ему удовлетворение, лишь когда он мог мучить партнершу, измываться над ней.

Она принимала его удары, всем своим видом показывая, что они приносят удовлетворение и ей. Ее многочисленные синяки и ссадины служили Виктору доказательством его мужественности. Он полагал себя жеребцом.

Как и у всех его созданий, ее раны затягивались быстро. Час-другой, и она вновь обретет физическое совершенство.

Удовлетворенный, он оставил ее рыдающей в постели. Плакала Эрика не только от боли, но и от стыда.

Из всех представителей Новой расы чувством стыда обладала только она, жена Виктора. Без ее унижения удовлетворение, которое он получал, не было бы полным.

Он принял душ. Горячей воды и вербенового мыла из Парижа Виктор не жалел. Он мог экономить на мертвых матерях и женах, но имел право побаловать себя.

Глава 3

Закрыв дело серийного убийцы, который оказался детективом ее же отдела, после привычных погони и стрельбы, Карсон О’Коннор улеглась спать только в семь утра.

Четыре часа полной отключки под простыней и быстрый душ — это все, что она могла позволить себе в сложившихся обстоятельствах. К счастью, кошмары ее не мучили.

Детектив отдела расследования убийств, она привыкла к тому, что работать приходится внеурочно, особенно если близилась кульминация, но в данном случае речь шла не о типичном убийстве. Скорее о конце света.

Раньше ей не приходилось иметь дела с концом света. Она не знала, чего ожидать.

Майкл Мэддисон, ее напарник, ждал на тротуаре, когда она подкатила к его многоквартирному, ничем не примечательному дому на неприметном седане без полицейских знаков отличия.

Жил он рядом с бульваром Ветеранов, говорил, что квартира у него такая же непримечательная, как и дом, но там он находил тишину и покой, столь необходимые после целого дня, проведенного на вечном карнавале Нового Орлеана.

Для Апокалипсиса он оделся, как в любой другой день: гавайская рубашка, брюки цвета хаки, пиджак спортивного покроя.

Исключение на Судный день сделал только для обуви: вместо черных кроссовок надел белые. Такие белые, что они резали глаза, сверкали на солнце.

Сонный взгляд только прибавлял ему соблазнительности. Карсон старалась этого не замечать.

Они были напарниками — не любовниками. Если бы попытались совместить первое со вторым, один из них умер бы — скорее раньше, чем позже. В полицейской жизни работа и романтика не совмещались.

— Видела сегодня монстров? — спросил Майкл, плюхнувшись на переднее пассажирское сиденье и захлопнув дверцу.

— Утром в ванной, когда посмотрела в зеркало, — ответила Карсон, рывком сорвав автомобиль с места.

— Ты выглядишь потрясающе. Правда. В два раза лучше, чем я мог предположить.

— Ты знаешь, как давно я не стриглась?

— Ты тратишь время на парикмахера? Я думал, ты просто поджигаешь волосы, а как только лишние сгорают, тушишь.

— Классные кроссовки.

— На коробке написано, что они сделаны в Китае, а может, в Таиланде. В наши дни все делается черт знает где.

— Не все. Где, по-твоему, сделали Харкера?

Детектив Джонатан Харкер, оказавшийся серийным убийцей, которого пресса окрестила Хирургом, как выяснилось, не был человеком. Вот почему его не остановил ни помповик двенадцатого калибра, ни падение с четвертого этажа.

— Я не думаю, что Гелиос выращивает Новую расу в гостиной своего особняка в Садовом районе. Может, все происходит в «Биовижн»?

«Биовижн», биотехнологическая компания, основанная Гелиосом более двадцати пяти лет тому назад по приезде в Новый Орлеан, владела десятками патентов, которые позволяли ему богатеть год от года.

— Все эти сотрудники, все эти люди, каждый день приезжающие со всей страны, — Карсон покачала головой. — Нет, в таких условиях секретная лаборатория, производящая людей, функционировать не может.

— Да, конечно. Если Виктор — горбун в рясе с капюшоном, его сразу заметят, когда он подойдет за кофе к торговому автомату. Не надо так гнать.

— Значит, лаборатория в другом месте. — Карсон придавила педаль газа. — Где-то в городе, вероятно, принадлежит какой-то корпорации, зарегистрированной на Каймановых островах или в другой тьмутаракани.

— Ненавижу я эту сторону полицейской работы. — Майкл имел в виду перебор десятков тысяч компаний и фирм, работающих в Новом Орлеане, составление списка иностранных и подозрительных предприятий.

Хотя Карсон тоже не любила работу за столом, она относилась к ней с большим терпением. Да только понимала, что времени для такого кропотливого поиска у них нет.

— Куда едем? — спросил Майкл, глядя на проносящийся мимо город. — Если в отдел, чтобы сидеть перед компьютерами, высади меня здесь.

— Да? И что ты собираешься делать?

— Еще не знаю. Может, найду, кого пристрелить.

— Очень скоро у тебя появится широкий выбор. Люди, которых сделал Гелиос. Новая раса.

— Знаешь, так неприятно ощущать себя Старой расой. Словно ты — тостер прошлогодней модели, к которой в этом году добавили микрочип, поющий песни Рэнди Ньюмана.

— Кому нужен тостер, поющий, как Рэнди Ньюман?

— А кому нет?

Карсон проскочила бы на красный свет, если бы не оказавшийся на перекрестке восемнадцатиколесный трейлер. Судя по картинке на борту, кузов заполняли мясные котлетки для «Макдоналдса». Ей не хотелось, чтобы причиной ее смерти стали гамбургеры.

Они добрались до центра города. Тротуары запрудила толпа.

— И сколько из этих людей нелюди? — спросил Майкл. — Сколько тут… творений Виктора?

— Тысяча, — ответила Карсон. — Десять тысяч, пятьдесят… а может, какая-то сотня.

— Больше, чем сотня.

— Да.

— Со временем Гелиос должен понять, что мы идем по его следу.

— Он уже это знает, — предположила Карсон.

— Он знает, кто мы для него?

— Свободные концы.

— Совершенно верно. А он, похоже, из тех, кто любит все аккуратно связывать.

— Полагаю, жить нам осталось двадцать четыре часа, — подвела итог Карсон.

Глава 4

Высеченная из мрамора, потемневшая от десятилетий воздействия ветра и дождя статуя Девы Марии стояла в нише над парадным входом «Рук милосердия».

Больница давно закрылась. Оконные проемы заложили кирпичом. На воротах железного забора висела табличка, указывающая, что теперь здесь частный склад, закрытый для посторонних.

Виктор проехал мимо больницы и свернул в гараж под пятиэтажным административным зданием, в котором располагались бухгалтерия и отдел персонала основанной им компании «Биовижн». Поставил «Мерседес» на зарезервированную для него клетку.

Только у Виктора был ключ от стальной двери в стене. За дверью находилась пустая комната площадью в двенадцать квадратных футов, с бетонными стенами и полом.

Напротив этой двери располагалась другая, с электронным замком. Виктор набрал на настенном пульте шифр, замок сработал, дверь открылась.

Начинавшийся за порогом тоннель длиной в четыреста футов уходил под территорию больницы, соединяя оба здания. Шириной в шесть футов, высотой в восемь, с выложенными каменными блоками стенами и бетонным полом.

Проложили тоннель представители Новой расы, не согласовав планы строительства с соответствующим департаментом муниципалитета Нового Орлеана, не утвердив в профсоюзе расценки на производимые работы. Так что Виктор попадал в бывшую больницу незаметно для всех.

В конце тоннеля он набрал точно такой же шифр на другом настенном пульте, открыл дверь в архив, который находился в подвале больницы. В установленных рядами железных шкафах хранились компьютеризированные отчеты многих его проектов.

Обычно Виктор наслаждался потайными дверями, секретными тоннелями, вообще ореолом загадочности, необходимым атрибутом любого плана уничтожения цивилизации и установления господства над миром. Он не утратил связи с ребенком, который жил в нем.

В этот день, однако, кружной маршрут только раздражал его. Слишком многое предстояло сделать, и как минимум одна проблема требовала срочного разрешения.

Из архива Виктор прошел в коридор подвала, где царила тишина и, несмотря на горевшие лампы, сумрак. Здесь он однажды провел свой самый рискованный эксперимент.

Попытался поставить себе на службу способность раковых клеток размножаться с невероятной скоростью, использовать эту способность для обеспечения быстрого развития клонов в искусственной матке. Тем самым Виктор рассчитывал вырастить из эмбриона взрослую особь за несколько недель, а не за два десятка лет.

Но, как часто случается, когда работа ведется на передовом крае науки, что-то пошло не так. И на выходе получился не Новый человек, а крайне агрессивная, быстро мутирующая опухоль, двуногая и чертовски умная.

Поскольку он дал этому существу жизнь, то мог рассчитывать хоть на какую-то благодарность. Не получил никакой.

Сорок людей Виктора погибли, пытаясь остановить это злобное и могучее чудовище. А убить даже одного представителя Новой расы было ой как нелегко. И когда уже казалось, что все потеряно, монстра удалось загнать в угол и уничтожить.

Какая же здесь стояла вонь! Даже теперь, по прошествии стольких лет, Виктор чувствовал запах этой ходячей опухоли.

Двадцатифутовый участок стены вышибло во время схватки. За брешью находилась инкубационная палата, темная, набитая исковерканным оборудованием.

За лифтом половину ширины коридора занимали кучи отсортированного мусора: разбитый бетон, согнутые и скрученные стальные облицовочные полосы, стержни арматуры, завязанные узлом, словно веревки.

Виктор приказал собрать этот мусор в кучи, но не выбрасывать, чтобы кучи эти служили напоминанием, что даже гений его калибра иной раз может поставить перед собой неразрешимую на тот момент задачу. Он сам едва не погиб в ту ночь.

Теперь он поднялся на лифте на первый этаж, куда перенес свою главную лабораторию после уничтожения неблагодарной опухоли.

В коридорах не было ни души. Восемьдесят Новых людей работали в «Руках милосердия», но все они занимались порученным им делом. Не транжирили время, сплетничая у фонтанчика с водой.

В огромной лаборатории находились фантастические машины, которые поставили бы в тупик не только дилетанта, но и ученого с любой научной кафедры Гарварда или Массачусетского технологического института. Интерьером лаборатория чем-то напоминала тронные залы Третьего рейха.

Виктор восхищался Гитлером. Фюрер умел с первого взгляда оценить талант.

В 1930-х и 1940-х Виктор работал с Менгеле и другими членами привилегированной научной элиты Гитлера. И успел добиться немалого прогресса в своей работе, прежде чем союзники одержали вызвавшую у него столь сильное сожаление победу.

Да и сам Гитлер был таким обаятельным человеком, так остроумно шутил. И в личной гигиене придерживался самых высоких стандартов. Всегда выглядел чистеньким, и от него пахло хорошим мылом.

Вегетарианец, страстный защитник животных, Гитлер терпеть не мог мышеловок. Настаивал на том, чтобы грызунов отлавливали гуманными методами, отвозили в лес или поле, а уж там выпускали на свободу.

Проблема фюрера заключалась в том, что его корни уходили в искусство и политику. Будущее же не принадлежало ни художникам, ни политикам.

Новый мир нельзя было построить на нацизме-коммунизме-социализме. Не строился он и на капитализме.

Цивилизацию не представлялось возможным видоизменить или поддержать на основе христианства или ислама. Не годилась в основу ни сайентология с ее сверкающими безумными глазами адептами, ни параноидная новая религия с возведенным в ранг Библии «Кодом да Винчи».

Будущее принадлежало науке. И пастыри от науки не собирались исполнять ритуалы, как нынешние церковники. Они сами стали бы богами, обладали бы могуществом богов. А Виктор был бы их Мессией.

Он шел по лаборатории между зловещего вида машинами, которые попискивали, шипели, щелкали, поблескивали разноцветными лампочками.

И только здесь чувствовал, что он дома.

Датчики засекли его приближение к столу, экран компьютера осветился. На нем появилось лицо Аннунсиаты, его секретарши в «Руках милосердия».

— Доброе утро, мистер Гелиос.

Аннунсиата была ослепительно красивой, но не настоящей. Это лицо и томный, обволакивающий голос Виктор создал с тем, чтобы хоть как-то очеловечить суровое машинное окружение.

— Доброе утро, Аннунсиата.

— Труп детектива Джонатана Харкера доставлен вашими людьми, которые работают в офисе судебно-медицинского эксперта, и ожидает вас в секционном зале.

На столе Виктора стоял теплоизолированный кувшин с кофе и тарелка с шоколадно-ореховыми пирожными. Он взял одно.

— Продолжай.

— Рэндол Шестой исчез.

Виктор нахмурился.

— Объясни.

— Проверка в полночь показала, что его комната пуста.

Рэндол Шестой участвовал в одном из многочисленных экспериментов, которые проводились в «Руках милосердия». Как и пять его предшественников, он был законченным аутистом.

Виктор создавал эти существа с тем, чтобы определить, мог ли такой психический недостаток принести определенную пользу. Речь шла о том, чтобы сфокусировать внимание индивидуума на строго ограниченном количестве функций, как робота на современном заводе. Такой рабочий мог бы час за часом выполнять требуемый набор операций, не ошибаясь, не утомляясь и не испытывая ни малейшей скуки.

Хирургически вживленная трубка для подвода питательной смеси, катетер для отвода продуктов жизнедеятельности организма, дабы исключить перерывы в работе, могли превратить такого человека в экономически выгодную альтернативу некоторых видов промышленных роботов, которые в настоящее время использовались на заводских конвейерах. Едой мог служить питательный раствор, ежедневная порция которого стоила бы не больше доллара. И у такого человека не возникало бы ни малейшего желания изменить что-либо в своей жизни.

А по выработке ресурса его бы просто уничтожили и заменили новым клоном.

Виктор не сомневался, что со временем такие биологические машины докажут свое превосходство над нынешним заводским оборудованием. Механические роботы, которые устанавливались на конвейерах, отличались сложностью конструкции и стоили дорого. Плоть обходилась в гроши.

Агорафобия Рэндола Шестого не позволяла ему покидать свою комнату добровольно. Сама мысль о том, что он должен переступить порог, повергала его в дикий ужас.

Когда Рэндол требовался Виктору для проведения очередного эксперимента, в лабораторию его привозили на каталке.

— Он не мог уйти сам, — заявил Виктор. — Кроме того, не мог выбраться из здания, не подняв тревоги. Он где-то здесь. Прикажи службе безопасности просмотреть вчерашние видеозаписи камер наблюдения в его комнате и главных коридорах.

— Да, мистер Гелиос.

Учитывая высокую степень вербального интерактивного общения, со стороны Аннунсиата могла показаться выдающимся достижением по созданию искусственного интеллекта. Однако, хотя общалась она с Виктором через компьютер, мозг у нее был не механический, а биологический, такой же, как и у всех представителей Новой расы. И находился он в герметически закрытом резервуаре, заполненном питательным раствором. Вживленные электроды соединяли Аннунсиату со всеми информационными системами здания.

Виктор предвидел день, когда в мире останутся только Новые мужчины и женщины, тысячами живущие в общежитиях. И каждое общежитие вместе с проживающими там Новыми людьми будет контролироваться и обслуживаться таким вот бестелесным мозгом, как Аннунсиата.

— А я пока займусь трупом Харкера, — продолжил Виктор. — Найди Рипли и скажи ему, что мне нужна его помощь в секционном зале.

— Да, мистер Гелиос. Гелиос.

Собравшись откусить еще кусочек пирожного, Виктор не донес руку до рта.

— Зачем ты это сделала, Аннунсиата?

— Сделала что, сэр?

— Ты лишний раз произнесла мое имя.

— Я этого не заметила, мистер Гелиос. Гелиос.

— Ты сделала это снова.

— Сэр, вы в этом уверены?

— Это нелепый вопрос, Аннунсиата.

Она смутилась.

— Прошу меня извинить, сэр.

— Проверь свои системы, — приказал Виктор. — Возможно, возник какой-то дисбаланс в подаче питательных веществ.

Глава 5

В кабинете Джека Роджерса, судебно-медицинского эксперта, на неосторожного посетителя в любой момент могла обрушиться лавина книг, папок, фотографий, бумаг.

Приемная, однако, куда в большей степени соответствовала общепринятому представлению о морге. Минималистское оформление. Стерильные поверхности. Система кондиционирования, обеспечивающая максимально низкую температуру.

Секретарша Джека, Уайнона Гармони, поддерживала во вверенных ей владениях идеальный порядок. Войдя в приемную, Карсон и Майкл увидели на столе Уайноны только папку с записями Джека, на основании которых она печатала официальные заключения. Ни тебе семейных фотографий, ни памятных безделушек.

Полная, добросердечная, чернокожая женщина лет пятидесяти пяти, Уайнона казалась инородным элементом в этой комнате с голыми стенами, за этим пустым столом.

Карсон подозревала, что в ящиках лежали и семейные фотографии, и куколки, и маленькие подушечки с трогательными надписями, вышитыми крестиком, и многое другое, радующее душу, но Уайнона считала неуместным выставлять что-либо напоказ в приемной морга.

— Посмотрите, кто к нам пожаловал! — Уайнона широко улыбнулась. — Гордость отдела расследования убийств.

— Я тоже здесь, — напомнил о себе Майкл.

— Ох, какой же ты сладенький…

— Всего лишь реалистичный. Она — детектив. Я — шут на подхвате.

— Карсон, девочка, — спросила Уайнона, — как тебе удается целыми днями выдерживать такого сладенького?

— Иногда я задаю ему трепку. Луплю рукояткой пистолета.

— Наверное, толку от этого никакого, — предположила Уайнона.

— По крайней мере, помогает мне поддерживать хорошую физическую форму.

— Мы насчет трупа, — перешел к делу Майкл.

— У нас их много. Некоторые с именами, другие — без.

— Джонатан Харкер.

— Один из ваших, — кивнула Уайнона.

— Да и нет, — покачал головой Майкл. — У него был жетон детектива, как и у нас, и два уха, но во всем остальном общего у нас с ним очень мало.

— Кто бы мог подумать, что таким маньяком-убийцей, как Хирург, окажется коп, — Уайнона пожала плечами. — Куда катится мир?

— Когда Джек сделает предварительное вскрытие? — спросила Карсон.

— Оно сделано, — Уайнона похлопала по папке с записями Джека, которая лежала рядом с компьютером. — Я как раз печатаю заключение.

Вот это Карсон удивило. Джек, как и она с Майклом, знал, что в городе творится нечто экстраординарное и некоторые горожане вовсе не люди.

Он сделал вскрытие мужчины с двумя сердцами, черепом, крепким, как броня, двойной печенью и еще со всякими физиологическими усовершенствованиями.

Карсон и Майкл попросили его попридержать заключение, пока они смогут получше разобраться в ситуации, а по прошествии нескольких часов и труп, и результаты вскрытия исчезли, к крайнему неудовольствию Джека.

Предполагалось, что он обеспечит куда более серьезные меры безопасности по отношению к трупу Джонатана Харкера, который оказался еще одним Новым человеком Виктора. Карсон не могла понять, с какой стати Джек открыл Уайноне нечеловеческую сущность Харкера.

— Вы только начали печатать заключение? — спросил Майкл, пораженный не меньше Карсон.

— Нет, — ответила Уайнона. — Уже заканчиваю.

— И?

— Что «и»?

Карсон и Майкл переглянулись.

— Нам нужно повидаться с Джеком, — высказала общее мнение Карсон.

— Он в секционном зале номер два, — ответила Уайнона. Они готовятся к вскрытию пожилого джентльмена, которого жена накормила супом из стухшего лангуста.

— Она, должно быть, в отчаянии, — предположила Карсон.

Уайнона покачала головой.

Она под арестом. В больнице, когда ей сказали, что он умер, смеялась и смеялась, никак не могла остановиться.

Глава 6

Девкалион спал редко. За свою долгую жизнь ему приходилось проводить какое-то время в монастырях и медитировать, он знал, сколь ценен покой, но бесконечное кружение акулы было его наиболее естественным состоянием.

И он не останавливался ни на минуту после того, как спас девушку в Алжьере. Ярость прошла, беспокойство осталось.

Вакуум, образовавшийся после ухода ярости, заняла новая тревога. Нет, не страх, но ощущение, будто он упустил из виду что-то очень важное.

Интуиция что-то нашептывала ему, но на тот момент голос ее напоминал бессловесный шумовой фон, от которого шевелились волосы на затылке.

С зарей он вернулся в кинотеатр «Люкс», завещанный ему давним другом, с которым много лет тому назад Девкалион участвовал в карнавальных «Шоу уродов».

Наследство (и известие о том, что Виктор, его создатель, не умер двести лет тому назад, а живехонек и прекрасно себя чувствует) привело его из Тибета в Луизиану.

Он часто предполагал, что у его жизни есть предназначение… Эти события в Новом Орлеане служили прямым подтверждением его подозрений.

Кинотеатр построили в 1920-х годах, и период расцвета остался для «Люкса» в далеком прошлом. Теперь он работал только три дня в неделю и давно уже не собирал полного зала.

Квартира в кинотеатре у Девкалиона была скромная, чуть больше монастырской кельи. Но для него, несмотря на внушительные габариты, все, что превышало размерами эту самую келью, казалось излишеством.

И пока он бродил по коридорам старого здания, по залу, мезонину, балкону, фойе, мысли его не просто мчались, а рикошетом отлетали друг от друга, словно шарики для пинг-понга.

Снедаемый тревогой, он пытался найти способ добраться до Виктора Гелиоса, ранее Франкенштейна. И уничтожить его.

Как и у всех Новых людей, которым Виктор дал жизнь в этом городе, в мозгу Девкалиона установили психологический блок, запрет на отцеубийство. Он не мог убить своего создателя.

Двумя столетиями раньше он поднял руку на Виктора — и едва не погиб, когда обнаружил, что не может нанести удар. А Виктор превратил в кровавое месиво ту половину его лица, которую сейчас маскировала татуировка.

Другие раны Девкалиона заживали в считанные минуты, возможно, не потому, что уже в те дни Виктор мог обеспечить столь высокую способность к регенерации человеческих тканей и органов. Девкалион склонялся к мысли, что бессмертие получил от молнии, вместе с другими дарами. И единственной раной, которая не зажила с полным восстановлением всех тканей и костей, осталась именно та, что нанес ему его создатель.

Виктор думал, что его первенец давно уже мертв, как и Девкалион не сомневался в том, что его создатель умер в восемнадцатом столетии. Открывшись Виктору, Девкалион мог получить еще один удар, после которого, возможно, уже бы не выжил.

Поскольку технология создания людей, которую использовал Виктор, значительно усовершенствовалась (теперь он уже не вскрывал могилы и не соединял части трупов), скорее всего, в мозгу Новых людей имелся и еще один психологический посыл: умри, но защити своего создателя.

Если бы Карсон и Майклу не удалось добиться ареста Виктора, они могли остановить его только одним путем: убить. Но чтобы подобраться к нему, им пришлось бы преодолеть сопротивление армии Новых людей, которые живучестью не так уж и отличались от роботов.

Девкалион испытывал сожаление, даже угрызения совести из-за того, что рассказал детективам правду о Гелиосе. Тем самым он навлек на них смертельную опасность.

Успокаивало разве что одно: они и так пребывали в смертельной опасности, наравне с любым другим жителем Нового Орлеана, родившимся от мужчины и женщины.

Обуреваемый этими мыслями и по-прежнему с ощущением, что из виду упущено нечто очень важное, Девкалион наконец-то добрался до проекционной.

Желе Биггс, в «Шоу уродов» — самый толстый человек в мире, с тех пор значительно похудел, превратившись просто в толстяка. Он проглядывал уложенные стопками вдоль стен книжки в мягкой обложке в поисках достойного чтива.

За проекционной находилась двухкомнатная квартира Биггса. Девкалион унаследовал Биггса вместе с кинотеатром.

— Мне нужен детектив, где все курят, как паровозы, — говорил Желе, — пьют виски и никогда не слышали о вегетарианстве.

— Это ведь элемент любой детективной истории, не так ли, когда детектив чувствует, что решение вот оно, прямо перед ним, но тем не менее его не видит? — спросил Девкалион.

Желе его словно и не слышал.

— Мне не нужен индеец-детектив, или детектив-паралитик, или детектив с навязчивыми идеями, или детектив-повар…

Девкалион просматривал другую стопку книг в надежде, что иллюстрация на обложке или витиеватое название помогут ему обратить смутные подозрения во что-то более реальное.

— Я ничего не знаю об индейцах, паралитиках, навязчивых идеях или поварах, — жаловался Желе, — но я хочу почитать о человеке, который понятия не имеет, кто такой Фрейд, не посещает медитационные сессии и бьет тебя по морде, если, по его разумению, ты — плохиш. Неужели я прошу невозможного?

Вопрос толстяк задал риторический. Дожидаться ответа не стал.

— Дайте мне героя, который не думает слишком много, — продолжил Желе, — который заботится о людях, но знает, что он давно уже на прицеле, и вот это как раз совершенно его не волнует. Смерть стучится, а наш парень открывает дверь и спрашивает: «Что тебя держит на пороге?»

То ли разглагольствования Желе, то ли обложки книг помогли Девкалиону понять, что именно пыталась сказать ему интуиция: конец близок.

Совсем недавно, в доме Карсон О’Коннор, Девкалион и два детектива договорились объединить усилия, чтобы сразиться с Виктором и в конце концов уничтожить его. Они признавали, что задача эта потребует терпения, решительности, хитрости, смелости… и, возможно, длительного времени.

Теперь же Девкалион (благодаря то ли дедукции, то ли интуиции) знал — времени у них нет совсем.

Детектив Харкер, Новый мужчина Виктора, обезумел и стал маньяком-убийцей. И Девкалион склонялся к тому, что многие Новые люди тоже в отчаянии, тоже на грани безумия.

Более того, что-то серьезное произошло у Харкера внутри. Его свалили не выстрелы. Что-то такое он родил, некое карликообразное существо вырвалось из него, уничтожив при родах самого Харкера.

Эти факты не являлись достаточными доказательствами того, что империя Виктора, со всеми созданными им бездушными людьми, на грани коллапса. Но Девкалион знал, что так оно и есть. Знал.

— И дайте мне злодея, — Желе Биггс продолжал перебирать книги, — которого я не стану жалеть.

Девкалион не обладал парапсихическими способностями, недоступными обычному человеку. Но иногда знание словно поднималось из глубин его сознания, ему открывалась истина, и он никогда не ставил ее под вопрос, не старался понять, откуда что взялось. Воспринимал как данность. Он знал.

— Если он убивает и ест людей, потому что у него было тяжелое детство, меня это не интересует, — не унимался Желе Биггс. — Если он убивает хороших людей, я хочу, чтобы другие хорошие люди собрались вместе и вышибли из него все это дерьмо. Я не хочу, чтобы они стояли и смотрели, как его отправляют на лечение в психиатрическую клинику.

Девкалион отвернулся от книг. Он не боялся того, что могло с ним произойти. А вот судьба горожан, судьба города наполняла его ужасом.

Насилие Виктора над природой и человечеством грозило ураганом обрушиться на Новый Орлеан.

Глава 7

Канавки стального стола для вскрытия еще не увлажнились, и на белых керамических плитках пола секционного зала номер два не появилось ни одного пятнышка.

Голый, отравленный супом из лангуста старик еще ожидал первого надреза скальпеля. На его лице читалось изумление.

Джек Роджерс и его молодой помощник, Люк, стояли у стола в халатах, масках, перчатках, приготовившись к вскрытию.

— Каждый мертвый голый старик вызывает у тебя интерес или по прошествии какого-то времени все они становятся одинаковыми? — спросил Джека Майкл.

— Если уж на то пошло, — ответил судебно-медицинский эксперт, — вскрывать любого старика куда интереснее, чем среднестатистического детектива из отдела расследования убийств.

— Ага. Я-то думал, что ты просто режешь трупы.

— Должен заметить, — вмешался Люк, — это вскрытие обещает быть действительно интересным, потому что анализ содержимого желудка имеет более важное значение, чем обычно.

Иногда Карсон казалось, что Люку слишком уж нравится его работа.

— Я думала, у вас на столе Харкер, — заметила она.

— Был, да сплыл, — ответил Люк. — Мы начали рано и набрали хороший темп.

Для человека, которого днем раньше потрясло вскрытие Нового мужчины, Джек Роджерс казался на удивление спокойным после вскрытия еще одного творения Виктора Гелиоса.

Он положил на столь скальпель.

— Я отошлю вам предварительное заключение. Биохимические анализы вы получите после их поступления из лаборатории.

— Предварительное заключение? Биохимические анализы? Ты говоришь так, будто мы имеем дело с обычным трупом.

— А что в нем необычного? — спросил Джек, разглядывая лежащие на столике сверкающие скальпели, зажимы, щипцы.

Совиные глаза и аскетические черты лица Люка создавали впечатление, что он — хилый ботаник, интересующийся наукой, а не реальной жизнью. Но теперь он пристально смотрел на Карсон.

— Прошлой ночью я сказала тебе, что он — один из них. — Она обращалась к Джеку.

— Один из них, — повторил Люк, важно кивнув.

— Что-то вылезло из Харкера, какое-то существо. Вырвалось из его тела. Это и послужило причиной смерти.

— Его убило падение с крыши, — возразил Джек Роджерс.

Голос Карсон зазвенел от раздражения.

— Ради бога, Джек, вчера ночью ты видел Харкера, лежащего в том проулке. Его живот, грудь… их же разорвало.

— Следствие падения.

— Однако, Джейк, все внутренности Харкера практически исчезли, — напомнил Майкл.

Наконец-то судебно-медицинский эксперт поднял на них глаза.

— Игра света и тени.

Рожденная в Новом Орлеане, Карсон не знала, что такое холодная зима. Но январский мороз в Канаде не мог быть холоднее того, который внезапно сковал ее кровь и костяной мозг.

— Я хочу увидеть тело, — отчеканила она.

— Мы отдали его семье, — ответил Джек.

— Какой семье? — возвысил голос Майкл. — Его клонировали в котле или еще в какой-то чертовой посудине. У него не могло быть семьи.

Люк сощурился.

— У него были мы.

С прошлой ночи лицо Джека Роджерса не изменилось, но это был уже не Джек.

— У него были мы, — согласился Джек.

Когда Майкл сунул руку под пиджак, чтобы ухватиться за рукоятку пистолета в плечевой кобуре, Карсон отступила на шаг, потом на второй, к двери.

Судебно-медицинский эксперт и его помощник не двинулись на них, наблюдали в молчании.

Карсон ожидала, что дверь заперта, но она открылась.

Ни за порогом, ни в коридоре никто не преграждал им путь.

Она покинула секционный зал номер два. Майкл последовал за ней.

Глава 8

Эрика Гелиос, менее чем день тому назад покинувшая резервуар сотворения, в котором ее вырастили, нашла, что мир — дивное место.

Но и ужасное. Благодаря своим уникальным психологическим особенностям она никак не могла отделаться от чувства стыда, хотя боль после ударов Виктора смыл долгий горячий душ.

Все поражало ее и, по большей части, радовало, как, скажем, вода. Из распылительной головки она падала сверкающими струйками, которые поблескивали в свете ламп на потолке. Прямо-таки жидкие драгоценные камни.

Ей нравилось, как вода стекает к сливному отверстию по золотистому мраморному полу. Прозрачная, но видимая Эрика наслаждалась и тонким ароматом воды, ее чистотой. Глубоко вдыхала запах мыла, облаков пара, которые окутывали ее и успокаивали. А какой свежестью пахла кожа после душа!

Получив образование методом прямой информационной загрузки, Эрика вышла из резервуара, зная о мире все. Но факты и личный опыт — не одно и то же. Миллиарды байтов информации, поступившей в ее мозг, нарисовали жалкое подобие той реальности, которая окружала Эрику. Все, что она узнала в резервуаре, было единственной нотой, сыгранной на одной гитарной струне, тогда как настоящий мир являл собой симфонию удивительной сложности и красоты.

И единственным, что она нашла уродливым, было тело Виктора.

Рожденный от мужчины и женщины, унаследовавший все болезни человеческой плоти, Виктор принимал экстраординарные меры, чтобы продлевать свою жизнь и поддерживать бодрость. Его тело испещряли шрамы, покрывали наросты.

Отвращение, которое она испытывала, говорило о ее неблагодарности, и Эрика этого стыдилась. Виктор дал ей жизнь, а взамен просил лишь любовь… или что-то вроде нее.

Хотя она скрывала свое отвращение, Виктор, должно быть, его почувствовал, потому что постоянно сердился на нее во время секса. Часто бил, обзывал всякими словами и вообще обращался с нею крайне грубо.

Даже по информации, полученной методом прямой загрузки, Эрика знала: их секс не был идеальным (или даже обычным).

Но, несмотря на то что в их первое утро любви Эрика подвела Виктора, он все еще питал к ней нежные чувства. Когда все закончилось, он ласково шлепнул ее по заду (и куда только подевалась ярость, с которой он отвешивал ей оплеухи и осыпал ударами) и сказал: «Все было хорошо».

Она знала, что он лишь подслащивал пилюлю. Все как раз было нехорошо. Ей предстояло научиться видеть красоту в его уродливом теле, точно так же, как люди со временем научились видеть красоту в уродливых картинах Джексона Поллака.

Виктор ожидал, что она сможет поддержать разговор во время приемов, которые он иногда устраивал для городской элиты, а потому в ее мозг закачали содержимое многих томов искусствоведческой критики.

Кое-что из написанного в этих томах вроде бы не имело смысла, но она могла чего-то не понимать в силу своей нынешней наивности. Обладая высоким коэффициентом умственного развития, обретя больший опыт, Эрика не сомневалась, что сможет понять, как уродливое, мерзкое, отвратительное на самом деле оказывается прекрасным. Все зависело лишь от того, с какой стороны посмотреть.

Ей так хотелось увидеть красоту в изуродованном теле Виктора. Она намеревалась приложить все силы, чтобы стать хорошей женой, не сомневалась, что они будут счастливы, как Ромео и Джульетта.

Тысячи литературных аллюзий составляли часть ее образования, но не сами тексты романов, пьес, стихотворений, из которых эти аллюзии вошли в человеческий обиход. Она никогда не читала «Ромео и Джульетту». Знала лишь, что они — знаменитые влюбленные из пьесы Шекспира.

Ей, возможно, понравилось бы читать книги, получи она на то разрешение, но Виктор ей это запретил. Судя по всему, Эрика Четвертая очень уж много читала, и вот это завело ее так далеко, что Виктору не осталось ничего другого, как ликвидировать ее.

Книги оказывали на человека опасное, разлагающее влияние. Хорошей жене следовало держаться подальше от книг.

Приняв душ, нарядившись в летнее платье из желтого шелка, Эрика покинула спальню, чтобы прогуляться по особняку. Она ощущала себя безымянной рассказчицей и героиней «Ребекки», в первый раз попавший в уютные комнаты Мандерли.

В холле верхнего этажа Эрика нашла Уильяма, дворецкого. Он стоял в углу на коленях и один за другим отгрызал пальцы на руках.

Глава 9

В седане без полицейских знаков отличия они мчались на поиски того, в чем более всего нуждались во время кризиса, — хорошей канжунской еды.

— Ни мать Джека, ни его жена никогда бы не догадались, что его подменили. — Карсон не отрывала глаз от дороги.

— Будь я матерью Джека или его женой, то подумал бы, что это Джек.

— Это и был Джек.

— Джек, да не тот.

— Я знаю, что не тот, — нетерпеливо бросила Карсон, — но это был он.

Ее ладони стали влажными от пота. По одной она вытерла их об джинсы.

— Значит, Гелиос не просто создает людей и отправляет их в город с вымышленными биографиями и поддельными документами, — вздохнул Майкл.

— Он может также дублировать реальных людей, — кивнула Карсон. — Как ему это удается?

— Легко. Как Долли.

— Какая Долли?

— Овечка Долли. Помнишь, несколько лет тому назад какие-то ученые клонировали овцу в лаборатории и назвали ее Долли.

— Там была овца, черт побери. А тут судебно-медицинский эксперт. И не говори мне «легко».

Яростные лучи полуденного солнца отражались от ветровых стекол и хромированных корпусных деталей автомобилей. Казалось, что автомобили то ли вот-вот вспыхнут ярким пламенем, то ли растекутся по асфальту лужами расплавленного металла.

— Если он может дублировать Джека Роджерса, он может дублировать любого, — добавила Карсон.

— Возможно, и ты уже не настоящая Карсон.

— Я — настоящая Карсон.

— Откуда мне это знать?

— А как я узнаю, если ты войдешь в мужской туалет, а выйдет из него уже Майкл-монстр?

— Он не будет таким забавным, как я.

— Новый Джек Роджерс такой же забавный. Помнишь, как он сказал, что вскрывать мертвого старика куда интереснее, чем детектива из отдела убийств?

— Не очень-то это и весело.

— Для Джека это нормальная шутка.

— Настоящий Джек в той ситуации вообще бы не стал шутить.

— Об этом я и толкую, — Карсон коротко глянула на напарника. — Они могут быть забавными, если на то есть необходимость.

— Я бы дрожал от страха, если бы думал, что такое возможно. Но я готов поставить на кон свой зад, что если они подошлют к тебе Майкла-монстра, он будет таким же остроумным, как пень баобаба.

Они уже въехали в район, застроенный старыми коттеджами. В некоторых еще жили, но большинство перестроили в коммерческие предприятия.

Вот и в сине-желтом здании на углу теперь располагался ресторан, в большой витрине которого синим неоном светились четыре слова: «ЧУДЕСНАЯ ЕДА, ЧИСТАЯ ПРАВДА». В переводе с канжунского сие означало: «Хорошая еда, можете не сомневаться».

Майкл предпочитал другую трактовку: «Хорошая еда, без балды». И время от времени говорил: «Давай съедим ленч без балды».

Назывался ли ресторан «Чудесная еда» или это был рекламный слоган, Карсон не имела ни малейшего понятия. На дешевом ксерокопированном меню названия не было ни сверху, ни снизу.

С двух соседних участков коттеджи снесли, но древние дубы оставили. Так что автомобили парковались в тени среди деревьев.

Землю устилал ковер опавших листьев, которые шуршали сначала под колесами седана, а потом под ногами Карсон и Майкла, когда они шли к ресторану.

Если бы Гелиос преуспел в уничтожении человечества и замене его послушными и целеустремленными Новыми людьми, такие заведения, как «Чудесная еда», перестали бы существовать. В мире, который он создавал, не было места ни эксцентричности, ни очарованию.

Копы, имея дело с отбросами человечества, становились циничными, если не сказать обозленными. Но внезапно все человечество, без единого исключения, стало для Карсон прекрасным и дорогим, и она любила его никак не меньше природы и мира вокруг.

Они сели за столик под раскидистым дубом, большинство гостей тоже не тянуло в зал, заказали котлеты из лангуста, салат с жареной окрой, запеканку с креветками и ветчиной.

Этим ленчем они хотели показать себе, что не все потеряно. Если они могли вкусно поесть, значит, конец света определенно не наступил и они еще очень даже живы.

— Сколько потребовалось времени, чтобы Сделать Джека Роджерса? — спросил Майкл после того, как официантка взяла у них заказ и отошла.

— Если Гелиос может сделать кого угодно за ночь, если он продвинулся так далеко, тогда мы в жопе, — ответила Карсон.

— Скорее всего, он целенаправленно заменяет людей на ключевых позициях в городе, и Джек уже был в его списке, — предположил Майкл.

— То есть когда Джек сделал первое вскрытие и понял, что происходит что-то странное, Гелиос просто вытащил из колоды своего Джека и заменил раньше, чем планировалось.

— Хотелось бы в это верить, — кивнул Майкл.

— Мне тоже.

— Потому что мы с тобой — мелкая сошка. В его списке наши фамилии никак не могут попасть между мэром и начальником полиции.

— У него не было причин выращивать Карсон или Майкла, — согласилась она. — Разве что эти причины появились вчера.

— Не думаю, что он решит заменить нас клонами.

— Потому что убить проще.

— Гораздо проще.

— Он заменил Люка или Люк всегда был одним из них?

— Я не думаю, что настоящий Люк когда-то существовал, — ответил Майкл.

— «У него были мы» — так он сказал.

— Я помню.

— И когда мы начнем носить шапки со слоем алюминиевой фольги, чтобы защитить себя от инородных телепатов?

Теплый, влажный воздух окутывал их липкой пеленой. В отсутствие даже намека на ветерок над головой не шелестела листва. Весь мир, казалось, замер в ожидании ужасного.

Официантка принесла котлеты, салат и ледяное пиво.

— Пьем при исполнении. — Карсон, похоже, сама себе удивлялась.

— Во время Армагеддона должностные инструкции этого не запрещают, — заверил ее Майкл.

— Только вчера ты ничему этому не верил, а я уже начала думать, что схожу с ума.

— Сейчас меня удивляет только одно: почему еще не появился Дракула?

Котлеты и салат они съели в напряженном молчании. Первой заговорила Карсон, перед тем как принесли запеканку.

— Ладно, с клонированием все понятно, он мог сделать точную копию Джека. Но как этот сукин сын сделал своего Джека судебно-медицинским экспертом? Я хочу сказать, как он дал Джеку знания, на овладение которыми нашему понадобилась вся жизнь? Или воспоминания?

— Понятия не имею. Если бы знал, давно бы создал собственную секретную лабораторию и начал устанавливать контроль над миром.

— Только твой был бы лучше этого, — улыбнулась Карсон.

Майкл удивленно моргнул, вытаращился на нее.

— Однако!

— Что «однако»?

— Это комплимент.

— Какой комплимент?

— То, что ты сейчас сказала.

— Никакой не комплимент.

— Комплимент.

— Нет.

— Ты никогда не говорила мне таких комплиментов.

— Еще раз повторишь это слово, клянусь, расшибу тебе яйца.

— Хорошо.

— Я серьезно.

Майкл широко улыбнулся.

— Я знаю.

— Комплимент, — пренебрежительно повторила она и с отвращением покачала головой. — Будь осторожен, а не то могу тебя пристрелить.

— А вот это — нарушение должностных инструкций даже во время Армагеддона.

— Да, но через двадцать четыре часа ты все равно умрешь.

Майкл сверился с наручными часами.

— Менее чем через двадцать три.

Официантка принесла две тарелки с запеканкой.

— Принести еще два пива?

— Почему нет? — ответила Карсон.

— У нас праздник, — пояснил официантке Майкл.

— Ваш день рождения?

— Нет, — ответил он, — но можно подумать, что да, учитывая, каких она наговорила мне комплиментов.

— Вы — клевая парочка. — И официантка отправилась за пивом.

— Клевая! — прорычала Карсон.

— Только не пристреливай ее, — взмолился Майкл. — У нее, возможно, трое детей и мать-инвалид.

— Тогда ей лучше следить за тем, что она несет.

Они молча принялись за запеканку, запивая ее пивом. На этот раз паузу нарушил Майкл:

— Возможно, все ключевые игроки в муниципалитете — люди Виктора.

— Вполне возможно.

— Даже наш любимый начальник полиции.

— Его, скорее всего, подменили давным-давно.

— И половину копов.

— Может, больше чем половину.

— Местное отделение ФБР.

— Там точно его люди, — твердо заявила Карсон.

— Газеты, местные средства информации?

— Тоже под ним.

— Под ним или нет, но когда ты в последний раз доверяла репортеру?

— Уже и не помню, — согласилась Карсон. — Они все хотят спасти мир, но заканчивают тем, что помогают рыть под ним яму.

Карсон посмотрела на свои руки. Знала, что они сильные, умелые и никогда не подводили ее. Но сейчас они выглядели такими маленькими, даже хрупкими.

Большую часть своей жизни она пыталась восстановить репутацию отца. Он тоже был копом и погиб от пули торговца наркотиками. Но его обвинили в продажности, связях с наркоторговцами, а смерть объяснили тем, что очередная сделка не прошла как положено. Ее мать погибла вместе с отцом.

Карсон всегда знала, что официальная версия — ложь от начала и до конца. Ее отец узнал о том, что влиятельные люди хотели сохранить в тайне. И теперь она поневоле задавалась вопросом: а вдруг один из этих влиятельных людей — Виктор Гелиос?

— Что мы можем сделать? — спросил Майкл.

— Я как раз об этом думаю.

— Я это понял.

— Мы убьем его до того, как он сможет убить нас.

— Легче сказать, чем сделать.

— Нет, если ты готов умереть, чтобы разделаться с ним.

— Я готов, но желанием не горю.

— Ты же стал копом не ради хорошей пенсии.

— Ты права. Я просто хотел подавлять массы.

— Нарушать их гражданские права.

— Я всегда от этого балдею.

— Нам нужно оружие.

— У нас есть оружие.

— Нам понадобится более крупный калибр.

Глава 10

Образование, полученное Эрикой в резервуаре сотворения, не подготовило ее к встрече с человеком, который один за другим отгрызал собственные пальцы. Если бы она окончила настоящий, а не виртуальный университет, то, возможно, сразу бы сообразила, что нужно делать.

Уильям, дворецкий, был Новым мужчиной, поэтому его пальцы так легко не отгрызались. Ему приходилось приложить немало усилий, чтобы справиться с этой задачей. Но его челюсти и зубы также значительно улучшили в сравнении с человеческими. Иначе ему просто не удалось бы перегрызть ставшие куда как более твердыми кости пальцев.

Ампутировав мизинец, безымянный и средний палец левой руки, Уильям уже принялся за указательный.

Три отгрызенных пальца лежали на полу. Один согнулся, словно подзывал Эрику.

Как и ему подобные, Уильям усилием воли мог подавлять боль. Понятное дело, он так и поступил. Не вскрикивал, даже не постанывал.

Отгрызая палец, бубнил себе под нос что-то нечленораздельное. Как только покончил с указательным, выплюнул его и затараторил: «Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так…»

Будь он Старым мужчиной, кровь залила бы и пол и стену. А так раны уже начали затягиваться, пусть он и нанес их себе сам. Но, конечно, какая-то толика крови все-таки пролилась.

Эрика представить себе не могла, по какой причине дворецкий занялся членовредительством, чего он хотел этим добиться, но пришла в ужас при виде ущерба, который тот нанес собственности своего господина.

— Уильям, — обратилась она к дворецкому, — Уильям, что на тебя нашло?

Он не ответил, не поднял на нее глаза. Вместо этого сунул в рот большой палец и принялся за него.

Особняк был большой, Эрика не знала, есть ли поблизости кто-то из слуг, поэтому звать на помощь ей не хотелось. Не было уверенности, что ее услышат. И она понимала: Виктор рассчитывает, что его жена с достоинством выйдет из любой ситуации.

Все слуги, как и Уильям, принадлежали к Новой расе. Тем не менее в особняке, за исключением главной спальни, могли оказаться и посторонние.

Поэтому Эрика вернулась в спальню и нажатием нескольких кнопок подключила телефон к системе громкой связи. Теперь ее голос услышали бы во всех комнатах особняка.

— Говорит миссис Гелиос. Уильям отгрызает себе пальцы в холле верхнего этажа, и мне нужна помощь.

К тому времени, когда она вернулась в холл, дворецкий покончил с большим пальцем левой руки и принялся за мизинец правой.

— Уильям, это нерационально, — предупредила Эрика. — Виктор спроектировал нас по последнему слову науки, но наши пальцы уже не отрастут, если мы будем их отгрызать.

Он ее словно и не услышал, продолжил прежнее занятие. Выплюнув мизинец, по-прежнему стоя на коленях, закачался из стороны в сторону.

— Тик-так, тик-так, тик-так, тик, тик, ТИК, ТИК!

Интонации его голоса вызвали у Эрики еще одну литературную ассоциацию.

— Уильям, ты говоришь совсем как Белый Кролик, который спешит через луг с карманными часами в руке, опаздывая на чаепитие.

Она подумала о том, чтобы схватить Уильяма за руку, на которой еще осталось четыре пальца, и постараться не дать ему завершить начатое. Уильяма она не боялась, но засомневалась: а положено ли ей такое по статусу?

Полученное в резервуаре образование включало раздел этикета. Эрика знала, как вести себя за столом на обеде или на приеме у английской королевы.

Виктор считал, что у его жены должны быть безупречные манеры. Жаль только, что Уильям не был ни английской королевой, ни папой римским.

К счастью, Кристина, старшая домоправительница, находилась где-то неподалеку. И теперь торопливо поднималась по лестнице.

Домоправительница, похоже, не сильно удивилась тому, что происходило у нее на глазах. Ее лицо оставалось мрачным, но никаких эмоций на нем не отразилось.

Уже в холле она достала сотовый телефон из кармана своей униформы и в режиме быстрого набора нажала на одну кнопку.

Эффективность Кристины поразила Эрику. Если существовал номер, по которому следовало сообщать о человеке, который отгрызал пальцы, ей хотелось бы его знать.

Возможно, не вся информация, полученная методом прямой загрузки, закрепилась в ее мозгу. И это тревожило.

Уильям перестал раскачиваться на коленях и сунул в рот безымянный палец правой руки.

Появились другие слуги… трое, четверо, наконец, пятеро. По лестнице они поднимались не так быстро, как Кристина.

Лица у всех побледнели. Казалось, они только что увидели призрака.

Разумеется, быть такого не могло. Новые люди программировались атеистами, лишенными любых суеверий.

— Мистер Гелиос, — заговорила Кристина, — это Кристина. У нас тут вторая Маргарет.

Другого значения слова «Маргарет», помимо женского имени, Эрика не знала.

— Нет, нет, — продолжила Кристина после короткой паузы. — Это не миссис Гелиос. Это Уильям. Он отгрызает свои пальцы.

Эрика удивилась, что Виктор мог подумать, будто у нее может возникнуть желание отгрызть себе пальцы. Она не давала ему ни малейшего повода предположить, что такое возможно.

Выплюнув безымянный палец правой руки, дворецкий опять принялся раскачиваться, бормоча: «Тик-так, тик-так…»

Кристина поднесла мобильник чуть ли не ко рту Уильяма.

Все пятеро слуг уже поднялись по лестнице. И теперь стояли, сбившись в кучку, не отрывая глаз от дворецкого.

Кристина вновь поднесла мобильник к уху.

— Он собирается взяться за восьмой палец, мистер Гелиос. — Послушала. — Да, сэр.

Когда Уильям перестал бормотать и сунул в рот средний палец правой руки, Кристина схватила его за волосы, причем не для того, чтобы остановить членовредительство, а чтобы удержать голову на одном месте и поднести мобильник к его уху.

Уильям застыл, вроде бы слушая Виктора. Перестал грызть палец. Когда Кристина отпустила его волосы, вытащил палец изо рта и в недоумении уставился на него.

Содрогнулся всем телом. Потом второй раз. И повалился на бок. Застыл на полу с открытыми глазами. Открылся и рот, красный, как рана.

— Он мертв, мистер Гелиос, — доложила по мобильнику Кристина. — Да, сэр… Я это сделаю, сэр.

Она разорвала связь и посмотрела на Эрику. Все остальные тоже смотрели на Эрику. Бледные как полотно. Да, словно увидели призрака. Ее тоже охватил страх.

— Добро пожаловать в наш мир, миссис Гелиос, — от лица всех поприветствовал ее Эдуард, их швейцар.

Глава 11

Размышляют обычно, сидя на месте, хотя в некоторых случаях, когда необходимо принять важное решение, лучше всего думается во время долгих прогулок.

Девкалион предпочитал не появляться на людях при свете дня. Даже в Новом Орлеане, где хватало необычных людей, он привлек бы к себе слишком много внимания. С его способностями он мог одним шагом перенестись с яркого солнца гораздо западнее, туда, где оно еще не поднялось над восточным горизонтом, чтобы погулять в темноте в других землях.

Виктор, однако, находился в Новом Орлеане, и атмосфера надвигающегося катаклизма обостряла чувства Девкалиона.

Вот он и шагал по залитым солнцем кладбищам города. Длинные травяные авеню позволяли ему увидеть группы туристов и других посетителей кладбища до того, как эти люди успевали приблизиться.

Высокие, под десять футов, гробницы теснились в кварталах миниатюрного города совсем как дома. Он без труда мог зайти за одну из них и избежать встречи.

Здесь мертвых хоронили над землей, потому что подземные воды подходили чуть ли не к самой поверхности и в сезон дождей просто выдавливали гробы из могил. Некоторые гробницы не представляли собой ничего особенного, другие приковывали взгляд, как особняки в Садовом районе.

С учетом того, что Девкалиона создали из трупов и оживили с помощью загадочной техники (а может, и сверхъестественных сил), не приходилось удивляться, что он чувствовал себя как дома именно на этих авеню мертвых, а не на городских улицах, среди живых.

На кладбище номер три большинство гробниц построили из белого камня, и они яростно сверкали на солнце, словно многие поколения душ, покинув обратившиеся в прах тела, вселились в камень.

Похороненным здесь мертвым очень повезло в сравнении с живыми мертвяками, которых назвали Новой расой. Эти бездушные рабы встретили бы смерть с распростертыми объятиями: в их программу внесли запрет на самоубийство.

Они, само собой, не могли не завидовать реальным людям, которые обладали свободой воли, а негодование их, конечно же, перерастало в гнев. Поскольку они не могли уничтожить себя, то рано или поздно им не оставалось ничего другого, как дать выход этому гневу и начать уничтожать тех, кому они завидовали.

Если империя Виктора балансировала на грани коллапса, а интуиция предупреждала Девкалиона, что так оно и есть, тогда прежде всего следовало найти то место, где производили Новых людей.

Каждый Новый человек наверняка мог сказать, где оно находится, потому что, с большой долей вероятности, появился на свет именно там. Но Девкалион не мог знать наверняка, удастся ли ему выведать у них этот секрет.

Сначала, однако, предстояло идентифицировать представителей Новой расы, а уж потом обратиться к ним, оценить глубину их отчаяния и определить, столь ли оно велико, что они готовы все крушить, не задумываясь о последствиях.

Даже в самых забитых рабах тлеет желание (пусть не способность) к мятежу. И потому некоторые из рабов Виктора, хотя все они были врагами человечества, могли в своей безнадежности найти волю и мужество предать в мелочах своего создателя.

Весь обслуживающий персонал в особняке Виктора, конечно же, принадлежит к Новой расе. Но обращаться к любому из них было слишком рискованно.

Его создания могли работать и в «Биовижн», но там наверняка хватало и обычных людей. Виктор никогда не стал бы смешивать секретные работы и публичные исследования. Так что поиск Новых людей в «Биовижн» потребовал бы слишком много времени, Опять же, возрастала вероятность того, что Виктор узнает о его, Девкалиона, появлении до того, как он сам найдет первого Нового человека.

Возможно, Новые люди узнавали друг друга с первого взгляда. Девкалион, однако, не мог отличить их от настоящих людей. Ему требовалось понаблюдать за ними, побыть в их компании.

Многие политики и чиновники, несомненно, тоже были созданиями Виктора, как оригиналами, так и клонами, заменившими реальных людей. Их известность и меры, принимаемые для обеспечения их безопасности, затрудняли непосредственный контакт с каждым из них.

Половина, а то и больше сотрудников городских правоохранительных органов, скорее всего, были Новыми людьми. С ними Девкалион связываться не хотел: незачем привлекать к себе внимание полиции.

Когда Девкалион покидал кладбище номер три, чтобы перейти на кладбище Метайри, где находились самые роскошные мавзолеи Нового Орлеана, солнце достигло зенита, сократив тени до предела.

Виктор мог внедрить своих людей и в прокуратуру, и в коллегию адвокатов, в академические круги, в систему здравоохранения… и наверняка в религиозную среду.

Во время личного кризиса люди обращались к своим священникам, пасторам, раввинам. Виктор наверняка осознавал, сколь ценную информацию можно узнать на исповеди или в доверительном разговоре с духовным наставником.

А кроме того, Виктор наверняка находил смешным тот факт, что бездушное создание читало проповеди или служило мессу.

При всей своей грозной наружности Девкалион мог ожидать, что служители Божьи внимательно выслушают его, к какой бы расе, Новой или Старой, они ни принадлежали. Они привыкли утешать изгоев общества и встречали их с меньшей подозрительностью, чем кто-либо другой.

Поскольку большинство населения Нового Орлеана составляли католики, Девкалион решил начать с этой веры. Церквей в городе хватало, и он не сомневался, что в одной из них найдет священника, который, назвав место своего «зачатия», предаст Виктора, как ежедневно предавал Бога и насмехался над Ним.

Глава 12

В операционном зале службы безопасности «Рук милосердия» одну из стен занимали мониторы высокого разрешения, которые давали такую четкую «картинку» коридоров и комнат огромного здания, что она казалась трехмерной.

Виктор не считал, что его люди имеют право на уединение. Да и на жизнь.

У них вообще не было никаких прав. У них было предназначение — внести свой вклад в реализацию его видения Нового мира, у них были обязанности и те привилегии, которые он им даровал. Но не права.

Уэрнер, руководитель службы безопасности «Рук милосердия», более всего напоминал гору мышц. Могло показаться, что бетонный пол проседает под его весом. Однако он никогда не поднимал тяжести, не накачивал мышцы. Идеальный обмен веществ поддерживал его физическую форму в должной кондиции независимо от того, что он ел.

Ёсли у него и была проблема, то с насморком, но над этим уже работали.

Не так чтобы постоянно, но достаточно часто у него из носа вдруг начинало течь, как из ручья. И за какой-то час Уэрнер мог израсходовать три коробки бумажных салфеток.

Виктор мог бы уничтожить Уэрнера, отправить его останки на свалку и заменить на посту начальника службы безопасности Уэрнером Вторым. Но эти приступы насморка ставили его в тупик и интриговали. Вот он и продолжал работать с Уэрнером, изучать эти приступы и искать эффективный способ лечения.

Стоя в операционном зале рядом с Уэрнером, у которого на тот момент ничего не текло из носа, Виктор смотрел на мониторы, демонстрирующие видеозаписи, открывающие, каким маршрутом Рэндол Шестой покинул здание.

Абсолютная власть требует абсолютной приспособляемости к ситуации.

Каждую ошибку следует рассматривать как возможность чему-то научиться. И если Виктору бросали вызов, у него всегда находился адекватный ответ, позволяющий не отступить, а еще на шаг продвинуться к цели.

В некоторые из дней таких вызовов бывало больше. Похоже, такой день как раз и начался.

Тело детектива Джонатана Харкера ждало в секционном зале, еще не препарированное. А в «Руки милосердия» уже везли тело Уильяма, дворецкого.

Виктора это не тревожило. Возбуждало.

Так возбуждало, что он ощущал пульсацию крови в артериях на шее, в артериях на висках, чувствовал, как скрипят зубы от предвкушения встречи с новыми трудностями, борьбы с ними, поиска и нахождения оптимального решения проблемы.

Рэндол Шестой, вышедший из резервуара сотворения законченным аутистом и агорафобом, тем не менее смог покинуть свою комнату. Коридорами добрался до лифтов.

— Что он делает? — спросил Виктор.

Вопрос он задал, глядя на монитор, где Рэндол шел по коридору. Шел как-то странно, по-особенному. Иногда делал несколько шагов в сторону, внимательно изучал пол, прежде чем двинуться дальше, после чего опять смещался в сторону.

Такое ощущение, что он учится какому-то танцевальному шагу, — заметил Уэрнер.

— Какому танцевальному шагу?

— Я не знаю, какому именно танцевальному шагу, сэр. Основу моего образования составляли методы обеспечения безопасности и боевые искусства. Танцам меня не обучали.

— С чего Рэндолу захотелось танцевать?

— У людей возникают такие желания.

— Он — не люди.

— Совершенно верно, сэр.

— Я не закладывал в него желание танцевать. Он не танцует. Возникает ощущение, что он старается на что-то не наступить.

— Да, сэр. На зазоры.

— Какие зазоры?

— Зазоры между плитками на полу.

Когда беглец приблизился к одной из камер, стало ясно, что Уэрнер прав. При каждом шаге Рэндол ставил ногу точно на виниловую плитку площадью в двенадцать квадратных дюймов.

— Это навязчивость, — заметил Виктор. — В этом он ведет себя, как ему и положено.

Рэндол переместился от одной камеры наблюдения к другой. Вошел в кабину лифта. Спустился в подвал.

— Никто не попытался остановить его, Уэрнер?

— Нет, сэр. Нам приказано не допустить несанкционированное вторжение. Мы не получали указаний заниматься теми, кто хочет уйти, не имея на то права. Никто из сотрудников, никто из вновь созданных не пытался уйти без вашего разрешения.

— Рэндол ушел.

Уэрнер нахмурился.

— Ослушаться вас невозможно, сэр.

В подвале Рэндол по-прежнему избегал зазоров между плитками и добрался до архива. Спрятался между железными шкафами.

Большая часть Новых людей, созданных в «Руках милосердия», со временем переселялась в город, растворяясь среди населения. Некоторые, как Рэндол, создавались специально под какие-то эксперименты и уничтожались после их завершения. Виктор не собирался выпускать Рэндола из этих стен.

Уэрнер прокручивал видеопленку в ускоренном режиме, пока на экране не появился Виктор, вошедший в помещение архива из тоннеля, который связывал подвал «Рук милосердия» и гараж соседнего административного здания.

— Он — предатель, — Виктор помрачнел. — Он спрятался от меня.

— Ослушаться вас невозможно, сэр.

— Он, несомненно, знал, что покидать «Руки милосердия» ему запрещено.

— Но ослушаться вас невозможно, сэр.

— Заткнись, Уэрнер.

— Да, сэр.

После того как Виктор покинул архив, Рэндол Шестой появился из своего убежища и подошел к двери. Набрал шифр замка и двинулся по тоннелю.

— Как он узнал шифр? — удивился Виктор.

По-прежнему идя не по прямой, а прямоугольным зигзагом, Рэндол миновал тоннель, вновь набрал шифр на настенном пульте.

— Как он узнал?

— Позволите говорить, сэр?

— Валяй.

— Спрятавшись в архиве, он слышал тоновый сигнал каждой цифры, который возникал при нажатии на кнопки настенного пульта.

— Слышал через дверь?

— Да, сэр.

— У каждой цифры свой сигнал.

— Наверное, он заранее выучил, у какой цифры какой сигнал.

На мониторе Рэндол уже пересекал пустую комнатку в другом здании. После короткой паузы прошел в подземный гараж.

Последняя камера засекла Рэндола, поднимающегося по пандусу, который вел из гаража на улицу. На лице его отражалась тревога, но каким-то образом он сумел преодолеть агорафобию и решился выйти в пугающий мир.

— Мистер Гелиос, сэр, я предполагаю изменить имеющиеся инструкции и модифицировать электронные системы наблюдения, чтобы предотвращать несанкционированный выход с вверенного мне объекта, точно так же, как и несанкционированный вход.

— Сделай это, — кивнул Виктор.

— Да, сэр.

— Мы должны его найти, — говорил это Виктор, скорее себе, чем Уэрнеру. — Он ушел с каким-то намерением. У него была цель. Он мог преодолеть свой аутизм, только если отчаянно к чему-то стремился.

— Могу я предложить, сэр, тщательный обыск его комнаты, какой применяет полиция на месте преступления? Возможно, мы сможем определить, что это была за цель.

— Вот и определи, — в голосе Виктора слышалась угроза.

— Да, сэр.

Виктор направился к двери, остановился, посмотрел на Уэрнера.

— Как твой насморк?

Шеф службы безопасности, можно сказать, улыбнулся.

— Гораздо лучше, сэр. В последние несколько дней никакого насморка.

Глава 13

Карсон О’Коннор живет в простом белом двухэтажном домике, с трех сторон окруженном верандой.

Дом стоит в тени дубов, стволы которых позеленели от мха. В жарком воздухе поют цикады.

Из-за обильной ежегодной нормы осадков и высокой влажности сам дом и веранда подняты на три фута над уровнем земли, стоят на бетонных сваях, так что под дом можно без труда заползти.

Зелень, посаженная по периметру веранды, скрывает зазор между домом и землей. Обычно там никто не живет.

Но это необычные дни. Теперь паукам приходится делить свое жилище с Рэндолом Шестым.

Пересекая город в грозу, под раздирающими небо молниями, Рэндол увидел, услышал, унюхал, почувствовал слишком уж много нового. Никогда не испытывал такого ужаса.

Едва не вырвал себе глаза, едва не пронзил чем-нибудь острым барабанные перепонки, чтобы ничего не видеть, ничего не слышать, ограничить информационный поток, поступающий от органов чувств. К счастью, ему удалось устоять перед этими позывами.

Хотя выглядит он на восемнадцать лет, живет он всего четыре месяца. И практически все это время провел в одной комнате, точнее, в одном углу этой комнаты.

Он не любит шума и суеты. Не любит, когда его трогают, когда с ним говорят. Он терпеть не может перемен.

Однако он здесь. Переступил через себя и шагнул навстречу неизвестному будущему. Он гордится своим достижением.

Под домом ему хорошо. Это его монастырь, его убежище.

Запахов мало: сырой земли снизу, влажного дерева сверху, бетонных свай. Иногда долетает аромат жасмина, но ночью он куда сильнее, чем днем.

Солнечный свет с трудом проникает сквозь зелень, которая растет по периметру веранды. Под домом царит густая тень, но он — Новый человек, зрение у него куда более острое, чем у обычных людей, поэтому видит он предостаточно.

С улицы иной раз доносится шум проезжающего автомобиля. Сверху, из дома, — звук шагов, треск половиц, приглушенная музыка. Наверное, работает радиоприемник.

Его соседи, пауки, не источают запах, который он может уловить, не шумят, занимаются своими делами, не докучая ему.

Он мог бы просидеть здесь долгое время, если бы не секрет счастья, который ожидает его наверху, в доме, и он должен им завладеть.

В газете он однажды увидел фотографию детектива О’Коннор и ее брата, Арни. Арни — аутист, как и Рэндол Шестой.

Аутистом Арни сделала природа. Рэндол получил свой психический дефект от Виктора. Тем не менее он и Арни — братья в страдании.

На фотоснимке в газете двенадцатилетний Арни вместе с сестрой пришел на какое-то благотворительное мероприятие по сбору средств на исследование аутизма. Арни улыбался. Он выглядел счастливым.

За четыре месяца, проведенных в «Руках милосердия», Рэндол ни разу не испытывал счастья. Озабоченность не покидает его ни на минуту, иногда усиливается, иногда ослабевает, но не отпускает. Он глубоко несчастен.

Он даже представить себе не мог, что счастье возможно… пока не увидел улыбку Арни. Арни известно что-то такое, чего не знает Рэндол. Арни — аутист, у которого есть причина улыбаться. Может быть, много причин.

Они — братья. Братья в страдании. Арни поделится своим секретом с братом Рэндолом.

А если Арни откажется делиться, Рэндол вырвет из него секрет. Так или иначе. Убьет его ради этого секрета.

Если бы мир вокруг дома не был таким ослепительным, многообразным и шумным, Рэндол Шестой выскользнул бы из-под дома. Вошел бы в дверь или окно и получил бы то, что ему требовалось.

После путешествия из «Рук милосердия» до дома детектива О’Коннор в грозу он не может заставить себя подвергнуться еще одному информационному удару. Он должен попасть в дом из той уютной темноты и тишины, в которой находится.

Несомненно, пауки это делают, и часто. Он станет пауком. Он прокрадется в дом. Он найдет путь.

Глава 14

По земляным валам, разделяющим озера мусора и обломков, шагал Николас Фригг, управляющий свалки, хозяин всей этой обширной территории.

Поверх джинсов он носил резиновые, выше колен сапоги с голенищами, закрепленными ремешками на поясе. Несмотря на обжигающее солнце, ходил без рубашки и без шляпы, так что кожа его давно уже стала коричневой.

Из-за меланомы волноваться ему не приходилось. Он принадлежал к Новой расе, так что рак обходил его за милю.

Грызло его другое: инородность, одиночество и острое чувство порабощенности.

Сюда, на равнину к северо-востоку от озера Поншатрэн, свозили мусор как из Нового Орлеана, так и из близлежащих городов. Семь дней в неделю бесконечный караван самосвалов привозил на свалку все новые и новые порции мусора.

Мизантропы и циники могут сказать: о каком бы мегаполисе ни шла речь — Новом Орлеане или Париже, Токио или Лондоне, — понятие «свалка» должно включать в себя и отбросы человечества; которые ходят по улицам.

И, конечно же, городские легенды каждого мегаполиса включают в себя истории о мафии, которая избавлялась от свидетелей и от доставивших ей какие-то неприятности людей, отправляя тела на свалки, где работали члены подконтрольных бандитам профсоюзов.

На мусорных полях свалки, управляющейся компанией «Кроссвудс уэст менеджмент», действительно покоились тысячи тел, многие из которых выглядели человеческими. Их тайком свозили сюда долгие годы. Некоторые и на самом деле были человеческими. Речь шла о тех людях, которых заменяли дублями, вышедшими из резервуаров созидания.

Другие тела появились здесь в результате неудачных экспериментов (в некоторых как раз не было ничего человеческого). Покоились на свалке и Новые люди, которых по той или иной причине приходилось ликвидировать. К примеру, в мусор закопали четырех первых Эрик.

Все, кто работал на этой свалке, были представителями Новой расы. Они подчинялись Нику Фриггу, а он подчинялся непосредственно их создателю.

Принадлежала свалка невадской корпорации, стопроцентным пакетом акций которой владела холдинговая компания, зарегистрированная на Багамских островах. А уж холдинговая компания являлась активом швейцарского доверительного фонда.

Бенефициариями фонда были трое австралийцев, проживающих в Новом Орлеане. Австралийцы — Новыми людьми, то есть со всеми потрохами принадлежали Виктору.

В вершине этой пирамиды обмана стоял Ник, управляющий свалки и смотритель тайного кладбища. И работа эта ему очень нравилась, пусть даже по жизни он хотел бы заниматься чем-то другим.

Невыносимый смрад, который ощутил бы на свалке обычный человек, Ник воспринимал фантасмагорией ароматов. Он вдыхал этот воздух полной грудью, наслаждаясь нюансами каждого.

Введением определенных собачьих генов создатель Ника добился того, что его обоняние стало примерно в десять тысяч раз чувствительнее человеческого.

У собаки лишь некоторые запахи вызывают отвращение. Многие ей приятны, и практически все — интересны. Даже вонь разлагающейся органики интригует. Точно так же воспринимал запахи и Ник Фригг.

Этот дар превратил для него грязную работу в источник удовольствия. Хотя у Ника были все основания верить, что Виктор — суровый бог, если не жестокий, собачий нюх давал ему основание полагать, что Виктор все-таки заботится о своих созданиях.

Ник прохаживался по земляным валам, достаточно широким, чтобы по ним мог проехать внедорожник, и наблюдал, как самосвалы разгружаются у дальнего края восточного котлована, в двухстах ярдах слева от него. За последние несколько лет котлован глубиной с десятиэтажный дом заполнился уже на две трети.

Бульдозеры с широкими гусеницами (Ник и его команда называла их галеонами) разравнивали кучи мусора, оставленные самосвалами, утрамбовывали его.

Справа от Ника находился западный котлован, размерами поменьше, заполненный мусором на большую высоту.

К югу лежали два котлована, которые полностью заполнили ранее и засыпали восьмифутовым слоем земли. Землю засеяли травкой, из которой торчали вентиляционные трубы для отвода метана.

К северу от заполняемых котлованов уже два месяца рыли два новых. Из глубин земли доносился лязг и грохот тяжелой техники.

Ник повернулся спиной к восточному котловану, где кипела работа, и всмотрелся в западный, куда в этот день самосвалы не направлялись.

Этот лунный ландшафт как ничто другое волновал два его сердца. Именно здесь, а не в зеленом лесу, или на цветущем лугу, или в большом городе он чувствовал себя как дома. Мусор, грязь, плесень, зола, слизь притягивали его, как море притягивает моряка.

Несколько часов оставалось до прибытия из Нового Орлеана фургона с трупами. Трех городских чиновников, убитых и замененных дублями, и двух полицейских, которых постигла та же участь.

Годом раньше такие грузы прибывали дважды в месяц. Теперь — дважды в неделю, а то и чаще.

Интересные наступили времена.

Помимо пятерых людей, в фургоне должны были привезти трех утраченных — существ, созданных в «Руках милосердия», но не оправдавших надежд Виктора. Обычно на них стоило посмотреть.

С наступлением темноты, когда на территории «Кроссвудс» оставались только Новые люди, Ник и его команда собирались перенести трупы людей и утраченных в западный котлован. Похороны с годами стали предваряться все более изощренными церемониями.

Хотя проводить их приходилось все чаще, они по-прежнему доставляли Нику огромное удовольствие. Самому ему убивать запрещалось. Он не мог наброситься на Старых людей до того дня, когда Виктор начнет Последнюю войну. Ник любил смерть, но пока не мог сеять ее. И ему не оставалось ничего другого, кроме как бродить по морю мусора и грязи и рассовывать трупы по смердящим дырам, где они раздувались от жары и гнили, источая вонь, которой он только наслаждался.

Утром десятки самосвалов начали бы сваливать свой груз уже в западном котловане, и бульдозеры принялись бы разравнивать мусор, засыпая свежие могилы все новыми и новыми слоями городских отходов.

Ник оглядывал западный котлован, с нетерпением ожидая заката, когда стая толстых ворон, кормящихся объедками, внезапно поднялась в воздух. Птицы взлетели, как единое существо, закаркали в унисон, поднялись выше головы Ника и умчались в солнце.

А в каких-то ста пятидесяти футах от земляного вала укатанная бульдозерами поверхность задрожала на участке в двадцать футов, а потом выгнулась кверху, словно что-то ее приподняло, опала, снова выгнулась. Может, крысы?

В последние дни члены команды Ника несколько раз докладывали о подобном явлении, которое происходило в обоих котлованах. Такие прогибы поверхности не имели ничего общего с внезапными выбросами метана.

А прошлой ночью в восточном котловане раздавались странные звуки, похожие на голоса, крики боли. С фонариками в руках Ник и его люди спустились в котлован. Звуки эти доносились из разных мест, а потом смолкли, до того, как сотрудникам свалки удалось локализовать их источник.

Участок мусорной поверхности перестал вибрировать. Крысы. Точно, крысы.

Тем не менее, Ник по крутому склону спустился в западный котлован.

Глава 15

Обри Пику покинул преступный мир, с тем чтобы получить возможность больше времени проводить в саду.

Жил он в Мид-Сити, на улице, тротуары и мостовые которой были укрыты от прямых солнечных лучей кронами старых дубов. Участок окружал красивый железный забор. Ограждения балконов тоже выковали кузнецы-умельцы.

На большом переднем крыльце, увитом плющом, стояли два белых раскачивающихся дивана и несколько кресел-качалок, но прохлады здесь было не больше, чем на выжженной солнцем дорожке, которая вела к крыльцу.

Дверь открыла служанка, Лулана Сент-Джон, чернокожая женщина суровой наружности лет пятидесяти с небольшим. Карсон она встретила мрачным взглядом, но ей с трудом удалось сдержать улыбку, когда она посмотрела на Майкла.

— Я вижу перед собой двух хорошо известных слуг закона, которые выполняют Божью работу, но иногда допускают ошибку, используя тактику дьявола.

— Мы — два грешника, — признала Карсон.

— Как приятно слышать такие лестные слова, — поддакнул Майкл.

— Дитя, — повернулась к нему Лулана, — подозреваю, ты льстишь себе, думая, что душа твоя спасена. Если вы пришли сюда с тем, чтобы доставить неприятности нашему господину, я прошу вас заглянуть в себя и найти ту свою часть, которая хочет всем мира и добра.

— Это моя наибольшая часть, — ответил Майкл, — но детектив О’Коннор предпочитает раздавать пинки.

— Вы уж извините, мисси, — Лулана повернулась к Карсон, — но такова ваша репутация.

— Не сегодня, — заверила ее Карсон. — Мы пришли, чтобы попросить Обри об одолжении, и, пожалуйста, если вас не затруднит, сообщите ему о нашем приходе. От нас никакие неприятности ему не грозят.

Лулана всмотрелась в нее.

— Господь даровал мне отличный детектор лжи, и в данный момент он не звенит. Вы не стали трясти передо мной своей бляхой, что говорит в вашу пользу, и произнесли слово «пожалуйста».

— По моему настоянию детектив Карсон посещала вечерние курсы, посвященные этикету, — ввернул Майкл.

— Он — дурак, — поделилась Лулана своим мнением с Карсон.

— Да, я знаю.

— Она всю жизнь ела руками, — не унимался Майкл, — а тут на удивление быстро научилась пользоваться вилкой.

— Дитя, ты — дурак, — повернулась к нему Лулана, — но по причинам, которые известны только Богу, ты всегда мне нравился. — Она отступила от порога. — Вытирайте ноги и заходите.

В прихожей их встретили персиковые стены и белый мраморный пол с черными восьмигранными вставками, отполированный до блеска. Даже казалось, что он влажный.

— Обри уже пришел к Иисусу? — спросила Карсон.

Лулана закрыла дверь.

— Господин еще не обнял своего Спасителя, но, могу отметить, уже видит Его.

Будучи всего лишь служанкой, Лулана определенно взвалила на себя и ношу духовной наставницы своего работодателя. Она знала его прошлое, и ее волновала судьба его души.

— Господин в саду, — добавила она. — Вы можете подождать в гостиной или присоединиться к нему в розарии.

— Конечно же, в розарии! — воскликнул Майкл.

В задней части дома, на огромной кухне, старшая сестра Луланы, Евангелина Антония, пела «Его свет сокрушит любую тьму», закладывая тесто в форму для пирога.

Евангелина работала у Обри кухаркой и на пару с сестрой боролась за бессмертную душу своего хозяина. Она была выше ростом, более худая, но живые глаза и улыбка выдавали родство.

— Детектив Мэддисон, — Евангелина улыбнулась, — я так рада, что вас еще не убили.

— И я тоже рад. Какой будет пирог?

— С пралине, корицей и орешками.

— После него сразу потребуется коронарное шунтирование.

— Холестерин не прилипает, — указала Лулана, — если любишь Бога.

Через дверь черного хода они вышли на заднее крыльцо, где Моисей Бьювеню, шофер Обри и мастер на все руки, красил в белый цвет стойки ограждения.

— Детектив О’Коннор, — рот растянулся аж до ушей, — я удивлен, что вы до сих пор не застрелили мистера Майкла.

— Я стреляю метко, — заверила она Моисея, — но он очень уж быстрый.

Крепкий, мускулистый, широкоплечий, с ладонями в суповую тарелку, Моисей был дьяконом в церкви и пел в хоре вместе с сестрами, Луланой и Евангелиной.

— Они пришли повидаться с господином, но не будут донимать его, — сообщила Лулана брату. — А если ты решишь, что донимают, возьми их за шкирку и вышвырни на улицу.

Как только Лулана вернулась на кухню, Моисей повернулся к детективам.

— Вы слышали Лулану. Вы, конечно, из полиции, но здесь ее слово — закон. Закон и порядок. Я буду у вас в долгу, если вы станете вести себя так, чтобы мне не пришлось вышвыривать вас за шкирку на улицу.

— Если мы увидим, что ведем себя недостойно, то сами вышвырнем друг друга, — пообещал Майкл.

Моисей кисточкой указал, куда нужно идти.

— Мистер Обри за тем языческим фонтаном, среди роз. И, пожалуйста, не насмехайтесь над его шляпой.

— Его шляпой? — переспросил Майкл.

— Лулана настаивает, чтобы он надевал солнцезащитную шляпу, когда долго работает в саду. Он же лысый, вот она и тревожится, как бы у него не начался рак кожи. Мистер Обри поначалу возненавидел эту шляпу. И только теперь начал понемногу к ней привыкать.

Карсон покачала головой.

— Никогда не думала, что доживу до такого дня, когда у Обри Пику появится босс.

— Лулана — не босс, — возразил Моисей. — Она так сильно любит людей, что им не остается ничего другого, как подчиняться ей.

Кирпичная дорожка пересекала лужайку, огибала языческий фонтан и уходила к розарию.

В центре фонтана находилась скульптурная группа из трех полноразмерных фигур. Пан, с козьими ногами и рогатый, играя на флейте, гнался за двумя обнаженными женщинами (или они гнались за ним) вокруг колонны, увитой виноградной лозой.

— Я, конечно, не знаток антиквариата, — заявил Майкл, — но уверен, что это Лас-Вегас восемнадцатого столетия.

Розовые кусты росли рядами, проходы между ними засыпали гранитной крошкой. В третьем из четырех рядов лежал мешок с удобрениями, распылитель и подносы, на которых располагались садовые инструменты.

Здесь же был и Обри Пику, под соломенной шляпой с такими огромными полями, что белки могли проводить на них кольцевые гонки.

Пока Пику не заметил их и не поднял голову, он напевал какую-то мелодию. Вроде бы «Его свет разгонит любую тьму».

У восьмидесятилетнего Обри было младенческое личико (понятное дело, старчески-младенческое), розовое и пухлое. Даже в глубокой тени противоракового головного убора синие глаза весело поблескивали.

— Из всех знакомых мне копов вас я люблю больше всех, — не стал скрывать свои чувства Обри.

— А других-то ты хоть чуть-чуть любишь? — полюбопытствовала Карсон.

— Из этих мерзавцев — никого. Но никто из остальных и не спас мне жизнь.

— Зачем тебе эта глупая шляпа? — спросил Майкл.

Улыбка Обри превратилась в гримасу.

— Ну что будет, если я умру от рака кожи? Мне восемьдесят лет. Я могу умереть от чего угодно.

— Лулана не хочет, чтобы ты умер до того, как найдешь Иисуса.

Обри вздохнул.

— С этой троицей я спотыкаюсь об Иисуса всякий раз, когда поворачиваюсь.

— Если кто-то и сможет вымолить тебе прощение грехов, — заметила Карсон, — так это Лулана.

По лицу Обри чувствовалось, что сейчас он скажет что-то резкое. Вместо этого он всего лишь вздохнул.

— Раньше у меня никогда не было совести. Теперь появилась. И это куда хуже, чем абсурдная шляпа.

— Почему ты носишь шляпу, если терпеть ее не можешь? — спросил Майкл.

Обри оглянулся на дом.

— Если я сниму шляпу, она увидит. И тогда я не получу пирог Евангелины.

— С пралине и корицей.

— И с орехами. Я люблю этот пирог. — Обри вновь вздохнул.

— Что-то ты часто вздыхаешь, — заметил Майкл.

Я стал жалким, не так ли?

— Ты был жалким, — возразила Карсон. — А теперь в тебе появляется что-то человеческое.

— И дается это нелегко, — добавил Майкл.

— Как будто я этого не знаю, — согласился Обри. — Так что привело вас сюда?

— Нам нужно крупнокалиберное, громкое, вышибающее двери оружие, — ответила Карсон.

Глава 16

Какой же великолепной была вонь: резкой, облепляющей, проникающей сквозь любые преграды.

Ник Фригг представлял себе, как свалочный смрад насыщает его плоть, кровь, кости, точно так же, как в коптильне дым насыщает куски мяса. Его грела мысль о том, что он до мозга костей пропитается запахами разложения и будет пахнуть как смерть, которой он жаждал, но которая оставалась для него недостижимой мечтой.

В своих высоких сапогах Ник пересекал западный котлован. Пустые банки трещали под ногами, пластиковые коробки из-под яиц и пакеты из-под чипсов хрустели. Направлялся он к тому месту, где только что приподнималась и опадала мусорная поверхность. Теперь, правда, на том участке никакого шевеления не замечалось.

Хотя мусор основательно утрамбовали свалочные галеоны (а глубина мусорного слоя составляла шестьдесят с небольшим футов), иногда он проваливался у него под ногами: маленькие пустоты все-таки оставались. Но Ник был настороже, отличался отличными рефлексами, поэтому вовремя переносил вес на другую ногу и практически не сбавлял шага.

Наконец подошел к тому месту, где поверхность пульсировала. Участок этот внешне ничем не отличался от остального котлована. Раздавленные жестяные банки, осколки стекла, пластиковые изделия, от бутылок до разломанных игрушек, мешки с мусором, завязанные в горловине.

Он увидел куклу с переплетенными ногами и треснувшей головой. Представив себе, что у него под ногой настоящий ребенок Старой расы, Ник топтал куклу, пока не размозжил ей голову.

Потом медленно повернулся на триста шестьдесят градусов, пристально изучая мусор.

Втягивал в себя воздух, словно надеялся по каким-то запахам определить причину необычных пульсаций поверхности, но запахи вроде были обычными для свалки.

Крысы. Они были поблизости. Он их учуял. Но кого могли удивить крысы на свалке? Запах этих грызунов Ник мог уловить по всей территории «Кроссвудс».

Ник ступил на то место, где поверхность котлована изменяла свою кривизну, снова огляделся, принюхался, наконец присел (сапоги заскрипели) и замер. Прислушиваясь, дышал ровно и глубоко.

Звуки разгружающихся в восточном котловане самосвалов постепенно смолкли, как и рокот галеонов.

Словно помогая ему, воздух застыл, облепив его липкой массой. Даже самый легкий ветерок не отвлекал его. Только жгучие лучи солнца пронзали тишину дня.

В такие моменты сладкая вонь свалки могла ввергнуть его в прострацию, обостряя восприятие.

Он потерял счет времени, поэтому не мог сказать, сколько прошло минут, прежде чем услышал голос. Поначалу не понял, что он говорит, потом все-таки разобрал.

— Отец?

Голос мягкий, мог принадлежать и мужчине, и женщине.

Ник Собачий Нос ждал, по-прежнему медленно и глубоко втягивая в себя воздух.

— Отец, Отец, Отец?..

На этот раз вопрос задали четыре или пять голосов, как мужских, так и женских.

Оглядев котлован, Ник убедился, что он по-прежнему в одиночестве. Как такое могло быть, он не знал, но голоса определенно доносились снизу, из утрамбованной массы мусора, поднимаясь по трещинам из… Откуда?

— Почему, Отец, почему, почему, почему?..

В голосах слышалось крайнее недоумение, сходное с тем отчаянием, которое испытывал Ник.

— Кто вы? — спросил он.

Ответа не получил.

— Кто вы?

Дрожь пробежала по поверхности котлована. Короткая. Едва заметная. Но поверхность не поднялась и не опустилась.

Ник почувствовал, что загадочное существо или существа уходят.

— Чего вы хотите? — спросил он, поднимаясь.

Жаркое солнце. Застывший воздух. Смрад.

Ник Фригг стоял на дне котлована один. Под ногами никакого шевеления более не чувствовалось.

Глава 17

С куста с огромными розово-желто-белыми розами Обри срезал одну для Карсон, счистил со стебля шипы.

— Этот сорт называется «Французский аромат». Благодаря этому удивительному разноцветью я нахожу его самым женственным в моем розарии.

Майкл с улыбкой наблюдал, как неловко берет Карсон розу. Словно опасалась уколоться шипом. С другой стороны, к розам она не привыкла. Пистолет появлялся в ее руке гораздо чаще.

Несмотря на невинное личико и широкополую шляпу, хозяин сада и дома казался в розарии таким же инородным телом, как и Карсон.

За десятилетия, отданные преступной деятельности, Обри Пику никого не убил, даже не ранил. Никого не ограбил, не изнасиловал, ничего не вымогал. Зато сильно облегчал жизнь другим преступникам, убийцам, ворам, насильникам, рэкетирам.

Изготовлял поддельные документы высочайшего качества: паспорта, свидетельства о рождении, водительские удостоверения… Продал тысячи единиц оружия.

Если к Обри приходил человек с эффективным планом нападения на инкассаторский броневик или на оптового торговца бриллиантами, тот предоставлял необходимую сумму для подготовки и проведения операции.

Его отец, Морис, был адвокатом, который умел убедить присяжных присуждать астрономические суммы по гражданским искам, предъявляемым большим корпорациям от индивидуумов или групп граждан, вроде бы пострадавших от употребления того или иного продукта, произведенного корпорацией. Некоторые коллеги прозвали его Морис Молочник за способность выдаивать ведра прибыли из присяжных, тупых, как коровы. Стараниями Мориса Обри окончил Гарвардскую юридическую школу. Старший Пику рассчитывал, что сын продолжит разрабатывать найденную им золотую жилу и тоже будет терроризировать большие корпорации, выдаивая из них многие миллионы долларов.

Но, к разочарованию Мориса, Обри нашел закон скучным, даже при столь циничном его использовании, и решил, что может причинить обществу не меньше вреда, действуя за рамками правового поля. И хотя отец и сын крепко поругались, со временем Морис стал гордиться своим мальчиком.

Сына Молочника лишь дважды привлекали к суду. И оба раза он избежал наказания. Когда старшина присяжных объявлял вердикт: «Невиновен», присяжные стоя аплодировали Обри.

Чтобы не доводить дело до третьего обвинения и суда, который мог закончиться совсем другим приговором, Обри тайно пошел на сделку с прокуратурой. Сдав десятки бандитов, которые так и не поняли, как полиция вышла на них, он в семьдесят пять лет отошел от дел, сохранив безупречную репутацию, как в преступном мире, так и среди своих почитателей.

— Я больше не торгую оружием, — напомнил им Обри. — Ни большим, громким и вышибающим двери, ни каким-то другим.

— Мы знаем, что ты на пенсии…

— И это правда, — заверил ее Обри.

— …но друзья у тебя остались.

— Вот эта роза называется «Черный бархат». Красное здесь такое темное, что кое-где кажется черным.

— Мы тебя не подставляем, — продолжила Карсон. — Ни один прокурор не станет тратить тысячи часов, чтобы отправить за решетку старика-садовника.

— А кроме того, ты сможешь имитировать болезнь Альцгеймера и растрогать присяжных до слез, — вставил Майкл.

— «Французский аромат» — самая красивая роза, но мне представляется, что тебе куда больше подходит «Черный бархат», — Обри смотрел на Карсон.

— Нам нужны два пистолета «дезерт игл» под патроны калибра «ноль пять магнум».

— Они нам действительно нужны? — спросил Майкл, на него произвели впечатление запросы Карсон.

— Я же сказала «громкие», не так ли? Будь у тебя два сердца, хватит одного выстрела в грудь из такого калибра, чтобы разом остановить оба.

Обри протянул розу «Черный бархат» Карсон, которая с неохотой взяла и ее. Теперь держала по цветку в каждой руке, пребывая в явном замешательстве.

— Почему не получить их через полицию? — спросил Обри.

— Потому что мы собираемся убить человека, который выйдет из зала суда, свободный и смеющийся, даже если мы и сможем убедить прокурора предъявить ему обвинение, — солгала Карсон.

В тени шляпы глаза Обри заинтересованно поблескивали.

— Микрофонов на нас нет, — заверила его Карсон. — Можешь нас ощупать.

— Конечно, мне хочется тебя ощупать, дорогая, но не в поисках микрофона, — улыбнулся Обри. — И говорите вы совсем не так, как бывает, когда разговор записывается на пленку.

— Для «игл» нам нужна сотня патронов «50АЕ» весом 325, пули с затупленными наконечниками.

— Страшное оружие. Скорость пули на выходе из ствола составит почти тысячу четыреста футов в секунду.

— Мы хотим точно знать, что эти парни умерли. Еще нам нужны два помповика. Только патроны должны быть с пулями, а не с дробью.

— С пулями, не с дробью, — кивнул Майкл.

— Большая убойная сила, — одобрил Обри.

— Большая, — согласился Майкл.

— Полуавтоматические, чтобы перезарядить можно было одной рукой, — продолжила Карсон. — Пожалуй, подойдет «городской снайпер». Какая у него длина ствола?

— Восемнадцать дюймов, — без запинки ответил Обри.

— Пусть укоротят до четырнадцати. Но нужны они нам быстро, нет времени ждать, пока их изготовят на заказ.

— Как скоро?

— Сегодня. Раньше. Как можно быстрее. «Городской снайпер», «СТГ», «ремингтон», мы возьмем любые помповики, если они соответствуют нашим требованиям.

— И вам для каждого потребуется специальный ремень, чтобы носить на плече и стрелять от бедра, — указал Обри.

— Так к кому нам обратиться? — Карсон по-прежнему стояла с цветками в руках, словно протестовала против войны.

Продолжая рассеянно обрезать лишние побеги (чик-чик, чик-чик, чик-чик), Обри с полминуты всматривался в нее и Майкла.

— Очень уж большая огневая мощь, чтобы добраться до одного парня. Кто он? Антихрист?

— Его хорошо охраняют. Нам придется кое-кого положить, чтобы выйти на него. Но все они — подонки.

Обри Пику она не убедила.

— Копы постоянно сбиваются на кривую дорожку. Учитывая, как мало им помогают и сколь сильно критикуют, это неудивительно. Но не вы двое. Вы не можете скурвиться.

— Ты помнишь, что случилось с моим отцом? — спросила Карсон.

— Это все ложь. Твой отец до самого конца был честным копом.

— Я знаю. Но спасибо тебе, Обри, за эти слова.

Когда Обри склонял голову в этой широкополой соломенной шляпе, то выглядел точь-в-точь как Трумен Капоте, собравшийся позавтракать на траве.

— Ты хочешь сказать, что знаешь, кто уложил его и твою мать?

— Да.

— Кто нажимал на спусковой крючок или кто приказал нажать на него?

— Мы добрались до самого верха.

Обри повернулся к Майклу.

— То есть, когда вы его хлопнете, налетят репортеры?

Майкл умел молчать и изображать придурка. Он пожал плечами.

Обри такая реакция не устроила.

— Тебя могут и убить.

— Никто не живет вечно, — ответил Майкл.

— Лулана утверждает, что мы все живем. В любом случае это месть О’Коннор. Почему должен умирать ты?

— Мы — напарники, — ответил Майкл.

— И что? Напарники не совершают самоубийство друг за друга.

— Я думаю, мы все сделаем и сможем уйти.

Сухая улыбка лишила розовое лицо старика невинности.

— Дело и не в этом.

Карсон скорчила гримасу.

— Обри, не заставляй его это говорить.

— Я просто хочу услышать настоящую причину, по которой он готов пожертвовать собой.

— Нужно ли тебе это?

— Может, нужно, может, и нет. Вы меня уже почти убедили. Я знаю твой мотив, дорогой. Только хочу, чтобы ты подтвердил мою догадку.

— Не говори, — предупредила Карсон Майкла.

— Да он и так знает, — ответил Майкл.

— В этом все дело. Он уже знает. Ему нет нужды слушать, как ты это говоришь. Он просто капризничает.

— Дорогая, не обижай Обри. Майкл, почему ты хочешь это сделать?

— Потому что…

— Нет, — предприняла Карсон последнюю попытку его остановить.

— …я ее люблю.

— Черт! — вырвалось у Карсон.

Обри Пику радостно рассмеялся.

— Обожаю романтику. Дай мне свой номер сотового, и человек с товаром позвонит в течение двух часов, чтобы сказать, где и когда его можно получить.

— Обри Пику, мне очень хочется заставить тебя съесть эти розы, — Карсон затрясла «Французским ароматом» и «Черным бархатом» перед лицом старика.

— Учитывая, что они пропитались запахом твоих сладких ручек, подозреваю, я получил бы удовольствие.

Она бросила розы на землю.

— Раз так, я хочу попросить тебя еще об одной услуге. Одолжи нам деньги на покупку оружия.

Обри рассмеялся.

— С чего мне это делать?

— Потому что однажды мы спасли тебе жизнь. И у меня нет нескольких тысяч долларов, запрятанных в чулке.

— Дорогая, ты же знаешь, щедростью я не славлюсь.

— А вот Лулана пытается убедить тебя, что щедрость — не порок.

Он нахмурился.

— Я же становлюсь соучастником.

— Нет, если ссуда дается под честное слово. Никаких расписок.

— Я не про законную сторону. Про моральную.

Майкл подумал, что его подвел слух. Не мог Пику говорить про мораль.

— Связать продавца и покупателя — это ничего не означает. Потому что я не получаю комиссионных, — продолжил Обри. — Но если я профинансирую сделку, даже не получая процентов…

Последнее удивило Карсон.

— Не получая процентов?

— Похоже, в этом случае ответственность в какой-то степени ложится и на меня. — На лице под широкополой шляпой отразилась тревога. — Этот Иисус такой строгий.

— Строгий?

— Если половина того, что говорит Лулана, — правда…

— Половина — правда?

— …тогда приходится задумываться о последствиях.

— Обри, — в голосе Карсон слышалось недоумение, — ты уж не обижайся, но с учетом того, как прожита твоя жизнь, мне представляется, ты не должен бояться строгостей Иисуса из-за того, что одолжишь нам деньги.

— Может, и нет. Но я стараюсь стать другим человеком.

— Стараешься?

Обри снял шляпу, вытер носовым платком потный лоб.

— Они все знают, кем я был, но Лулана, Евангелина, Моисей… они относятся ко мне с уважением.

— И не потому, что боятся, как бы ты не приказал переломать им ноги.

— Именно так. Это удивительно. Они все хорошо относились ко мне безо всякой на то причины, и через какое-то время мне тоже захотелось ответить им добром на добро.

— Какое коварство! — воскликнул Майкл.

— Да, — согласился Обри. — Действительно. Ты позволяешь таким вот людям войти в твою жизнь, особенно если они умеют печь вкусные пироги, а потом ты не успеваешь и оглянуться, как раздаешь деньги на благотворительность.

— Ты этого не делал, — не поверила Карсон.

— В этом году отдал уже шестьдесят тысяч, — Обри застенчиво улыбнулся.

— Не может быть.

— Сиротский приют отчаянно нуждался в ремонте, поэтому кто-то должен был проявить инициативу и оплатить расходы.

— Обри Пику помогает приюту, — Майкл покачал головой.

— Я буду очень вам признателен, если вы никому об этом не скажете. Мне же нужно поддерживать репутацию. А не то мои прежние дружки подумают, что я впал в старческий маразм.

— Твой секрет умрет с нами, — пообещала Карсон.

Обри просиял.

— Послушайте, вот что я вам скажу. Я дам вам деньги, и это будет не ссуда. Вы используете их, как захотите, а потом, когда они снова у вас появятся, вернете не мне, а пожертвуете какой-нибудь благотворительной организации.

— Ты думаешь, что обманешь этим Иисуса? — спросил Майкл.

— Возможно. — Выглядел Обри довольным собой. — Получится так, будто я отдал деньги школе для глухих, а директор снял навар и использовал снятое, чтобы оплатить услуги двух шлюх.

— Ты это понимаешь? — спросил Майкл Карсон.

— Для меня это слишком глубоко.

— Речь о том, что деньги, украденные у школы и потраченные на шлюх, — не моя вина. Я давал деньги глухим детям.

— Ты хочешь, чтобы полученные деньги мы не возвращали тебе, а отдали школе для глухих? — переспросила Карсон.

— Это будет здорово. И помните, именно вы в ответе за то, что будете с ними делать после того, как возьмете их у меня, и до передачи школе.

— Ты стал настоящим богословом, — отметил Майкл.

Глава 18

После того как тело Уильяма вместе с отгрызенными пальцами увезли из особняка двое мужчин, которые прибыли из «Рук милосердия», старшая домоправительница, Кристина, и горничная третьего этажа, Джоли, отмыли в холле всю кровь.

Эрика понимала, что не должна, будучи хозяйкой дома, опускаться на колени и помогать. Виктор бы этого не одобрил.

Поскольку различие в статусе не позволяло Эрике принять участие в процессе, она не знала, что ей делать. Просто стояла и наблюдала.

Кровь с паркета из красного дерева оттиралась легко, но Эрику удивило, что никаких следов не осталось ни на крашеной стене, ни на старинном персидском ковре.

— Каким вы пользуетесь пятновыводителем? — спросила она, указав на пластиковую бутылку без этикетки, которую Кристина и Джоли то и дело передавали друг другу.

— Его изобрел мистер Гелиос, — ответила Джоли.

— Он никогда не поступал в продажу, — добавила Кристина.

— Мистер Гелиос изобрел его для нас, — уточнила Джоли.

Эрику это поразило. И когда только Виктор успевал что-то изобретать для домашних нужд, учитывая то, какими серьезными делами он занимался.

— Другие пятновыводители убирают само пятно, — объяснила Кристина, — но оставляют белок крови на ворсинках ковра, который могут идентифицировать полицейские эксперты. Этот пятновыводитель убирает все.

— Мой муж очень умный, не так ли? — в голосе Эрики слышалась гордость.

— Потрясающе умный, — ответила Кристина.

— Потрясающе, — поддакнула Джоли.

— Мне очень хочется во всем доставлять ему радость, — призналась Эрика.

— Дельная мысль, — кивнула Джоли.

— Я думаю, этим утром он остался мною недоволен.

Кристина и Джоли многозначительно переглянулись, но никто Эрике не ответил.

— Он бил меня во время секса.

Поскольку вся кровь была тщательно убрана, Кристина велела Джоли продолжить уборку в главной спальне. Заговорила, когда осталась с Эрикой наедине.

— Миссис Гелиос, уж извините меня за прямоту, но вы не должны говорить о вашей личной жизни с мистером Гелиосом в присутствии слуг.

Эрика нахмурилась.

— Не должна?

— Нет. Никогда.

— Но почему?

— Миссис Гелиос, конечно же, в той информации, которую загрузили в ваш мозг, имелся раздел об этике отношений со слугами.

— Полагаю, что имелся. Если вы так думаете.

— Наверняка имелся. Вы ни с кем не должны обсуждать вашу сексуальную жизнь, за исключением мистера Гелиоса.

— Дело в том, что он бил меня во время секса, один раз даже укусил, обзывал меня всякими словами. Мне было так стыдно.

— Миссис Гелиос…

— Он — хороший человек, великий человек то есть, я сделала что-то ужасное, если заставила его ударить меня, но я не знаю, в чем провинилась.

— Вы опять это делаете, — нетерпеливо бросила Кристина. — Говорите о своей личной жизни с мистером Гелиосом.

— Вы правы, говорю. Но я буду вам так признательна, если вы сможете объяснить мне, чем я вызвала неудовольствие моего мужа.

— Вам известно, что вы — пятая Эрика? — резко спросила Кристина.

— Да. И я намерена стать последней.

— Тогда вам лучше не говорить о сексе даже с ним.

— Даже с Виктором? Но как же мне тогда узнать, почему он был так недоволен мною?

Кристина встретилась с ней взглядом.

— Может, ему как раз все нравилось.

— Но почему он бил меня, дергал за волосы, щипал за…

— Вы опять это делаете.

— Но я должна с кем-то об этом поговорить! — в раздражении бросила Эрика.

— Тогда говорите со своим отражением в зеркале, миссис Гелиос. Разговор о сексе с мистером Гелиосом не чреват для вас опасностью только с этим собеседником.

— Но какая польза от такого разговора? Зеркало — предмет неодушевленный. Если только оно не волшебное, как в «Белоснежке и семи гномах».

— Когда вы будете смотреть на свое отражение в зеркале, миссис Гелиос, спросите себя, что вы знаете о сексуальном садизме.

Эрика обдумала этот термин.

— Мне кажется, что в полученных мною знаниях об этом ничего не говорится.

— Тогда вам следует заняться самообразованием… и терпеть. А теперь, если это все, прошу меня извинить. У меня еще полно дел.

Глава 19

Тишину в доме нарушало только мягкое постукивание клавиатуры компьютера под ловкими пальцами Викки Чу. Едва она переставала печатать, ни звука не долетало до ее ушей, словно она утрачивала способность слышать.

Легкий ветерок чуть шевелил занавесками, не издавая ни звука. В такую жару не пели птицы. С улицы не доносилось даже шума проезжающих автомобилей.

Викки Чу работала дома, распечатывала кассеты, надиктованные врачами. Домом она называла жилище Карсон О’Коннор, где получала бесплатные кров и стол, приглядывая за братом Карсон, Арни.

Некоторые из ее подруг полагали, что в этом странном соглашении Викки продешевила. Сама же она считала, что ей переплачивают. Потому что Карсон спасла сестру Викки, Лиан. Бедняжке грозил тюремный срок за преступление, которого она не совершала.

Сорокапятилетняя Викки овдовела пятью годами раньше. Своих детей у нее не было, и, живя в доме Карсон, она чувствовала себя членом семьи. Во всяком случае, Арни был ей как сын.

Мальчик-аутист редко доставлял ей какие-то хлопоты. Погруженный в себя, он жил в своем внутреннем мире. Викки готовила ему еду, а в остальном он обслуживал себя сам.

Редко покидал свою комнату, а из дома выходил, лишь когда Карсон хотела взять его с собой. И даже тогда шел с явной неохотой.

Так что Викки могла не волноваться, что он уйдет из дома и заблудится. Реальный мир его не интересовал. Арни вполне хватало внутреннего.

Тем не менее гнетущая тишина начала действовать Викки на нервы, невесть откуда появилась тревога, усиливающаяся в паузах между печатанием.

Наконец она встала из-за стола и пошла проведать Арни.

Комната Викки на втором этаже была достаточно просторной, но апартаменты Арни, по другую сторону коридора, по площади превосходили ее как минимум в два раза. Между двумя спальнями убрали перегородку, чтобы обеспечить требуемые ему размеры помещения, к которому примыкала отдельная маленькая ванная.

Кровать и тумбочку сдвинули в угол. В изножье, на тумбе с колесиками, стояли телевизор и DVD-плеер.

Большую же часть комнаты занимал замок. Четыре низких столика образовали платформу восемь на двенадцать футов, на которой Арни и возвел чудо-замок из конструктора «Лего».

Редко кто из двенадцатилетних мальчиков мог построить модель замка без конкретного плана, но Арни сотворил шедевр: стены и равелины, валы и парапеты, башни, казармы, часовня, оружейные склады, даже кузница, другие затейливые здания внутри крепостных стен. Замок этот, раскинувшийся на площади в девяносто шесть квадратных футов, казался Арни защитой от пугающего мира.

Мальчик сидел на офисном стуле на колесиках, как бывало, когда он достраивал замок или просто мечтательно смотрел на него. Любому, кроме Арни, могло показаться, что строительство закончено, но Арни придерживался иного мнения: работал над замком каждый день, что-то добавлял, что-то улучшал.

В свои двенадцать лет Арни выглядел моложе. Он был хрупким и бледным, как скандинавский ребенок в конце длинной, темной зимы.

Он не смотрел на Викки. Прямой визуальный контакт пугал его, и он не любил, когда к нему прикасались.

Однако была в нем какая-то мягкость, какая-то застенчивость, которые трогали ее душу. Опять же, Арни знал о мире и людях гораздо больше, чем она могла подумать, когда впервые его увидела.

В один из плохих для нее дней, когда Викки особенно остро недоставало Артура, ее умершего мужа, пусть она открыто и не выдавала своего горя, Арни почувствовал, что с ней происходит, и проговорил, не глядя на нее: «Ты одинока в той степени, насколько тебе этого хочется, и он бы не хотел, чтобы ты чувствовала себя одинокой».

И хотя она попыталась втянуть Арни в разговор, больше он тогда ничего не сказал.

В тот день она впервые столкнулась с этим загадочным аспектом аутизма, свойственным не только Арни. Она не могла пробиться сквозь стену, которой он отгородился от окружающего мира, а вот он мог высунуться из-за этой стены и утешить ее.

До того момента она просто хорошо относилась к мальчику. После него — полюбила.

И теперь, наблюдая, как он строит замок, Викки сказала:

— Мне кажется, он идеальный… и тем не менее ты находишь возможность улучшить его.

Мальчик ничем не показал, что знает о ее присутствии, однако она не сомневалась, что он ее услышал.

Арни она нашла там, где и ожидала найти, и в полной безопасности. Однако тишина, царящая в доме, не была мирной. Наоборот, казалась затишьем перед бурей. Словно над ними нависла беда.

Карсон сказала, что они с Майклом расследуют дело, которое могло аукнуться дома, и предупредила Викки быть начеку. Поэтому она заперла двери, парадную и черного хода, и закрыла все окна первого этажа.

И хотя она знала, что не пропустила ни один шпингалет или задвижку, тишина, царившая внизу, звала ее, требовала все перепроверить.

Викки спустилась по лестнице, заглянула в гостиную, спальню Карсон, ванную, кухню, проверила все двери и окна. Нашла, что все надежно заперто.

Из-за штор и жалюзи в комнатах первого этажа царил сумрак. Входя в каждую комнату, Викки зажигала свет, уходя — гасила.

На первом этаже кондиционер был только в спальне Карсон. Закрепленный болтами, встроенный в окно. Вытащить его, чтобы влезть в образовавшуюся брешь, не подняв шума, не представлялось возможным. В этот момент кондиционер был выключен, как и точно такие же в комнатах Арни и Викки. Включали их только ночью.

С закрытыми окнами в комнатах нижнего этажа было жарко. На кухне она открыла дверцу верхней морозильной камеры холодильника. Не потому, что хотела что-то взять: чтобы обдать лицо холодным воздухом.

Вернувшись в свою комнату на втором этаже, она поняла, что тишина в доме по-прежнему не дает ей покоя. Викки она напоминала занесенный топор, который в любой момент может опуститься ей на шею.

Нелепо. Она накручивает себя. Ясным днем воображает какие-то кошмары.

Викки включила CD-плеер и, поскольку Карсон не было дома, прибавила громкости.

На диске были песни разных исполнителей: Билли Джоэля, Рода Стюарта, «Нэк», «Супертрамп», Глории Гейнор, «Чип Трик».

Музыка ее молодости. Артур сделал ей предложение. Они были так счастливы. Время не имело значения. Им казалось, что они будут жить вечно.

Вернувшись к прерванной работе, она подпевала исполнителям, настроение улучшилось. Благодаря и музыке, и воспоминаниям о счастливых днях тревожная тишина исчезла.

* * *

С полом дома над головой, окруженный запахом сырой земли и плесени, окутанный сумраком, Рэндол Шестой, дитя «Рук милосердия», чувствует себя защищенным, ему хорошо и уютно, тогда как нормальный человек в таких условиях мог бы испытать приступ клаустрофобии, решить, что его похоронили заживо.

Он слушает, как женщина спускается вниз и ходит по комнатам, будто что-то ищет. Потом она возвращается на второй этаж.

Когда до него доносится музыка, он понимает, это его шанс. Под прикрытием рок-н-ролла никто не услышит шума, которым будет сопровождаться его проникновение в дом О’Коннор.

Он уже изучил пространство под домом, удивленный собственной предприимчивостью. Чем дальше он уходит от «Рук милосердия», как во времени, так и в пространстве, тем меньше страдает от агорафобии, тем ощутимее нарастает его желание расширить границы возможного.

Жизнь его становится все полнокровнее.

Помимо бетонных свай, на которых стоит дом, в пространстве под ним много труб: водяных, канализационных, для электрических кабелей. Все эти трубы уходят в дом.

Даже если бы Рэндолу и удалось отсоединить какую-то из труб, отверстия в полу слишком малы, чтобы он мог протиснуться в дом.

Но он находит и люк. Площадью в три квадратных фута.

Петли и задвижка в доме. Крышка наверняка поднимается и откидывается.

Около люка расположена газовая магистраль и гибкий трубопровод диаметром в восемь дюймов, дальний конец которого находится у зеленого забора, растущего по периметру веранды. Рэндол предполагает, что трубопровод служит то ли для подачи воздуха в топку котла отопительной системы, то ли является частью системы вентилирования.

Судя по всему, люк открывается в помещение, где расположен нагревательный котел. Ремонтник может пользоваться люком при замене оборудования.

В доме над головой аутист, способный ослепительно улыбаться, Арни О’Коннор, владеющий секретом счастья. Мальчик добровольно поделится с ним этим секретом, или Рэндол Шестой вырвет из него этот секрет.

Улегшись на спину, Рэндол подтягивает колени к груди, ступнями упирается в люк. Чтобы избежать лишнего шума, очень осторожно распрямляет ноги. Задвижка и петли трещат, но выдерживают нажим.

Когда музыка становится громче, Рэндол удваивает усилия, и люк открывается: шурупы, которыми прикручена к полу скоба задвижки, с хрустом вырываются из дерева.

Секрет счастья скоро будет принадлежать ему.

Глава 20

После встречи с Виктором Синди рвалась в торговый центр, но Бенни хотелось поговорить о способах обезглавливания.

Согласно удостоверениям личности Синди и Бенни Лавуэлл было соответственно двадцать восемь и двадцать девять лет, но на самом деле резервуары сотворения они покинули девятнадцать месяцев тому назад.

Они смотрелись очень милой парочкой. Точнее, Виктор сделал их очень милой парочкой.

Симпатичные, хорошо одетые, с ослепительными улыбками, мелодичными голосами, заразительным смехом. Говорили мягко, вели себя обходительно, сразу и без труда находили контакт с незнакомыми людьми.

Синди и Бенни были известными танцорами, хотя танцы они жаловали куда меньше другого своего занятия. Самое большое наслаждение они получали от убийства.

Представителям Новой расы запрещалось убивать, и запрет этот мог снять только приказ их создателя. Лавуэллы часто получали такие приказы.

Когда требовалось убить Старого мужчину или женщину и заменить их дублем, последнее, что видела жертва, были улыбающиеся лица Синди и Бенни.

Разбирались Лавуэллы и с теми, кто не требовал замены, но чем-то насолил Виктору.

Иногда они знакомились с приговоренным к смерти в джаз-клубе или в таверне. И человеку казалось, что он обрел новых друзей, но в тот же вечер прощальное рукопожатие или поцелуй в щечку с удивительной быстротой переходили в сдавленный стон: на шее затягивалась гаррота.

Другим жертвам, впервые увидевшим Лавуэллов, не удавалось даже познакомиться с ними. Они отправлялись в мир иной, не успев ответить на ослепительные улыбки киллеров.

В тот жаркий летний день, перед вызовом в «Руки милосердия», Лавуэллы скучали. Бенни переносил скуку легко, а вот Синди иной раз начинала дергаться.

После встречи с Виктором и получения приказа убить детективов О’Коннор и Мэддисона в течение двадцати четырех часов Бенни хотел сразу взяться за подготовку операции. Он надеялся устроить все таким образом, чтобы получить возможность расчленить живым хотя бы одного из копов.

Не имея права убивать, когда им того хочется, Новые мужчины и женщины завидовали свободной воле представителей Старой расы, которые могли сами управлять своей жизнью. Зависть эта, нараставшая с каждым днем, выражалась в отчаянии и в ярости, которая не могла найти выхода.

Опытные киллеры, Синди и Бенни имели много возможностей стравить пар. И энтузиазмом Синди обычно не уступала Бенни.

Но на этот раз она настаивала, чтобы сначала они прошлись по торговому центру. Если Синди на чем-то настаивала, Бенни обычно шел ей навстречу, потому что в противном случае она начинала скулить и жаловаться и так доставала Бенни, что он с радостью бы покончил с собой, если бы не запрет, наложенный их создателем.

В торговом центре, к крайнему неудовольствию Бенни, Синди сразу потащила его в «Тотс и Тайкс», магазин, торгующий одеждой для младенцев и самых маленьких.

Он только надеялся, что это не приведет к очередному похищению ребенка.

— Нас не должны там видеть, — предупредил он.

— Нас и не увидят. Никто из наших там не работает, ни у кого из наших нет причин отовариваться в том магазине.

— У нас тоже нет причины.

Не отвечая ему, она вошла в «Тотс и Тайкс».

Синди копалась в платьицах и других вещицах, висевших на вешалках и лежавших на полках и столах, а Бенни шел следом и гадал, съедет у Синди крыша, как раньше, или нет.

Она показала Бенни крошечное желтое платье с кружевным воротником.

— Очаровательное, не так ли?

— Очаровательное, — согласился Бенни. — Но розовое было бы лучше.

— Розового у них, похоже, нет.

— Плохо. Розовое было бы потрясающим.

Новых мужчин и женщин поощряли к занятиям сексом. Чем чаще, тем лучше. Секс считался одним из клапанов, стравливающих внутреннее напряжение.

Но вот произвести потомство они не могли. Все граждане дивного Нового мира обретали жизнь в резервуарах сотворения, за четыре месяца превращались во взрослых особей и получали необходимые знания методом прямой информационной загрузки.

В настоящий момент их создавали сотнями. Но уже строились фермы, на которых Новые люди будут появляться тысячами.

Решение вопросов воспроизводства их создатель оставил за собой. Он не верил в семьи. Семейные отношения отвлекали людей от работы на благо общества, от достижения полной и окончательной победы над природой, от создания утопии.

— Каким же будет мир без детей? — гадала Синди.

— Более продуктивным.

— Скучным.

— Более эффективным.

— Пустым.

Новых женщин проектировали и создавали без материнского инстинкта. У них не должно было возникать желание дать кому-то жизнь.

Поэтому с Синди что-то было не так. Она завидовала Старым женщинам за их свободную волю, но еще больше — за способность приносить в этот мир детей.

В проход, где они стояли, вошла еще одна покупательница, беременная женщина.

Поначалу при виде огромного живота Синди просияла, но тут же стала мрачнее тучи от зависти.

Бенни схватил ее за руку и увлек в другую часть магазина.

— Держи себя в руках. Люди заметят. У тебя на лице написано, что ты хочешь ее убить.

— Я хочу.

— Помни, кто ты.

— Бесплодная, — с горечью ответила она.

— Нет. Убийца. Ты не сможешь выполнять свою работу, если лицо будет рекламным объявлением твоей профессии.

— Хорошо. Отпусти мою руку.

— Успокойся. Остынь.

— Я улыбаюсь.

— Улыбка натянутая.

Она добавила улыбке ослепительности.

— Так-то лучше, — кивнул он.

Взяв маленький розовый свитер с аппликациями-бабочками, Синди показала его Бенни.

— Милая вещица, не так ли?

— Милая, — согласился он. — Но синий был бы лучше.

— Синего я не вижу.

— Нам пора браться за работу.

— Я хочу еще немного здесь походить.

— У нас есть работа, — напомнил он ей.

— И двадцать четыре часа на ее выполнение.

— Я хочу расчленить одного из них.

— Разумеется, хочешь. Ты всегда хочешь. И мы расчленим. Но сначала я хочу найти красивый маленький кружевной костюмчик или что-то в этом роде.

С Синди что-то творилось. Она отчаянно хотела ребенка. И желание это уже начинало мешать работе.

Будь Бенни уверен, что Виктор уничтожит Синди и заменит ее на Синди Вторую, он давно доложил бы их создателю о замеченных им отклонениях от нормы. Да только боялся, что Виктор, который создал их в паре, прикажет уничтожить и самого Бенни.

Он не хотел покоиться на свалке, тогда как Бенни Второй наслаждался бы жизнью.

Если бы он был таким же, как ему подобные, если бы его раздирала ярость, £ он не мог дать ей выхода, Бенни Лавуэлл только порадовался бы смерти. Потому что только в смерти мог обрести покой.

Но ему дозволялось убивать. Он мог пытать, уродовать, расчленять. В отличие от других представителей Новой расы Бенни было ради чего жить.

— Какой славный костюмчик. — Синди вертела в руках матросский костюмчик на двухлетнего ребенка.

Бенни вздохнул.

— Хочешь его купить?

— Да.

Дома у них хватало одежды для младенцев и малышей. Если бы кто-то из Новой расы обнаружил эту коллекцию, и Синди, и ему пришлось бы искать веские оправдания.

— Ладно, — кивнул он. — Покупай, но быстро, пока нас никто не увидел, и уходим отсюда.

— После того как мы покончим с О’Коннор и Мэддисоном, сможем мы пойти домой и попытаться?

Под попытаться подразумевалось «попытаться сделать ребенка».

Их создали стерильными. У Синди было влагалище, но отсутствовала матка. Место органов репродукции занимали другие, уникальные, имеющиеся только у Новой расы.

Способностью зачать ребенка они не отличались от рояля.

Тем не менее, чтобы ублажить ее и успокоить, Бенни согласился:

— Конечно. Обязательно попытаемся.

— Мы убьем О’Коннор и Мэддисона, разрежем их на куски, как ты того хочешь, поизмываемся над ними, как ты скажешь, а потом сделаем ребеночка.

Она, конечно, свихнулась, но ему не оставалось ничего другого, как мириться с этим. Если бы он мог ее убить, то убил бы, но ему разрешалось убивать только по приказу.

— Звучит неплохо.

— Среди нам подобных мы сумеем зачать ребенка первыми.

— Мы попытаемся.

— Я буду прекрасной матерью.

— Давай купим костюмчик и уйдем отсюда.

— Может быть, у нас родится двойня.

Глава 21

Ленч Эрика съела одна, в столовой, за столом на шестнадцать персон, в окружении предметов искусства стоимостью в три миллиона долларов. Компанию ей составляли свежие цветы в антикварной вазе.

Утолив голод, она прошла на кухню, где Кристина стояла у раковины, мыла грязную посуду, оставшуюся после завтрака.

Всю еду в доме подавали на лиможском фарфоре, и Виктор не разрешал ставить такие дорогие блюда и тарелки в посудомоечную машину. Для напитков использовался хрусталь компаний «Лалик» и «Уотерфорд», который также мыли вручную.

Если на тарелке появлялась царапина, а на бокале отбивался даже самый маленький кусочек, их выкидывали. Виктор не терпел несовершенства.

Виктор признавал, что определенные машины необходимы, а без каких-то обойтись просто нельзя, но вся техника, изобретенная для облегчения труда слуг, вызывала у него антипатию. Его взгляд на работу по дому формировался совсем в другом столетии, когда низшие классы знали, как следует заботиться о нуждах тех, кто находится на более высоких ступенях социальной лестницы.

— Кристина?

— Да, миссис Гелиос?

— Не волнуйтесь. Я не собираюсь обсуждать с вами проблемы моей сексуальной жизни.

— Очень хорошо, миссис Гелиос.

— Но меня тут кое-что заинтересовало.

— Несомненно, мадам. Для вас же все внове.

— Почему Уильям отгрызал пальцы?

— Никто не может этого знать, за исключением самого Уильяма.

— Но это нерационально, — настаивала Эрика.

— Да, я тоже это заметила.

— Он же — Новый мужчина, поэтому должен быть рационален во всем.

— Такова концепция, — ответила Кристина, но с интонацией, которую Эрика не смогла истолковать.

— Он знал, что пальцы больше не отрастут. Он словно… совершал самоубийство, отгрызая одну свою часть за другой, но мы не способны на самоуничтожение.

Кристина вытирала льняным полотенцем дорогой фарфоровый чайник.

— Он бы не умер, оставшись без десяти пальцев, миссис Гелиос.

— Да, но без пальцев он не смог бы выполнять обязанности дворецкого. Должно быть, он знал, что его убьют.

— В том положении, в каком вы его увидели, миссис Гелиос, Уильям уже не мог строить таких планов.

А кроме того, как обе они знали, запрет на самоубийство подразумевал, что Новый человек не может обставить все таким образом, чтобы возникла необходимость его уничтожить.

— Вы хотите сказать… что Уильям рехнулся? — От этой мысли у Эрики внутри все похолодело. — Но такое невозможно.

— Мистер Гелиос предпочитает термин «нарушение функционирования». У Уильяма произошло нарушение функционирования.

— Звучит не столь серьезно.

— Согласна с вами.

— Но Виктор его уничтожил.

— Уничтожил, все так.

— Если бы такое случилось с кем-то из Старой расы, мы бы сказали, что он сошел с ума. Обезумел.

— Да, но мы в сравнении с ними — высшая раса, поэтому многие термины, которые применимы к ним, не могут относиться к нам. Нам требуется новый психический лексикон.

Вновь Кристина произнесла эти слова со странной интонацией, словно вкладывала в них некий смысл.

— Я… я не понимаю, — призналась Эрика.

— Еще поймете. Пожив достаточно долго.

Эрика по-прежнему хотела разобраться.

— Позвонив моему мужу, чтобы доложить о том, что Уильям отгрызает пальцы, вы сказали: «У нас тут вторая Маргарет». Что означали ваши слова?

Ополоснув тарелку, Кристина аккуратно поставила ее на сушку.

— Двумя неделями раньше Маргарет была кухаркой. Проработала здесь почти двадцать лет, как и Уильям. После… того эпизода… ее пришлось убрать. Сейчас выращивается новая Маргарет.

— Какого эпизода?

— Как-то утром она собралась печь оладьи. И вдруг начала бить себя по лицу раскаленной сковородой.

— Бить себя по лицу?

— Снова и снова, ритмично. Каждый раз, отрывая сковороду от лица, Маргарет говорила: «Время» — и наносила новый удар. А потом повторяла это слово. «Время, время, время, время…» Тем же голосом, каким Уильям говорил: «Тик-так, тик-так, тик-так».

— Как это загадочно.

— Загадочность исчезнет… когда вы поживете достаточно долго.

— Давайте по-простому, Кристина. — В голосе Эрики слышалось раздражение.

— По-простому, миссис Гелиос?

— Да, я только что вышла из резервуара сотворения… потому и такая наивная. Так просветите меня. Хорошо? Помогите мне понять.

— Но все необходимые знания вы получили методом прямой информационной загрузки. Больше вам ничего не нужно.

— Кристина, я же вам не враг.

Кристина повернулась к ней лицом и вытирала руки полотенцем.

— Я знаю, миссис Гелиос. Но вы мне и не подруга. Дружба сродни любви, а любовь опасна. Любовь отвлекает от исполнения непосредственных обязанностей, точно так же, как ненависть. Никто из Новых людей не друг и не враг себе подобным.

— Я… в моей программе такого нет.

— Это не из программы, миссис Гелиос. Это естественный результат программы. Мы все — работники одинаковой ценности. Мы все работаем на одно общее дело — покорение природы, создание идеального общества, утопии… а потом на прорыв к звездам. Наша ценность не в индивидуальных достижениях, а в результате, достигнутом нами как обществом. Разве это не правильно?

— А правильно ли?

— В отличие от нас, миссис Гелиос, вам разрешены смиренность и стыд, потому что наш создатель любит эти качества в своих женах.

Эрика почувствовала, что сейчас узнает то, чего знать ей не следовало. Но она сама, не Кристина, настояла на том, чтобы заглянуть за эту дверь.

— Эмоции — забавная штука, миссис Гелиос. Может, в конце концов, и лучше ощущать только зависть и злость, страх и ненависть, потому что чувства эти круговые. Они замкнуты сами на себе, как змея, проглотившая свой хвост. Они не ведут к чему-то еще, они держат разум далеко от надежды, а это очень важно, если надежда никогда не может реализоваться.

Потрясенная бесстрастностью голоса Кристины и пустотой ее глаз, Эрика вдруг прониклась безмерным сочувствием к домоправительнице. Протянула руку, положила ей на плечо.

— Но смиренность и стыд могут перерасти в жалость, — продолжила Кристина, — независимо от того, хочешь ты испытывать жалость или нет. Жалость — в сострадание. Сострадание — в сожаление.

И еще много во что. Вы сможете чувствовать куда больше, чем мы, миссис Гелиос. Вы сможете научиться надеяться.

На сердце Эрики легла тяжесть, причину которой она не могла понять.

— А способность надеяться — для вас это будет ужасно, миссис Гелиос, потому что судьба ваша в принципе такая же, как у нас. У вас нет свободной воли. Ваша надежда никогда не станет явью.

— Но Уильям… Как все это объясняет поведение Уильяма?

— Время, миссис Гелиос. Время, время, тик-так, тик-так, тик-так. Все эти неподвластные болезням, неуничтожимые тела, которые нам даны… как долго они могут протянуть? Что нам по этому поводу говорят?

— Порядка тысячи лет, — ответила Эрика, потому что именно это число фигурировало в информации, которую она получила методом прямой загрузки.

Кристина покачала головой.

— Безнадежность можно выдерживать… но не тысячу лет. Уильяма, Маргарет… хватило на двадцать. А потом произошло… нарушение функционирования.

Жесткое плечо домоправительницы не расслабилось под прикосновением хозяйки. Эрика убрала руку.

— А когда у вас есть способность надеяться, миссис Гелиос, но вы знаете наверняка, что надежда ваша никогда не будет реализована, не думаю, что вы сможете протянуть даже двадцать лет. Не думаю, что вы протянете и пять.

Эрика оглядела кухню. Посмотрела на мыльную воду в раковине. На тарелки и блюда на сушке. На руки Кристины. Наконец вновь встретилась с Кристиной взглядом.

— Мне очень вас жаль, — сказала она.

— Знаю, — кивнула Кристина. — Но по отношению к вам я ничего не чувствую, миссис Гелиос. И остальные тоже. А это означает, что вы… бесконечно одиноки.

Глава 22

Ресторан-бар «Другая Элла» находился в районе, который назывался Фобур Марини, и злачных мест там было не меньше, чем в свое время во Французском квартале. Принадлежал ресторан-бар женщине, которую звали Элла Фицджеральд. Не певице. Бывшей шлюхе и содержательнице публичного дома, которая не тратила попусту и удачно инвестировала заработки плоти.

Следуя инструкциям, полученным от Обри Пику, Карсон и Майкл сказали бармену, что хотят увидеться с Годо.

Какая-то старуха поставила на стойку стакан пива, развернулась на высоком стуле и сфотографировала их видеокамерой сотового телефона.

— Эй, бабуля, — раздраженно бросила ей Карсон, — я не туристическая достопримечательность.

— Пошла на хер! — ответила старуха. — Если б я знала, что где-то рядом карета с туристами, я бы пинками выгнала тебя на улицу и засунула твою голову в жопу мула.

— Если хотите увидеться с Годо, — объяснил бармен, — сначала вы должны миновать Франсину.

— Ты значишь для меня меньше, чем обед, который я выблевала вчера вечером, — заверила Карсон старуха.

А пересылая кому-то фотографию, улыбнулась Майклу. Зубы она позаимствовала у Болотного чудовища.

— Карсон, помнится, ты сказала, что утром посмотрела в зеркало и увиденное тебе решительно не понравилось.

— Теперь я чувствую себя красоткой, — ответила Карсон.

— Всю жизнь я сталкиваюсь с такими самоуверенными девицами, как ты, — сообщила Карсон Франсина, — и у всех этих сучек мозг был с горошину.

— Вот тут вы ошибаетесь, — заверил ее Майкл. — Моя подруга на спор сделала томографическое обследование мозга, и снимок показал, что размером он с грецкий орех.

Франсина вновь продемонстрировала ему в улыбке желтые обломанные зубы.

— А ты красавчик. Так и хочется тебя съесть.

— Я польщен.

— Не забывай, что случилось с ее обедом вчера вечером, — напомнила Карсон.

Франсина положила мобильник на стойку. Взяла «БлэкБерри», по которому, вероятно, получила текстовой ответ на отправленную фотографию.

— Франсина, да ты, похоже, в курсе всех достижений научно-технического прогресса.

— Зад у тебя больно хороший. — Франсина положила «БлэкБерри» на стойку, слезла с высокого стула. — Пойдем со мной, красавчик. И ты тоже, сука.

Майкл последовал за старухой, обернулся.

— Пошли, сука, это будет забавно.

Глава 23

Для того чтобы выследить детективов О’Коннор и Мэддисона и уничтожить их в наиболее подходящий момент, один из людей Виктора, Дули Сноупс, установил в двигательном отсеке их седана транспондер, запитав его от аккумулятора автомобиля. Сделал он это утром, когда седан стоял у дома О’Коннор, а она сладко спала.

Дули спроектировали не как убийцу, о чем он очень сожалел. Но согласно заложенной в него программе он прекрасно разбирался в технике и занимался главным образом установкой подслушивающих и следящих устройств.

Синди Лавуэлл проехала мимо Дули, который сидел в своем «ПТ Круизере», припаркованном на одной из улиц Фобур Марини. Лавуэллы ездили на внедорожнике, «Меркури Маунтинир», белом, с тонированными боковыми и задним стеклами. Большое багажное отделение очень даже подходило для перевозки трупов.

Синди автомобиль очень нравился, и не только из-за мощного двигателя и легкости управления. В нем хватало места для детей, которых она хотела родить.

Когда им приходилось ехать на свалку «Кроссвудс» около озера Поншатрэн, чтобы отвезти туда пару трупов, она думала о том, что намного приятнее было бы поехать туда всей семьей. И остановиться где-нибудь на пикник.

Бенни сидел рядом с нею, глядя на красную точку, которая мигала по центру уличной карты, высвеченной на дисплее спутниковой навигационной системы.

— Копы припарковались… — он поднял глаза и посмотрел на стоящие у тротуара автомобили, мимо которых они проезжали, — прямо здесь.

Синди медленно проехала мимо дешевого седана, который, похоже, эксплуатировали и в хвост и в гриву. И техническим оснащением люди Виктора намного превосходили слуг закона.

Она припарковалась в самом конце квартала у бордюра, выкрашенного в красный цвет. Водительское удостоверение Бенни было выписано на имя доктора Бенжамина Лавуэлла, а на пластинах с номерными знаками стояли буквы MD. С консоли между сиденьями Бенни взял табличку с надписью «ВРАЧ НА ВЫЗОВЕ» и повесил на зеркало заднего обзора.

Выслеживая жертву, профессиональные киллеры предпочитали не иметь проблем с парковкой. Да и на трассе, если копы видели мчащийся автомобиль с буквами MD на пластинах с номерными знаками, зачастую предполагали, что водитель торопится в больницу.

Виктор не любил тратить деньги на штрафы за неправильную парковку и нарушение скоростного режима.

К тому времени, когда они миновали седан и подошли к «ПТ Круизеру», Дули вылез из кабины, высокий, длинноногий, с длинным, тощим лицом.

— Они зашли в «Другую Эллу», — Дули указал на ресторан на противоположной стороне улицы. — Минут пять тому назад. Вы сегодня уже кого-нибудь убили?

— Еще нет, — ответил Бенни.

— А вчера кого-нибудь убили?

— Три дня тому назад, — ответила Синди.

— Скольких?

— Троих, — ответил Бенни. — Их дубли уже изготовили.

Глаза Дули потемнели от зависти.

— Если бы я мог убить кого-нибудь из них. Я бы с удовольствием убил их всех.

— Это не твоя работа, — ответил Бенни.

— Пока не твоя. — Синди имела в виду грядущий день, когда Новых людей станет достаточно много, чтобы они смогли перевести войну в открытую фазу и устроить величайшее побоище в истории человечества, уничтожив всю Старую расу.

— Это так тяжело — видеть, что они вокруг тебя живут как хотят, делают что заблагорассудится, — пожаловался Дули.

Молодая пара прошла мимо, с двумя маленькими детьми, мальчиком и девочкой.

Синди проводила их взглядом. Ей хотелось убить родителей здесь и сейчас, прямо на тротуаре, и забрать детей.

— Расслабься, — бросил ей Бенни.

— Не волнуйся. Нового инцидента не будет, — заверила его Синди.

— Это хорошо.

— Какого инцидента? — спросил Дули.

— Ты можешь ехать. — Отвечать Бенни не стал. — Теперь мы справимся сами.

Глава 24

Время от времени чмокая и облизывая губы, Франсина провела Карсон и Майкла через ресторан, через кухню в кладовую, по крутой лестнице на второй этаж.

Там они попали в короткий коридор, упирающийся в синюю дверь. Франсина нажала на кнопку звонка, но звона они не услышали.

— Не делай это забесплатно, — посоветовала Франсина Майклу. — Многие женщины будут счастливы озолотить тебя.

Она посмотрела на Карсон и неодобрительно фыркнула.

— А от этой держись подальше. Она заморозит тебе яйца почище жидкого азота.

Потом оставила их в коридоре и начала неуклюже спускаться по лестнице.

— Ты можешь ее столкнуть, — сказал Майкл Карсон, — но, думаю, это неправильно.

— Знаешь, будь тут Лулана, даже она согласилась бы, что Иисус ничего не имел бы против.

Синюю дверь открыл персонаж из «Звездных войн»: квадратный, как Р2Д2, лысый, как Йода, уродливый, как Джабба.

— Обри поручился за вас своей кровью, — сказал он детективам, — поэтому я не буду отнимать у вас ни те игрушки, что вы носите под левой рукой, ни тот короткоствольный револьверчик, который прицеплен к ремню повыше твоего зада, мисси.

— И тебе доброго дня, — ответил Майкл.

— Сейчас вы пойдете за мной, как утята за своей мамкой, потому что, если шагнете не в ту сторону, умрете шесть раз.

В комнате за синей дверью всю обстановку составляли два стула с прямой спинкой.

На одном сидел бритоголовый горилла в черных брюках, белой рубашке из «шамбре», подтяжках и шляпе-пирожке. На полу рядом с ним лежала книга в обложке (один из романов о Гарри Поттере), которую он, похоже, отложил в сторону после того, как Франсина позвонила в дверь.

На коленях горилла держал полуавтоматический помповик двенадцатого калибра. В них вроде бы и не целился, но превратил бы их животы в решето, прежде чем они успели бы достать пистолеты, а потом, еще до того, как их тела упали бы на пол, пустил по заряду дроби в лицо.

Гуськом Карсон и Майкл проследовали за своим квадратным вожаком в другую комнату, устланную потрескавшимся желтым линолеумом, с серыми стенами и двумя столами для покера.

За ближайшим сидели трое мужчин, женщина и азиат-трансвестит.

Ситуация явно требовала хорошей шутки, но Майкл никак не мог сформулировать начальную фразу.

Двое из игроков пили колу, двое — «Доктор Пеппер», а около трансвестита стоял стакан и бутылка с анисовым ликером.

Никто из игроков не проявил ни малейшего интереса к Карсон и Майклу. Ни женщина, ни трансвестит не подмигнули ему.

В центре стола лежали покерные фишки. Если зеленые стоили пятьдесят долларов, а черные — сотню, банк составлял порядка восьмидесяти тысяч.

У окна стоял еще один бритоголовый горилла. Пистолет он из кобуры не достал, но держал руку на рукоятке, пока Карсон и Майкл проходили мимо его поста.

Третья дверь привела их в обшарпанный конференц-зал, провонявший табачным дымом. Двенадцать стульев стояли вокруг исцарапанного стола, на котором Майкл насчитал четырнадцать пепельниц.

Во главе стола сидел усатый мужчина с веселым лицом и яркими синими глазами. И в шляпе, натянутой по самые уши.

При их приближении он поднялся. Детективы увидели, что брюки он подтягивает выше талии и заканчиваются они между пупком и ребрами.

— Мистер Годо, хотя от них так и прет запахом правоверных, — доложил вожак, — это те самые люди, за которых поручился Обри, так что не бросайте в меня камнями, если они чем-то вам не понравятся.

Справа от мужчины в шляпе и чуть позади стоял Большая Нога в костюме из тонкой шерсти. В сравнении с ним гориллы, которых они видели ранее, тянули разве что на шимпанзе.

На лице Большой Ноги читалось: если они дадут хоть малейший повод, он не только убьет их, но и съест.

Годо, со своей стороны, встретил Карсон и Майкла, как гостеприимный хозяин. Протянул правую руку со словами:

— Любой друг Обри и мой друг, особенно если он приходит с наличными.

Майкл пожал протянутую руку.

— Мы ожидали, что нам придется ждать приглашения к вам, мистер Годо, но все получилось наоборот. Надеюсь, мы не опоздали.

— Приехали минута в минуту, — заверил его Годо. — И кто эта очаровательная дама?

— Очаровательная дама — та самая, у кого наличные, — ответила Карсон.

— От этого вы стали еще прекраснее, — улыбнулся ей Годо.

И пока Карсон вытаскивала из карманов куртки две толстые пачки сотенных, Годо поднял с пола один из двух чемоданов, которые стояли на полу рядом с его стулом, и положил на стол.

В руках Большой Ноги оружия не появилось.

Годо открыл чемодан, и они увидели два помповика «городской снайпер», каждый со специальным ремнем, чтобы носить на плече и стрелять от бедра. Стволы укоротили до четырнадцати дюймов. Тут же лежали и четыре коробки с патронами, с пулями, а не с дробью, какими обычно стреляли из «городского снайпера».

— С вами приятно иметь дело, мистер Годо, — сказала Карсон.

— Мама хотела сына-священника, а папа, упокой Господь его душу, видел меня сварщиком, каким был сам. Но я отказался быть всего лишь бедным каджуном, нашел свой путь, и вот я здесь.

Второй чемодан размером был поменьше первого. В нем лежали два пистолета «дезерт игл» под патроны калибра «ноль пять магнум», коробки с патронами, как и заказывали, и две пустые дополнительные обоймы для каждого пистолета.

— Вы уверены, что справитесь с отдачей этого монстра? — спросил Годо.

— Нет, сэр, — ответил Майкл, который с опаской относился к стрелковому оружию больших калибров. — Я боюсь, что после выстрела могу удариться задом о землю.

Годо улыбнулся.

— Меня тревожит дама, сынок, а не твой отшибленный зад.

— У «игл» отдача не такая уж сильная, как вы можете подумать, — ответила Карсон. — Я его в руках удержу. С тридцати футов всажу все девять пуль из обоймы между вашим пахом и шеей, ни одна не попадет выше и не уйдет в сторону.

Последняя фраза заставила Большую Ногу шагнуть вперед и зарычать.

— Расслабься, — остановил Годо своего телохранителя. Она не угрожает. Просто хвалится.

— Деньги пересчитывать не будете? — спросила Карсон, закрывая чемодан с пистолетами.

— Таких крутых, как вы, я давно уже не встречал, но в вас что-то есть от святой. И я буду крайне изумлен, если окажется, что вы обманули меня на цент.

Карсон не смогла подавить улыбку.

— Все на месте, до последнего доллара.

— Мистер Годо, я рад, что судьба свела нас с вами, — поддержал напарницу Майкл. — Так хорошо иметь дело с настоящими людьми.

— Приятно слышать такие сердечные слова, очень приятно, и я вижу, что они искренние, идут от души.

— Совершенно верно, — кивнул Майкл. — Именно от души.

Глава 25

Рэндол Шестой стоит в чулане на первом этаже, где расположен обогревательный котел, слушает Билли Джоэля, который поет этажом выше.

Чулан размером примерно шесть на семь футов. Крошечного огонька газового фитиля и света, который просачивается в щель под дверью, вполне хватает Рэндолу, чтобы все видеть.

Наконец-то он в доме улыбающегося аутиста, Арни О’Коннора. Секрет счастья совсем близко.

Он ждет в густом сумраке, пока одна песня не сменится другой. Наслаждается своим триумфом. Привыкает к новому окружению. Планирует следующий шаг.

При этом он и боится. Рэндол Шестой никогда раньше не был в настоящем доме. До позапрошлой ночи он жил исключительно в «Руках милосердия». Потом провел день, прячась в большом контейнере для мусора. Но контейнер для мусора — это не дом.

За дверью чулана находится место, которое чуждо ему точно так же, как и любая планета в другой галактике.

Ему нравится знакомое. Новое пугает. Он терпеть не может перемен.

Как только он откроет эту дверь и шагнет за порог, все вокруг него станет новым и странным.

Все будет другим.

Стоя в чулане, дрожа всем телом, Рэндол наполовину убеждает себя, что его комната в «Руках милосердия» и даже проводимые над ним мучительные эксперименты могут оказаться предпочтительнее того, что лежит впереди.

Тем не менее через три песни он открывает дверь и смотрит в пространство, которое находится за ней. Оба его сердца гулко стучат.

Солнечный свет, пройдя через матовое стекло, растекается по двум машинам, которые Рэндол узнает: видел в рекламных объявлениях и в Интернете. Одна стирает одежду, вторая — сушит.

Из шкафчика над машинами до него доносится запах отбеливателя и стирального порошка.

Перед ним комната-прачечная. Комната-прачечная. В этот момент он думает, что именно она в наибольшей степени символизирует такую влекущую обыденность повседневной жизни.

Более всего Рэндолу хочется вести повседневную жизнь. Он не хочет (и не может) быть Старым человеком, но ему хочется жить, как живут они, без пытки, которая не прекращается ни на секунду, со своим маленьким кусочком счастья.

Впечатлений, полученных от вида комнаты-прачечной, более чем достаточно. Он закрывает дверь и застывает в чулане, довольный собой.

Вновь прокручивает в памяти впервые увиденные белые эмалированные поверхности стиральной машины и сушилки, стоящую рядом большую пластиковую корзину для белья, в которой лежало лишь несколько грязных вещей.

В комнате-прачечной пол выложен виниловыми плитками, как в большинстве комнат и коридоров «Рук милосердия». Он этого не ожидал. Он думал, что в доме другим будет все. Другим, совершенно не похожим на привычное ему.

Виниловые плитки в «Руках милосердия» серые, с зелеными и розовыми крапинками. В комнате-прачечной они желтые. Плитки эти вроде бы разные, но в то же время похожие.

Когда музыка на втором этаже еще несколько раз изменяется, Рэндол уже злится на собственную нерешительность. Взгляд, брошенный в комнату-прачечную О’Коннор, в конце концов, не такое уж героическое достижение.

Он обманывает себя. Сдается на милость агорафобии, аутистскому желанию свести к минимуму поток информации, поступающей от органов чувств.

Если он будет продвигаться вперед с такой скоростью, то ему понадобится шесть месяцев, чтобы добраться до второго этажа и найти Арни.

Столь долгое время он не может жить под домом. Хотя бы потому, что уже голоден. Его превосходное тело — это машина, которая потребляет много топлива.

Рэндол может есть ту же пищу, что пауки, мыши, земляные черви и змеи, если они водятся под домом. Может есть и их самих. Однако, если исходить из того, что он видел за долгие часы, проведенные там, еды, которую он сможет найти на том маленьком клочке влажной земли, не хватит, чтобы прокормиться.

Он вновь открывает дверь.

Прекрасная комната-прачечная. И она его ждет.

Рэндол Шестой выходит из чулана, где стоит обогревательный котел. Осторожно закрывает за собой дверь. Он в восторге.

Никогда прежде он не ходил по желтым виниловым плиткам. Но они практически не отличаются от серых в зеленую и розовую крапинку. При контакте с подошвами его ботинок так же едва слышно поскрипывают.

Дверь между комнатой-прачечной и кухней открыта.

Рэндол Шестой останавливается на этом новом пороге, замирает от еще большего восторга. Кухня именно такая, как он и ожидал. Уютная, очаровательная. Она так и тянет его к себе. Но он понимает, что должен продвигаться с осторожностью, готовый ретироваться, если услышит, что к кухне приближается кто-то из живущих в доме.

Рэндол ни с кем не хочет встречаться, пока не нашел Арни и не вырвал у него секрет счастья. Он не знает, чем может закончиться такая встреча, но подозревает, что последствия могут быть неприятными.

Хотя его создали аутистом для проведения каких-то экспериментов Отца, то есть он отличается от других Новых людей, программа у него в значительной мере та же самая. К примеру, он не способен на самоубийство.

И убивать ему разрешено только по приказу Отца. И при самозащите.

Проблема в том, что из-за своего аутизма Рэндол всего боится. Чувствует угрозу, даже когда на самом деле ему ничего не грозит.

Прячась в большом контейнере для мусора, он убил бездомного, который заглянул в контейнер в поисках банок из-под пива или прохладительных напитков.

Бродяга не собирался причинить ему вред, собственно, и не мог его причинить, однако Рэндол затащил его в контейнер, сломал шею и закопал под мешками с мусором.

Учитывая, что простая новизна пугает его, малейшее изменение наполняет страхом, любая встреча с незнакомцем приведет к тому, что он опять решит, будто на него нападают, и примется защищаться. Моральный аспект его нисколько не волнует. Все они — Старая раса и рано или поздно должны умереть.

Проблема в том, что бродяга, которому сломали шею в темном проулке, внимания не привлечет, а вот шум, вызванный убийством кого-нибудь из проживающих в доме, может выдать его присутствие другим людям, которые здесь живут, или даже соседям.

Тем не менее, потому что он голоден и потому что в холодильнике наверняка есть что-то повкуснее пауков и земляных червей, Рэндол Шестой переходит из комнаты-прачечной в кухню.

Глава 26

Неся в левой руке по чемодану с оружием, Карсон и Майкл вышли из «Другой Эллы».

Будучи дочерью детектива, который, по мнению руководства, свернул на кривую дорожку, Карсон верила, что другие копы наблюдают за ней более пристально, чем за кем-то еще. Она это понимала, негодовала по этому поводу… но отдавала себе отчет, что, возможно, истинная причина этих подозрений — лишь ее слишком богатое воображение.

Тем не менее, направляясь к седану без полицейских знаков отличия, закончив все дела с хамкой Франсиной и обходительным Годо, она нисколько бы не удивилась, если бы путь ей преградили сотрудники внутренней службы безопасности, объявив, что она арестована.

Каждый пешеход, похоже, подозрительно поглядывал на чемоданы, которые несли она и Майкл. Двое мужчин и женщина, стоявшие на противоположной стороне улицы, просто не спускали с них глаз.

Почему кто-то выходит из ресторана с чемоданами? Если люди что-то заказывают навынос, то чемоданами еду с собой не таскают.

Они положили чемоданы в багажник седана, и Карсон тронула автомобиль с места. Они покинули Фобур Марини, въехали во Французский квартал. Никто и не думал их арестовывать.

— Куда теперь? — спросил Майкл.

— Покружим.

— Круто.

— Мы должны все обдумать.

— Обдумать что?

— Цвет любви, звук аплодисментов. Как ты думаешь, что нам нужно обдумать?

— Нет у меня настроения думать, — ответил Майкл. — Раздумья приведут к тому, что нас убьют.

— Как мы доберемся до Виктора Франкенштейна?

— Гелиоса.

— Франкенштейн, Гелиос… это тот же Виктор. Как мы доберемся до Виктора?

— Может, я суеверный, но мне хотелось бы, чтобы у Виктора было другое имя.

— Почему?

— Виктор — это тот, кто побеждает своего врага. «Виктор» — означает «победитель».

— Помнишь парня, которого мы арестовали в прошлом году за двойное убийство в антикварном магазине на Ройял?

— Конечно. У него было три яйца.

— При чем тут яйца? — нетерпеливо спросила Карсон. — Мы узнали об этом только по результатам медицинского осмотра в тюрьме, куда его доставили после ареста и предъявления предварительного обвинения.

— Яйца тут ни при чем, — признал он. — Просто такие мелочи врезаются в память.

— Я хотела сказать, что звали его Чемп Чемпион, но он все равно остался неудачником.

— Его настоящее имя — Ширли Чемпион, и это все объясняет.

— Он официально поменял имя и стал Чемпом.

— Кэри Грант родился Арчи Личем. Значение имеет только имя, которое дают при рождении.

— Сейчас я сверну к тротуару, ты опустишь стекло и спросишь любого пешехода, видел ли он хоть один фильм Арчи Лича. Вот ты и увидишь, насколько важно имя, которое дают при рождении.

— Мерилин Монро на самом деле Норма Джин Мортенсон, — напомнил Майкл, — вот почему она и умерла молодой от передозы.

— Это один из тех моментов, когда ты решил стать невыносимым?

— Я знаю, обычно это по твоей части. А как насчет Джоан Кроуфорд? Она родилась Люсиль Лесюэр. Этим и объясняется ее привычка бить детей проволочной вешалкой для пальто.

— Кэри Грант никого не бил вешалкой для пальто и прожил фантастическую жизнь.

— Да, но он был величайшим актером в истории кинематографа. Эти правила к нему неприменимы. Виктор и Франкенштейн — очень сильные имя и фамилия, и он родился с обеими. И что бы ты ни сказала, я чувствовал бы себя более комфортно, если бы мать назвала его Нэнси.

* * *

— Что они делают? — нетерпеливо спросила Синди, вновь бросив короткий взгляд на карту города, высвеченную на дисплее.

Бенни давно уже не отрывал глаз от дисплея, потому что Синди сидела за рулем.

— Она поворачивает на каждом перекрестке, всегда в разные стороны, движется зигзагом, как слепая крыса в лабиринте.

— Может, они знают, что мы у них на хвосте?

— Они не могут этого знать. Они не могут нас видеть.

Поскольку Лавуэллы ориентировались на сигнал транспондера, который Дули установил под капотом седана, они могли обойтись без визуального контакта. Так что преследовали детективов, держась в нескольких кварталах от них, но ехали по параллельным улицам.

— Я знаю, в каком она состоянии.

— В смысле?

— Она — как слепая крыса в лабиринте.

— Я не говорил, что она в таком состоянии. Я вообще не знаю, в каком она состоянии. Я говорил только о том, как она ведет машину.

— Большую часть времени я тоже напоминаю себе слепую крысу в лабиринте. И она бездетная, как и я.

— Кто?

— Детектив О’Коннор. Она уже могла нарожать полдюжины детей, но не родила ни одного. Она бесплодна.

— Ты не можешь знать, что она бесплодна.

— Я знаю.

— Может, она просто не хочет детей.

— Она женщина. Она хочет.

— Она снова повернула, на этот раз налево.

— Видишь?

— Что я должен видеть?

— Она бесплодна.

— Она бесплодна, потому что повернула налево?

— Как слепая крыса в лабиринте, — очень серьезно ответила Синди.

* * *

При выезде на Шартр-стрит Карсон повернула направо, проехала мимо Наполеон-Хауз.

— Подобраться к Виктору в «Биовижн» не удастся. Слишком много людей, слишком много свидетелей, возможно, не все они — созданные им люди.

— Мы можем расстрелять его в автомобиле, на подъезде или при выезде.

— На городской улице? Если мы и выживем после этого, я не хочу провести остаток дней в тюрьме со всеми твоими бывшими подружками.

— Мы изучим его маршрут и найдем тихое место, где свидетелей не будет.

— У нас нет времени на изучение его маршрута, — напомнила Карсон. — На нас тоже охотятся. И мы оба это знаем.

— Секретная лаборатория, о которой мы говорили раньше. Место, где он… их создает.

— У нас нет времени, чтобы найти это место. А кроме того, оно охраняется лучше, чем Форт-Нокс.

— Надежность охраны Форт-Нокс, возможно, сильно преувеличена. Плохиши поняли это еще в «Голдфингере».

— Мы не плохиши, и это не кино. Лучше всего разобраться с ним в его доме.

— Это особняк. Там много слуг.

— Нам придется пройти сквозь них, прямо к нему, и быстро.

— Мы не спецназ.

— Мы и не парковый патруль.

— А если кто-то из слуг такие же люди, как мы? — обеспокоился Майкл.

— Таких там не будет. В его доме наверняка нет ни одного настоящего человека. Такой может случайно увидеть или услышать лишнее. Нет, все его слуги должны принадлежать к Новой расе.

— У нас не может быть стопроцентной уверенности.

На Декатур-стрит, рядом с Джексон-сквер, где стояли кареты, на которых туристов возили по Французскому кварталу, один из обычно спокойных мулов вдруг покинул свое место у тротуара. Возница и полицейский бросились за мулом, который бегал по кругу, таща за собой карету и блокируя движение транспорта.

— Может, старушка Франсина засунула ему в зад чью-то голову, — предположил Майкл.

— Значит, разбираемся с Виктором в его доме в Садовом районе, — подвела черту Карсон.

— Может, имеет смысл уехать из Нового Орлеана. Укрыться в каком-нибудь месте, где он не сможет нас найти, и там более тщательно разработать операцию.

— Да. Подумать в спокойной обстановке. Неделю. А то и две. Может, вообще не возвращаться в Новый Орлеан?

— Не самый плохой вариант.

— Для триумфа зла нужно только одно…

— …чтобы хорошие люди ничего не делали, — закончил за нее Майкл. — Да, где-то я это уже слышал.

— Я думаю, это сказал Тигер, но, возможно, Пух.

Возница ухватился за уздечку. Мул успокоился, и его отвели к тротуару. Автомобили двинулись дальше.

— Он знает, что мы нацелились на него. Даже если мы уедем из города, Виктор не успокоится, пока не найдет нас, Майкл. Мы постоянно будем в бегах.

— Звучит романтично, — ответил он.

— Давай без этого, — предупредила Карсон. — Розарий Обри был не самым удачным местом, а это еще хуже.

— А вообще для этого будет место?

Какое-то время они ехали молча. Она повернула направо на следующем перекрестке и только тогда заговорила:

— Возможно. Но только если мы сможем уничтожить Гелиоса до того, как его люди вырвут нам кишки и бросят в Миссисипи.

— Умеешь ты вдохновить мужчину на подвиги.

— А теперь заткнись. Заткнись, и все. Хватит об этом. Если мы начнем вздыхать друг о друге, то не сможем сосредоточиться на деле. А если такое случится, можно считать, что мы мертвы.

— Жаль, что остальной мир не может увидеть твою нежную сторону.

— Я серьезно, Майкл. Не хочу говорить о тебе и обо мне. Мы должны выиграть войну.

— Ладно. Хорошо. Я тебя слышу. Я заткнулся. — Он вздохнул. — У Чемпа Чемпиона три яйца, а я скоро останусь без единого. Они просто усохнут.

— Майкл, — предупредила она.

Он вновь вздохнул и больше ничего не сказал.

Еще через пару кварталов она искоса глянула на него. Такой красавчик. И он это знал.

— Мы должны найти тихое местечко, чтобы осмотреть наше новое оружие и зарядить его и дополнительные обоймы.

— Городской парк, — предложил Майкл. — Поедем по служебной дороге в то место, где два года тому назад мы нашли мертвого бухгалтера.

— Голову парня, которого задушили четками?

— Нет, нет. То был архитектор. Я говорю о парне в ковбойском костюме.

— Ах да, в ковбойском костюме из черной кожи.

— Темно-синей, — поправил ее Майкл.

— Не буду спорить, раз ты так говоришь. В моде ты разбираешься лучше. Тело лежало на обочине служебной дороги.

— Я говорю про то место, где мы нашли не тело, а голову, — уточнил Майкл.

— Мы прошли сосновую рощу.

— А потом мимо нескольких дубов.

— И попали на поляну. Я помню. Действительно подходящее местечко.

— И очень славное. Вдали от троп, по которым бегают трусцой. Там нам никто не помешает.

— Киллер тоже не хотел, чтобы ему мешали.

— Совершенно верно.

— Сколько у нас ушло времени, чтобы выследить его… Четыре недели?

— Чуть больше пяти.

— Ты так классно его подстрелил.

— Рикошет от лезвия его топора, — улыбнулся Майкл.

— Жаль только, что я стояла слишком близко.

— А что, не удалось отчистить мозги?

— Когда я сказала в химчистке, от чего пятна, они и браться не стали. А пиджак был совсем новый.

— Не моя вина. Такой рикошет — Божья работа.

Карсон расслабилась. Так-то лучше. Не то что отвлекающий от дела, нервирующий романтический разговор.

Глава 27

В секционном зале (белый кафель пола и стен, стол из нержавеющей стали) Виктор, препарируя тело детектива Джонатана Харкера, обнаружил исчезновение пятидесяти фунтов плоти.

Из дыры в торсе свисала грубо оборванная пуповина. Судя по разорванным брюшине и груди, какое-то неизвестное живое существо (назовем его паразитом) сформировалось в теле Харкера, достигло уровня развития, при котором могло существовать независимо от хозяина, и вырвалось наружу, убив при этом Харкера.

Такая версия не могла не вызвать тревоги.

Рипли, который фиксировал на видеокамеру все вскрытия, увиденное просто потрясло.

— Мистер Гелиос, сэр, он родил.

— Это нельзя назвать родами. — В голосе Гелиоса слышалось нескрываемое раздражение.

— Мы не способны к репродукции. — По тону Рипли чувствовалось: сама мысль о том, что Харкер дал кому-то жизнь, — чистое святотатство.

— Это не репродукция, — ответил Виктор. — Это злокачественная опухоль.

— Но, сэр… самодостаточная, мобильная опухоль?

— Я хотел сказать, мутация, — нетерпеливо объяснил Виктор.

В резервуаре сотворения Рипли получил всю информацию по физиологии как Старой, так и Новой расы. Он мог понять эти биологические нюансы.

— Паразитный симбионт спонтанно развился в плоти Харкера, а когда смог существовать самостоятельно… отделился.

Рипли остановил видеосъемку и вытаращился на Виктора, его лицо побледнело. Кустистые брови придавали его лицу выражение изумленности.

Виктор уже не мог вспомнить, почему он решил создать Рипли с такими кустистыми бровями. Теперь они выглядели абсурдно.

— Мистер Гелиос, сэр, вы уж меня простите, но именно этого вы и хотели, возникновения симбионта, который, мутируя, отделился бы от Харкера? Сэр, но для чего?

— Нет, Рипли, разумеется, я этого не планировал. Есть у Старой расы полезная поговорка: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

— Сэр, простите меня, но вы — конструктор нашей плоти, наш создатель, господин. Как могло произойти с нашей плотью что-то такое, чего вы не понимаете… или не смогли предвидеть?

Теперь уже изумленным выражением лица дело не ограничивалось. Рипли определенно упрекал его.

А Виктор упреков не любил.

— Наука продвигается вперед большими шагами, но иногда делает пару шажочков назад.

— Назад? — Получивший образование в резервуаре сотворения Рипли иной раз с трудом соотносил свои ожидания и реальность. — Наука в общем да, сэр, она иногда движется не в том направлении. Но не вы. Не вы, не Новая раса.

— Главное — помнить, что шаги вперед гораздо шире, чем шажочки назад, и их существенно больше.

— Но это огромный шаг назад, сэр. Я хочу сказать… наша плоть… выходит из-под контроля, не так ли?

— Твоя плоть не выходит из-под контроля, Рипли. Откуда в тебе такое мелодраматическое отношение к случившемуся? Ты падаешь в моих глазах.

— Извините, сэр. Дело в том, что пока я ничего не понимаю. Я уверен: когда хорошенько об этом подумаю, то смогу разделить ваше хладнокровие в этом вопросе.

— Харкер не предвестник грядущего. Он — аномалия. Он — уникальный случай. Таких мутаций больше не будет.

Возможно, паразит не просто кормился внутренностями Харкера, но встроил два его сердца в себя, вместе с легкими и другими внутренними органами, сначала делил их с Харкером, а потом забрал с собой. Ни сердец, ни всего остального Виктор в трупе не нашел.

Согласно Джеку Роджерсу (настоящему судебно-медицинскому эксперту, уже мертвому и замененному дублем) детективы О’Коннор и Мэддисон сообщили ему о каком-то существе, напоминающем тролля, которое вылезло из Харкера, как бабочка из кокона. Они также видели, что оно нырнуло в люк ливневой канализации.

К тому времени, когда Виктор закончил вскрытие Харкера и подготовил образцы тканей для дальнейших исследований, настроение у него заметно ухудшилось.

А после того как они запаковали останки Харкера для отправки на свалку «Кроссвудс», Рипли неожиданно спросил:

— Где теперь тот второй Харкер, что отделился от первого, мистер Гелиос?

— Его унесло в ливневую канализацию. Он мертв.

— Откуда вы знаете, что он мертв?

— Знаю, — жестко ответил Виктор.

Они повернулись к Уильяму, дворецкому, труп которого ждал на втором столе для вскрытия.

Виктор не сомневался, что причины, по которым Уильям отгрызал пальцы, чисто психологические, но тем не менее вскрыл брюшину и проверил органы, чтобы убедиться, что там не начал формироваться тот же паразит, что и у Харкера. Никаких свидетельств мутации не нашел.

Специальной пилой собственной конструкции (с алмазным лезвием, обычные пилы кости Нового человека не брали) Виктор вскрыл череп Уильяма, вытащил мозг, поместил в раствор формалина для сохранения и последующего изучения.

Случившееся с Уильямом не произвело на Рипли никакого впечатления. С подобным он уже сталкивался.

Виктор создавал идеальное существо с идеальным разумом, но контакты со Старой расой иной раз наносили рожденным из резервуаров сотворения непоправимый урон.

И проблема эта не имела разрешения до тех пор, пока Старая раса оставалась на поверхности земли со своим социальным порядком и моралью. А вот после Последней войны, когда уничтоженная Старая раса перестала бы разлагать Новых людей, все они сотни и тысячи лет сохраняли бы идеальное здоровье, как физическое, так и психическое.

— Мистер Гелиос, сэр, — обратился Рипли к Виктору после завершения вскрытия Уильяма, — вы меня извините, но у меня из головы не выходит эта мысль. Может ли произошедшее с Харкером случиться со мной?

— Нет, я же сказал тебе, это аномалия.

— Но, сэр, еще раз прошу извинить за настойчивость… если вы не ожидали, что такое может случиться в первый раз, откуда у вас уверенность в том, что больше это не повторится?

Виктор стянул с себя латексные перчатки.

— Черт побери, Рипли, перестань это делать своими бровями.

— Моими бровями, сэр?

— Ты знаешь, о чем я. Приберись здесь.

— Сэр, возможно ли, что сознание Харкера, его разум как-то передались тому существу, что вырвалось из него?

Снимая халат, Виктор направился к двери секционного зала.

— Нет. Это была паразитическая мутация, и наиболее вероятно, что разума у этого паразита не больше, чем у зверя.

— Но, сэр, если этот тролль обладает разумом Харкера и теперь живет в ливневой канализации, тогда он свободен?

Слово «свободен» остановило Виктора. Он повернулся и грозно глянул на Рипли.

Едва Рипли осознал свою ошибку, брови его спустились со лба вниз и чуть ли не наползли на глаза.

— Я не хотел сказать, что случившееся с Харкером может показаться кому-то желанным.

— Не хотел, Рипли?

— Нет, сэр, не хотел. Случившееся с ним — это кошмар.

Виктор не сводил с него глаз. Рипли более не решался произнести ни слова.

Долгую паузу нарушил Виктор:

— Помимо этих идиотских бровей, ты начинаешь волноваться по малейшему поводу. Это раздражает.

Глава 28

Осторожно продвигаясь по кухне, пребывая в телячьем восторге, Рэндол Шестой представляет себе, что те же чувства испытывает и набожный монах, преклоняющий колени перед алтарем.

Впервые в жизни Рэндол дома. Да, он жил в «Руках милосердия», но это был не дом. Это было место проживания. Оно не вызывало у него никаких эмоций.

Для Старой расы дом — центр существования. Дом — лучшее убежище (и последний рубеж обороны) от разочарований и ужасов жизни.

Сердце дома — кухня. Он знает, что это правда, читал об этом в журнале о внутренней отделке дома и в другом, об освещении на кухне.

Кроме того, Марта Стюарт сказала, что это правда, а она, судя по мнению представителей Старой расы, в таких вопросах высший авторитет.

Когда в дом приходят гости, близкие друзья и соседи — часто располагаются на кухне. Самые счастливые семейные воспоминания связаны с кухней. Философы Старой расы частенько рассуждали о притягательности семейного очага, а очаг, образно говоря, опять же на кухне.

Жалюзи наполовину прикрыты. Лучи предвечернего солнца, прежде чем добраться до жалюзи, фильтруются кронами дубов. Но Рэндол все хорошо видит.

Он открывает дверцы полок и столиков, находит блюда, чашки, соусницы, стаканы. В ящиках лежат сложенные кухонные полотенца, столовые приборы, ножи, всякие приспособления для готовки.

Обычно такое количество нового вызывало у Рэндола панику. Частенько в аналогичных ситуациях он был вынужден отходить в угол и поворачиваться спиной к миру, чтобы пережить шок от столь мощного информационного потока, поступающего от органов чувств.

По какой-то причине множество новых впечатлений, которые он получает на кухне, не вгоняет его в панику. Наоборот, он очарован…

Возможно, причина в том, что он наконец-то дома. Дом человека — его крепость. Святилище. Неотъемлемая часть личности, говорит Марта. Дом — самое безопасное место.

Он — в сердце дома, в самой безопасной комнате самого безопасного места, где рождается так много воспоминаний, где каждый день наполнен теплом и смехом.

Рэндол Шестой никогда не смеялся. Улыбался только однажды. Он добрался до дома О’Коннор, укрылся от грозы в пространстве под домом, расположился в темноте, среди пауков, понял, что уж теперь-то до Арни рукой подать, вот тогда и улыбнулся.

Когда Рэндол открывает дверь кладовой, его поражает разнообразие и качество консервированной еды на полках. Он и представить себе не мог, что такое возможно.

В «Руках милосердия» еду ему приносили в комнату. Меню планировали другие. Выбора в еде у него не было. Настоять он мог только на ее цвете.

Здесь же у него разбегаются глаза. Он видит шесть разных консервированных супов.

Когда отворачивается от кладовой и открывает дверцу верхней секции холодильника, ноги его начинают дрожать, а колени подгибаться. Среди прочего он видит в морозильной камере три квартовых контейнера мороженого.

Рэндол Шестой любит мороженое. Ему никогда не давали наесться мороженым вволю.

Но радостное волнение тут же сменяется горьким разочарованием, потому что ванильного мороженого как раз и нет. Есть шоколадно-миндальное. Есть шоколадно-мятное. Есть клубнично-банановое.

Рэндол ел только белую и зеленую пищу. Главным образом белую. Ограничение цвета в еде — защита от хаоса, свидетельство аутизма. Молоко, куриные грудки, индейка, картофель, попкорн (без масла, потому что с маслом он становился слишком желтым), очищенные яблоки, очищенные груши… Он ел зеленые овощи: салат, сельдерей, фасоль, и зеленые фрукты, скажем, виноград.

Те питательные вещества, которые не входили в бело-зеленую диету, он добирал в виде белых капсул витаминов и минералов.

Из всех сортов мороженого он ел только ванильное. Он знал, что другие сорта существуют, но находил их отталкивающими из-за цвета.

А вот в доме О’Коннор ванильного мороженого не держали.

На мгновение он остро чувствует свое поражение, балансирует на грани отчаяния.

Ему хочется есть, он просто умирает от голода, а экспериментировать его никогда не тянуло. Но, к своему изумлению, он достает из морозильной камеры контейнер с шоколадно-мятным мороженым.

Никогда раньше он не ел ничего коричневого. Он выбирает шоколадно-мятное мороженое, а не шоколадно-миндальное, потому что предполагает, что в первом будут вкрапления зеленого, которые хоть как-то примирят его с коричневым.

Он достает ложку из ящика, где лежат столовые приборы, переносит контейнер с мороженым на кухонный стол. Садится, дрожа от страха.

Коричневая еда. Он может не выжить.

Сняв крышку, Рэндол обнаруживает ярко-зеленые полосы мяты в холодной коричневой массе. Знакомый цвет успокаивает его. Контейнер полон, и он сразу набирает ложку с верхом.

Поднимает ее, а потом, собравшись с духом, пытается отправить в рот. Побороть страх удается только с пятой попытки.

Ох.

Коричневое мороженое совсем не отвратительное. Наоборот, очень даже вкусное.

Потрясающе вкусное. Вторая ложка отправляется вслед за первой. Потом третья.

Он ест, а по телу растекается умиротворенность, какой он не испытывал ранее. Он еще не стал счастливым, идею счастья он воспринимает иначе, но за четыре месяца существования вне резервуара сотворения он никогда не приближался к счастью так близко.

Он пришел сюда в поисках счастья, но сначала нашел кое-что еще: дом.

Он чувствует, что его дом именно здесь, а совсем не в «Руках милосердия». Он чувствует себя в такой безопасности, что может есть коричневую еду. Возможно, потом он решится попробовать и розово-желтое клубнично-банановое мороженое. Здесь, в этих стенах, возможно все.

К тому времени, когда количество мороженого в контейнере уменьшилось наполовину, Рэндол знает, что никогда отсюда не уйдет. Это его дом.

В истории человечества можно найти множество примеров того, как Старые мужчины умирали (и убивали), защищая свои дома. Рэндол Шестой историю знает не очень хорошо, по истории в него загрузили только два гигабайта.

Вырвать его из этого места и вышвырнуть в шумный и яркий мир — все равно что убить. Таким образом, любая попытка заставить его покинуть свой дом должна рассматриваться как нападение, а потому он имеет право на самозащиту.

Это его дом. И всеми силами он будет защищать свои права на него.

Рэндол Шестой слышит, как кто-то спускается по лестнице.

Глава 29

Ганни Алекто, водитель одного из галеонов, вошла в лачугу, которая служила кабинетом управляющего, села на край стола Ника Фригга.

— Кабан, какао, каркас, кипарис, кирка, койка.

Ник не ответил. У нее всегда возникали проблемы с нужным словом. И не имело смысла пытаться угадать, какое именно слово ей требовалось. Она только сильнее запутывалась.

— Король, кочегар, крен, крот, крыса. Крыса! — она нашла нужное существительное. — Ты обратил внимание на крыс?

— А что с ними?

— Что с кем?

— С крысами, Ганни.

— Ты это тоже заметил?

— Заметил что?

— Крысы ушли.

— Ушли куда?

— Если б я знала, то не спрашивала бы тебя.

— Спрашивала о чем?

— Где крысы?

— У нас всегда есть крысы.

Ганни покачала головой.

— Не здесь. Не теперь. Больше нет.

Выглядела Ганни как кинозвезда, только грязная. Ник не знал, почему Виктор создал ее такой красоткой и определил на свалку. Может, его забавлял контраст между ее внешностью и работой. А может, создавал Ганни по образу и подобию какой-то Старой женщины, которая отвергла его или как-то еще ему насолила.

— Почему бы тебе не выйти отсюда и не поискать слонов? — предложила Ганни.

— Ты о чем сейчас говоришь… о слонах?

— Ты не найдешь их, как и крыс. Когда я разравнивала мусор, они встречались мне постоянно, разбегались во все стороны из-под ножа бульдозера, а последние три дня я их не вижу.

— Может, теперь они зарываются глубже, по мере того, как мы наполняем котлован.

— Так у нас их пять? — спросила Ганни.

— Пять крыс?

— Я слышала, сегодня привезли пять трупов Старых.

— Да, — кивнул Ник, — и еще троих утраченных.

— Значит, вечером повеселимся. Слушай, жарковато сегодня.

— Луизианское лето, что ты хочешь.

— Я не жалуюсь, мне нравится солнце. Я бы хотела, чтобы оно светило и ночью.

— Когда светит солнце, ночи быть не может.

— В этом и проблема, — согласилась Ганни.

Разговор с Ганни Алекто всегда держал его в напряжении. Красотка, конечно, и с галеоном справлялась ловко, но мысли у нее постоянно скакали, что сказывалось по ходу разговора.

У каждого Нового человека был свой ранг. На самом верху находились Альфы, правящая элита. За ними следовали Беты и Гаммы.

Ник, как управляющий свалкой, был Гаммой. Работали у него только Эпсилоны.

Эпсилонов создавали и программировали для тяжелого физического труда. Они не слишком-то отличались от машин, и в будущем им предстояло заменить собой многих заводских роботов.

Никакой классовой зависти среди Новых людей не допускалось. Согласно заложенной программе каждый был полностью доволен рангом, с которым родился, и не стремился подняться выше по социальной лестнице.

Эпсилоны вроде Ганни Алекто, при прямой информационной загрузке, разумеется, получали гораздо меньше знаний, чем Гаммы вроде Ника. А объем закачанной в него информации не шел ни в какое сравнение со знаниями любого Беты и уж тем более Альфы.

Помимо плохого образования, Эпсилонов отличали и слабые умственные способности. Последнее указывало на то, что мозг им конструировали не с таким тщанием, как мозги Гамм, Бет и Альф.

— Убегать, увечье, уголь, удав, уединение, утратить. Утратить! Утраченные! Ты сказал, их у нас трое. Как эти трое выглядят?

— Я их еще не видел, — ответил Ник.

— Они будут глупо выглядеть.

— Я в этом уверен.

— Глупо выглядящие утраченные. Вечером позабавимся.

— С нетерпением этого жду. — И тут Ник говорил чистую правду.

— И куда они подевались?

— Грузчики положили их в холодильную камеру.

— Крыс?

— Я думал, ты про утраченных.

— Я про крыс. Недостает мне этих маленьких зверьков. Ты не думаешь, что у нас появились кошки, а?

— Я не видел никаких кошек.

— Тогда бы стало понятно, почему нет крыс. Но, если ты не видел кошек, я тебе верю.

Если бы Ганни пришлось жить среди Старых людей, она бы не смогла сойти за одну из них… или ее определили бы в слабоумные.

Но для нее не было жизни вне свалки. Она находилась на территории «Кроссвудс» двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, спала на койке в одном из трейлеров, которые служили общежитиями.

Несмотря на все ее недостатки, была отличной бульдозеристкой, и Ника радовало, что она в его команде.

Ганни слезла с краешка стола.

— Ладно, возвращаюсь в котлован… а вечером повеселимся, да?

— Обязательно повеселимся, — кивнул Ник.

Глава 30

После разговора с Кристиной Эрика Гелиос прошлась по тем комнатам особняка, которые еще не видела.

Роскошный домашний кинотеатр убранством в чем-то копировал залы дворцов Санкт-Петербурга. Этим Виктор почтил память своего бывшего друга, Иосифа Сталина, коммунистического диктатора и мистика.

После крушения Третьего рейха, которое стало страшным ударом для Виктора, Иосиф Сталин направил огромные средства на исследования, связанные с созданием Новой расы. Иосиф настолько уверовал в способность Виктора создать полностью контролируемых людей, что по его приказам так или иначе умертвили сорок миллионов граждан Советского Союза еще до того, как Виктору удалось отработать технологию резервуаров сотворения.

Стремясь жить вечно, Иосиф позволил применить на себе некоторые из методов, с помощью которых Виктор успешно продлевал собственную жизнь (на тот момент он прожил почти что двести лет). К сожалению, у Сталина, вероятно, была не выявленная раньше опухоль мозга или какая-то другая болезнь, потому что на тот период, когда он проходил процедуры, способствующие продлению жизни, он напрочь оторвался от реальности и превратился в параноика.

А потом на ладонях Сталина начали расти волосы, чего никогда не случалось с Виктором. Более того, Сталина начали охватывать приступы неконтролируемой ярости, которую он вымещал или на окружающих его людях, или на мебели, а то и на собственных сапогах.

Ближайшие соратники диктатора отравили его и сочинили сказочку о его смерти, чтобы прикрыть совершенный ими государственный переворот. С Виктором в который раз поступили несправедливо, полностью лишив его финансовой поддержки.

Всю информацию о богатой событиями жизни Виктора Эрика получила в резервуаре сотворения, но говорить об этом она имела право только со своим мужем. Ее ввели в курс дела лишь для того, чтобы она могла полностью осознать величие Виктора и грандиозность его побед и достижений.

После кинотеатра она заглянула в музыкальную комнату, в зал приемов, в большую и маленькую гостиные, в уютно обставленную комнату для завтрака, в охотничий зал, в бильярдную, в бассейн и наконец добралась до библиотеки.

При виде такого количества книг ей стало не по себе, потому что она знала: книги тлетворны, даже смертельно опасны. Они привели к смерти Эрику Четвертую, которая слишком уж их начиталась.

Тем не менее Эрике не оставалось ничего другого, как привыкать к библиотеке, потому что во время приемов, которые устраивал Виктор для важных гостей, сплошь принадлежащих к Старой расе, именно здесь они после обеда пили коньяк или другие напитки. И хозяйка дома не могла позволить себе выказать неприязнь к этим жутким книгам.

Прохаживаясь по библиотеке, она заставляла себя время от времени прикоснуться к корешкам, чтобы познакомиться с новыми ощущениями. Одну книгу даже сняла с полки, с гулко бьющимися сердцами, на тот случай, если кто-нибудь из гостей вдруг скажет: «Эрика, дорогая, не могли бы вы дать мне вон ту книгу в таком красивом переплете? Я бы хотел взглянуть на нее поближе». Эрика понимала, что должна брать книгу с полки с той же непринужденностью, с какой заклинатель змей берет любую змею.

Кристина предложила Эрике просмотреть несколько полок, уставленных книгами по психологии, и почитать о сексуальном садизме. Однако она не могла заставить себя раскрыть книгу.

Она медленно шла вдоль полок, ведя рукой по нижней стороне одной из них, наслаждаясь гладкостью полированного дерева, и внезапно пальцы наткнулись на спрятанный переключатель. Эрика нажала на него, прежде чем поняла, что делает.

Секция полок, на деле оказавшаяся потайной дверью, повернулась на шарнирах-петлях. За дверью открылся коридор.

В информации, которую она получила в резервуаре сотворения, не содержалось никаких сведений ни о потайной двери, ни о том, что могло находиться за нею. И никто не запрещал Эрике переступить порог.

Глава 31

Включив свет на кухне, Викки Чу помыла руки, собираясь приготовить обед, и обратила внимание, что полотенце уже грязное и его пора менять. Но руки все равно вытерла, прежде чем вытащить из ящика чистое полотенце.

Подошла к двери в комнату-прачечную, открыла ее. Не зажигая свет, бросила грязное полотенце в корзину для белья.

Почувствовав легкий запаха плесени, дала себе зарок утром внимательно осмотреть все углы в комнате-прачечной. Благодаря влажному климату Нового Орлеана плесень очень быстро заводилась в плохо проветриваемых местах.

На кухонный стол она положила две пластиковые подстилки, поставила на них тарелки, рядом — столовые приборы. Обед она собиралась готовить для Арни и себя.

Учитывая скорость, с которой Карсон вылетела из дома, проспав все утро, не вызывало сомнений, что к обеду она не вернется.

Тарелка Арни отличалась от обычной: квадратная, а не круглая, разделенная на четыре секции. Он не любил, когда разные блюда соприкасались друг с другом.

И он терпеть не мог видеть в одной тарелке зеленое и оранжевое. Мясо, скажем, резал сам, но требовал, чтобы помидоры ему давали уже порезанными на кусочки, каждый из которых он мог сразу отправить в рот.

— Хлюпает, — обычно говорил он, если попадался слишком большой кусок помидора, который следовало разрезать. — Хлюпает, хлюпает.

У многих других аутистов требований к еде было побольше, чем у Арни. Поскольку говорил мальчик мало, по его странностям Викки узнавала о нем гораздо больше, чем по словам. И странности эти не раздражали ее, а заставляли относиться к Арни с еще большей теплотой.

В попытке выманить Арни из-за крепостной стены аутизма она настаивала на том, чтобы ел он за одним столом с ней и обязательно с Карсон, если та была дома. Иногда старания Викки ни к чему не приводили, и тогда она разрешала мальчику поесть в его комнате, около замка, сложенного из конструктора «Лего».

Накрыв на стол, Викки открыла морозильную камеру, чтобы достать коробку «Тейтер тотс», и обнаружила, что контейнер с шоколадно-мятным мороженым стоит не на месте. Крышка сдвинута, внутри оставлена ложка.

Арни никогда ничего подобного не делал. Обычно ждал, пока еду поставят перед ним, редко брал что-нибудь сам. На его аппетит Викки пожаловаться не могла, но он почти не проявлял живого интереса к тому, что ел, и к времени приема пищи.

В тех случаях, когда Арни наведывался в кладовую или заглядывал в холодильник, его отличала завидная аккуратность. Он ничего не проливал, не оставлял за собой крошек.

Такие высокие стандарты по части гигиены питания определялись прежде всего склонностью к навязчивостям, свойственной аутистам. Он никогда бы не стал ничего брать с чужой тарелки, даже с тарелки сестры, не стал бы пользоваться чужой вилкой или ложкой.

Викки и представить себе не могла, что он мог есть прямо из контейнера. А если бы и ел, о чем она по каким-то причинам не знала, то никогда не оставил бы в контейнере ложку.

Поэтому она решила, что это у Карсон перед самым уходом возникло неодолимое желание поесть мороженого.

Но, приглядевшись, Викки увидела, что поверхность мороженого мягкая и блестит изморозью. То есть контейнер какое-то время находился вне морозильника… и его вернули туда лишь несколько минут тому назад.

Она вытащила ложку, закрыла крышку. Поставила контейнер на положенное место, захлопнула дверцу морозильной камеры. Ложку отнесла к раковине, помыла.

Положив в ящик, позвала мальчика:

— Арни? Где ты, дорогой?

Викки убедилась, что дверь черного хода по-прежнему закрыта на оба замка, но тем не менее ее охватила тревога. Арни никогда раньше не выходил из дома один, но ведь он никогда раньше и не оставлял ложку в контейнере с мороженым.

Из кухни коротким коридором она прошла в гостиную. Там, спасибо жалюзи и занавескам, царил сумрак. Она включила лампу.

— Арни? Ты внизу, Арни?

Викки пересекла гостиную, подошла к парадной двери. Убедилась, что и она заперта на два замка.

Иногда, когда Карсон задерживалась на работе, Арни, если грустил о сестре, усаживался в кресло в ее комнате, среди ее вещей.

На этот раз комната Карсон пустовала.

Вики поднялась наверх и облегченно выдохнула, найдя мальчика в его комнате. На ее появление он не отреагировал.

— Дорогой, — сказала она, — не стоило тебе есть мороженое перед самым обедом.

Арни не ответил, но поставил очередной кубик «Лего» в тот участок крепостного вала, который в настоящий момент перестраивал.

Помня о том, что мальчик тяжело болен, Викки не хотела его отчитывать, поэтому о мороженом более не упоминала.

— Обед будет через сорок пять минут. Я приготовлю твои самые любимые блюда. Ты спустишься вниз?

В ответ Арни коротко глянул на электронные часы на тумбочке у кровати.

— Хорошо. Мы пообедаем вместе. А потом я прочитаю тебе еще несколько глав из «Марсианки Подкейн», если ты захочешь.

— Хайнлайн, — мальчик с благоговением произнес фамилию автора романа.

Спустившись вниз, проходя по коридору на кухню, Викки закрыла приоткрытую дверцу стенного шкафа для пальто.

Уже на пороге кухни осознала, что в коридоре на нее вновь пахнуло плесенью, тем же запахом, который она учуяла в комнате-прачечной. Викки развернулась на сто восемьдесят градусов, принюхалась.

Хотя дом стоял на сваях и пространство под полом хорошо продувалось, все это не мешало плесени проникать в комнаты. Колонии грибков прекрасно чувствовали себя на сырой земле под домом, а время от времени находили пути для проникновения и в сам дом.

Викки решила, что утром осмотрит все темные углы, вооруженная самым лучшим средством против плесени, изобретенным людьми.

Девочкой-подростком Викки прочитала рассказ О’Генри, после которого уже не переставала бояться плесени. В этом рассказе действие происходило в пансионе, плесень поселилась за батареей, на грязном, с кровавыми пятнами ковре, потом каким-то образом ожила и однажды ночью, после того как комната погрузилась в темноту, отправилась на поиски других жизненных форм и убила жильца.

Викки Чу не видела себя Сигурни Уивер в «Чужих» или Линдой Гамильтон в «Терминаторе», но она решительно вступала в бой с любой плесенью, которая появлялась в ее владениях. В этой непрекращающейся войне она не желала отступать ни на шаг. Для нее исходом любой битвы могла быть полная и безоговорочная победа.

Итак, они с Арни пообедают вместе. Потом «Марсианка Подкейн». Ему нравилось слушать, как Викки читает, а сама история доставляла ей не меньше удовольствия, чем ему. Вечер намечался очень даже неплохой.

Глава 32

Девкалион провел вторую половину дня, переходя из церкви в церковь, из кафедрального собора в синагогу, но не затрачивая на дорогу лишнего времени, используя известные только ему знания о времени и пространстве, переносясь из нефа в неф, из католического храма в протестантский, потом снова в католический, благо храмов в Новом Орлеане хватало, наблюдая за пасторами и священниками, пытаясь найти того, кто принадлежит к Новой расе.

Несколько мужчин (и одна женщина) показались ему подозрительными. Но если они были монстрами, как и он сам, то очень хорошо это скрывали. Вели себя будто люди и в церкви, и дома.

В силу занимаемого ими положения они, разумеется, могли быть только Альфами, то есть их отличали ум и хитрость.

А в церкви Госпожи Наших Печалей Девкалион сразу понял: со священником что-то не так. Он не мог точно определить, что именно показалось ему подозрительным. Скорее интуиция, а не знания и логика, подсказала ему, что отец Патрик Дюшен — не дитя Божье.

Священник, лет шестидесяти, с седыми волосами и добрым лицом, был идеальным клоном, тогда как настоящий Патрик Дюшен давно уже гнил в сырой земле.

На вечернюю молитву собралось порядка двух десятков прихожан, в основном одинокие люди, несколько пар, преимущественно старики. В ожидании начала службы они в молчании сидели на скамьях, не нарушая тишину церкви.

По одну сторону нефа высокие витражи-окна сверкали под жарким светом заходящего солнца. Цветные квадраты проецировались как на прихожан, так и на ряды скамей.

Исповедальни церкви Госпожи Наших Печалей открывались перед утренней мессой и по вечерам, перед службой.

Держась в тени прохода с восточной стороны нефа, Девкалион подошел к исповедальне, закрыл дверь, преклонил колени.

Когда священник зашел в исповедальню со своей стороны и предложил прихожанину начать, Девкалион задал первый вопрос:

— Ваш бог живет на небесах, отец Дюшен, или в Садовом районе?

Священник ответил после долгой паузы:

— Это вопрос мятущегося человека.

— Не человека, отец. Больше чем человека. И меньше чем человека. Думаю, я такой же, как вы.

Вновь священник заговорил после паузы:

— Почему вы пришли сюда?

— Помочь вам.

— Разве я нуждаюсь в помощи?

— Вы страдаете.

— Мир полон слез для нас всех.

— Мы можем это изменить.

— Изменения не в наших силах. Наш удел — страдания.

— Вы проповедуете надежду, отец. Но для вас никакой надежды нет.

Молчание священника изобличило его.

— Как вам, должно быть, трудно убеждать других, что Бог проявит сострадание к их бессмертным душам, — продолжил Девкалион, — зная, что у вас самого нет души, к которой Бог может проявить милосердие.

— Чего вы от меня хотите?

— Разговора наедине.

— Приходите в мой дом после службы, — после короткой запинки ответил отец Дюшен.

— Я буду ждать на кухне. Я могу принести вам надежду, о которой вы не смеете даже мечтать. Вам потребуется лишь мужество, чтобы поверить в ее существование.

Глава 33

Карсон припарковала седан на обочине служебной дороги. С чемоданами в руках они пересекли сосновую рощу. Прошли меж дубов с раскидистыми кронами и попали на широкий луг.

В два раза больше Центрального парка, Городской парк обслуживал население, составляющее лишь малую часть жителей Манхэттена. Так что в его границах хватало мест, где в предвечерние часы не было ни души.

Поэтому никто не прогуливался по лугу, не играл с собакой, не бросал «фризби», не закапывал труп.

Поставив чемодан на землю, Майкл указал на точку в десяти футах от последнего дуба.

— Вон там мы и нашли голову бухгалтера, насаженную на камень. Такое не забывается.

— Если бы «Холлмарк» увековечил это знаменательное событие на одной из своих открыток, я бы посылала ее тебе каждый год.

— Особое впечатление на меня произвела ковбойская шляпа на его голове. Учитывая обстоятельства.

— Вроде бы это было их первое свидание, — заметила Карсон.

— Точно. Они вместе пошли на костюмированную вечеринку. Отсюда и темно-синий кожаный ковбойский костюм с пуговицами из горного хрусталя.

— И сапоги, расшитые перламутром.

— А мы узнали, в каком костюме был убийца? — Карсон опустилась на колени на сухую листву, чтобы открыть свой чемодан.

— Я думаю, тореадора.

— Он отрубил голову ковбоя топором. Тореадор с топором не ходит.

— Да, но топор он постоянно держал в багажнике своего автомобиля.

— Возможно, рядом с аптечкой. Очень уж неудачно прошло это первое свидание, раз оно закончилось отсечением головы.

Майкл раскрыл свой чемодан с помповыми ружьями.

— Проблема в том, что практически все ждут от первого свидания слишком многого. Отсюда и разочарования.

Пока Майкл проверял «городские снайперы» и надевал на них специальный ремень, Карсон вставила по патрону в патронник каждого из пистолетов.

Если не считать тех звуков, которые возникали при их манипуляциях с оружием, среди дубов и на лугу царила мертвая тишина.

Карсон зарядила обоймы «дезерт игл», вставив в каждую по девять патронов калибра «ноль пять магнум».

— Прежде чем врываться в его особняк, мы должны убедиться, что Гелиос дома. Это наш единственный шанс застать его врасплох…

— Да, я думал о том же. Нам нужно переговорить об этом с Девкалионом. У него могут быть какие-то идеи.

— Ты думаешь, Арни в опасности? — обеспокоилась Карсон.

— Нет. Мы — угроза Гелиосу, не Арни. И он не будет пытаться заставить тебя молчать, захватив твоего брата. Наверняка решит, что гораздо проще ликвидировать нас.

— Надеюсь, ты прав, — ответила она. — Мне так спокойнее.

— Да, конечно, ощущать себя мишенью — что может быть приятнее?

— Посмотри, Годо дал нам кобуры для «игл», бесплатно.

— Какие?

— На пояс.

— Точно в размер? — спросил Майкл.

— Да.

— Дай мне одну. Этот монстр не поместится в плечевую.

— Ты собираешься уйти отсюда с «игл» на бедре?

— Из чемодана его доставать не очень-то удобно, так? Если люди Гелиоса, кем бы они ни были, уже ищут нас, возможно, эти большие калибры понадобятся нам задолго до того, как мы войдем в его дом.

Пока Майкл заряжал помповики, Карсон вставила патроны в четыре запасные обоймы для «игл».

Они прикрепили к поясам кобуры, вложили в них пистолеты. Оба отдали предпочтение левому бедру, чтобы выхватывать пистолет из-под полы.

Справа закрепили по мешочку с двумя запасными обоймами для «игл» и восемью патронами для «городского снайпера».

Пиджак Майкла и куртка Карсон были достаточно длинными, чтобы прикрыть кобуру, но дополнительный вес поначалу причинял некоторые неудобства.

Они закрыли чемоданы и повесили помповики на правое плечо, стволом вниз, прикладом — вверх. Подхватили пустые чемоданы и двинулись в обратный путь, от дубов к соснам.

Когда миновали две трети открытого пространства между первыми и вторыми, поставили чемоданы на землю, повернулись к дубам.

— Давай прочувствуем этих монстров, — сказала Карсон.

— По одному выстрелу на каждого, и сматываемся до того, как прибежит охрана парка.

Держа «игл» обеими руками, выстрелили они практически одновременно. Загрохотало как надо.

Пули вспороли траву и землю, словно два невидимых гольфиста ударили по мячу слишком низко.

Карсон почувствовала отдачу аж плечевыми суставами, но не позволила мушке пистолета подняться.

— Не слишком ли громко? — спросил Майкл.

— Нормально. — Карсон сунула пистолет в кобуру.

Они сняли с плеча «городские снайперы», и от грохота этих двух выстрелов не только содрогнулся воздух, но, похоже, завибрировала и земля.

— Как ощущения? — спросил он.

— Лучше не придумаешь.

— Такая пуля может оторвать человеку ногу.

— У них, возможно, не оторвет.

— Как бы то ни было, удовольствия она им не доставит. Пора идти.

Они вновь повесили помповики на плечо, подняли чемоданы с земли и сквозь теплые тени быстро зашагали к соснам.

Глава 34

Синди Лавуэлл припарковала белый «Меркури Маунтинир» на обочине служебной дороги в сотне ярдов позади седана без полицейских знаков отличия, заглушила двигатель, опустила стекла.

— Их нет в машине, — сказал Бенни. — Куда, по-твоему, они пошли?

— Наверное, в лес, облегчиться, — ответила Синди. — Такие, как эти, долго терпеть не могут.

— Не думаю, что дело в этом, — не согласился Бенни. — Насколько я понимаю физиологию Старых мужчин, у них обычно нет проблем с недержанием мочи, пока с возрастом не увеличивается простата.

— Тогда, возможно, они пошли в лес, чтобы сделать ребенка.

Бенни уже с трудом сохранял терпение.

— Люди не делают детей в лесу.

— Делают. Они делают детей везде. В лесу, на полях, на яхтах, в спальнях, на кухонных столах, на залитых лунным светом пляжах, в туалетах авиалайнеров. Они делают детей везде. Постоянно, миллионы и миллионы новых детей каждый год.

— Их метод репродукции — грубый и неэффективный, если уж говорить об этом. Резервуары — более совершенная, чистая и управляемая система.

— Резервуары детей не делают.

— Они создают взрослых граждан. И каждый, рождаясь, может сразу начинать служить обществу. Это намного практичней.

— Мне нравятся младенцы, — стояла на своем Синди.

— И напрасно.

— Но мне нравятся. Их маленькие пальчики, их крохотные стопочки, красные мордашки, беззубые десны. Мне нравится их нежная кожа, их запах, их…

— У тебя просто навязчивая идея, — Бенни нервно оборвал ее.

— Ну почему ты не хочешь ребенка?

— Дети — это не наше, — раздраженно ответил он. — Для нас это неестественно. Все, что я хочу, действительно хочу, так это убивать людей.

— Я тоже хочу убивать людей, — заверила его Синди.

— Я уже не уверен, что хочешь.

Она покачала головой, на ее лице отразилось разочарование.

— Это несправедливо, Бенни. Ты знаешь, что я хочу убивать людей.

— Раньше я думал, что хочешь.

— Не могу дождаться дня, когда мы убьем их всех. Но почему ты не хочешь также и создавать?

— Создавать? Нет. Зачем мне это? Создавать? Нет. Я не хочу быть таким, как эти, с их детьми, книгами, промышленными империями…

Бенни прервали два разрыва, прозвучавших практически одновременно, громких и не таких уж далеких.

— Стреляли, — прокомментировала Синди.

— Два выстрела. За теми соснами.

— Ты думаешь, они стреляли друг в друга? — спросила Синди.

— С чего им стрелять друг в друга?

— Люди это делают. Постоянно.

— Они не стреляли друг в друга. — В голосе Бенни звучала надежда, но не убежденность.

— Я думаю, они стреляли друг в друга.

— Если они стреляли друг в друга, я жутко разозлюсь.

Вновь раздались два выстрела, также практически одновременно, но куда более громких, эхом отразившихся от сосен.

— Они стреляли не друг в друга. — Голос Бенни переполняло облегчение.

— Может, кто-то стрелял в них?

— Почему ты так негативна? — спросил он.

— Я? Наоборот, я такая позитивная. Я — за созидание. Созидание — это позитив. И кто у нас против созидания?

В тревоге за судьбу двух детективов Бенни неотрывно смотрел сквозь ветровое стекло на далекую сосновую рощу.

С полминуты они просидели в молчании, которое нарушила Синди:

— Нам нужна кроватка для младенца.

Он не желал участвовать в этом разговоре.

— Мы покупали одежду, — продолжила Синди, — а начинать-то следовало совсем с другого. У меня нет ни подгузников, ни простынок, ни одеяла.

Волна отчаяния поднялась в Бенни Лавуэлле, грозя накрыть его с головой.

— Я не собираюсь покупать детское питание, пока не увижу, что молока у меня нет. Я хочу вскормить нашего младенца грудью.

Из сосновой рощи появились две фигуры.

На таком расстоянии даже Бенни, при его остром зрении, потребовались две-три секунды, чтобы убедиться, что это О’Коннор и Мэддисон.

— Это они? — на всякий случай спросил он.

— Да, — после короткой паузы ответила Синди.

— Да. Да, это они. — Бенни искренне радовался тому, что детективы живы, а потому их можно убить.

— Что они несут? — спросила Синди.

— Не могу разглядеть.

— Чемоданы?

— Возможно.

— Как могли они раздобыть чемоданы в лесу?

— Может, взяли их у людей, которых убили?

— Но что могут делать в лесу люди с чемоданами?

— Мне без разницы. Кто знает, что они делают и почему? Они не такие, как мы, им недостает рационализма. Давай их убьем.

— А место подходящее? — спросила Синди, но двигатель завела.

— Я к этому готов. Мне необходимо убить.

— Слишком открытое место, — указала Синди. — У нас не будет времени сделать все так, чтобы нам понравилось.

— Ты права, — с неохотой согласился Бенни. — Хорошо, хорошо. Но мы можем напасть на них, вырубить и отвезти в более укромное место.

— В Складской район. На ту заброшенную фабрику. Ты знаешь, о чем я.

— Где мы убили начальника полиции и его жену в ту ночь, когда изготовили их дубли. — Бенни улыбнулся, вспоминая, как это было.

— Мы убили их классно, — добавила Синди.

— Это точно.

— Помнишь, как он кричал, когда мы очищали ее череп от кожи, словно апельсин от кожуры? — спросила Синди.

— Я думал, что у начальника полиции нервы должны быть крепче.

Синди вырулила на служебную дорогу.

— Мы можем разрезать их на куски, пока они еще будут живы… и знаешь, что мы сделаем потом?

— Что? — Они приближались к припаркованному седану, в багажник которого детективы только что положили чемоданы.

— Сразу после этого, прямо в крови, мы сделаем ребенка.

Настроение Бенни заметно ухудшилось. Вся эта чушь, которую несла Синди, действовала ему на нервы.

— Ладно, — пробурчал он.

— Кровь, действительно свежая кровь, используется в самых эффективных ритуалах.

— Разумеется. Прибавь газу, чтобы мы подъехали к ним до того, как оба сядут в машину. В каких ритуалах?

— Ритуалах, способствующих зачатию. Старая раса способна к зачатию. Если мы сделаем это в их крови, покрытые их теплой кровью, возможно, я тоже смогу зачать.

Детективы повернулись к приближающемуся «Маунтиниру», Бенни сосредоточился на грядущем убийстве, но по инерции спросил:

— Ритуалах, способствующих зачатию?

— Вуду, — пояснила Синди. — Культ Ибо.

— Ибо?

— Je suis rouge.

— Это французский? Французскому нас не учили.

— Это означает: «Я, который красный», или, более точно: «Я — красный». Так Ибо называет себя.

— Опять Ибо.

— Он — бог зла в культе вуду, основанном на жертвоприношениях крови. Мы убьем этих двух и сделаем ребенка, вымазавшись в их крови. Восхвалим Ибо, вся слава Ибо.

Синди удалось-таки отвлечь Бенни от главного. Он уставился на напарницу, сбитый с толку, испуганный.

Глава 35

Когда Эрика Гелиос вошла в секретный коридор, дверь-секция книжных стеллажей автоматически закрылась у нее за спиной.

— Совсем как в романе Уилки Коллинза, — пробормотала она, упомянув викторианского писателя, произведений которого не читала.

Шириной коридор не превышал четырех футов. Бетонный пол, бетонные стены, бетонный потолок. У Эрики создалось впечатление, будто она попала в бункер, расположенный под разбомбленным городом.

Освещение, скорее всего, контролировалось датчиками движения: Эрика на какое-то время застыла, и свет погас. Но стоило ей сдвинуться с места, как лампы вспыхнули вновь.

Узкий, без ответвлений коридор вывел Эрику к стальной двери.

Виктор любил всякие хитрые технические устройства, и Эрика ожидала, что дверь будет закрыта на электронный замок. Виктор мог оснастить его сканером, реагирующим на отпечатки пальцев или ретинаграмму, чтобы никто другой не смог открыть этот замок.

Но, как выяснилось, дверь удерживали на месте пять стальных штырей-засовов: один — наверху, один внизу, три — справа, напротив массивных петель.

Поначалу Эрика подумала, что открывать дверь ей не следует. Пространство за дверью не было ящиком, сама дверь ничем не напоминала крышку, но Эрика все равно подумала о Пандоре, женщине, из любопытства открывшей ящик, в который Прометей упрятал все беды, грозившие человечеству.

Миф заставил ее замешкаться, но лишь на несколько мгновений, потому что человечество (еще один синоним Старой расы) было обречено. В один прекрасный день ей самой могли приказать убить всех людей, которых удастся найти.

И потом, Сэмюэль Джонсон (кем бы он ни был) однажды сказал: «Любопытство — одна из неизменных и извечных характеристик здорового разума».

Судя по массивности двери и размерам засовов, за нею Виктор держал что-то очень важное. От Эрики, если она хотела стать идеальной женой (и последней Эрикой, вышедшей из резервуара сотворения), требовалось понимать все намерения мужа и предугадывать все его желания, и для этого, конечно же, следовало знать его секреты. А самый важный секрет, похоже, находился за этой стальной дверью.

Сначала она опустила верхний штырь-засов, потом подняла нижний, отодвинула три боковых.

Стальная дверь бесшумно подалась вперед, в помещение, где тут же загорелись лампы. Переступив порог, Эрика увидела, что толщина двери, повернувшейся на шаровых петлях, составляет добрых восемь дюймов.

Она оказалась еще в одном коридоре, совсем коротком, примерно в двенадцать футов длиной, который упирался в точно такую же дверь.

По всей длине коридора из стен торчали стальные стержни. По ее левую руку — из меди, по правую — из другого металла, может, из стали, может — нет.

Коридор наполняло мягкое жужжание. Вроде бы его источником были стержни.

Информация, которую она получила методом прямой загрузки мозга, содержала в основном сведения по музыке, танцам, литературным аллюзиям и другим темам, позволяющим ей поддерживать разговор с важными представителями Старой расы, которых Виктору приходилось приглашать в дом, пока не пришло время всех их уничтожить. О науке она знала очень мало.

Тем не менее она догадалась, что при необходимости между концами стержней могли вспыхнуть электрические дуги, которые сожгли бы и испарили любое попавшее в них инородное тело.

Нового человека эти дуги могли сжечь с той же легкостью, что и Старого.

Она застыла в двух шагах от порога, раздумывая над сложившейся ситуацией, когда из какого-то устройства на потолке ударил синий лазерный луч, который прошелся по ней с головы до ног и обратно, как бы выяснял, кто пришел.

Потом луч погас. Мгновением позже прекратилось и гудение. В коридоре повисла тяжелая тишина.

У Эрики сложилось ощущение, что проверку она прошла, а потому могла не опасаться, что превратится в обугленный труп, если двинется дальше.

И она решительно шагнула вперед, оставив позади открытую дверь.

Ее первый день в особняке начался с неистовства Виктора в спальне. Потом последовал эпизод с отгрызающим собственные пальцы Уильямом, затем встревоживший ее разговор с Кристиной на кухне. Она-то рассчитывала, что реальный мир встретит ее более радушно. Но, возможно, с этого момента все могло обернуться к лучшему. Ее не убило электрическим током. И что это, как не добрый знак?

Глава 36

— Вся слава Ибо, — повторила Синди, — и пусть он одобрит вкус моей крови!

Только что Бенни думал только о том, как сейчас они вырубят, а потом убьют детективов, но внезапно это желание полностью пропало.

Синди сбила его с толку этими странными разговорами о вуду, о которых он не слышал раньше. Вывела его из равновесия.

Теперь он уже и не знал, можно ли полагаться на нее. Раньше они были командой, действовали как единое целое. Так и только так могли добиться максимального результата.

А теперь…

С приближением к седану Синди начала притормаживать, но Бенни приказал:

— Не останавливайся.

— Оставь мужчину мне, — попросила Синди. — Он не подумает, что я представляю для него угрозу, и я уложу его так быстро, что он не успеет и глазом моргнуть.

— Нет, не останавливайся, проезжай мимо, проезжай, — гнул свое Бенни.

— Почему?

— Слышала, что я сказал? Если ты хочешь когда-нибудь сделать со мной ребенка, проезжай мимо!

Внедорожник, подкатив к седану, сбросил скорость практически до нуля.

Детективы в упор смотрели на них. Бенни улыбнулся и помахал им рукой. Вроде бы получилось естественно, но на самом деле он только привлек к себе внимание, а потому быстро отвернулся, сообразив, что вызвал у них подозрения.

Синди, не доводя дело до полной остановки, придавила педаль газа, и они поехали дальше, в глубь парка.

Посмотрев на припаркованный на обочине седан в зеркало заднего обзора, Синди повернулась к Бенни.

— И что все это значило?

— Спроси у Ибо.

— Я не понимаю.

— Ты не понимаешь? Ты не понимаешь? Я не понимаю. Je suis rouge, боги зла, жертвоприношения крови, вуду?

— Ты никогда не слышал о вуду? В восемнадцатом веке культы вуду играли важную роль в жизни Нового Орлеана. Да и теперь, если на то пошло…

— Ты это узнала в резервуаре сотворения? — спросил он. — Нет другого мира, кроме этого. Такова основа нашего существования. Мы — абсолютные рационалисты, материалисты. Мы отрицаем суеверия.

— Я знаю. Ты думаешь, я не знаю? Суеверия — главный недостаток Старой расы. Их разум слаб, подвержен глупостям и страхам.

Бенни процитировал слова, которые она произнесла на подъезде к седану:

— «Восхвалим Ибо. Вся слава Ибо». Не похоже, чтобы так говорил материалист. По мне, не похоже.

— Может, расслабишься? — спросила Синди. — Будь ты Старым мужчиной, в голове у тебя точно лопнул бы какой-нибудь кровяной сосуд.

— Так вот где ты бывала, когда иногда уходила одна? — спросил он. — В кафедральных соборах вуду?

— Кафедральных соборов вуду нет. Это ты говоришь от невежества. У последователей гаитянского вуду храм называется умфором.

— Значит, ты ходила в умфор, — уточнил Бенни.

— Нет, потому что здесь мало кто исповедует гаитянское вуду.

Седан уже скрылся из виду, и Синди свернула со служебной дороги на траву. Остановила внедорожник, но двигатель глушить не стала, продолжал работать и кондиционер.

— Зозо Дислисл продает грис-грис в своем маленьком домике в Треме, а также заклинания и много чего еще. Она — бокор культа Ибо.

— Для меня все это галиматья! — фыркнул Бенни. — Синди, ты хоть понимаешь, в какую попала беду? Если кто-нибудь из наших узнает, что ты стала религиозной, тебя тут же ликвидируют. Возможно, и меня тоже. Мы отлично устроились, нам разрешают убивать все чаще и чаще. Нам все завидуют, а ты собираешься все погубить своими глупыми суевериями.

— Я не суеверна.

— Не суеверна, значит?

— Нет. Вуду не суеверие.

— Это религия.

— Это наука, — возразила Синди. — Правда. Вуду приносит результат.

Бенни застонал.

— Благодаря вуду я смогу забеременеть. Это всего лишь вопрос времени.

— Сейчас они могли бы лежать в багажном отделении, без сознания. Мы бы уже ехали на заброшенную фабрику.

Синди расстегнула молнию сумки, достала маленький белый мешочек с красными завязками.

— Тут корни Адама и Евы. Два, сшитые воедино.

Он промолчал.

Из сумки Синди достала маленький пузырек.

— Вот это микстура Иуды. Бутоны из Гилеадского сада, растертая позолота, кровь кролика, эссенция Ван-Ван, растер…

— И что ты собираешься с ней делать?

— Размешивать половину чайной ложки в стакане молока и выпивать каждое утро, стоя на рассыпанной соли.

— Очень научно.

Она уловила сарказм в его голосе.

— Как будто ты что-то знаешь о науке. Ты не Альфа. Ты не Бета. Ты всего лишь Гамма, как и я.

— Совершенно верно, — кивнул Бенни. — Гамма. Не невежественный Эпсилон. И не суеверный Старый мужчина. Гамма.

Синди убрала мешочек с корнями Адама и Евы и флакончик с микстурой Иуды в сумку. Застегнула молнию.

— Я не знаю, что делать, — признался Бенни.

— У нас есть задание, помнишь? Убить О’Коннор и Мэддисона. Я не понимаю, почему мы до сих пор этого не сделали.

Бенни смотрел на парк сквозь ветровое стекло.

Никогда раньше он не испытывал такой подавленности. Всегда стремился к стабильности и контролю, а теперь чувствовал, как проваливается в хаос.

Получалось, что он подставит под удар себя, если, сохраняя верность Виктору, доложит ему о неадекватном поведении Синди. И он поневоле задался вопросом: ну зачем его создали законченным материалистом, а потом заставили тревожиться о чем-то еще? Какое ему дело до всего того, что не связано напрямую с его собственными нуждами? А ведь его создатель в случае неповиновения церемониться бы не стал, тут же отправил бы на свалку. Почему его должен заботить расцвет Новой расы, учитывая то, что в существовании этого мира нет никакого смысла? Зачем ликвидировать человечество и устанавливать полный контроль над природой, зачем стремиться к звездам, если вся эта природа, до самого края вселенной, всего лишь что-то аморфное, тупое, возникшее само по себе? Так зачем становиться королем такой вот природы?

Бенни создали человеком действия, чтобы он двигался, делал, убивал. Его создали совсем не для того, чтобы он задумывался над философскими проблемами.

— Оставим глубокие размышления Альфам и Бетам, — сказал он.

— Я всегда это делаю, — ответила Синди.

— Я говорю не с тобой. Я говорю с собой.

— Раньше я не замечала, чтобы ты говорил с собой.

— Я только начинаю.

Она нахмурилась.

— И как я узнаю, с кем ты говоришь — со мной или с собой?

— С собой я много говорить не буду. Возможно, это первый и последний раз. Сам я себя не очень-то интересую.

— Мы бы больше интересовались собой, если бы сделали ребенка.

Он вздохнул.

— Пусть будет как будет. Мы станем убивать тех, кого нам велят убить, до того момента, как наш создатель убьет нас. Это вне нашего контроля.

— Но подконтрольно Ибо.

— Он, который красный.

— Совершенно верно. Хочешь пойти со мной к Зозо Дислисл и купить приносящий радость грис-грис?

— Нет. Я только хочу связать этих копов, вспороть им животы и послушать, как станут они кричать, когда я буду вытаскивать их кишки.

— Это ты велел мне проехать мимо, — напомнила Синди.

— Я допустил ошибку. Давай их найдем.

Глава 37

Виктор сидел за столом в главной лаборатории (прервал работу, чтобы перекусить), когда на экране компьютера появилось ослепительно красивое лицо Аннунсиаты.

— Мистер Гелиос, Уэрнер попросил сказать вам, что он в комнате Рэндола Шестого и что он взрывается.

Хотя Аннунсиата была не реальным человеком, а продуктом компьютерной графики, подкрепленной сложным программным обеспечением, Виктор раздраженно бросил:

— Ты опять несешь чушь.

— Сэр?

— Не мог он тебе такого сказать. Проверь его послание и передай в точности.

Уэрнер решил лично провести обыск в комнате Рэндола Шестого и проверить содержимое жесткого диска его компьютера. После короткой паузы Аннунсиата заговорила вновь:

— Мистер Гелиос, Уэрнер попросил меня передать вам, что он в комнате Рэндола Шестого и что он взрывается.

— Свяжись с Уэрнером и попроси его повторить свое сообщение, а потом снова со мной, когда запомнишь все правильно.

— Да, мистер Гелиос.

Виктор застыл с поднесенным ко рту пирожным в ожидании, что она еще раз произнесет его фамилию, но она не произнесла.

Как только лицо Аннунсиаты исчезло с экрана, Виктор доел пирожное, потом запил его кофе.

Аннунсиата вернулась.

— Мистер Гелиос, Уэрнер повторяет, что он взрывается, и указывает, что срочность ситуации требует вашего немедленного вмешательства.

Поднимаясь, Виктор швырнул кружку в стену. От удара она с грохотом разлетелась.

— Аннунсиата, дай мне знать, когда ты снова сможешь что-нибудь сделать правильно. Вызови уборщика. В главной лаборатории разлился кофе.

— Да, мистер Гелиос.

Комната Рэндола Шестого находилась на втором этаже, служившем общежитием для тех представителей Новой расы, которые уже вышли из резервуаров сотворения, но по каким-то причинам еще не могли покинуть стены «Рук милосердия».

Поднимаясь на лифте, Виктор пытался успокоиться. Все-таки он прожил двести сорок лет и не мог допустить, чтобы подобные мелочи так действовали на нервы.

Он знал, в чем его беда: в этом несовершенном мире он во всем стремился к совершенству. И нисколько не сомневался, что придет день, когда все его люди будут в полной мере соответствовать установленным им высоким стандартам.

А пока не оставалось ничего другого, как терпеть несовершенство мира. И лучше бы над ним посмеиваться, а не злиться из-за него.

Но смеялся он мало. Собственно, давно уже не смеялся. Последний раз он вдоволь насмеялся в 1979 году, с Фиделем, в Гаване, во время экспериментов на открытом мозгу, в которых подопытными кроликами выступали политические заключенные с необычно высоким коэффициентом умственного развития.

Выходя из кабины лифта на втором этаже, Виктор рассчитывал посмеяться с Уэрнером над ошибкой Аннунсиаты. Чувство юмора у Уэрнера отсутствовало напрочь, но он мог сделать вид, что смеется.

Однако, выйдя из ниши у лифтов в главный коридор, Виктор увидел с десяток своих людей, которые столпились перед дверью в комнату Рэндола Шестого. Почувствовал исходившую от них тревогу.

Они расступились, давая ему пройти. Уэрнер лежал в комнате на полу, лицом вверх. Массивный, мускулистый начальник службы безопасности разорвал на груди рубашку. Извиваясь, корча страшные рожи, он обхватил себя руками, словно не давал торсу разорваться.

— Что с тобой не так? — спросил Виктор, опустившись на колени рядом с Уэрнером.

— Взрываюсь. Я вз… вз… взрываюсь.

— Это абсурд. Ты не взрываешься.

— Какая-то моя часть хочет стать чем-то еще.

— Ты мелешь чушь.

— Что со мной происходит? — спросил Уэрнер, стуча от страха зубами.

— Убери руки, дай мне взглянуть.

— Кто я, почему я, как такое может случиться? Отец, скажи мне.

— Я не твой отец, — резко ответил Виктор. — Убери руки!

Когда Уэрнер убрал руки, открыв тело от шеи до пупка, Виктор увидел, что его кожа пульсирует и натягивается, словно ключицы стали такими же мягкими, как жир, словно под кожу проникли змеи, которые непрерывно извиваются, стараясь изыскать возможность выбраться наружу.

В удивлении Виктор положил руку на живот Уэрнера, чтобы попытаться определить природу этого внутреннего хаоса.

И тут же выяснил, что визуальные впечатления обманчивы. Никакие змеи под кожей Уэрнера не шевелились.

Изменялась сама плоть, она стала аморфной, превратилась в желатиновую массу, трансформировалась, чтобы стать чем-то еще… отличным от Уэрнера.

Дыхание Уэрнера стало тяжелым. Из горла вырывались хрипы. Будто там застрял посторонний предмет.

В белках глаз полопались сосуды, и теперь он смотрел на своего создателя красными глазами.

Начали деформироваться мышцы рук, то же самое происходило с лицом, толстая шея, вибрируя, раздулась.

Виктор понял, что изменения идут на клеточном уровне, мутировали не сами органы, а мельчайшие частички, из которых они состояли, клетки.

Под ладонью Виктора, которая лежала на животе Уэрнера, плоть обрела форму руки, которая сжала руку Виктора, не угрожающе, почти любя, однако Виктор пришел в ужас, вырвал руку, отпрянул.

— Каталку! — закричал он, вскочив. — Быстрее! Привезите каталку! Мы должны отправить этого человека в изолятор!

Глава 38

Выдвигая пять стальных штырей-засовов на второй двери, Эрика спросила себя, а побывала ли в этом секретном коридоре хоть одна из предыдущих четырех Эрик. Ей хотелось думать, что все они если и нашли потайную дверь, то не в первый день пребывания в особняке.

И даже наткнувшись на спрятанный выключатель случайно, она уже начала относить совершенное открытие к свойственному ей любопытству, о котором и говорил процитированный ею Сэмюэль Джонсон. Ей хотелось думать, что в этом аспекте она превосходила своих предшественниц.

Эрика даже раскраснелась от гордости. Она же так стремилась стать хорошей женой и в отличие от прежних Эрик ничем не вызывать неудовольствия Виктора.

Если бы какая-нибудь другая Эрика нашла начинающийся за дверью коридор, ей могло не хватить смелости, чтобы войти в него. А если бы и вошла, то не стала бы открывать первую из стальных дверей, не говоря уже о второй.

Эрика Пятая ощущала себя искательницей приключений, такой, как Нэнси Дрю или скорее Нора Чарлз, жена Ника Чарлза, детектива из романа Дэшилла Хэмметта «Худой человек», еще одной книги, о которой она могла рассуждать с умным видом, без риска для жизни, каким грозило чтение этого произведения.

Теперь у Эрики не оставалось ни малейших сомнений: за второй дверью находится что-то очень важное для Виктора, такое важное, что по этой находке она сможет уяснить для себя, какой же он на самом деле, какова его сущность. И за следующие час-другой она могла узнать о своем выдающемся и загадочном муже больше, чем за год жизни с ним.

Она надеялась найти дневник с самыми главными секретами его сердца, надеждами, размышлениями о любви и жизни. С другой стороны, казалось странным, что он предпринял такие меры предосторожности (две стальные двери, тоннель между ними, в котором постороннего тут же поджарило бы электрическим током) для того, чтобы никто, кроме него самого, не увидел написанного им дневника.

Тем не менее она просто мечтала о том, что найдет рукописный отчет о его жизни и наконец-то сможет узнать о нем все, чтобы потом, вооружившись этими знаниями, служить ему лучше всех предыдущих Эрик, вместе взятых. Она даже удивилась (но удивление было приятное) собственной романтичности.

Она обратила внимание на то, что штыри-засовы располагались с наружной стороны дверей. И сделала очевидный вывод: за второй дверью кого-то могли держать взаперти.

Эрика не отличалась бесстрашием, но и не была трусихой. Как и всех Новых людей, ее отличали недюжинная сила, ловкость, хитрость и уверенность в собственном физическом превосходстве.

Тем не менее жила она исключительно по воле своего создателя. И если бы услышала приказ ликвидироваться, произнесенный голосом Виктора, то выполнила бы его незамедлительно, в полном соответствии со своей программой.

Уильям, дворецкий, получил такой приказ по телефону и, пусть с головой у него творилось что-то неладное, выполнил его. Он мог отключать боль (в кризисной ситуации они все могли), но мог и блокировать нервные пути, по которым сигналы поступали из мозга к внутренним органам. Вот так, в мгновение ока, Уильям остановил сердце и дыхание и умер.

Но по собственной воле он сделать это не мог. О самоубийстве не было и речи. Пусковым механизмом являлось слово-приказ, произнесенное голосом Виктора.

И когда твоя жизнь целиком зависит от одного человека, когда твоя жизнь висит на ниточке, которая обрывается несколькими словами, ты не станешь испытывать смертельный ужас перед тем, что может находиться за двумя запертыми на засовы стальными дверьми.

Эрика открыла вторую дверь, и за ней автоматически вспыхнули яркие лампы. Она переступила порог и очутилась в уютной викторианской гостиной.

Без окон, площадью в двадцать квадратных футов. С паркетом красного дерева, с расстеленным по паркету старинным персидским ковром, обоями на стенах, обшитым красным деревом потолком, камином. Два торшера под шелковыми абажурами, удобный диван. Эрика решила, что Виктор ложился на него не для того, чтобы поспать. Нет, он лишь расслаблялся, предоставляя своему уникальному разуму возможность найти новые гениальные идеи.

А сев в кресло и поставив ноги на подставку, он мог обдумать их практическую реализацию.

Шерлок Холмс чувствовал бы себя в этой гостиной как дома. И Герберт Уэллс, и Гилберт Честертон.

Как с дивана, так и с кресла открывался вид на огромный стеклянный ящик: длиной в девять футов, шириной — в пять, высотой — более трех.

И этот предмет стилизовали под Викторианскую эпоху. С граней шести панелей сняли фаски, сами панели сцепили бронзовым каркасом, который установили на бронзовые изогнутые ножки. Так что стеклянный ящик напоминал гигантскую шкатулку для драгоценностей.

Заполняла ящик полупрозрачная красновато-золотистая субстанция, и визуально определить, какая именно, не представлялось возможным. В какой-то момент казалось, что это жидкость, а в следующий возникало ощущение, что в ящике клубится какой-то газ или пар.

Понятное дело, сей загадочный предмет притягивал Эрику точно так же, как глаза Дракулы притягивали Майну Харкер в романе, который едва ли стали бы обсуждать за званым обедом в особняке Виктора в Садовом районе. Однако сведения о нем попали в информационный пакет, загруженный в мозг Эрики.

Находящаяся в ящике субстанция, будь то жидкость или газ, поглощала свет ламп и словно светилась изнутри. И вот эта внутренняя люминесценция открывала что-то темное, подвешенное по центру ящика.

Эрика не могла определить, что именно там подвешено, но по какой-то причине решила, что это скарабей, застывший в древней смоле.

Когда же она приблизилась к ящику, тень в его глубинах вроде бы дернулась, но, скорее всего, движение это ей лишь привиделось.

Глава 39

Из Городского парка Карсон поехала в Садовый район, чтобы покружить по улицам, соседствующим с особняком Гелиоса.

Они еще не собирались врываться в особняк и охотиться на Франкенштейна. Просто хотели осмотреться и прикинуть пути отхода на случай (верилось в это с трудом), если они сумеют убить Виктора и живыми покинуть его дом.

— Эти люди в белом «Меркури Маунтинире», там, в парке, не показались тебе знакомыми?

— Нет. Но он мне помахал.

— Я думаю, что уже видела их.

— Где?

— Не могу вспомнить.

— Что ты хочешь этим сказать? Они вызвали у тебя подозрения?

Карсон глянула в зеркало заднего обзора.

— Не понравилась мне его улыбка.

— В Новом Орлеане мы не пристреливаем людей только за лживую улыбку.

— И что они делали на служебной дороге? Она предназначается только для сотрудников парка, а они в их число определенно не входят.

— Мы тоже не работаем в парке, знаешь ли. Учитывая сложившиеся обстоятельства, не так уж трудно впасть в паранойю.

— Глупо не впадать в паранойю, — возразила она.

— Ты хочешь вернуться, найти их и пристрелить?

— Я бы с удовольствием. — Она вновь посмотрела в зеркало заднего обзора. — Хочешь позвонить Девкалиону и договориться о встрече?

— Я пытаюсь представить себе, как первый монстр Франкенштейна оформляет заявку на покупку сотового телефона.

— Сотовый принадлежит Желе Биггсу, участнику «Шоу уродов», который живет в «Люксе», другу того парня, что завещал кинотеатр Девкалиону.

— Кто мог назвать своего ребенка Желе Биггс? Они просто приговорили его к ожирению.

— Это не настоящее имя. Он получил его, когда участвовал в шоу.

— Но он сохранил это имя.

— Просто так долго откликался на это прозвище, что оно стало ему роднее настоящего имени.

— А какое прозвище было у Девкалиона?

— Монстр.

— Да, это тебе не эпоха политкорректности. Нынче его стали бы звать «Отличный от других».

— Слишком уж близко к «Монстру».

— Пожалуй, ты права. Ему дали бы прозвище Необычный Красавец. У тебя есть его номер?

Она диктовала, а Майкл нажимал кнопки на мобильнике. Подождал, послушал, потом заговорил:

— Это Майкл. Нам нужно встретиться. — Он продиктовал свой номер и отключил связь. — Монстры — они такие безответственные. Он не носит мобильник с собой. Мне пришлось оставить сообщение.

Глава 40

Стоя в стенном шкафу для пальто между гостиной и кухней, Рэндол Шестой еще не счастлив, но уже всем доволен, потому что чувствует: он дома. Наконец-то у него есть дом.

В бывших больницах, переоборудованных в лаборатории для клонирования и проведения биотехнологических экспериментов, никаких стенных шкафов для пальто не было. Само существование такого шкафа говорит: это дом.

Климат Нового Орлеана не требует ношения пальто или теплых курток. Так что в шкафу висят на плечиках несколько ветровок.

На полу в углу сложены какие-то коробки, но места предостаточно, он может даже сесть, возникни у него такое желание. Но он слишком взволнован, чтобы сидеть, вот и стоит в темноте, предвкушая грядущее.

Он с удовольствием простоял бы в стенном шкафу долгие часы, а то и дни. Это замкнутое пространство куда как лучше его комнаты в «Руках милосердия» и ужасных машин, на которых его создатель экспериментировал с ним.

Что заставляет его приоткрыть дверь, так это счастливое пение женщины на кухне и позвякивание кухонной утвари. Привлекает его и запах лука, жарящегося в масле.

Если он поел коричневой еды и не умер, возможно, теперь он сможет есть все.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, зачарованный запахами готовящейся еды, Рэндол еще шире открывает дверцу стенного шкафа и выходит в коридор.

Порог кухни менее чем в пятнадцати футах от него. Он видит поющую женщину, которая стоит у плиты спиной к нему.

Скорее всего, это самый удачный момент для того, чтобы пойти в глубь дома на поиски Арни О’Коннора. Конечная цель его похода совсем близко: улыбающийся аутист, знающий секрет счастья.

Но его влечет к женщине у плиты, должно быть, матери Арни. Карсон О’Коннор — сестра мальчика, но это не Карсон, не женщина с фотоснимка в газете. Раз уж речь идет о Старой семье, это, скорее всего, мать.

Рэндол Шестой, дитя «Милосердия», никогда раньше не встречался с матерью. У Новой расы матерей нет. Их заменяют резервуары сотворения.

То есть перед ним не просто женщина, а загадочное существо, которое может создать человеческую жизнь в своем теле, безо всяких машин, совершенно необходимых для того, чтобы произвести на свет Нового человека в «Руках милосердия».

Со временем, когда Старую расу сотрут с лица земли, и это дело не столь уж отдаленного будущего, матери, такие, как эта женщина, станут мифическими фигурами, существами из сказаний и легенд. Понятное дело, Рэндол Шестой смотрит на нее как на чудо.

Она вызывает в нем невероятно странные чувства. Необъяснимое благоговение.

Запахи, звуки, магическая красота кухни влекут его к порогу.

Поворачиваясь от плиты к разделочному столику у раковины, все еще тихонько напевая, женщина не видит его даже боковым зрением, В профиль, поющая, готовящая обед, она кажется такой счастливой, даже более счастливой, чем Арни на том газетном фотоснимке.

Когда Рэндол добирается до кухни, ему в голову приходит мысль: эта женщина может быть секретом счастья Арни. Возможно, это все, что нужно для счастья: мать, которая выносила тебя, которой ты дорог, как собственная плоть.

Свой резервуар сотворения Рэндол Шестой последний раз видел четыре месяца тому назад, в тот день, когда поднялся из него. И причины для новой встречи с резервуаром нет.

Когда женщина вновь поворачивается к нему спиной, шагнув к плите, по-прежнему не замечая его присутствия, Рэндола Шестого охватывают чувства, доселе ему незнакомые, для описания которых у него нет слов.

Он сокрушен стремлением, но стремлением к чему, он сказать не может. Женщина притягивает его точно так же, как земля — оторвавшееся от ветки яблоко.

Пересекая кухню, Рэндол осознает, что хочет увидеть свое отражение в ее глазах, свое лицо в ее глазах.

Он не знает почему.

И он хочет, чтобы она смахнула волосы с его лба. Он хочет, чтобы она ему улыбнулась.

Он не знает почему.

Он стоит у нее за спиной, его трясет от чувств, которые переполняют его, чувств, на которые он не считал себя способным.

Еще с мгновение она не подозревает о его присутствии, а потом чувствует: на кухне кто-то есть. Поворачивается, на лице отражается тревога, она вскрикивает от удивления и страха.

В руке она держит нож, который захватила с разделочного столика, когда возвращалась к плите.

Хотя женщина не предпринимает попытки пустить нож в ход, Рэндол Шестой хватает его левой рукой за лезвие, порезавшись, вырывает нож из ее руки, швыряет через кухню.

А правой, сжатой в кулак, бьет женщину по голове, сваливает на пол.

Глава 41

После вечерней службы, на кухне домика священника, который стоит рядом с церковью Госпожи Наших Печалей, Девкалион наблюдал, как отец Патрик Дюшен наливает крепкий кофе в две кружки. Ему предложили сливки и сахар, но он отказался.

Наконец священник сел за стол, напротив Девкалиона.

— Я сварил его таким крепким, что он даже горчит. Мне нравится горечь.

— Подозреваю, это можно сказать о нас всех.

В исповедальне они оба поняли, кто есть кто, пусть отец Дюшен еще и не знал, где и при каких обстоятельствах произошло сотворение его гостя.

— Что случилось с вашим лицом? — спросил он.

— Я разозлил моего создателя и попытался поднять на него руку. Он вставил мне в череп устройство, о котором я не подозревал. На руке носил перстень, издающий сигнал, запускавший это устройство.

— Наша программа предусматривает отключение, как у бытовых приборов, управляемых голосом, когда мы слышим определенные произнесенные им слова.

— Создание меня относится к гораздо более раннему периоду его деятельности. Устройство в голове предназначалось для того, чтобы покончить со мной. Но сработало оно только частично, превратив меня в еще более страшного монстра.

— Татуировка?

— Маскировка, ничего больше. Большую часть жизни я участвовал в различных шоу уродов, на ярмарках, карнавалах, других аналогичных мероприятиях. В таких шоу все в той или иной степени были изгоями. Но до того, как попасть в Новый Орлеан, я несколько лет провел в тибетском монастыре. Мой друг, монах, пытаясь хоть как-то скрыть мое уродство, сделал мне эту татуировку перед тем, как я ушел из монастыря.

Седоволосый священник отпил кофе.

— И когда он вас создал?

Девкалиону не хотелось выкладывать на стол все карты, но потом он понял, что его необычные габариты, свет, который иногда начинал пульсировать в глазах, изувеченная половина лица полностью его выдают.

— Больше двухсот лет тому назад. Я — его первенец.

— Значит, это правда. — Глаза Дюшена потемнели. — Если вы — его первенец и прожили так долго, тогда мы можем протянуть тысячу лет, и эта земля — наш ад.

— Может, да, может, и нет. Я прожил эти столетия не потому, что в те дни он знал, как сделать меня бессмертным. Мое долголетие скорее пришло ко мне от молнии, которая вдохнула в меня жизнь. Он думает, что я давно уже умер… и не подозревает, что у меня есть предназначение.

— Что вы под этим подразумеваете… насчет молнии?

Девкалион отпил кофе. Потом поставил кружку на стол, посидел в молчании, прежде чем заговорил:

— Молния — всего лишь метеорологический феномен, однако я говорю не о грозовом облаке, из которого она ударила. Я уверен, что молния, которая оживила меня, — деяние высших сил.

На бледных щеках отца Дюшена, обдумывающего его признание, затеплился румянец.

— Молния даровала вам долголетие и много чего еще. Много чего… и предназначение. — Он наклонился вперед. — Вы говорите мне… что вам даровали душу?

— Я не знаю. Подобное заявление может восприниматься как гордыня, непростительная для такого, как я. Могу лишь сказать, что получил некие знания, некое понимание природы и ее законов, знания, которые недоступны ни Виктору, ни кому бы то ни было еще по эту сторону смерти.

— Тогда… — священник запнулся, — тогда передо мной сидит посланник Божий. — И кружка, которую он держал, застучала по столу, так тряслись его руки.

— Если бы вы задумались о том, а есть ли хоть толика правды в ваших проповедях, и я подозреваю, что вы, несмотря на вашу программу, как минимум задавались таким вопросом, тогда для вас не будет откровением предположение, что Бог всегда с нами, в любой момент, в любом месте.

Дюшен поднялся так резко, что едва не опрокинул стул.

— Мне нужно что-то покрепче кофе. — Он прошел в кладовку и вернулся с двумя бутылками бренди. — С нашим обменом веществ, чтобы затуманить мозг, выпить нужно много.

— Я не буду, — отказался Девкалион. — Предпочитаю ясную голову.

Священник налил бренди в кружку до половины, добавил кофе. Сел. Выпил.

— Вы говорили о предназначении, и я могу подумать только об одном деле, которое могло привести вас в Новый Орлеан двести лет спустя.

— Мое предназначение — остановить его, — признал Девкалион. — Убить его.

Едва затеплившийся румянец исчез со щек священника.

— Ни один из нас не может поднять на него руку. Ваше изувеченное лицо — тому доказательство.

— Мы не можем. Но могут другие. Те, кто рожден от мужчины и женщины, ничем ему не обязаны… и не пощадят его.

Священник вновь приложился к бренди с кофе.

— Но мы не можем выдать его, не можем плести против него заговоры. Эти команды заложены в нашу программу. Мы не способны проявить неповиновение.

— Эти запреты не распространяются на меня, — возразил Девкалион. — Об их необходимости он догадался после того, как создал меня, возможно, в день своей свадьбы двести лет тому назад… когда я убил его жену.

Когда отец Дюшен добавлял бренди в кружку, горлышко бутылки, зажатой в его трясущейся руке, стукало о кромку.

— Независимо от того, кто твой бог, жизнь — сосуд слез.

— Виктор не бог, — указал Девкалион. — Он даже не ложный бог, его нельзя считать и человеком. Со своей извращенной наукой и в своем эгоизме он превратился в самую низшую тварь, которую можно только найти в природе.

— Но вы не можете просить меня ни о чем таком, что я мог бы сделать, даже если бы я и хотел это сделать. Я не могу участвовать в заговоре против него.

Девкалион допил кофе. Остыв, он стал еще более горьким.

— Я не прошу вас что-нибудь сделать, не вербую вас в заговорщики.

— Тогда для чего вы здесь?

— Я хочу получить у вас то, что даже ложный священник дает своим прихожанам по многу раз на дню. Я хочу, чтобы вы оказали мне одну маленькую услугу, только одну маленькую услугу. После чего я уйду и никогда не вернусь.

Священник побледнел еще больше.

— Меня посещали нехорошие мысли в отношении нашего создателя, вашего и моего. И только двумя днями раньше я какое-то время укрывал здесь детектива Джонатана Харкера. Вы знаете, кто он?

— Детектив, который превратился в убийцу.

— Да, об этом говорили в новостях. А вот о чем не говорили… Харкер был одним из нас. Он начал разваливаться и психологически, и физически. Он… изменялся. — По телу Дюшена пробежала дрожь. — Я не плел с ним заговора против Виктора. Но я укрыл его. Потому что… потому что иной раз я размышлял о Боге, которого мы обсуждали.

— Одна маленькая услуга, — настаивал Девкалион. — Одна маленькая услуга, это все, о чем я прошу.

— Какая?

— Скажите мне, где вас создали, назовите место, где он работает, и я уйду.

Дюшен сложил руки перед собой, как в молитве, хотя жест этот больше говорил о привычке, а не о набожности. Посмотрел на руки, потом поднял голову.

— Если скажу, то попрошу кое-что взамен.

— Что? — спросил Девкалион.

— Вы убили его жену.

— Да.

— И в вас, его первенца, не заложен запрет на убийства.

— Я не могу убить только его.

— Тогда я скажу вам то, что вы хотите знать… но только если вы дадите мне несколько часов, чтобы приготовиться.

На мгновение Девкалион не понял, о чем речь, но только на мгновение.

— Вы хотите, чтобы я вас убил.

— Мне не разрешено просить об этом.

— Я понимаю. Но назовите это место сейчас, а через несколько часов я вернусь, чтобы… закончить наши дела.

Священник покачал головой.

— Боюсь, узнав, что вам нужно, вы не вернетесь, а мне, чтобы приготовиться, нужно время.

— В каком смысле приготовиться?

— Вам это может показаться глупым, ибо я ложный, лишенный души священник. Но я хочу в последний раз отслужить мессу и помолиться, пусть я и знаю, что молитву мою никто слушать не будет.

Девкалион поднялся.

— Ничего глупого в вашей просьбе я не нахожу, отец Дюшен. Из того, о чем вы могли бы попросить, эта просьба наименее глупая. Когда мне вернуться… через два часа?

Священник кивнул.

— В том, о чем я вас прошу, нет ничего ужасного?

— Я не невинное дитя, отец Дюшен. Мне приходилось убивать. И, можете не сомневаться, вы не будете последним, кого я убью.

Глава 42

Лулана Сент-Джон и ее сестра Евангелина Антония принесли пастору Кенни Лаффиту два пирога с пралине, корицей и орешками.

Евангелина испекла еще два, для своего работодателя, Обри Пику. И получила разрешение отнести два других их священнику.

Поначалу мистер Обри выразил желание съесть все четыре, но потом согласился, что это будет обжорством, которое (как он недавно узнал, к полному своему изумлению) числилось среди семи смертных грехов. А кроме того, у бедного мистера Обри периодически возникали колики в животе, которые от избытка сладкого могли только усилиться и привести к чему-то совсем нехорошему.

Рабочий день Луланы и Евангелины закончился. Их брат, Моисей Бьювеню, тоже уехал домой, к своей жене, Саффрон, и двоим их детям, Джасмайл и Ларри.

Так что вечером мистер Обри оставался на попечении Мешеха Бьювеню, брата Луланы, Евангелины и Моисея. Как наседка, хлопочущая вокруг цыпленка, Мешех следил за тем, чтобы его работодатель не испытывал никаких неудобств до отхода ко сну.

Сестры часто приносили выпечку пастору Кенни, удивительному слуге Божьему, которого они полагали находкой для их церкви. Во-первых, у него был отменный аппетит, во-вторых, он был холостым. Тридцатидвухлетний, набожный, обаятельный, по мнению некоторых, симпатичный, он мог по праву считаться завидным женихом.

Впрочем, романтического интереса ни одна из сестер к нему не испытывала. Обе находили его слишком молодым. Опять же Лулана была счастлива в браке, а Евангелина лишь недавно овдовела.

Старались они для племянницы, которая могла бы стать идеальной женой для служителя церкви. Эстер, дочь их старшей сестры, Лариссалены, заканчивала дорогостоящий шестнадцатимесячный курс исправления прикуса и выравнивания зубов. Так что через три месяца они собирались представить ее пастору.

Вот Лулана и Евангелина, умелые свахи, и прокладывали для Эстер путь к сердцу преподобного Кенни пирогами и тортами, пирожными и сдобами.

Аккуратный двухэтажный домик священника примыкал к церкви. Без излишеств, чтобы не раздражать Господа, но и не лачуга, отпугивающая прихожан. На переднем крыльце стояли кресла-качалки и стулья, в цветочных ящиках, на парапете, цвели алые и пурпурные фуксии.

Поднявшись на крыльцо, сестры, каждая с пирогом, увидели, что входная дверь распахнута. Впрочем, пастор Кенни, если находился дома, закрывал ее крайне редко. Он всегда радовался гостям и вне службы держался очень просто, да и одеждой не старался выделиться, отдавая предпочтение белым теннисным туфлям, брюкам цвета хаки и рубашкам в полоску, из шелка или более плотной хлопчатобумажной ткани.

Сквозь сетчатую дверь Лулана практически ничего не увидела. Красные лучи закатного солнца, проникавшие в гостиную сквозь окна, лишь превращали черные тени в лиловые, ничего не освещая. Свет горел только на кухне, в глубине дома.

Когда Евангелина протянула руку к кнопке звонка, из дома донесся вскрик. Печальный, рвущий душу.

Лулана поначалу подумала, что они пришли в тот самый момент, когда пастор Кенни пытается утешить кого-то из прихожан.

Потом странный крик повторился, и Лулана смогла разглядеть мужскую фигуру, которая возникла в арке гостиной на фоне коридора. И по силуэту определила, что это не какой-нибудь прихожанин, а сам пастор.

— Пастор Кенни? — позвала Евангелина.

Пастор поспешил на голос, к ним, размахивая руками, будто отгонял москитов.

Он не открыл сетчатую дверь, но уставился на сестер сквозь нее, лицом напоминая человека, который только что увидел дьявола и убежал от него.

— Я это сделал, не так ли? — Голос переполняла сердечная мука. — Да. Да, сделал. Сделал только тем, что существую. Только тем, что существую, я это сделал. Только будучи пастором Кенни Лаффитом, я это сделал, сделал, сделал, сделал.

— Пастор Кенни, что с вами? — в тревоге спросила Лулана.

— Я тот, кто я есть. Он — нет, а я — да. Вот я это и сделал, сделал, сделал. — Он повернулся, побежал обратно по коридору, размахивая руками.

Лулана повернулась к Евангелине.

— Сестра, я думаю, мы здесь нужны.

— У меня в этом нет ни малейших сомнений, дорогая, — ответила Евангелина.

Пусть и не получив приглашения, Лулана открыла сетчатую дверь, вошла в дом пастора, придержала дверь, пропуская сестру.

А из глубины дома рвался крик священника:

— Что мне делать?! Что, что мне делать?! Что угодно, что угодно… вот что я сделаю.

Уверенно и решительно, как буксир, рассекая внушительной грудью воздух, словно нос корабля — воду, Лулана поплыла по коридору, а Евангелина последовала за ней грациозным парусником.

На кухне священник стоял у раковины, под струей горячей воды энергично оттирал руки от несуществующей грязи.

— Ты не должен был, не должен был, но я сделал. Не должен был, но сделал.

Лулана открыла холодильник и нашла место для обоих пирогов.

— Евангелина, сама видишь, уж очень он разнервничался. Возможно, нам это не потребуется, но лучше иметь под рукой теплое молоко.

— Предоставь это мне, дорогая.

— Спасибо, сестра.

Клубы пара поднимались над раковиной. Лулана видела, что кисти священника стали огненно-красными.

— Пастор Кенни, вы уже сожгли кожу на руках.

— Только будучи тем, кто я есть. Я есть, кто я есть. Я есть, что я сделал. Я это сделал. Сделал.

Кран так раскалился, что Лулана смогла закрыть его, лишь обмотав руку кухонным полотенцем.

Пастор Кенни попытался вновь пустить кипяток.

Лулана мягко ударила его по руке, как ребенка, предупреждая, что с этой шалостью нужно заканчивать.

— А теперь, пастор Кенни, вытрите руки и сядьте за стол.

Не взяв протянутое полотенце, священник отвернулся и от раковины, и от стола. На ватных ногах двинулся к холодильнику. Вода капала с его красных рук.

С губ его срывались те же печальные вскрики, какие сестры слышали, стоя на крыльце.

Около холодильника к стене крепилась подвеска с ножами. Лулана верила, что пастор Кенни — хороший человек, слуга Божий, не боялась за него, но сочла, что при сложившихся обстоятельствах лучше не подпускать его к ножам.

Евангелина ворохом бумажных полотенец уже вытирала с пола воду, которая накапала на пол с рук священника.

Лулана ухватила его за руку и увлекла к столу.

— Пастор Кенни, вы чем-то сильно расстроены, вы просто не в себе. Вам нужно присесть и постараться немного успокоиться, обрести покой.

Хотя священник едва держался на ногах, в первый раз он просто обошел стол, и только на втором круге Лулане удалось его усадить.

Он всхлипывал, но не рыдал. Его переполнял ужас — не горе.

Евангелина уже нашла большую кастрюлю, которую наполнила горячей водой из крана над раковиной.

Священник, прижав сложенные в кулаки руки к груди, качался взад-вперед, в его голосе слышалась невыносимая мука.

— Так внезапно, так внезапно, я вдруг понял, кто я, что я сделал, в какой я беде, в какой беде.

— Мы здесь, пастор Кенни. Когда вы поделитесь с нами вашей бедой, вам сразу станет легче. Разделите ее со мной и Евангелиной, и ваша беда не будет лежать на вас таким тяжелым грузом.

Евангелина уже поставила кастрюлю с водой на плиту, зажгла газ. Теперь доставала из холодильника пакет молока.

— Когда вы делитесь своими бедами с Господом, они поднимаются с ваших плеч, становятся невесомыми. И мне нет нужды говорить вам, уж вы-то лучше всех знаете, что они уносятся в вышину.

Священник разжал кулаки, поднял руки на уровень лица, в ужасе уставился на ладони и растопыренные пальцы.

— Ты не должен, не должен, нет, нет, НЕТ!

Спиртным от него не пахло. Ей не хотелось думать, что он нанюхался чего-то отличного от сладкого, божественного воздуха, но если пастор Кенни был кокаинистом, выяснить это следовало до того, как Эстер выпрямила бы зубы и пришла пора знакомить ее с пастором.

— Нам разрешено гораздо больше, чем запрещено. — Лулана пыталась добиться от него более внятных ответов. — Но запретов тоже много, поэтому хотелось бы, чтобы вы говорили более конкретно. Чего вам не следовало делать, пастор Кенни?

— Убивать. — И по его телу пробежала дрожь.

Лулана посмотрела на сестру. Евангелина, с пакетом молока в руке, вскинула брови.

— Я это сделал, я сделал, сделал, сделал.

— Пастор Кенни, я знаю, что вы — мягкий и добрый человек. — Лулана вновь повернулась к пастору. — Что бы вы ни сделали, я уверена, все это не так ужасно, как вам сейчас кажется.

Он опустил руки. Наконец посмотрел на нее.

— Я убил его.

— И кто это мог быть? — спросила Лулана.

— У меня не было ни шанса, — в отчаянии прошептал пастор Кенни. — У него не было ни шанса. Ни у кого из нас не было ни шанса.

Евангелина нашла банку с наворачивающейся крышкой, начала наливать в нее молоко.

— Он мертв, — добавил священник.

— Кто? — настаивала Лулана.

— Он мертв, и я мертв. Я был мертвецом с самого начала.

В записной книжке мобильника Луланы хранились телефоны как многочисленных родственников, так и еще более многочисленных друзей. И хотя мистер Обри (Обри Пику, ее работодатель) продвигался к раскаянию гораздо быстрее, чем осознавал (но медленнее, чем хотелось Лулане), он оставался человеком с пугающим прошлым, которое могло в любой момент показать зубы и укусить его. Вот почему она держала в записной книжке номера рабочего, домашнего и сотового телефонов Майкла Мэддисона, на случай, если мистеру Обри понадобится коп, который захочет его выслушать. Она нашла фамилию Майкла, выдел ила номер сотового и нажала на клавишу вызова.

Глава 43

В викторианской гостиной без единого окна, упрятанной за двумя стальными дверьми, Эрика обходила огромный стеклянный ящик, разглядывая его со всех сторон. Поначалу ящик казался ей чрезмерно крупной шкатулкой для драгоценностей, но теперь она скорее воспринимала его как гроб, пусть тоже слишком большой и так не похожий на традиционные гробы.

У нее не было оснований предполагать, что в ящике находится тело. По центру плавало что-то темное, но конечности вроде бы не просматривались. И эта темная масса могла быть чем угодно.

Если же в ящике все-таки было тело, то принадлежало оно великану: примерно семи с половиной футов в высоту, больше трех в ширину.

Она внимательно осмотрела и места соединений стеклянных панелей, и бронзовый корпус в надежде найти скрытые петли, на которых могла откидываться крышка. Не нашла. Если верхняя панель и снималась, Эрике не удалось определить, как именно.

Постучав костяшкой пальца по стеклу, она определила по звуку, что толщина панели никак не меньше одного дюйма.

Эрика обратила внимание на то, что под тем местом, где она стучала по стеклу, в жидкости (или газе) образовалась воронка, как бывает, когда в воду бросают камень. Сначала в красновато-золотистой субстанции появилось сапфировое круглое пятно, потом оно превратилось в кольцо, и, наконец, прежний цвет восстановился.

Она стукнула еще раз, добившись того же эффекта. Потом трижды подряд, вызвав появление трех концентрических синих колец, которые быстро исчезли.

Хотя к стеклу костяшка ее пальца прикасалась лишь на мгновение, Эрике показалось, что стекло холодное. А вот положив на панель ладонь, она обнаружила, что стекло просто ледяное.

Эрика опустилась коленями на персидский ковер, заглянула в пространство под стеклянным ящиком, между изогнутыми бронзовыми ножками. Увидела электрические кабели и трубки различных цветов и диаметров, которые выходили из дна стеклянного ящика и исчезали в полу. Из этого следовало, что под викторианской гостиной находится еще одно помещение, с машинами, обслуживающими стеклянный ящик, хотя подвала под особняком вроде бы не было.

Виктору принадлежал один из самых больших участков в Садовом районе, собственно, он купил два участка и соединил два дома так элегантно, что заслужил похвалу хранителей исторического наследия. Реконструкцией интерьера занимались сплошь Новые люди, и департамент строительства получил далеко не всю информацию о том, какие велись работы.

Ее муж-гений мог сделать больше, чем целые университеты ученых. Его достижения особенно впечатляли с учетом того, что творить ему приходилось в строжайшей тайне и после смерти Мао Цзэдуна без финансовой поддержки со стороны какого-либо государства.

Эрика поднялась и вновь обошла стеклянный ящик, стараясь определить, где может быть голова, а где ноги, словно видела перед собой то ли кровать, то ли гроб. Но один узкий торец ничем не отличался от второго, вот Эрика и решила, руководствуясь исключительно интуицией, что изголовье должно находиться на максимальном расстоянии от двери.

Наклонившись к самой верхней панели, Эрика вглядывалась в красновато-золотистую полупрозрачную субстанцию, надеясь разглядеть хотя бы контуры темной массы, скрытой то ли жидким, то ли газовым саваном.

И когда ее губы отделяли от стекла каких-то два дюйма, Эрика позвала:

— Эй, привет! Кто там есть, привет!

На этот раз темная масса, находящаяся в субстанции, определенно шевельнулась.

Глава 44

Ник Собачий Нос стоял на краю котлована, глубоко вдыхая вонь, которую приносил легкий ветерок, поднявшийся на заходе солнца.

Час тому назад последний самосвал вывалил в котлован содержимое кузова, и ворота свалки «Кроссвудс» закрылись до утра. Теперь эта территория принадлежала только команде Ника. Целая вселенная, огороженная забором с натянутой поверху колючей проволокой.

Ночью у Новых людей отпадала необходимость скрывать свою сущность, прикидываться Старыми. Они могли делать все, что им заблагорассудится, не опасаясь, что какой-нибудь водитель, рожденный от мужчины и женщины, заметит странности в их поведении и доложит властям, что рабочие свалки вроде бы совсем и не люди.

В западном котловане команда Ника расставила на мусорном поле стойки с масляными лампами вокруг того участка, где они собирались провести церемонию захоронения. Зажигались лампы с наступлением ночи.

Учитывая остроту зрения Новых людей, они могли обойтись и без ламп, но последние подчеркивали торжественность церемонии. Новые люди, даже Гаммы, такие, как Ник, даже Эпсилоны, к которым относились все остальные, млели от театральных эффектов.

Эпсилоны, возможно, в наибольшей степени. Разумеется, более разумные, чем животные, в некоторых аспектах они очень уж напоминали животных простотой и наивностью.

И, по разумению Ника, чем дольше эти Эпсилоны жили на свалке «Кроссвудс» в компании одного-единственного Гаммы, то есть его, не имея никаких контактов ни с Бетами, ни с Альфами, тем слабоумнее они становились, все заметнее приближаясь к животным. Судя по всему, без общения с более умными и образованными классами Новых людей они не могли удержать в головах тот минимум знаний, который получили в резервуарах сотворения.

После похорон обычно начинался пир с выпивкой и сексом. Ели они много, буквально рвали мясо с костей, пили прямо из горла, не разбавляя виски водой, чтобы усилить и ускорить эффект. И секс был животный, яростный, безо всяких ограничений.

В жратве, выпивке и сексе они искали убежище от одиночества, бессмысленности существования. Но забвение приходило только на то время, пока они жрали, пили, совокуплялись. Потом боль возвращалась, даже становилась сильнее, словно невидимый молоток загонял виртуальный гвоздь в сердце все глубже, глубже, глубже. Но, предвкушая пиршество, они старались об этом забыть. Заставляли себя об этом забыть.

В этот самый момент Ганни Алекто и остальные члены команды Ника находились в большом холодильнике, грузили пять человеческих трупов и три — утраченных на кузова-платформы грузовиков-вездеходов с приводом на все четыре колеса, чтобы отвезти к месту церемонии захоронения. Тела Старых людей — на один, утраченных — на второй.

К Старым мертвякам они относились с меньшим уважением, чем к утраченным, точнее, безо всякого уважения. И в дальнейшем Старых ждали только надругательства.

В классовой структуре Новой расы Эпсилоны занимали нижнюю ступень, так что могли ощущать свое превосходство только над Старыми людьми. И в этих церемониях погребения они демонстрировали ту дикую ярость, ту ненависть, какие вызывали у них те, кто родился от мужчины и женщины.

Ник не сомневался, что в эту ночь они повеселятся на славу.

Глава 45

Три палаты-изолятора в «Руках милосердия» предназначались не для экспериментов с возбудителями опасных заболеваний, потому что Виктор не проявлял интереса к созданию новых болезнетворных микроорганизмов. И вероятность того, что он может случайно создать смертельно опасный вирус или бактерию, равнялась нулю.

Вот почему изолятор размером двадцать на пятнадцать футов, выбранный им для Уэрнера, не был окружен коридором с повышенным давлением, которое удерживало бы в изоляторе переносимые по воздуху болезнетворные микробы и споры. Не было у изолятора и автономной замкнутой вентиляционной системы.

Этот изолятор предназначался для содержания тех представителей Новой расы (а Виктор иной раз создавал очень экзотические особи), которые могли оказаться неуправляемыми или, согласно заложенной в них программе, склонными к антисоциальному поведению.

Поэтому стены, пол и потолок изолятора изготовили из монолитного железобетона толщиной в восемнадцать дюймов. А изнутри обшили все поверхности стальными листами в четверть дюйма.

При необходимости через стальные листы пропускался электрический ток. Для этого требовалось лишь повернуть рубильник в примыкающей к изолятору комнате наблюдения.

Переходной отсек соединял комнату наблюдения и изолятор, и другого пути в последний не было.

Сотрудники иногда называли отсек воздушным шлюзом, хотя неправильный термин раздражал Виктора. Воздух переходного отсека ни составом, ни давлением не отличался от воздуха в изоляторе и комнате наблюдения. Не было там и специальной системы рециркуляции.

С обеих сторон переходной отсек заканчивался круглыми стальными дверями, на манер тех, что используются в банковских хранилищах. Открыть обе двери одновременно не представлялось возможным. Если открывалась внутренняя дверь, жилец изолятора мог выйти только в переходной отсек, но не в комнату наблюдения.

На каталке Уэрнера (трансформация плоти продолжалась) под крики Виктора: «Быстрее, еще быстрее, бегом, бегом, черт бы вас побрал!» — провезли по коридорам «Рук милосердия» через комнату наблюдения, через переходной отсек в палату-изолятор. Оставили там, каталку вывезли, стальные двери закрыли.

Сотрудники могли подумать, что их создателя охватила паника, но на самом деле Виктора заботила не собственная судьба. Просто он хотел как можно скорее запереть Уэрнера в изоляторе.

Рука, которая образовалась из ставшей аморфной плоти Уэрнера, пожала руку Виктора нежно, даже умоляюще. Но начальная покорность тоже могла трансформироваться в нечто противоположное.

Ничего похожего раньше не происходило. Виктор даже представить себе не мог, что возможен столь резкий тотальный коллапс клеточной структуры, сопровождающийся самопроизвольной биологической трансформацией.

Здравый смысл предполагал, что столь радикальные изменения, несомненно, коснутся и мозга, а это приведет к утрате значительной доли знаний, полученных Уэрнером методом прямой информационной загрузки в резервуаре сотворения, и к трансформации заложенной в Уэрнера программы. Возможно, исчез бы и запрет на убийство своего создателя.

Вот почему требовалось проявить осторожность и разумную поспешность, причем безо всякой паники. Будучи великим ученым, Виктор сразу же просчитал наихудший вариант и действовал с достойным восхищения спокойствием, адекватно реагируя на возникшую опасность.

Он решил, что необходимо составить на этот счет строгую служебную записку и в конце дня довести ее до всех сотрудников «Рук милосердия».

Сначала хотел продиктовать ее Аннунсиате.

Потом подумал, что лучше составит ее сам и разошлет в лаборатории. К черту Аннунсиату!

В комнате наблюдения, где собрались Виктор, Рипли и еще четыре сотрудника «Рук милосердия», стояли шесть больших прямоугольных экранов высокого разрешения, на каждый из которых выводилась «картинка» одной из камер, установленных в палате-изоляторе. И все камеры показывали, что трансформация Уэрнера продолжается. На этот момент у него были четыре ноги и ни одной руки, но тело продолжало видоизменяться прямо на глазах.

Уэрнер ходил по изолятору, вертел головой, мяукал, как раненое животное, иногда отчетливо произносил одно слово: «Отец? Отец? Отец?»

И «отец» этот ужасно раздражал Виктора. Он не закричал экранам: «Заткнись! Заткнись! Заткнись!» — только по одной причине: чтобы не добавлять второй пункт в вышеупомянутую служебную записку.

Он не хотел, чтобы они воспринимали его как своего отца. Не видел в них членов семьи, они были его изобретениями и, само собой, собственностью. Не стал бы возражать, назови они его своим создателем, владельцем, господином, даже вождем, но не считал их своими детьми.

Семья, этот примитивный и разрушительный институт, только мешала членам общества трудиться исключительно во благо последнего. Отношения родитель — ребенок не несли в себе ничего ценного, и их следовало искоренить полностью. Для его созданий вся раса была огромной единой семьей, каждый из них — сестрой или братом для всех остальных, безо всяких исключений.

Одна раса, одна семья, один огромный гудящий улей, работающий в унисон (и никакого индивидуализма, никакой семейственности), только в этом случае появлялась возможность решить любую поставленную задачу, мобилизовав все умственные и физические ресурсы общества, свободного от детских эмоций, от суеверий. Только такое общество могло ответить на любой вызов, брошенный ему природой. Динамичное общество, движущееся вперед со все возрастающей скоростью, состоящее из энергичных, решительных, целенаправленных членов, одерживающее победу за победой с его именем на устах.

Наблюдая, как четырехногое, мяукающее существо, которое не так уж давно было Уэрнером, вроде бы отращивает на спине что-то похожее на кисти рук, Рипли вскинул свои нелепые брови.

— Как Харкер.

Виктор тут же осадил его:

— Ничего похожего. Харкер — уникальный случай. Харкер вырастил в себе паразита-симбионта, который убил его, разорвав с ним симбиоз. С Уэрнером ничего такого не происходит.

— Но, мистер Гелиос, сэр, — Рипли явно потрясло увиденное на экранах, — он же…

— В Уэрнере не сидит паразит, — резко бросил Виктор. — У Уэрнера — глобальная трансформация на клеточном уровне. Это не одно и то же. Уэрнер — другой уникальный случай.

Глава 46

Синди и Бенни Лавуэлл, она — верящая в науку вуду, он — нет, вновь установили контакт с детективами О’Коннор и Мэддисон благодаря сигналу транспондера, закрепленного под капотом седана без полицейских знаков отличия. Они нагнали своих жертв, но оставались вне зоны видимости, в Садовом районе.

Долгие минуты копы кружили по одним и тем же улицам, снова и снова, потом развернулись, принялись кружить по тем же улицам, но уже в противоположном направлении.

— Как слепая крыса в лабиринте, — произнесла Синди те же слова, что и раньше, когда предположила, что О’Коннор бесплодна.

— Нет, тут другое, — возразил Бенни.

— Тебе не понять.

— Моя способность понимать не уступает твоей.

— В этом уступает. Ты не женщина.

— Знаешь, если нужно иметь матку, чтобы быть женщиной, то ты тоже не женщина. Матки у тебя нет. Тебя спроектировали так, что ты не можешь родить ребенка и, скорее всего, не можешь и забеременеть.

— Мы посмотрим, что скажет по этому поводу Ибо. — Синди самодовольно усмехнулась. — Je suis rouge.

Гладя на мигающую точку, которая двигалась по дисплею, Бенни указал:

— Они едут так медленно…

— Ты хочешь подрезать их, прижать к тротуару, вышибить дух и увезти?

— Не здесь. Не в районе, где люди сразу же звонят в полицию. За нами устроят погоню. — Какое-то время он смотрел на дисплей. — Они что-то ищут.

— Что?

— Откуда мне знать?

— Жаль, что здесь нет Зозо Дислисл, — вздохнула Синди. — Ее знания вуду позволяют увидеть недоступное другим. Ей бы хватило одного взгляда на дисплей, чтобы понять, что они задумали.

— Я ошибся. — Бенни, похоже, ее не слушал. — Они не ищут. Уже нашли то, что нужно, и теперь изучают примыкающую территорию.

— Примыкающую территорию? Грабители занимаются этим перед тем, как напасть на банк. Но банков здесь нет, только жилые дома.

Бенни вглядывался в дисплей, чувствуя, что ответ совсем рядом, когда седан внезапно ускорился. Красная точка на экране развернулась и помчалась, набирая скорость.

— Что они делают? — спросила Синди.

— Они — копы. Может, их куда-то срочно вызвали. Гони за ними. Не входи в зону видимости, но постарайся сократить расстояние до одного квартала. Может, представится возможность схватить их.

— Они направляются в Квартал, — сказала Синди минуту спустя. — Там слишком людно.

— Все равно держись за ними.

Детективы не остановились в Квартале. Поехали дальше, через Фобур Марини, в район, который назывался Байуотер.

Мигающая точка на экране перестала двигаться, и когда Лавуэллы догнали седан (уже начали сгущаться сумерки), он стоял перед двухэтажным кирпичным домом. Ни О’Коннор, ни Мэддисона они не увидели.

Глава 47

Карсон сидела за кухонным столом напротив Луланы Сент-Джон, которая расположилась рядом с пастором Кенни Лаффитом.

Майкл стоял у плиты, на которой Евангелина подогревала на водяной бане молоко, налитое в банку с заворачивающейся крышкой.

— Если греть прямо в кастрюле, оно может убежать, — объяснила она Майклу.

— Если убежит, потом плиту не ототрешь.

Евангелина скорчила гримаску.

— Это точно.

Священник сидел, положив руки на стол, в ужасе уставившись на кисти.

— Я внезапно осознал, что сделал это. Убил его, только будучи тем, кто я есть. А убийство запрещено.

— Пастор Лаффит, — заговорила Карсон, — по закону вы не должны отвечать на наши вопросы без своего адвоката. Вы хотите позвонить вашему адвокату?

— Этот хороший человек никого не убивал, — запротестовала Лулана. — Если что-то и произошло, это был несчастный случай.

Карсон и Майкл уже осмотрели дом, но не нашли ни трупа, ни следов насилия.

— Пастор Лаффит, пожалуйста, посмотрите на меня, — обратилась к нему Карсон.

Священник продолжал смотреть на кисти рук. Широко раскрытыми глазами. И не моргал.

— Пастор Лаффит, — продолжила Карсон, — простите меня, но реакция у вас неадекватная. Такое ощущение, что недавно вы приняли запрещенный законом наркотик.

— Как только я проснулся, он умер… или чуть позже. Я убил его только тем, что проснулся.

— Пастор Лаффит, вы понимаете, что все сказанное вами может быть использовано в суде против вас?

— Этот хороший человек никогда не пойдет под суд, — подала голос Лулана. — В голове у него все перепуталось. Вот почему я позвала вас, а не кого-то другого. Я знаю, вы сначала стараетесь разобраться, а потом делаете выводы.

Священник по-прежнему сидел, уставившись на кисти, не моргая. Веки не подрагивали. А должны были, раз он так долго не моргал.

— Пастор, и кого, по-вашему, вы убили? — спросил Майкл, стоя у плиты.

— Я убил пастора Кенни Лаффита.

Лулана изумленно вскрикнула, откинула голову назад, прижала руку к груди.

— Слава Господу, пастор Кенни, себя вы убить не могли. Вы сидите рядом с нами.

А пастора словно прорвало:

— Видите, видите, видите, в этом всем дело, это же основа основ. Мне не разрешено убивать. Но сам факт моего существования, сам факт — свидетельство того, что я в какой-то степени несу ответственность за его смерть. То есть в самый первый день моего существования я нарушил мою программу. В моей программе дефект. Если в моей программе дефект, что еще я могу сделать из запрещенного мне, что еще, что еще, что еще?

Карсон посмотрела на Майкла.

Если раньше он стоял, привалившись к разделочному столику у плиты, то теперь выпрямился, руки свободно висели по бокам.

— Пастор Кенни, — Лулана взяла одну из рук священника в свои, — вы перенапряглись, стараясь собрать пожертвования для ремонта церкви и выполняя при этом другие обязанности…

— Пять свадеб в один месяц, — поддакнула Евангелина. Держа банку рукавичкой, которой достают противень из духовки, она налила в стакан теплое молоко. — И трое похорон.

Карсон чуть отодвинулась от стола под слова Луланы:

— И все это вам приходится делать одному, без доброго слова жены. Неудивительно, что вы так вымотались.

Евангелина насыпала в молоко ложечку сахара.

— Наш дядя Авессалом работал как вол, а дома его не ждала жена, так в результате ему начали мерещиться зеленые человечки.

Карсон поднялась со стула и отступила от стола.

Евангелина добавила в молоко несколько капель ванильного экстракта.

— Нет ничего постыдного в том, что кому-то начали мерещиться зеленые человечки. Дяде Авессалому требовался отдых, женская забота, и, получив все это, он больше никогда не видел зеленых человечков.

— Мне не полагалось убивать людей, но самим фактом своего существования я убил Кенни Лаффита, — твердил свое Кенни Лаффит. — Я действительно хочу убивать еще.

— В вас говорит усталость, — заверила его Лулана, похлопав по руке. — Безумная усталость, ничего больше, пастор Кенни. Вы не хотите никого убивать.

— Хочу, — не согласился он. Закрыл глаза, поник головой. — И теперь, раз моя программа с дефектом, возможно, убью. Я хочу убить вас всех и, возможно, убью.

Майкл встал на пути Евангелины, которая уже направилась к столу со стаканом молока.

Плавным движением выхватив из кобуры «дезерт игл», Карсон сжала рукоятку двумя руками.

— Лулана, когда мы пришли сюда, вы сказали, что принесли пастору Лаффиту два пирога.

Лулана уставилась на огромный пистолет черными, широко раскрывшимися глазами.

— Карсон О’Коннор, такая реакция недостойна вас. Этот бедный…

— Лулана, — прервала ее Карсон, — почему бы вам не достать из холодильника один из пирогов и не отрезать нам всем по куску.

— Моя программа разрушается, — забормотал Лаффит, который так и сидел с поникшей головой, закрыв глаза. — Я это чувствую. Строчки установленного кода выпадают одна за другой, как пораженные электрическим током птицы падают с провода.

— Сестра, насчет пирога — идея неплохая, — поддержала Карсон Евангелина.

И когда Лулана после короткого раздумья отодвинула стул, на котором сидела, от стола и поднялась, зазвонил телефон Майкла.

Лаффит поднял голову, но глаз не открыл. Под опущенными веками глаза быстро-быстро двигались, как бывает у человека, который видит яркий сон.

Телефон Майкла зазвонил вновь.

— Не доводи до режима звуковой почты, — бросила Карсон.

Лулана направилась не к холодильнику, а к сестре, уходя с линии огня.

— Как странно, что такое могло произойти с Альфой. — В голосе Лаффита звучало искреннее удивление.

Карсон услышала, как Майкл диктует звонившему адрес домика пастора.

Глаза Лаффита продолжали перекатываться под опущенными веками.

— И чего я боялся, то и пришло ко мне.

— Книга Иова, глава третья, стих двадцать пятый, — прокомментировала Лулана.

— Объял меня ужас и трепет и потряс кости мои, — продолжил Лаффит.

— Книга Иова, глава четвертая, стих четырнадцатый, — отозвалась Евангелина.

Сестры не могли добраться ни до двери на заднее крыльцо, ни до парадной двери, не пересекая линию огня. Поэтому вдвоем они отошли в самый безопасный угол.

Закончив телефонный разговор, Майкл встал слева от Карсон, между Лаффитом и сестрами, держа в руках свой «дезерт игл».

— Собери ко мне народ, — говорил Лаффит, — и Я возвещу им слова Мои, на которых они научатся бояться Меня во все дни жизни своей на земле.

— Второзаконие, — определила Лулана.

— Глава четвертая, стих десятый, — добавила Евангелина.

— Девкалион? — пробормотала Карсон, догадываясь, кто звонил.

— Да.

Лаффит открыл глаза.

— Я признался вам. Еще одно доказательство того, что моя программа рушится. Мы должны хранить свою сущность в секрете, не открывая ни наших отличий от вас, ни наших целей.

— Мы и так знали, что вы — другие, — ответил Майкл. — Так что никакого секрета вы не выдали. Сидите, пастор Кенни, просто сидите и наблюдайте, как маленькие птички падают с провода.

Глава 48

Рэндол Шестой злится на себя за убийство матери Арни.

— Дурак, — говорит он себе. — Дурак.

На нее он не злится. Нет смысла злиться на мертвую.

Он не собирался бить ее. И внезапно обнаружил, что бьет, точно так же, как непроизвольно сломал шею бродяге в большом мусорном контейнере.

Теперь-то он видит, что опасность ему не угрожала. Самозащита не требовала столь радикальных мер.

Он понимает, что ему нужно набираться опыта жизни в большом мире, столь отличном от «Рук милосердия», чтобы адекватно оценивать серьезность угрозы.

Потом он обнаруживает, что мать Арни только потеряла сознание. И разом прекращает злиться на себя.

Хотя злился он каких-то пару минут, ощущение крайне неприятное. Когда на него злились другие, скажем, Виктор, он мог уйти в себя и отгородиться от них. А вот когда злишься сам, этот прием не срабатывает. Сколь бы глубоко ты ни уходил в себя, злость остается с тобой.

Ножевая рана на ладони уже перестала кровоточить. Через два или три часа не останется и шрама.

Пятна крови на полу и плите печалят его. Портят идеалистическую атмосферу кухни. Это — дом, кухня — сердце дома, и здесь всегда должна царить умиротворенность.

Бумажными полотенцами и пятновыводителем, благо бутылка стоит на одном из столиков, он вытирает кровь.

Осторожно, не касаясь кожи, потому что он не любит прикасаться к коже других людей, Рэндол привязывает мать Арни к стулу полосками ткани, которые отрывает от одежды, брошенной в корзину для грязного белья в комнате-прачечной.

Едва заканчивает привязывать ее, как мать приходит в сознание. Она взволнована, возбуждена, так и сыплет вопросами, просьбами, мольбами.

Пронзительный голос и резкие вскрики нервируют Рэндола. Она уже задает третий вопрос, прежде чем он успевает ответить на первый. Она требует от него слишком многого, он не в силах переварить поступающий от нее информационный поток.

Вместо того чтобы снова ударить ее, он уходит через коридор в гостиную и какое-то время стоит там. В комнате темно. Нет перевозбужденной матери. По прошествии каких-то минут ему становится лучше.

Он возвращается на кухню, но едва переступает порог, как мать вновь начинает тараторить.

Когда он велит ей замолчать, она начинает говорить еще быстрее, еще громче.

Ему даже хочется вновь укрыться под домом.

Она ведет себя не как мать. Матери спокойные. Матери знают все ответы. Матери тебя любят.

Обычно Рэндол Шестой не любит трогать других, не любит, чтобы трогали его. Но тут все иначе. Это мать, пусть она и не ведет себя, как положено матери.

Правой он приподнимает ей подбородок, закрывая рот. Левой зажимает нос. Поначалу она борется, потом затихает, осознав, какой он сильный.

Прежде чем мать отключится от кислородного голодания, Рэндол отпускает ее нос и позволяет дышать. Но рот по-прежнему зажимает.

— Ш-ш-ш-ш, — говорит он. — Спокойно. Рэндол любит спокойствие. Рэндол легко пугается. Шум пугает Рэндола. Слишком быстрый разговор, слишком много слов пугают Рэндола. Не пугай Рэндола.

Почувствовав, что она готова согласиться на его условия, освобождает и подбородок. Она тяжело дышит, просто хватает ртом воздух, но молчит.

Рэндол Шестой выключает газ на плите, чтобы лук не сгорел на сковородке. Тем самым он впервые принимает участие в повседневных домашних делах, и его это радует.

Может, у него откроется поварской талант.

Он берет ложку из ящика и контейнер с клубнично-банановым мороженым из морозильной камеры. Садится за стол, напротив матери Арни, и зачерпывает ложкой розово-желтое лакомство.

Оно не лучше коричневой еды, но и не хуже. Просто другое, но тоже изумительное.

Он улыбается матери, потому что есть мороженое — тоже повседневное домашнее дело и такое приятное, что требует улыбки.

Ее, однако, улыбка эта только печалит, возможно, потому, что она знает: улыбка неискренняя. Матери, они все чувствуют.

— Рэндол задаст несколько вопросов. Ты ответишь. Рэндол не хочет слушать твои слишком многочисленные, слишком шумные вопросы. Только ответы. Короткие ответы, не болтовню.

Она понимает. Она кивает.

— Меня зовут Рэндол. — Не дождавшись ответа, добавляет: — Как зовут тебя?

— Викки.

— Отныне Рэндол будет звать тебя Викки. Рэндол может называть тебя Викки?

— Да.

— Ты — первая мать, которую встретил Рэндол. Рэндол не хочет убивать матерей. Ты хочешь, чтобы тебя убили?

— Нет. Пожалуйста.

— Многие люди хотят, чтобы их убили. Люди из «Рук милосердия». Возможно, потому, что не могут убить себя сами.

Он замолкает, чтобы еще поесть мороженого. Облизнув губы, продолжает:

— Это вкуснее пауков, земляных червей и грызунов. В доме Рэндолу нравится больше, чем под домом. Тебе больше нравится в доме, чем под домом?

— Да.

— Ты сидела в мусорном контейнере с мертвым бродягой?

Она смотрит на него и молчит.

Он предполагает, что она роется в памяти, но какое-то время спустя повторяет:

— Викки? Ты сидела в мусорном контейнере с мертвым бродягой?

— Нет. Нет, не сидела.

В этот момент Рэндол гордится собой, как никогда раньше. Это первый разговор, когда собеседник — не его создатель из «Рук милосердия». И разговор складывается очень даже хорошо.

Глава 49

Прежняя проблема Уэрнера — насморк — представлялась сущим пустяком по сравнению с тем, что происходило с ним сейчас.

В комнате наблюдения Виктор, Рипли и четверо потрясенных сотрудников не отрывали глаз от шести экранов, которые показывали, как начальник службы безопасности кружит по изолятору на четырех ногах. Задние были у него с самого начала. А передние образовались из рук. Разительно изменились и плечи.

Тело Уэрнера продолжало непрерывно меняться, четыре ноги все больше и больше напоминали лапы дикой кошки. Локти, колени, лодыжки — менялось все.

Виктора это заинтриговало, потому что в генетический код Уэрнера он ввел некоторые гены пантеры, чтобы придать начальнику службы безопасности побольше проворности и быстроты.

На задних лапах колени сместились гораздо ближе к корпусу, стопы изменились, выросли длинные когти. На передних тоже появились когти, но пальцы больше напоминали человеческие, чем звериные.

Все эти перемены Виктор, Рипли и остальная четверка видели как на ладони, потому что шерсть на теле Уэрнера не выросла. Оно оставалось безволосым и розовым.

И хотя кризис не миновал (собственно, он только начался), Виктор уже мог вести наблюдение с чисто научной отстраненностью, поскольку Уэрнера заперли в изоляторе, исключив тем самым возможность его нападения как на самого Виктора, так и на других сотрудников «Рук милосердия».

За долгие десятилетия Виктор научился извлекать больше пользы именно из редких поражений, а не из многочисленных побед. Неудача могла по праву считаться матерью научного прогресса, особенно его неудачи, которые позволяли переосмыслить достигнутое и найти новые пути для продвижения вперед.

Виктор зачарованно наблюдал за изменениями человеческого тела, за трансформацией его в тело животного, трансформацией, никак не связанной с дополнительными генами, которые появились у Уэрнера. Да, мускулатура начальника безопасности улучшилась благодаря генному материалу пантеры, но ему не «подсадили» гены, отвечающие за лапы, и, безусловно, его генный код не предполагал наличия у Уэрнера хвоста, который уже начал формироваться.

Голова Уэрнера (в лице все еще угадывались знакомые черты) легко двигалась на толстой и удлинившейся шее. А когда он поворачивал голову к одной из камер, стоящие в комнате наблюдения видели, что радужные оболочки обрели форму эллипса, как бывает у кошек, хотя опять же такие гены в генный код Уэрнера не добавлялись.

Гипотезы возникали следующие: то ли Виктор где-то допустил ошибку, то ли ставшая аморфной плоть Уэрнера могла восстановить все особенности животного всего лишь по нескольких генам. И хотя вторая гипотеза вроде бы представлялась совершенно невозможной, Виктор склонялся к мысли, что именно она и является правильной.

Помимо шести камер, фиксирующих удивительное превращение Уэрнера из человека в зверя, в изоляторе стояли и микрофоны, подсоединенные к динамикам комнаты наблюдения. По звукам, которые издавал Уэрнер, не представлялось возможным определить, понимал ли он, что происходит с его телом. Звуки эти не складывались в слова, да и в основном он просто кричал.

И, судя по крикам, трансформация сопровождалась как ментальной, так и физической болью. Вероятно, Уэрнер потерял способность отключать боль.

Но когда Уэрнер вдруг внятно произнес: «Отец, Отец…» — Виктор убрал звук, ограничившись только «картинками».

В последние годы ученые Гарварда, Йеля, Оксфорда да и многих других научно-исследовательских центров экспериментировали с пересадкой генов. Скажем, добавляли гены паука к генетическому коду козы, чтобы получать молоко, подернутое паутиной. Вводили мышам части человеческой ДНК, несколько команд пытались победить в гонке и первыми создать свинью с человеческим мозгом.

— Но только я, — объявил Виктор, глядя на шесть экранов, — создал химеру из древнего мифа, зверя из разных частей, который представляет собой единое целое.

— А он представляет? — спросил Рипли.

— Ты видишь это не хуже моего, — раздраженно бросил Виктор. — Вон как бегает.

— Не находит себе места от боли.

— Тело у него сильное.

— И продолжает изменяться.

Виктор добавил Уэрнеру гены и паука, и таракана, чтобы повысить эластичность сухожилий и плотность кожи. И теперь эти паучьи и тараканьи гены давали о себе знать в теле пантеры.

— Биологический хаос, — прошептал Рипли.

— Смотри внимательно, — посоветовал Виктор. — То, что мы сейчас видим, неизбежно приведет к величайшим открытиям в генетике и молекулярной биологии.

— Мы можем быть уверены, что двери переходного отсека надежно заперты? — спросил Рипли.

— Да, — хором ответили ему четверо других сотрудников «Рук милосердия».

Один из экранов потемнел, и тут же на нем появилось лицо Аннунсиаты.

Полагая, что ее появление — очередная ошибка, Виктор уже собрался рявкнуть на нее, потребовать, чтобы она очистила экран. Но Аннунсиата заговорила первой:

— Мистер Гелиос, Альфа просит о срочной встрече с вами.

— Какой из Альф?

— Патрик Дюшен, приходской священник церкви Госпожи Наших Печалей.

— Переключи его на систему громкой связи.

— Он не звонит по телефону, мистер Гелиос. Стоит у дверей «Рук милосердия».

Для посторонних «Руки милосердия» давно уже превратились в частный склад, который практически не работал. Рожденные здесь не приходили сюда, потому что поток посетителей мог вызвать ненужные подозрения. Появление Дюшена у дверей «Рук милосердия» являлось нарушением протокола и говорило о том, что его привело сюда нечто экстраординарное.

— Пришли его ко мне, — приказал Виктор Аннунсиате.

— Да, мистер Гелиос. Да.

Глава 50

Лаффит открыл глаза.

— Я признался вам. Еще одно доказательство того, что моя программа рушится. Мы должны хранить свою сущность в секрете, не открывая ни наших отличий от вас, ни наших целей.

— Мы и так знали, что вы — другие, — ответил Майкл. — Так что никакого секрета вы не выдали. Сидите, пастор Кенни, просто сидите и наблюдайте, как маленькие птички падают с провода.

Едва Майкл произнес эти слова, менее чем через минуту после завершения телефонного разговора с Девкалионом, как гигант вошел в кухню дома пастора из коридора.

Карсон настолько привыкла к неожиданным появлениям Девкалиона и его загадочным исчезновениям, что «дезерт игл» в ее руках даже не дернулся. Она по-прежнему целилась в грудь священника.

— Вы что, звонили с переднего крыльца? — спросил Майкл.

Огромный, внушающий ужас, с татуировкой в пол-лица, Девкалион кивнул Лулане и Евангелине.

— «Ибо дал нам Бог духа не боязни, но силы и любви и целомудрия».

— Второе послание к Тимофею, — голос Луланы дрожал, — глава первая, стих седьмой.

— Я, возможно, выгляжу как дьявол, — обратился Девкалион к сестрам, чтобы хоть немного их успокоить, — но если я и был таковым, то теперь нет.

— Он — отличный парень, — заверил их Майкл. — Я недостаточно хорошо знаю Библию, чтобы привести соответствующий стих, но он — отличный парень.

Девкалион сел за стол, на тот стул, где совсем недавно сидела Лулана.

— Добрый вечер, пастор Лаффит.

До этого глаза священника словно закрывала пелена тумана. Теперь же он встретился взглядом с Девкалионом.

— Я не узнал стих седьмой из первой главы послания к Тимофею. Программа продолжает разрушаться. Я перестаю быть тем, кем был. Скажите мне другой стих.

— «Смотри, он — ничто. Ничтожны и дела его. Ветер и пустота — истуканы его», — процитировал Девкалион.

— Я не знаю этого стиха, — признался священник.

— Книга пророка Исайи, глава сорок первая, стих двадцать девятый, — ответила Евангелина, — но он чуть поменял слова.

— Вы выбрали стих… который описывает Гелиоса. — В голосе Лаффита не слышалось вопросительных ноток.

— Да.

Карсон гадала, стоит ли ей и Майклу опускать пистолеты. Подумала, что Девкалион, если бы счел такое решение правильным, предложил бы им расслабиться. И продолжала держать на мушке грудь священника.

— Как вы узнали о Гелиосе? — спросил Лаффит.

— Я — его первенец. Грубая модель, по вашим стандартам.

— Но ваша программа не разрушается.

— Если на то пошло, во мне нет никакой программы.

Лаффит содрогнулся, закрыл глаза.

— Что-то только что ушло. Что именно?

Глаза под веками вновь быстро задвигались. Вниз-вверх, вправо-влево.

— Я могу дать вам то, что вы хотите больше всего, — сказал Девкалион.

— Я думаю… да… я только что утратил способность отключать боль.

— Не бойтесь. Я сделаю это безболезненно. Но взамен попрошу об одной услуге.

Лаффит молчал.

— Вы назвали его фамилию, — продолжил Девкалион, — и дали понять, что ваша программа вас более не ограничивает. Поэтому назовите мне… место, где вы родились, где он работает.

— Я — дитя «Милосердия», — голос Лаффита чуть осип. — Рожденный в «Милосердии» и в «Милосердии» выросший.

— И что это означает? — спросил Девкалион.

— «Руки милосердия», — ответил Лаффит. — «Руки милосердия» и резервуары ада.

— Это старая католическая больница, — догадалась Карсон. — «Руки милосердия».

— Она закрылась, когда я был маленьким, — добавил Майкл. — Сейчас там что-то еще. Вроде бы склад. Они заложили кирпичами все окна.

— Теперь я могу вас всех убить, — произнес Лаффит с закрытыми глазами. — Мне так хотелось убить вас всех. Так хотелось, ужасно хотелось убить вас всех.

Лулана заплакала, и Евангелина повернулась к ней.

— Возьми меня за руку, сестра.

Девкалион посмотрел на Карсон.

— Уведите женщин отсюда. Увезите их домой.

— Один из нас может отвезти их домой, — предложила Карсон, — а второй — остаться, чтобы прикрыть вас.

— У нас с пастором Лаффитом есть кое-какие дела, которые касаются только нас. Нам нужно поговорить, а потом его будет ждать долгий, долгий сон.

Майкл убрал «дезерт игл» в кобуру.

— Дамы, вы должны забрать пироги. Они не послужат убедительным доказательством того, что вы здесь побывали, но все-таки их лучше забрать.

Пока женщины забирали пироги из холодильника и Майкл уводил их из кухни, Карсон продолжала держать Лаффита на мушке.

— Встретимся в вашем доме, — сказал ей Девкалион. — Чуть позже.

— И тьма над бездной, — просипел Лаффит. — Это оттуда или я уже ничего не помню?

— Книга Бытия, глава первая, стих второй, — ответил ему Девкалион и знаком показал, что Карсон может уходить.

Она опустила пистолет и с неохотой вышла из кухни.

Уже в коридоре услышала голос Лаффита:

— Он говорил, что мы будем жить тысячу лет. У меня такое ощущение, что я их уже прожил.

Глава 51

В секретной гостиной Эрика раздумывала, а не обратиться ли ей вновь к обитателю стеклянного ящика.

Обитатель этот мог двигаться, это точно: темное пятно в красновато-золотистом саване из жидкости или газа. То ли он отреагировал на ее голос, то ли шевеление следовало расценить как совпадение.

У Старых людей есть высказывание: совпадения отменяются.

Но не следовало забывать про их суеверность и иррационализм.

В резервуаре сотворения ее научили другому: вселенная — это море хаоса, в котором правит случайность. Вот цепочки случайностей и приводят к совпадениям.

Предназначение Новой расы — привнести порядок в этот хаос, обуздать разрушительную силу вселенной, заставить ее служить их нуждам, наполнить смыслом сотворение, которое ранее было совершенно бессмысленным. Речь, разумеется, шла о том смысле, который вкладывал в сотворение их создатель. От них же требовалось прославлять его имя, реализовывать все поставленные им цели, подчинять природу его воле. Это кредо, часть основы ее программы, возникало у нее в голове, слово за словом, под аккомпанемент музыки Вагнера, с миллионами Новых людей, марширующих перед ее мысленным взором. Ее умница-муж мог бы быть поэтом, будь поэзия достойна его гения.

После того как Эрика заговорила с обитателем стеклянного ящика, ее вдруг охватил животный, нутряной страх, и она отступила к креслу, в которое и села, не только обдумывая дальнейшие действия, но и анализируя собственные мотивы.

Ее поразило как поведение Уильяма (другой реакции на отгрызание пальцев и быть не могло), так и его ликвидация. Еще большее впечатление произвело откровение Кристины: ей, Эрике, дарована более богатая эмоциональная жизнь (унижение, стыд, потенциал к жалости и состраданию) в сравнении с другими Новыми людьми.

Виктор, несравненный гений всех времен и народов, наверняка имел веские причины для того, чтобы оставить своим людям ненависть, зависть, злость и другие чувства, которые не вели к надежде. Она тоже была его созданием и представляла ценность лишь в том, что могла ему служить. И не обладала ни знаниями, ни интуицией, ни широтой мышления, необходимыми для того, чтобы поставить под вопрос его замыслы.

Сама она надеялась на многое. Прежде всего, надеялась стать хорошей женой. Ей хотелось день ото дня становиться только лучше, чтобы увидеть одобрение в глазах Виктора. И пусть Эрика только-только вышла из резервуара сотворения и прожила совсем ничего, она не могла представить себе жизнь без надежды.

Если бы ей удалось стать хорошей женой, если бы Виктор перестал избивать ее во время секса за какие-то проступки, если бы пришел день, когда он ответил бы взаимностью на ее любовь, она надеялась, что сможет обратиться к нему с просьбой даровать Кристине и остальным надежду, которая разрешалась ей.

— Я — как Есфирь, супруга царя Артаксеркса! — воскликнула она, сравнивая себя с воспитанницей Мардохея. Есфирь убедила Артаксеркса не уничтожать ее народ, иудеев, чего добивался Аман, влиятельный сановник при царском дворе.

Эрика не знала всей истории, но не сомневалась, что эта литературная аллюзия, одна из тысяч, хранящихся в ее памяти, очень даже точно описывает сложившуюся ситуацию.

И что из этого следовало?

Она должна приложить все силы, чтобы Виктор нежно полюбил ее. Служить ему, как никто другой. И для этого ей просто необходимо знать о нем все, не только биографические сведения, полученные методом прямой информационной загрузки.

Все включало и обитателя стеклянного ящика, которого, несомненно, поместил туда Виктор. Несмотря на страх, который вызывало у нее это неведомое существо, она должна вернуться к стеклянному ящику, лицом к лицу столкнуться с этим хаосом и навести в нем порядок.

Стоя у изголовья ящика (теперь Эрика видела в нем скорее гроб, чем шкатулку для драгоценностей), она вновь наклонилась к верхней панели, где, по ее прикидкам, из красновато-золотистой субстанции могло возникнуть лицо пленника этой стеклянной тюрьмы.

Как и в прошлый раз, мелодично произнесла:

— Эй, привет! Кто там есть, привет!

Темное пятно вновь зашевелилось, и на этот раз от ее голоса по субстанции начали разбегаться синие круги, как раньше от постукивания.

Когда она произносила эти слова, шесть дюймов отделяли ее губы от верхней панели. Она наклонилась ниже. Расстояние сократилось до трех дюймов.

— Я — Есфирь, супруга царя Артаксеркса.

Синева кругов стала более насыщенной, темное пятно вроде бы приблизилось к верхней панели, и Эрика уже могла различить контуры лица, но не черты.

— Я — Есфирь, супруга царя Артаксеркса, — повторила она.

Из синевы, из невидимого лица, до нее донесся голод, приглушенный стеклом:

— Ты — Эрика Пятая, и ты — моя.

Глава 52

После того как темный язык ночи слизнул последние остатки пурпура с горизонта, на стойках, установленных в западном котловане, зажглись масляные лампы.

Словно у фантомных драконов, крылья и хвосты оранжевого огня метались по мусорному полю, разгоняя тени.

Тринадцать из четырнадцати членов команды Ника стояли рядом с ним в котловане, в высоких сапогах, с блестящими от пота лицами, в радостном предвкушении. Все они выстроились вдоль маршрута, по которому грузовички с кузовами-платформами должны были подъехать к месту погребения.

Рядом с Ником стояла Ганни Алекто, ее глаза сверкали отраженным светом.

— Дань, двоеточие, дебош, девятый, дерево, дикари. Дикари! К нам везут мертвых дикарей, Ник. Все необходимое при тебе?

— Да.

— Все необходимое при тебе?

Он поднял ведро, такое же, как ее, такое же, как держал в руке каждый из собравшихся в котловане.

Первый из грузовичков медленно спустился по наклонной стене и двинулся по утрамбованному мусору, который потрескивал под колесами.

На платформе стояли пять столбов высотой в семь футов каждый. К каждому из столбов привязали труп Старого человека, замененного дублем. Трое занимали высокие должности в муниципалитете, двое — в полиции. Две женщины, трое мужчин.

Всех покойников раздели догола. Веки подняли и закрепили скотчем, создавая впечатление, будто их заставляют видеть, какому они подвергнутся унижению.

Рты раскрыли, установив внутри палочки. Мучителям нравилось представлять себе, что их жертвы молят о пощаде или хотя бы просто кричат.

Одному из мужчин отрезали голову и член. Потом голову вернули на место, развернув на сто восемьдесят градусов, а член торчал из пупка.

По мере приближения грузовичка Новые люди принялись осыпать трупы площадной бранью, крича все громче и громче.

Эпсилонам, представителям самого низшего уровня жесткой социальной структуры, не дозволялось выражать презрение к тем представителям Новой расы, которые стояли выше на социальной лестнице. Так что выместить свою злобу и ненависть они могли только на мужчинах и женщинах с одним сердцем, которые называли себя детьми Божьими, но не могли отключать боль и так легко умирали. И теперь криками и злобным смехом эти простейшие продукты резервуаров сотворения выражали презрение и заявляли о своем превосходстве над Старыми людьми.

Когда грузовичок остановился, члены команды, все как один, посмотрели на Ника. Единственному Гамме среди Эпсилонов, ему предстояло подать пример, хотя не он, а они придумали и саму церемонию, и входящие в нее ритуалы.

Из ведра он зачерпнул зловонную массу. На свалке хватало и гниющих фруктов, и овощей, и других пищевых отходов, да и просто грязи. За день Ник насобирал полное ведро и с криком презрения метнул первую пригоршню в один из трупов на платформе.

На смачный удар Эпсилоны отреагировали восторженными воплями. И тут же пригоршни содержимого их ведер полетели в трупы.

Последние, с широко раскрытыми глазами и ртами, быстро покрывались грязью под злобные выкрики и дикий смех Эпсилонов.

Опустошив ведра, они побросали их и полезли на платформу, разорвали веревки, которые привязывали трупы к столбам. Освобождая тело, Эпсилоны поднимали его и швыряли на поле мусора, поближе к неглубокой канаве, которой предстояло стать братской могилой.

Хотя Ник не полез на платформу грузовика вместе со своей командой, пронзительные крики Эпсилонов, их ярость и ненависть заводили его, разжигали злобу на тех, кого вроде бы создал Бог, наделив свободной волей, чувством собственного достоинства и надеждой. Он кричал вместе со всеми, тряс вскинутыми к ночному небу кулаками, радовался тому, что скоро наступит день, когда Новые люди продемонстрируют присущую им нечеловеческую жестокость и покажут самодовольным представителям Старой расы, как быстро можно лишить их свободной воли, как грубо растаптывается чувство собственного достоинства, как раз и навсегда уничтожается их жалкая надежда.

И тут наступил момент символического убийства.

После того как все пять трупов вышвырнули с платформы грузовика, Эпсилоны, включая и водителя, набросились на них, исходя диким криком.

Они жаждали убивать, стремились убивать, жили с потребностью убивать, однако не могли излить свои гнев и ярость без разрешения их создателя. Раздражение, вызванное необходимостью сдерживаться, накапливалось и требовало выхода.

Вот в ритуальном убийстве они пусть и на чуть-чуть, но стравливали пар. Они вопили, пинали трупы, вчетвером, вшестером образовывали кружки, положив руки друг другу на плечи, танцевали между трупами и, само собой, по трупам, подсвеченные светом масляных ламп, а барабаны и тамтамы им заменял грохот, вызываемый ударами каблуков по металлическим банкам, которых хватало в мусоре.

Ника, пусть он был и Гаммой, заразило возбуждение Эпсилонов, ярость кипела и у него в крови, он присоединился к ним в этой пляске смерти, уверенный, что любой Бета поступил бы точно так же, возможно, и Альфа тоже, потому что желание убивать, которое сейчас демонстрировали представители самого низшего сословия Новых людей, было свойственно всем детям «Милосердия». Их создавали для выполнения разных задач и вкладывали в них разные программы, но они были едины в своей ярости и ненависти к Старой расе.

Визжа, крича, вопя, с потемневшими от желания убивать лицами, под светом масляных ламп, они топтали тех, над кем только что издевались, убивали уже мертвых, и в грохоте их каблуков, сотрясавшем ночь, слышались раскаты грядущей Последней войны.

Глава 53

Припарковав «Меркури Маунтинир» на другой стороне улицы, в половине квартала от дома священника, Синди и Бенни Лавуэлл наблюдали, как О’Коннор и Мэддисон выводят двух черных женщин из дверей и усаживают в седан, который стоял под уличным фонарем.

— Нам, вероятно, придется убить одну женщину или обоих, чтобы добраться до копов, — заметила Синди.

Но Бенни хорошо помнил, что им разрешили убить только детективов.

— Мы лучше подождем.

— А что у женщин в руках? — спросила Синди.

— Вроде бы пироги.

— Почему они несут пироги?

— Может, их поймали за кражей пирогов.

— Люди крадут пироги?

— Эти люди — да. Они крадут все.

— Но О’Коннор и Мэддисон — детективы отдела расследования убийств.

— И что?

— Так почему они примчались, чтобы арестовать двух женщин, укравших пироги?

Бенни пожал плечами.

— Не знаю. Может, женщины кого-то убили, чтобы добраться до пирогов.

Синди нахмурилась.

— Полагаю, такое возможно. Но я думаю, мы что-то упускаем. Ни одна из этих женщин убийцей не выглядит.

— Мы тоже не выглядим, — напомнил ей Бенни.

— Если они убили, чтобы украсть пироги, почему им разрешили держать пироги в руках?

— По моему разумению, очень уж бестолковая у них правоохранительная система. Да и не хочу я забивать голову ни этими женщинами, ни пирогами. У меня одно желание — вырвать кишки и О’Коннор, и Мэддисону.

— Это и мое желание, — поддержала его Синди. — Пусть я хочу ребенка, убийство по-прежнему приносит мне наслаждение.

Бенни вздохнул.

— Я и не говорил, что ты становишься мягкотелой или что-то в этом роде.

Когда женщины с пирогами разместились на заднем сиденье, Карсон села за руль, Мэддисон — рядом с ней.

— Оставайся на границе зоны видимости, — сказал Бенни. — Если появится возможность, действовать будем быстро.

Седан без полицейских знаков отличия рванул с места. Как только он скрылся за углом, Синди последовала за ним на «Маунтинире».

Вместо того чтобы доставить черных женщин в местный полицейский участок, детективы проехали два квартала и остановились у другого домика в Байуотере.

Синди вновь припарковала внедорожник на противоположной стороне улицы, в середине квартала, между двух уличных фонарей.

— Плохое место. В половине домов люди сидят на переднем крыльцё. Слишком много свидетелей.

— Да, — согласился Бенни. — Мы можем схватить О’Коннор и Мэддисона, но дело закончится полицейской погоней.

Они понимали, что светиться им нельзя. Если власти идентифицируют их как профессиональных убийц, они больше не смогут выполнять порученную им работу. Им не разрешат снова убивать, и, конечно же, Виктор их ликвидирует.

— Ты только посмотри на этих идиотов. И что они делают в креслах-качалках? — спросила Синди.

— Сидят, пьют пиво или лимонад, некоторые курят, иной раз они разговаривают друг с другом, — ответил Бенни.

— О чем разговаривают?

— Я не знаю.

— Они такие… безалаберные. В чем смысл их жизни?

— Я слышал, как один из них сказал, что смысл жизни — сама жизнь.

— Они же просто сидят. Не пытаются захватить господство над миром или полностью подчинить себе природу.

— Мир уже принадлежит им, — напомнил ей Бенни.

— Скоро не будет.

Глава 54

— Сколько таких, как вы, находится в городе? — спросил Девкалион у дубля пастора Лаффита, сидя за столом на кухне в его доме.

— Я знаю только свой номер, — ответил Лаффит все тем же сиплым голосом. Он смотрел на руки, лежащие на столе ладонями вверх, словно считывал с них две версии собственного будущего. — Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. Но после меня было много других.

— Как быстро он изготавливает своих людей?

— От зачатия до достижения зрелости — четыре месяца в резервуаре сотворения.

— И сколько действующих резервуаров в «Руках милосердия»?

— Порядка ста десяти.

— Три урожая в год, — кивнул Девкалион, — по сто десять человек. Триста тридцать ежегодно.

— Меньше. Потому что иногда он создает… и Других.

— Других?

— Я не знаю. Слухи. Существ, которые… не являются гуманоидами. Новые формы. Эксперименты. Вы понимаете?

— Расскажите мне, — предложил Девкалион.

— Хочу съесть шоколадную конфету. Очень люблю шоколадные конфеты.

— Где вы их держите?

— Коробка в холодильнике. Я бы взял ее сам, но у меня какие-то проблемы с координацией. Не уверен, что я могу ходить. Мне придется ползти к холодильнику.

— Я принесу.

Девкалион принес коробку. Снял крышку. Поставил на стол перед Лаффитом.

Когда Девкалион вновь опустился на стул, Лаффит потянулся за конфетой, но его рука ткнулась в стол левее коробки.

Девкалион взял руку пастора, направил в коробку, а потом наблюдал, как тот ощупывает одну конфету за другой, словно слепой, прежде чем определиться с выбором.

— Говорят, они уже готовы к тому, чтобы открыть ферму за городом, — сообщил Лаффит. — Через неделю или две.

— Какую ферму?

— Ферму для выращивания Новых людей. Две тысячи резервуаров под одной крышей, здание замаскировано под фабрику или тепличный комплекс.

Лаффит никак не мог найти рот рукой, и Девкалион ему в этом помог: конфета оказалась у губ.

— То есть на ферме будут появляться шесть тысяч Новых людей в год.

Опять закрыв глаза, Лаффит с удовольствием жевал конфету. Попытался говорить с шоколадом во рту, но не получалось.

— Не торопитесь, — сказал ему Девкалион. — Доешьте конфету.

Проглотив шоколад и облизав губы, Лаффит заговорил, не открывая глаз:

— Строится вторая ферма, которая войдет в строй к первому января. Резервуаров там еще больше.

— Вы знаете распорядок дня Виктора в «Руках милосердия»? Когда он там появляется? Когда уходит?

— Не знаю. Он проводит в лаборатории много времени, больше, чем где-то еще.

— Сколько таких, как вы, работает в «Руках милосердия»?

— Думаю, восемьдесят или девяносто. Точно не знаю.

— Охрана поставлена на высшем уровне.

— Каждый, кто там работает, ходячая машина убийств. Я хочу еще одну конфету.

Девкалион помог ему и найти коробку, и отправить конфету в рот.

Когда Лаффит не ел конфету, его глаза метались под веками, когда ел — застывали.

— Вы находите мир более загадочным, чем он должен быть? — спросил пастор, доев вторую конфету.

— Кто говорит, что он не должен быть загадочным?

— Наш создатель. Но у вас многое вызывает вопросы?

— Очень многое.

— Я тоже задаюсь вопросами. Тоже задаюсь. Как по-вашему, есть у собак души?

Глава 55

На дорожке у ступеней, которые вели на крыльцо дома Луланы, Карсон проинструктировала сестер:

— О том, что случилось в доме пастора, вам лучше никому не говорить.

Вечерний воздух благоухал жасмином. Лулана держала пирог обеими руками. Они так дрожали, что она боялась, как бы пирог не выпал на землю.

— Кто этот гигант?

— Вы мне не поверите, — ответила Карсон. — А если я скажу, то, возможно, подставлю вас под удар.

Евангелина тоже вцепилась в пирог обеими руками.

— Что не так с пастором Кенни? Что с ним будет?

На этот раз заговорил Майкл, но не для того, чтобы ответить на ее вопрос:

— Для спокойствия души вам нужно знать, что ваш пастор давно уже обрел вечный покой. А человек, которого вы называли сегодня пастором Кенни… у вас нет причин горевать о его уходе.

Сестры переглянулись.

— Что-то странное пришло в этот мир, не так ли? — Лулана спрашивала Карсон, но ответа определенно не ждала. — Сегодня у меня возникло ощущение, что близится… конец света.

— Может, сестра, нам стоит помолиться, чтобы этого не произошло? — предложила Евангелина.

— Не помешает, — кивнул Майкл. — Даже поможет. И съешьте по куску пирога.

Лулана прищурилась.

— Мистер Майкл, мне представляется, что вы тоже с удовольствием съели бы по куску пирога, если бы располагали временем.

За Майкла ответила Карсон:

— Съешьте по куску пирога за наше здоровье. Даже по два.

Уже в машине, когда Карсон отъезжала от тротуара, Майкл спросил:

— Ты заметила белый «Меркури Маунтинир», который стоял на противоположной стороне улицы в половине квартала от нас?

— Да.

— Похож на тот, что мы видели в парке.

Карсон глянула в зеркало заднего обзора.

— Да. И на тот, что стоял на улице неподалеку от дома пастора.

— Я как раз хотел спросить, заметила ли ты его.

— Я что, внезапно ослепла?

— Он едет за нами?

— Пока нет.

На углу она свернула направо.

Майкл развернулся на сиденье, всматриваясь в темную улицу.

— Их по-прежнему нет. Наверное, в таком городе много белых «Маунтиниров».

— И это один из тех странных дней, когда мы натыкаемся на все.

— Может, нам следовало попросить у Годо и гранаты?

— Я уверена, мы бы их получили.

— Скорее всего, перевязанными подарочной ленточкой с бантом. Куда теперь?

— Ко мне домой, — ответила Карсон. — Может, будет неплохо, если Викки куда-нибудь уедет с Арни.

— В какой-нибудь маленький тихий городок в Айове.

— И в 1956 год, когда Франкенштейн был всего лишь Колином Клайвом и Борисом Карлоффом, а Мэри Шелли — романисткой, а не пророком и историком.

Глава 56

На шести экранах насекомоподобное существо, которое не так уж давно было Уэрнером и сохранило какие-то человеческие черты, ползало по стальным стенам изолятора, иногда с осторожностью крадущегося за дичью хищника, иногда быстро и суетливо, как испуганный таракан.

Виктор и представить себе не мог, что новости, которые принес Патрик Дюшен, затмят происходящее на экранах, но, когда священник рассказал о встрече с татуированным мужчиной, кризис с Уэрнером тут же отошел на второй план в сравнении с появлением в Новом Орлеане человека, которого он, Виктор, создал первым.

Поначалу настроенный скептически, он попросил Дюшена как можно подробнее описать великана, который сидел у того на кухне, особенно изуродованную половину лица. Судя по тем повреждениям, что сумел разглядеть священник под татуировкой, обычный человек, получив их, не выжил бы. Более того, повреждения совпадали с теми, которые запомнил Виктор, а своей памяти он имел все основания доверять.

Далее Дюшен описал и вторую половину лица, оставшуюся невредимой, и Виктор узнал идеал мужской красоты, который по доброте души даровал своему первенцу.

За добро ему отплатили предательством и убийством его первой жены, Элизабет. Конечно, красотой и послушанием Элизабет не шла ни в какое сравнение со следующими женами, которых он создал для себя, но ее жестокое убийство оставалось непростительным преступлением. И теперь этот неблагодарный тип объявился здесь, в Новом Орлеане, снедаемый величием, что-то бормочущий о предназначении, по глупости рассчитывающий, что может не только пережить вторую схватку с ним, но и выйти победителем.

— Я думал, он тогда умер, — сказал Виктор. — На льду. Я думал, он замерз.

— Он вернется в мой дом примерно через полтора часа, — добавил священник.

Виктор одобрительно кивнул:

— Хорошая работа, Патрик. В последнее время я тебя больше ругал, чем хвалил, но ты исправляешься.

— По правде говоря, — священник не решался встретиться взглядом со своим создателем, — я думал, будто могу предать вас, но в конце концов понял, что не в силах стать его сообщником.

— Разумеется, не в силах. В твоей Библии рассказывается о том, как ангелы взбунтовались против Бога, за что их и низвергли с небес. Но я создал существ, более послушных, чем те, которых удалось создать мифическому Богу.

На экране Уэрнер, в котором теперь брали верх паучьи гены, по стене поднялся на потолок и остался там, дрожа всем телом.

— Сэр, — нервно начал Дюшен, — я пришел сюда не только для того, чтобы сообщить вам эту новость, но и попросить… попросить вас даровать ту милость, которую пообещал мне ваш первенец.

Виктор не сразу сообразил, о какой милости идет речь, а когда понял, его охватила злость.

— Ты хочешь, чтобы я взял твою жизнь?

— Освободите меня, — взмолился Патрик, глядя на экраны, чтобы не встретиться взглядом с Виктором.

— Я дал тебе жизнь, и где твоя благодарность? Скоро весь мир станет нашим, нам покорится природа, все изменится раз и навсегда. Я предоставил тебе возможность участвовать в этом великом начинании, а ты от него отворачиваешься. Неужели в своем заблуждении ты поверил, что религия, которую ты проповедуешь, содержит в себе толику правды?

Дюшен продолжал смотреть на фантасмагорического Уэрнера.

— Сэр, вы можете освободить меня несколькими словами.

— Бога нет, Патрик, а если бы и был, для таких, как ты, он не найдет места в раю.

Смирение, которое зазвучало в голосе священника, решительно не понравилось Виктору.

— Сэр, мне не нужен рай. Хватит вечной темноты и молчания.

У Виктора он вызывал только презрение.

— Пожалуй, ты — самое жалкое из всех существ, которые мне довелось создать.

Священник не ответил, и тогда Виктор включил динамики, соединенные с микрофонами, установленными в изоляторе. Уэрнер по-прежнему кричал от ужаса и боли. Кошачий визг перемежался вполне человеческими криками безумца и совершенно незнакомыми звуками, которые, возможно, могли издавать какие-то насекомые.

— Открой дверь переходного отсека, — приказал Виктор одному из сотрудников. — Отец Дюшен хочет утешить беднягу Уэрнера.

— Сэр, лишь несколькими словами вы можете… — Отец Дюшен дрожал всем телом.

— Да, — прервал его Виктор. — Могу. Но я потратил на тебя время и ресурсы, Патрик, и в твоем случае инвестиции не принесли желаемого результата. А так ты сможешь сослужить мне последнюю службу. Мне нужно знать, насколько опасным стал Уэрнер для всех, кроме себя. Войди туда и продемонстрируй мастерство священника. Письменный отчет мне не нужен.

Дверь переходного отсека открылась. Дюшен направился к ней. На пороге остановился, посмотрел на своего создателя.

Ни выражение лица священника, ни его глаза ничего Виктору не сказали. Хотя он создал их всех и прекрасно разбирался в структуре их тел и мозга, некоторые из Новых людей иногда становились для него такой же загадкой, какой были Старые люди.

Не произнеся ни слова, Дюшен вошел в переходной отсек. Дверь за ним закрылась.

— Он в воздушном шлюзе, — сообщил Рипли.

— Это не воздушный шлюз, — поправил его Виктор.

— Наружная дверь заперта, — доложил один из сотрудников. — Внутренняя дверь открывается.

Мгновением позже Уэрнер перестал кричать. Он оставался на потолке, но переключился с собственных проблем на что-то еще.

Отец Дюшен вошел в изолятор.

Дверь за ним закрылась, но никто из сотрудников не доложил об этом, нарушая заведенный порядок. Комната наблюдения погрузилась в мертвую тишину.

Дюшен заговорил, но обращался он не к монстру, висящему на потолке, а к своему создателю, глядя в одну из камер:

— Я прощаю тебя, Отец. Ты не ведаешь, что творишь.

В это самое мгновение, до того, как Виктор успел разразиться яростным ответом, Уэрнер доказал, что стал смертельно опасен. Впрочем, находящиеся в комнате наблюдения в этом и так не сомневались. Такие клешни и жвала могли нести только смерть.

Программа, заложенная в священнике, требовала, чтобы он боролся за свою жизнь, сил ему тоже хватало, да и тело отличала повышенная сопротивляемость. Поэтому благодаря силе и сопротивляемости смерть его была не легкой, а медленной и жестокой, но в конце концов он получил то, о чем просил.

Глава 57

— Многие теологи считают, что собаки и некоторые другие животные имеют простые души, но бессмертные они или нет, сказать не может никто. — Девкалион смотрел, как глаза пастора Лаффита нервно бегают под опущенными веками.

— Если у собак есть души, тогда, возможно, и мы — нечто большее, чем машины из плоти и крови, — предположил Лаффит.

— Я не собираюсь давать вам ложную надежду, — сказал Девкалион после короткого раздумья, — но могу предложить третью конфету.

— Съешьте и вы одну, хорошо? За компанию.

— Хорошо.

Голова и руки священника тряслись все сильнее.

Девкалион взял две конфеты. Одну поднес к губам Лаффита, и тот ее взял.

В конфете, которую Девкалион положил в рот, начинка оказалась кокосовой. За двести прожитых лет он никогда не ел ничего более сладкого, возможно, потому, что обстоятельства, по контрасту, сложились очень уж горькие.

— С открытыми или закрытыми глазами я вижу жуткие галлюцинации, яркие образы, такие ужасы, что их невозможно описать словами.

— Тогда не будем больше тянуть. — Девкалион отодвинул стул и поднялся.

— И боль, — продолжил священник. — Сильная боль, которую я не могу подавить.

— Новой боли не будет, — пообещал Девкалион. — Я гораздо сильнее вас. Все произойдет быстро.

Когда Девкалион проходил мимо священника, чтобы встать сзади, тот поймал его руку. А потом сделал нечто такое, чего никто не мог ожидать от Нового человека. И Девкалион знал, что поступок этот он не забудет до конца своих дней, сколько бы столетий ни отмерила ему судьба.

Хотя программа разрушалась, хотя разум уходил (а может, благодаря этому), пастор Лаффит поднес тыльную сторону ладони Девкалиона к губам, нежно поцеловал ее и прошептал:

— Брат.

Мгновением позже Девкалион сломал священнику шею, раздробив позвоночник с такой силой, что последовала смерть мозга. С такой травмой не могло справиться даже квазибессмертное тело.

Тем не менее какое-то время Девкалион оставался на кухне. Чтобы убедиться, что священник умер.

Ночь прижималась к окнам. За ними лежал огромный город. Однако Девкалион видел за стеклами только черноту, беспросветный мрак.

Глава 58

После того как неведомое существо в стеклянном ящике произнесло ее имя и предъявило свои претензии на нее, Эрика не стала задерживаться в секретной викторианской гостиной.

Ей не понравилась грубость голоса. И его уверенность.

С порога она едва не бросилась в коридор, но вовремя услышала гудение штырей. Если бы без задержки продолжила путь, возможно, смогла бы выяснить, выдержит ли ее идеально спроектированное тело электрические разряды в несколько тысяч вольт.

Тело, конечно, у нее было не чета человеческому, но Эрика Гелиос не считала себя Скарлетт О’Хара.

Разумеется, действие «Унесенных ветром» происходило в те времена, когда электричество еще не озарило каждый дом, вот Эрика и не знала, уместна ли эта литературная аллюзия, но она пришла ей в голову. Книгу, понятное дело, она не читала, но, возможно, в одной из сцен в Скарлетт во время грозы ударила молния, однако девушка осталась целой и невредимой.

Эрика осторожно переступила порог и замерла, как сделала она на противоположном конце коридора. Как и прежде, синий лазерный луч ударил с потолка и сканировал ее. Идентификационная система, похоже, знала, кто она, или, что более вероятно, определила, что она — не таинственный обитатель стеклянного ящика.

Гудение прекратилось. Она могла продолжить путь.

Эрика быстренько закрыла стальную дверь, задвинула засовы-штыри. Менее чем через минуту она уже закрывала вторую стальную дверь.

Однако оба синхронизированных сердца продолжали учащенно биться. Эрика даже удивлялась себе: так волноваться из-за бестелесного голоса и скрытой угрозы.

Этот внезапный, неадекватный страх, несоизмеримый с причиной, его вызвавшей, более всего напоминал суеверную реакцию. А Эрике, разумеется, суеверия были чужды.

Тем не менее характер реакции подвел ее к следующему выводу: подсознательно она знала, что находится в красновато-золотистой субстанции, заполнявшей стеклянный ящик, и страх вызывался этим самым, глубоко запрятанным знанием.

Добравшись до конца первого коридора, который начинался за потайной дверью, она нашла кнопку, открывавшую эту дверь.

В библиотеке почувствовала себя в гораздо большей безопасности, пусть ее и окружало множество книг, от которых она не могла ждать ничего хорошего.

В углу находился бар, заполненный хрусталем и спиртными напитками лучших марок. Идеальная хозяйка, она знала, как смешивать любые коктейли, хотя ей еще не представлялось случая продемонстрировать свои способности на практике.

Эрика пила коньяк, когда за спиной внезапно раздался голос Кристины:

— Миссис Гелиос, уж извините, что говорю вам об этом, но, подозреваю, мистер Гелиос расстроился бы, если б увидел, как вы пьете прямо из горлышка.

Эрика и не осознавала, что позволяет себе столь недостойное поведение, но после слов Кристины увидела, что действительно жадно глотает «Реми Мартин» из дорогого хрустального графина и струйки напитка стекают по подбородку.

— Мне так хотелось пить, — попыталась оправдаться она, поставила графин в бар, заткнула хрустальной пробкой, вытерла подбородок салфеткой.

— Мы вас искали, миссис Гелиос, чтобы спросить насчет обеда.

В тревоге Эрика огляделась и увидела, что за окнами уже ночь.

— Ой! Я заставила Виктора ждать?

— Нет, мадам. Мистер Гелиос работает допоздна и будет обедать в лаборатории.

— Понятно. А что нужно от меня?

— Мы подадим вам обед, куда вы пожелаете.

— Это такой большой дом, здесь столько комнат.

— Да.

— Могу я пообедать там, где есть коньяк, но не в библиотеке со всеми этими книгами?

— Мы можем подать коньяк вместе с обедом, куда вы пожелаете, миссис Гелиос… но за едой обычно пьют вино.

— Да, разумеется, к обеду принесите бутылку вина, соответствующего блюду, которое приготовит повар. Могу я оставить выбор за вами?

— Да, миссис Гелиос.

Кристина, несомненно, не желала повторения задушевного разговора, который состоялся на кухне. Ей хотелось, чтобы их отношения оставались сугубо формальными.

Вот Эрика и решила продемонстрировать, пусть и мягко, что хозяйка дома — она.

— И, пожалуйста, Кристина, принесите перелитую в графин бутылку коньяка «Реми Мартин». А чтобы не ходить лишний раз, принесите одновременно с вином.

Кристина какое-то время изучающе смотрела на нее.

— Вам понравился первый день у нас, миссис Гелиос?

— День выдался насыщенным. Поначалу мне показалось, что дом такой тихий и даже будет скучно, но, как выяснилось, здесь постоянно что-то происходит.

Глава 59

Хотя разговор с матерью Арни по установленным Рэндолом Шестым правилам начинается очень даже хорошо, запас вопросов быстро иссякает. Он съедает почти половину кварты клубнично-бананового мороженого, прежде чем в голову приходит следующий вопрос:

— Ты выглядишь испуганной, Викки. Ты испугана?

— Да. Господи, да.

— Почему ты испугана?

— Я привязана к стулу.

— Стул не может причинить тебе вреда. Ты не думаешь, что это глупо — бояться стула?

— Не делай этого.

— Не делать чего?

— Не насмехайся надо мной.

— Когда это Рэндол насмехался над тобой? Рэндол такого не делал.

— Я не боюсь стула.

— Но ты только что сказала, что боишься.

— Я боюсь тебя.

Он искренне изумился.

— Рэндола? Почему ты боишься Рэндола?

— Ты меня ударил.

— Только один раз.

— Очень сильно.

— Ты не умерла. Видишь? Рэндол не убивает матерей. Рэндол решил, что матерей нужно любить. Матери — это прекрасно. У Рэндола нет ни матери, ни отца.

Викки молчит.

— И, не-е-е-е-ет, Рэндол их не убивал. Рэндола создали машины. Машины не такие заботливые, как матери, они не скучают по тебе, когда ты уходишь.

Викки закрывает глаза, как иногда делают аутисты, если информационный поток слишком велик и переработать его нет никакой возможности.

Она, однако, не аутист. Она — мать.

Рэндол крайне удивлен тем, что так хорошо держится в столь новых для него обстоятельствах, так ловко ведет разговор. Похоже, разум его излечивается.

А вот с Викки определенно что-то не в порядке. Лицо у нее побледнело. Выглядит она больной.

— Ты больна? — спрашивает он.

— Я так боюсь.

— Перестань бояться, хорошо? Рэндол хочет, чтобы ты стала его матерью. Понимаешь? Не можешь же ты бояться собственного сына, Рэндола.

И тут происходит что-то удивительное: по щекам Викки бегут слезы.

— Это так мило, — говорит Рэндол. — Ты — очень хорошая мать. Мы будем счастливы. Отныне Рэндол будет звать тебя мать — не Викки. Когда у тебя день рождения, мать?

Вместо того чтобы ответить, она рыдает. Она такая эмоциональная. Все матери эмоциональные.

— На свой день рождения ты должна испечь пирог, — продолжает Рэндол. — Мы устроим праздник. Рэндол знает о праздниках, пусть ни на одном еще не был, но знает.

Ее голова падает на грудь, она продолжает рыдать, щеки мокрые от слез.

— Первый день рождения Рэндола через восемь месяцев, — сообщает он ей. — Сейчас Рэндолу только четыре месяца.

Контейнер с остатками клубнично-бананового мороженого он ставит в морозильную камеру. Встает рядом со стулом. Смотрит на нее сверху вниз.

— Ты — секрет счастья, мать. Рэндолу нужен Арни, чтобы сказать ему об этом. Сейчас Рэндол собирается навестить своего брата.

Она поднимает голову, глаза широко раскрываются.

— Навестить Арни?

— Рэндолу нужно выяснить, два брата — это хорошо или один из них — лишний?

— Что значит, «один из них — лишний»? О чем ты говоришь? Зачем ты хочешь навестить Арни?

Его корежит от потока наполненных эмоциями слов, они жужжат у него в голове.

— Не говори так быстро. Не задавай вопросы. Рэндол задает вопросы. Мать отвечает.

— Оставь Арни в покое.

— Рэндол думает, что счастья здесь хватит на двоих, но, может, Арни так не думает. Рэндолу нужно услышать, чтобы Арни сказал, что два брата — это нормально.

— Арни практически не говорит, — пытается объяснить ему Викки. — В зависимости от настроения может никак на тебя не отреагировать. Он живет в своем мире. Словно замок — настоящий, а он находится под защитой его стен, отгородившись от всех. Он может даже не услышать тебя.

— Мать, ты говоришь слишком громко, слишком много, слишком быстро. Громко-быстрый разговор звучит ужасно.

Он направляется к двери в коридор.

Она возвышает голос:

— Рэндол, развяжи меня! Развяжи меня сию же минуту!

— Теперь ты ведешь себя не как хорошая мать. Крики пугают Рэндола. Крики — это не счастье.

— Ладно. Хорошо. Медленно и тихо. Пожалуйста, Рэндол. Подожди. Пожалуйста, развяжи меня.

На пороге он оборачивается и смотрит на нее.

— Зачем?

— Чтобы я могла отвести тебя к Арни.

— Рэндол и сам найдет его.

— Иногда он прячется. Его очень трудно найти, если он прячется. Я знаю все места, где он любит прятаться.

Он смотрит на нее, чувствуя обман.

— Мать, ты попытаешься причинить боль Рэндолу?

— Нет. Разумеется, нет. Зачем мне причинять тебе боль?

— Иногда матери причиняют боль своим детям. Этому в Интернете посвящен специальный сайт — www.homicidalmothers.com.

И, подумав об этом, он вдруг осознает, что бедные дети не подозревают о том, что может случиться. Ребенок доверяет своей матери. Она говорит, что любит его, вот он ей и доверяет. А потом она набрасывается на ребенка с ножом или везет к озеру и топит там.

— Рэндол очень надеется, что ты — хорошая мать, — говорит он. — Но, возможно, тебе придется ответить еще на много вопросов, прежде чем Рэндол развяжет тебя.

— Хорошо. Вернись. Спроси меня о чем-нибудь.

— Сначала Рэндолу нужно поговорить с Арни.

Она что-то говорит, но он ее уже не слушает.

Выходит в коридор.

За его спиной мать снова начинает говорить, быстро, еще быстрее, потом кричит.

Рэндол Шестой уже побывал в гостиной. Когда мать только очнулась, она так затараторила, что ему пришлось уйти туда, чтобы успокоиться. И снова он здесь, успокаивая себя.

Он надеется, что его отношения с матерью не испортились.

Через пару минут он чувствует, что готов отправиться на поиски Арни. Задается вопросом, кем окажется его новый брат, Авелем или Каином, бескорыстным или эгоистичным. Если таким, как Каин, Рэндол Шестой знает, что нужно сделать. Это будет самозащита.

Глава 60

Карсон припарковалась на подъездной дорожке, выключила двигатель и освещение.

— Давай возьмем помповики, — предложила она.

Чемоданы и помповики они положили в багажник до того, как увезли Лулану и Евангелину из дома пастора.

Торопливо достав «городские снайперы», они обошли седан спереди, присели за ним, используя автомобиль как укрытие. Осторожно высовываясь из-за него, Карсон наблюдала за улицей.

— Куда поедем обедать? — спросил Майкл.

— Столько времени, как требуется на ленч, у нас не будет.

— Я могу сходить за пубоем.

— Длинным-предлинным.

— После смерти мне будет больше всего недоставать здешней еды.

— Может, ее будет в достатке и на Другой стороне.

— А вот без чего я прекрасно обойдусь, так это без жары и влажности.

— Ты действительно в этом уверен?

Ночь принесла им шум приближающегося автомобиля.

Когда он проехал мимо, Карсон сказала:

— «Порше Каррера Джей-ти» черного цвета. У этой крошки шестиступенчатая коробка передач. Можешь представить себе, как быстро я бы на ней мчалась?

— Так быстро, что меня бы постоянно рвало.

— Мое вождение тебя не убьет, — ответила она. — А вот какой-нибудь монстр может.

— Карсон, если все это когда-нибудь закончится, а мы все еще будем живы, может, нам уйти из полиции?

— И что мы будем делать?

— Как насчет передвижного салона красоты для домашних любимцев? Будем ездить по округе, купать собак, расчесывать шерсть. Легкая работа. Никакого напряжения. Возможно, даже будем получать удовольствие.

— Все будет зависеть от собак. Проблема в том, что для оборудования потребуется фургон. Фургоны неповоротливы. Я не собираюсь водить фургон.

— Мы можем открыть бар для геев.

— Почему для геев?

— Чтобы я не волновался, что кто-то из посетителей начнет ухлестывать за тобой.

— Я не прочь продавать пончики.

— Сможем мы продавать пончики и быть при оружии?

— Почему нет?

— С оружием мне как-то спокойнее.

Шум второго приближающегося автомобиля заставил их замолчать.

— Белый «Маунтинир», — прокомментировала Карсон и убрала голову, чтобы ее не заметили.

«Маунтинир» сбавил скорость, но не остановился, проехал мимо дома.

— Они припаркуются чуть дальше, на противоположной стороне улицы, — добавила она.

— Думаешь, это случится здесь?

— Место им понравится, — предсказала Карсон. — Но придут они не сразу. Они выискивали возможность целый день. Они терпеливы. Поэтому потратят время на то, чтобы осмотреться.

— Десять минут?

— Возможно, и десять, — согласилась она. — Но никак не меньше пяти. Мы успеем убрать отсюда Арни и Викки.

Едва «Маунтинир» скрылся из виду, они поспешили к заднему крыльцу. Дверь на кухню была заперта. Карсон полезла в карман куртки за ключами.

— Новая куртка? — спросил Майкл.

— Надевала пару раз.

— Я постараюсь, чтобы на нее не попали мозги.

Карсон открыла дверь.

На кухне Викки Чу сидела у стола, привязанная к стулу.

Глава 61

Бенни и Синди имели при себе пистолеты, но предпочитали ими не пользоваться.

Не из-за шума. Пистолеты были с глушителями. Они могли трижды выстрелить кому-то в лицо, а люди в соседней комнате ничего бы не услышали или подумали бы, что кто-то чихнул.

Однако любое пулевое ранение приводило к обильному кровотечению. Старые люди не могли в отличие от Новых герметизировать входное, а если необходимо, и выходное пулевое отверстие с той же скоростью, с какой закрывают кран. И к тому времени, когда Бенни и Синди доставляли раненого в укромное место, где могли всласть помучить его, он или уже умирал, или терял сознание.

Некоторым нравилось заниматься расчленением трупов и обезглавливать их, но только не Бенни Лавуэллу. Ему требовались крики, а трупы, само собой, кричать не могли.

Однажды, когда получившая пулевое ранение женщина умерла до того, как Бенни начал отпиливать ей руки, Синди имитировала ее крики, стараясь синхронизировать их с движениями пилы Бенни, но нужного эффекта добиться не удалось.

Пущенная в глаза струя «Мейса» могла лишить любого Старого человека возможности сопротивляться. Проблема состояла в том, что ослепленные «Мейсом» люди начинали кричать и ругаться, привлекая ненужное внимание.

Вот почему Виктор снабдил Бенни и Синди баллончиками, в которых под давлением находился не «Мейс», а хлороформ. Когда человеку брызгали в лицо хлороформом, он от удивления делал вдох и падал без сознания, успев произнести разве что: «Дерьмо». А чаще не успевая произнести ничего. Радиус действия баллончика с хлороформом составлял от пятнадцати до двадцати футов.

Они также имели при себе и «тазеры» с встроенными, а не стреляющими электродами. Эти «тазеры» срабатывали при непосредственном контакте с телом жертвы.

Учитывая, что на этот раз они имеют дело с копами, которые к тому же знали, кто такой Джонатан Харкер, а потому были настороже, Синди и Бенни понимали, что подобраться к О’Коннор и Мэддисону вплотную — задача не из легких.

Припарковавшись на противоположной от дома О’Коннор стороне улицы, Синди повернулась к Бенни.

— Здесь на крыльце люди не сидят.

— Другой район.

— А чем они вместо этого занимаются?

— Какая разница?

— Возможно, делают детей.

— Хватит об этом, Синди.

— Мы всегда можем усыновить ребенка.

— Спустись на землю. Мы убиваем по приказу Виктора. Не работаем. Усыновлять могут только те, кто работает.

— Если бы ты позволил мне оставить того ребенка, которого я взяла, мы сейчас были бы счастливы.

— Ты его похитила. Весь мир искал бы этого засранца, и ты думаешь, что смогла бы катать его в коляске по торговому центру?

Синди вздохнула.

— У меня разорвалось сердце, когда нам пришлось оставить его в парке.

— У тебя не разорвались сердца. Мы не способны на такие эмоции.

— Ладно, не способны, но я разозлилась.

— Как будто я этого не знаю. Ну, хорошо, сейчас заходим в дом, вышибаем из них дух, связываем. Потом ты подъедешь к двери черного хода, и мы загрузим их в багажное отделение, как два полена.

Синди оглядела дом О’Коннор.

— Красивый домик, не так ли?

— Очень красивый. Входим и через пять минут выходим. Поговорили, и за дело!

Глава 62

Едва они вошли на кухню с помповиками на плече, Викки прошептала:

— Он в доме.

— Кто? — также шепотом спросила Карсон, выдвигая ящик и доставая ножницы.

— Какой-то псих. Такой странный.

Карсон бросила ножницы напарнику.

Майкл их поймал, и Карсон направилась к коридору.

— Он ищет Арни, — прошептала Викки.

Карсон заглянула в коридор, когда Майкл в двух местах перерезал путы и положил ножницы на пол.

— С остальным, Викки, справишься сама.

В коридоре Карсон никого не увидела. В дальнем конце гостиной горела лампа.

— У него есть оружие? — обернувшись, спросила Карсон.

— Нет, — ответила Викки.

Майкл знаком показал, что хочет идти первым.

Но они находились в доме Карсон. Так что первой пошла она, изготовившись для стрельбы из помповика с бедра.

Заглянула в стенной шкаф для пальто. Увидела только несколько ветровок.

Не было психа и в гостиной. Карсон двинулась направо, Майкл налево.

Справа находилась комната Карсон и ванная. Слева — дверь на переднее крыльцо и лестница на второй этаж.

Дверь в комнату Карсон была закрыта. Никого не было на первом лестничном пролете.

Взглядом Майкл указал: наверх.

Она согласилась. По какой-то причине псих искал Арни, а мальчик находился на втором этаже.

Прижимаясь к стене, где ступени не скрипели, Карсон поднималась первой, держа помповик двумя руками.

Майкл следовал за ней, спиной вперед, держа под прицелом комнату.

Она не решалась думать об Арни, о том, что могло с ним произойти. Страх за жизнь близких обостряет реакцию. Ужас — притупляет. Карсон велела себе думать о психе, о том, как его остановить.

В доме царила полнейшая тишина, которую не нарушал ни единый звук.

Никого они не увидели и на втором лестничном пролете. В коридоре горел свет. Никакие тени не двигались.

Поднявшись наверх, Карсон услышала незнакомый голос, доносящийся из комнаты Арни. Подойдя к двери, увидела, что брат сидит на стуле на колесиках, смотрит на замок, построенный из элементов конструктора «Лего».

Незваный гость, крепко сложенный парень, выглядел лет на восемнадцать-девятнадцать. Он стоял лицом к Арни, в нескольких футах от него, спиной к Карсон.

Стрелять она не могла. Пуля «городского снайпера» могла пробить тело незнакомца и попасть в Арни.

Карсон не знала, кто этот парень. Более того, она не знала, человек ли он или создание Франкенштейна.

Незваный гость продолжал говорить:

— Рэндол думал, что он сможет поделиться. Но теперь замок, дом, мороженое, мать… Рэндол все хочет себе.

Карсон переступила порог и двинулась влево, как только почувствовала, что Майкл уже у нее за спиной.

— Рэндол не Авель. Рэндол — Каин. Рэндол больше не Шестой. Отныне я… Рэндол О’Коннор.

Двигаясь по кругу, в центре которого стоял Рэндол, Карсон спросила:

— Что ты здесь делаешь?

Незваный гость повернулся, так плавно, так быстро, будто профессиональный танцор… или отлично спроектированная биологическая машина.

— Карсон.

— Я тебя не знаю.

— Я — Рэндол. Ты будешь сестрой Рэндола.

— На колени, — приказала она ему. — Сначала на колени, потом ложись на пол, лицом вниз.

— Рэндол не любит громкого разговора. Не кричи на Рэндола, как кричит Виктор.

— Сукин сын! — вырвалось у Майкла.

— Арни, откатись назад, откатись на стуле назад, — обратилась Карсон к брату.

Арни не двинулся с места в отличие от Рэндола, который шагнул к Карсон.

— Ты — хорошая сестра?

— Не подходи ближе. Становись на колени. Становись на колени! НЕМЕДЛЕННО!

— Или ты плохая, громогласная сестра, которая говорит слишком быстро? — спросил Рэндол.

Она сместилась еще левее, чтобы Арни не оказался на линии огня.

— Думаешь, я не знаю, что у тебя два сердца? Думаешь, я не смогу пробить оба одним выстрелом из этой «пушки»?

— Ты плохая, плохая сестра, — с этими словами Рэндол надвинулся на нее.

Так быстро, что едва не ухватился за помповик до первого выстрела. Грохнуло с такой силой, что задребезжали все стекла, запах горящего пороха ударил Карсон в нос, кровь из выходного пулевого отверстия выплеснулась на замок.

Пуля должна была отбросить Рэндола назад. Сбить его с ног.

Она целилась слишком низко, промахнулась мимо одного, а то и обоих сердец. Но с такого близкого расстояния наверняка разнесла в клочья все внутренние органы.

Рэндол схватился за ствол и резко поднял его вверх, когда она нажала на спусковой крючок, так что вторая пуля пробила дыру в потолке.

Она пыталась не выпустить помповик из рук, он потянул ее к себе и чуть не схватил, но Карсон успела отпустить оружие, упасть и откатиться в сторону.

Тем самым дала возможность Майклу выстрелить, без опаски, что попадет в нее. Майкл выстрелил дважды.

От грохота у нее зазвенело в ушах и продолжало звенеть, когда она докатилась до стены, подняла голову и увидела, что Рэндол лежит на полу (слава богу, лежит), а Майкл с опаской приближается к нему.

Поднимаясь, Карсон достала из кобуры на левом бедре «дезерт игл», пусть и уверенная, что пистолет ей не понадобится. Но Рэндол был жив. Не в очень хорошей форме, на полу, встать не мог, но живой после трех выстрелов в упор из «городского снайпера».

Он приподнял голову, мечтательно оглядел комнату, перевернулся на спину, моргнул, глядя в потолок, четко произнес: «Дом» — и ушел.

Глава 63

Дверь на кухню Бенни и Синди нашли открытой. На секунду замялись, но потом Бенни решительно вошел в дом, и Синди последовала за ним.

Женщина-азиатка сидела на полу, рядом со столом, сматывая полоску ткани с левого запястья. Она посмотрела на них, успела сказать:

— Дерьмо…

Синди отреагировала мгновенно. Струя хлороформа ударила женщине в нос. Та ахнула, в горле у нее что-то булькнуло, и она повалилась на пол.

С нею они могли заняться позже. Хлороформ выводил из строя минимум на четверть часа.

Хотя женщина-азиатка в их списке не значилась, она видела их лица. То есть они имели полное право убить и ее.

Их это устраивало. В багажном отделении «Меркури Маунтинира» хватило бы места на троих, и Бенни недавно заточил все режущие инструменты.

Он закрыл и запер дверь. Не хотел, чтобы кто-нибудь вошел следом.

Один раз такое случилось. В дом вошла соседская четырехлетняя девочка, и Синди потребовала, чтобы они ее удочерили.

Теперь Синди держала баллончик с хлороформом в правой руке, а «тазер» — в левой. Бенни полагался только на хлороформ.

Табельное оружие копов их не волновало. Они же пользовались пистолетами калибра 9 мм. И Бенни, и Синди такие пули были что слону — дробина.

А кроме того, учитывая быстроту и ловкость Новых людей, детективы, скорее всего, не успели бы воспользоваться оружием.

Дверь комнаты-прачечной выходила на кухню. Там они никого не обнаружили.

Продвигаясь по коридору, они прошли мимо стенного шкафа. Никто не знал, что они в доме, поэтому никто не мог спрятаться в стенном шкафу, но они туда все-таки заглянули. Увидели только ветровки.

Когда добрались до гостиной, наверху грохнул выстрел. Очень уж громкий, определенно не пистолетный. Дом тряхнуло.

Синди посмотрела на баллончик с хлороформом в правой руке. Перевела взгляд на «тазер».

Прогремел второй выстрел.

Синди сунула «тазер» во внутренний карман куртки, перекинула баллончик в левую руку, достала пистолет.

Наверху громыхнуло еще дважды, и Бенни тоже достал пистолет. Калибра 9 миллиметров, но для О’Коннор и Мэддисона пули этого калибра были куда более опасны, чем для Лавуэллов.

Глава 64

Кто этот незваный гость, как он попал в дом, почему его интересовал именно Арни — все это не имело никакого значения в сравнении с тем, что незнакомец был Новым человеком. То есть расследование, которое вели О’Коннор и Мэддисон, заявилось, как и опасалась Карсон, к ней в гости.

Стены дома, запертые двери обеспечивали им такую же призрачную безопасность, как и замок Арни. Возможно, весь город уже принадлежит Виктору Франкенштейну. Утверждать это они не могли, но точно знали: в доме оставаться больше нельзя.

И они должны уйти отсюда как можно быстрее.

Соседи, возможно, еще не определили, где именно прогремели выстрелы. Тем не менее наверняка уже сообщили в полицию о стрельбе.

И очень скоро по направлению диспетчера сюда приедет патрульная машина, может, и две, чтобы выяснить, что произошло. Карсон предпочла бы избежать даже дружеской встречи с копами. Не хотела объяснять, откуда у нее и Майкла взялось оружие, которое никак не могло сойти за табельное.

А кроме того, полицейская форма более не пользовалась у нее доверием. В полицию проникли Новые люди. И тем, кто являлся созданием Виктора Гелиоса, могли сказать (возможно, говорили в этот самый момент), что наипервейшая для них задача — ликвидация детективов О’Коннор и Мэддисона.

Она подняла с пола «городской снайпер», который Рэндол вырвал у нее из рук. Достала два патрона из мешочка на правом бедре, вставила в магазин, чтобы в помповике был полный боекомплект, повернулась к Майклу.

— Хорошо, что мы выбрали пули.

— Дробь его бы не остановила, — согласился Майкл, перезаряжая свой помповик.

— Может, выстрелы заставят ту парочку из «Маунтинира» сбавить шаг.

— Или перейти на бег.

— Мы возьмем Викки и выйдем через парадную дверь. Ее автомобиль у тротуара. Уедем на нем.

— Думаешь, они поставили «маячок» на наш седан? — спросил Майкл.

— Да. И следили за нами, находясь вне зоны видимости.

Арни поднялся со стула. Стоял, уставившись на забрызганный кровью замок.

— Сладкий мой, мы должны уйти. Немедленно.

Чего им сейчас только и не хватало, так это упрямства Арни. Обычно мальчик слушался, делал, что ему говорят, но случалось, что взбрыкивал. Причиной тому могли послужить травматические впечатления и оглушающий шум.

Именно так следовало классифицировать четыре выстрела из помповика и труп незваного гостя, но Арни, похоже, понял, что их выживание зависит от того, найдет ли он мужество еще глубже не уйти в себя. И тут же направился к двери.

— Держись за мной, — сказал Майкл и первым вышел в коридор второго этажа.

Глянув на незваного гостя, где-то в душе ожидая, что он сейчас моргнет, а потом встанет, и страшно довольная тем, что ожидания ее не оправдались, Карсон последовала за Арни, отчаянно боясь, что теперь, когда всегда веселый и беззаботный Новый Орлеан стал городом ночи, уже не сможет обеспечить его безопасность.

* * *

Бенни смотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, когда Синди прошептала у него за спиной:

— Если в доме есть младенец, давай его заберем.

Он двинулся дальше, спиной к стене, боком поднимаясь со ступени на ступень.

— В доме младенца нет.

— А если есть?

— Мы пришли сюда не за младенцем.

— Мы пришли сюда и не за той сучкой на кухне, но мы же возьмем ее.

Он добрался до лестничной площадки, всмотрелся во второй пролет. Никого, ни на ступенях, ни на верхней лестничной площадке.

Синди не унималась:

— Если мы заберем младенца, ты сможешь убить его, как и остальных…

Синди рехнулась сама, а теперь вот сводила с ума и его. Он не желал вступать с ней в спор, особенно сейчас, когда они уже начали операцию по захвату детективов.

А кроме того, она не позволила бы ему убить младенца. Заполучив его, она бы захотела оставить ребенка у себя и одевать в те наряды, которые они уже накупили.

Да и потом, не было в этом доме никаких младенцев.

Бенни добрался до конца второго пролета. Все так же спиной к стене, выглянул из-за угла в коридор и увидел идущего на него Мэддисона с помповиком в руках. За ним следовал мальчик, а замыкала колонну О’Коннор, тоже с помповиком.

Мэддисон заметил его, Бенни тут же убрал голову, а в следующий момент пуля вонзилась в угол, образованный двумя стенами, коридорной и той, к которой примыкала лестница. Бенни осыпало штукатуркой и щепками.

Не решаясь высунуться и стать мишенью, Бенни вытянул руку и выстрелил трижды, не целясь, а потом спустился на несколько ступеней.

* * *

Прогремели три пистолетных выстрела. Стреляли наобум, но одна пуля просвистела рядом с Карсон, давая понять, что первоначальный план целесообразно изменить.

Карсон хватило короткого взгляда, чтобы узнать мужчину на ступенях. Именно он улыбнулся и помахал ей рукой, сидя в «Маунтинире».

Поскольку работали они в паре, получалось, что женщина стояла чуть ниже. Не вызывало сомнений, что оба они были Новыми людьми и вооружены пистолетами.

Чтобы уложить Рэндола, ей и Майклу пришлось тремя пулями с затупленными наконечниками, выпущенными из «городского снайпера», превратить в кровавое месиво его внутренние органы, в клочки разорвать оба сердца, раздробить позвоночник.

Эти два голема на лестнице живучестью наверняка ему не уступали. И в отличие от Рэндола были вооружены и наверняка знали, как пользоваться имеющимся у них оружием.

Не будь здесь Арни, Карсон могла бы положиться на огневую мощь оружия, которым они располагали, могла бы принять решение пойти на штурм лестницы, но она не могла поставить мальчика под удар, а потому подобная авантюра исключалась.

— В комнату Викки, — шепнула она Майклу, схватила Арни за руку и попятилась к концу коридора.

Теперь уже Майкл замыкал колонну, держа под прицелом угол, из-за которого мог высунуться кто-то из киллеров, и дважды выстрелил, прикрывая отступление.

* * *

Когда прогрохотали выстрелы, Бенни подумал, что детективы сейчас бросятся к лестнице, но нет, вместо топота ног услышал, как хлопнула дверь. Новых выстрелов не последовало.

Он поднялся по лестнице, выглянул из-за угла и увидел, что коридор второго этажа пуст.

— Они опробовали это оружие в лесу. — Синди присоединилась к нему.

— Да, я тоже об этом подумал. — Бенни вытащил из щек несколько заноз.

— Хочешь вернуться и напасть на них позже, когда они ослабят бдительность?

— Нет. С ними ребенок. Он усложняет им жизнь, ограничивает мобильность. Давай грохнем их сейчас.

— Ребенок? У них ребенок?

— Не младенец. Мальчишка лет двенадцати-тринадцати.

— Ага. Слишком старый. Ты можешь убить и его.

К сожалению, в такой ситуации Бенни уже не рассчитывал, что им удастся взять О’Коннор или Мэддисона живыми. И не надеялся, что получит возможность помучить жертвы перед смертью, как ему очень хотелось.

В коридор выходили три двери. Бенни пинком открыл одну. Ванная. В ней — никого. На полу второй комнаты лежало залитое кровью тело.

Там же стояла модель замка, огромная, как внедорожник. Странно. Но в домах Старых людей вечно приходилось сталкиваться с какими-то странностями.

По всему выходило, что Бенни слышал, как закрылась третья дверь, до которой они еще не добрались.

* * *

Пока Карсон торопливо перезаряжала помповик Майкла, тот придвинул комод к входной двери.

Потом повернулся к ней, взял «городской снайпер».

— Мы можем выбраться через окно на крышу крыльца, а потом спуститься вниз, — сказала она.

— А как же Викки?

Карсон не хотелось озвучивать свою мысль, но ничего другого не оставалось.

— Она или убежала, когда увидела их, или они с ней разделались.

Когда Карсон взяла Арни за руку и повела к открытому окну, один из големов в коридоре ударил плечом в дверь. Дерево затрещало, заскрипел металл то ли засова, то ли одной из петель.

— Карсон! — предупредил Майкл. — Дверь не продержится и десяти секунд.

— На крышу, — Карсон подтолкнула мальчика к окну.

Повернулась в тот самый момент, когда на дверь обрушился следующий удар. Верхнюю петлю вырвало с мясом.

Обычный человек не мог с такой легкостью справиться с дверью. Она словно подверглась атаке носорога.

Карсон и Майкл изготовились к стрельбе.

Дверь была из дуба. Ворвавшись в комнату, големы могли воспользоваться ею как щитом. Пули пробили бы дверь, но потеряли бы немалую часть ударной силы.

На третьем ударе вырвало и вторую петлю, и засов.

— Они идут!

Глава 65

Посидев несколько минут у бездыханного тела дубля пастора Патрика Лаффита, Девкалион вышел из кухни домика пастора и вошел на кухню Карсон О’Коннор, где воняло хлороформом, а на полулежала без сознания Викки Чу.

Грохот, доносившийся сверху, подсказывал, что боевые действия переместились на второй этаж, и Девкалион, перенесясь из кухни на второй этаж, успел увидеть, как какой-то мужчина плечом выламывает дверь, а стоящая рядом женщина наблюдает за ним.

Женщину он застал врасплох, вырвал пистолет из ее руки, отбросил в сторону, а потом поднял саму женщину и зашвырнул еще дальше.

Когда мужчина очередным ударом сорвал дверь с петель, Девкалион ухватил его за шею и за брюки пониже поясного ремня. Поднял, развернул и врезал головой в стену коридора, противоположную той, где располагалась дверь.

Врезал с такой силой, что лицо пробило пластиковую облицовочную панель, а стена треснула. Этим Девкалион не ограничился, продолжал долбить стену головой мужчины, пока она окончательно ее не проломила и не оказалась в комнате Арни, тогда как тело осталось в коридоре.

Женщина ползла к пистолету, поэтому Девкалион оставил мужчину в стене и двинулся к ней.

Она схватила пистолет, перекатилась на бок, выстрелила в него. Попала, но пуля калибра 9 мм не могла причинить ему вред.

Ударом ноги Девкалион вышиб пистолет из ее руки, наверняка сломав кисть, пнул в ребра, раз, другой, не сомневаясь, что ребра можно сломать и Новым людям.

К тому времени мужчина уже вытащил голову из дыры в стене. Девкалион почувствовал его приближение и повернулся, чтобы увидеть белое от гипса лицо, окровавленный сломанный нос, деревянные щепки, утыкавшие один глаз.

Киллер, однако, сохранил и силу, и быстроту, но Девкалион не стал уклоняться от его атаки. Точно так же, как одним шагом он перенесся из кухни пастора в кухню О’Коннор, отступил на двадцать футов, и руки мужчины схватили только воздух.

Женщина, забыв про пистолет, уже ползла к лестнице. Девкалион подхватил ее и швырнул вниз на площадку между лестничными пролетами.

Вот тут Новый супермен, с покрытым гипсовой пылью лицом и утыканным щепками левым глазом, пусть и был будущим планеты, идущим на смену человечеству, решил, что с него хватит. Метнулся из коридора в комнату Арни.

Девкалион успел увидеть, как он, вышибив окно, выпрыгивает во двор.

* * *

Стоя в комнате Викки, прислушиваясь к грохоту, который доносился из коридора, Майкл спросил: «Они что, дерутся друг с другом?»

— Кто-то надирает им жопу, — ответила Карсон.

— Викки?

Они не опустили помповики, но придвинулись к комоду, на который теперь опиралась вырванная из дверной коробки дверь.

Когда в коридоре все стихло, Карсон наклонила голову, прислушалась.

— Что теперь? — спросила она.

— Апокалипсис, — послышался сзади голос Девкалиона.

Карсон подпрыгнула от неожиданности, развернулась, увидела гиганта, стоящего рядом с Арни. Она не думала, что он вошел в комнату через открытое окно.

Мальчик дрожал всем телом. Закрыл лицо руками. Слишком много шума. Слишком много нового и странного.

— Все разваливается, — пояснил Девкалион. — Вот почему меня и позвали сюда в это время. Империя Виктора рушится ему на голову. К утру в городе не будет ни одного безопасного места. Я должен увезти Арни.

— Куда увезти? — обеспокоилась Карсон. — Ему нужна тишина. Покой. Ему нужно…

— В один тибетский монастырь. — Девкалион без малейшего усилия поднял Арни на руки.

— Тибетский?

— Этот монастырь — настоящая крепость, не то что его замок, и там тихо. У меня есть друзья, которые знают, как успокоить мальчика.

— Тибет? — воскликнула Карсон. — Нет, нет. Почему тогда не на Луну?

— Викки Чу лежит на кухне без сознания. Лучше отодвиньте комод и выбирайтесь отсюда, — посоветовал Девкалион. — Полиция уже едет, и вы не можете знать, люди это или нет.

Гигант повернулся, будто собирался вынести Арни через окно, и, поворачиваясь, исчез.

Глава 66

Не больше четырех минут прошло с того момента, как Карсон в первый раз выстрелила в Рэндола из помповика в комнате Арни. Скорее всего, никто из соседей не позвонил по телефону 911 в первую минуту, приняв выстрел за пердеж собаки или хлопок в глушителе автомобиля. То есть диспетчер узнал о стрельбе лишь тремя минутами раньше.

В Новом Орлеане после такого вызова, когда стрелка никто не видел и точное место стрельбы не установлено, полиция приезжала по вызову примерно через шесть минут.

Имея только три минуты в запасе, Карсон не могла позволить себе тревожиться об Арни в Тибете.

Майкл отодвинул комод, дверь упала на пол. Они вышли в коридор. Побежали к лестнице.

Надышавшись хлороформом, Викки не могла так быстро прийти в себя. Карсон несла оба помповика, Майкл — Викки.

Отперев и открыв дверь черного хода, Карсон остановилась на пороге, повернулась, оглядела кухню.

— Возможно, я уже не увижу этого места.

— Это тебе не Тара, — нетерпеливо бросил Майкл.

— Я выросла в этом доме.

— И поддерживала его в идеальном состоянии. Но теперь пора двигаться дальше.

— Мне хочется что-то взять с собой.

— Полагаю, ты слышала, что Девкалион сказал: «Апокалипсис». Поэтому тебе ничего не нужно, даже смена чистого нижнего белья.

Она подержала дверь, пока он выносил Викки, замешкалась, прежде чем закрыть ее, потом вспомнила, что ей нужно: ключи от автомобиля Викки.

Они висели в кухне на гвоздике. Карсон вернулась в дом, схватила ключи, выскочила на крыльцо, на этот раз даже не оглянувшись.

Поспешила за Майклом, сквозь темноту, тревожась, как бы эта сладкая парочка из «Маунтинира» не напала на него, обогнала напарника уже на лужайке перед домом, открыла заднюю дверцу «Хонды», чтобы он смог уложить Викки на заднее сиденье.

«Хонда» стояла под уличным фонарем. После всего этого грохота соседи наверняка держали улицу под наблюдением, так что они не могли уехать незамеченными. А потому через час-полтора им следовало поменять автомобиль.

Карсон и Майкл заняли привычные места: она — за рулем, он — рядом, зажав коленями два помповика, от которых еще пахло сгоревшим порохом.

Двигатель завелся с пол-оборота, Карсон сняла автомобиль с ручного тормоза под пожелание Майкла:

— Покажи мне, как гоняются на «НАСКАР».

— Ты наконец-то хочешь, чтобы я до отказа вдавила педаль газа в пол, а это пятилетняя «Хонда».

На заднем сиденье Викки захрапела.

Карсон рванула с места, сжигая резину, проскочила знак «Стоп» в конце квартала, резко повернула налево, проверяя способность автомобиля проходить виражи.

Впереди, менее чем в двух кварталах, они увидели красно-синие мигалки патрульной машины.

Карсон тут же свернула направо, в проулок, нажала на педаль газа, сшибла чей-то пластиковый мусорный контейнер, насмерть перепугала бродячего кота, пробурчала: «Этот гребаный Франкенштейн» — и помчалась дальше, наращивая расстояние, отделяющее их от ее дома.

Глава 67

По завершении возбуждающего танца смерти Ганни Алекто и другой бульдозерист поднялись в кабины своих галеонов и завалили мусором неглубокую канаву, куда сбросили обезображенные останки пятерых Старых людей.

В свете масляных ламп мусорное поле блестело, словно море золотых дублонов, и разгоряченные Эпсилоны, казалось, потели жидким золотом, успокаиваясь перед предстоящей, куда более торжественной церемонией.

С наступлением зари все самосвалы начали бы сваливать груз в западном котловане, и очень скоро останки оказались бы погребенными под таким толстым слоем мусора, что случайное их обнаружение уже не представлялось возможным.

Заровняв канаву, Ганни подошла к Нику, прекрасная, как кинозвезда, но невероятно грязная.

— Они хрустели, как тараканы, так? — радостно воскликнула она.

— Да, хрустели, — согласился Ник.

— Мы их раздавили?

— Да, раздавили.

— Это было круто!

— Это ты у нас крутая.

— Придет день, когда мы будем сбрасывать в котлованы только трупы, потому что самосвалы станут привозить только трупы. Этот день придет, Ник. Это будет великий день!

— Хочу тебя трахнуть! — Он сунул руку между ее сапог, ухватив за промежность.

— Хочу тебя трахнуть! — ответила она и ухватила его за то же место, да так крепко, что возбудила еще сильнее.

Ник Собачий Нос не мог надышаться исходившим от нее запахом, вот, смеясь, и зарылся лицом в ее волосы.

Второй грузовик уже спускался по наклонной стене котлована. На открытой платформе находились трое утраченных, экспериментальные модели, которые не принесли ожидаемого результата.

Виктор Гелиос не называл их утраченными, как, насколько знал Ник, не называли и другие сотрудники «Рук милосердия». Слово это было частью культуры свалки «Кроссвудс» наряду с похоронными церемониями.

Пятерых Старых людей на их последнем отрезке земного пути привязали к позорным столбам, забросали грязью, Эпсилоны и один Гамма потоптались на их костях. А вот утраченные возлежали на ложах из пальмовых листьев, которые еженедельно доставлялись на свалку в огромных количествах компаниями, которые обеспечивали уход за общественными парками и участками состоятельных горожан.

Им предстояло лечь в отдельную могилу, с почестями, но, разумеется, без молитвы. Утраченные вышли из резервуаров сотворения, как и все работники свалки. И пусть внешне они не очень-то напоминали людей, их полагали близкими родственниками. Не составляло труда представить себе, что при сотворении любого из них могли возникнуть какие-то проблемы, и тогда его или ее точно так же отправили бы на свалку.

Когда грузовичок остановился, Ник и все члены его команды поднялись на открытую платформу. Совсем не для того, чтобы рвать веревки и швырять тела на землю. Они испытывали и любопытство, и страх, а где-то и благоговение.

Один из Старых людей, еще в те времена, когда на ярмарках были шоу уродов, должно быть, насмотревшись на них, сказал: «Только милостью Божьей меня там нет». Пожалуй, то же самое испытывали Ник и его команда, хотя вызывалось это чувство не жалостью, как было у того посетителя шоу. Никто из них не думал и о том, что только божественное милосердие спасло их от тех ужасов, через которые пришлось пройти утраченным. Они полагали, что исключительно удача позволила им подняться из резервуаров сотворения в полной функциональной готовности и испытывать только ту сердечную боль и муки, которые выпадали на долю всех Новых людей.

И пусть в их сердцах не было места для концепции высших сил, пусть им запрещались суеверия и они смеялись над идеей Старой расы о божественном происхождении природы, они опустились на колени среди утраченных, вглядываясь в их изуродованные черты, в гротескные тела, осознавая, что прикоснулись к чему-то загадочному и неведомому.

Глава 68

За окнами монастыря Ромбук заснеженные вершины Гималаев исчезли в наводящих ужас, иссиня-черных грозовых облаках.

Небо, пожилой монах в шерстяном одеянии с капюшоном, откинутым с выбритой головы, вел Арни и Девкалиона по каменному коридору, освещенному толстыми свечами, которые стояли и на молитвенных столиках, и в нишах стен. Суровость интерьера смягчали теплые краски рисунков на стенах и запах благовоний.

И кельи монахов не могли похвастаться уютом. Такой минимализм мог понравиться аутисту, даже успокоить его, но в Ромбуке никто не позволил бы ребенку, какими бы ни были его предпочтения, поселиться в монашеской келье.

Эти святые люди, известные своей добротой и гостеприимством в не меньшей степени, чем духовностью, селили гостей в специально отведенных для этого комнатах, где набор удобств был более широким.

Несколькими днями раньше Девкалион покинул Ромбук, проведя здесь много лет. Он оставался дольше, чем любой другой гость в истории монастыря, и такого количества друзей у него не было с тех пор, как он покинул шоу уродов.

Он рассчитывал, что вернется не скоро, если вернется вообще. Однако оказался в монастыре менее чем через неделю после ухода, пусть и собирался задержаться здесь на какие-то часы.

Комната, в которую привел их Небо, размерами в три или четыре раза превосходила монашескую келью. Стены были украшены гобеленами, на полулежал сотканный вручную сердоликово-красный ковер, заглушавший шаги. Кровать на четырех стойках затягивал полог, удобные кресла и диван манили к себе, большой камин, украшенный декоративной бронзой, давал достаточно света, а количество тепла регулировалось вентиляционной системой.

Небо зажигал свечи и доставал из шкафа постельное белье, чтобы застелить кровать, тогда как Девкалион и Арни сели на диван, стоящий перед камином.

При свете камина гигант вновь показал мальчику те самые фокусы с монеткой, благодаря которым Арни с первой встречи проникся к нему доверием. Сверкающие четвертаки появлялись и исчезали, а Девкалион рассказывал Арни о ситуации в Новом Орлеане. Он не сомневался, что мальчик его понимает, поэтому не сюсюкал, говорил только правду, даже не стал скрывать, какую цену может заплатить его сестра за свою храбрость.

Арни был умным мальчиком. Отрезанный от мира психическим недугом, он тем не менее знал, что там происходит, и зачастую видел гораздо больше тех людей, которые считали себя вполне здоровыми. Телепортация из Нового Орлеана в Тибет не встревожила его, наоборот, пробудила жгучий интерес. По прибытии он посмотрел Девкалиону в глаза и выдохнул, не изумленно, но с пониманием: «Ох!» А потом добавил: «Да».

Арни с неугасающим интересом следил за траекториями монеток, но и слушал внимательно и не уходил в себя, чтобы защититься от беды, которая грозила миру совсем на другом континенте. Чем больше он узнавал о том, что ждало Новый Орлеан, чем лучше понимал решимость своей сестры вступить в бой со злом, тем спокойнее становился.

По их прибытии в гостевую комнату, узнав, что дома Арни не успел пообедать, Небо распорядился принести еду. Молодой монах прибыл с большой корзиной и выложил ее содержимое на столик у единственного окна.

Вместо замка из конструктора «Лего», с которым мальчик занимался целыми днями, Девкалион попросил Небо принести Арни всякие головоломки, которых в монастыре хватало, в том числе пазл из тысячи элементов — рейнский замок, который сам складывал не один раз, медитируя за этим занятием.

И теперь, когда мальчик стоял у стола, глядя на предложенную ему еду (в том числе оранжевый сыр, но ничего зеленого), другой монах принес четыре коробки с пазлами. И когда Девкалион просматривал картинки на крышках вместе с мальчиком, Арни просиял, увидев нарисованный на одной замок.

Опустившись перед мальчиком на колени, чтобы встретиться с ним взглядом, не заставляя задирать голову, Девкалион положил руки на плечи Арни.

— Я больше не могу оставаться с тобой, но я вернусь. А пока ты будешь в полной безопасности с Небо и его братьями, которые знают, что даже изгои среди детей Божьих остаются Его детьми, а потому любят их, как себя. Твоя сестра должна быть моим рыцарем, потому что я сам не могу поднять руку на моего создателя, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить ее. Тем не менее что должно случиться, обязательно произойдет, и каждому из нас пристало мужественно принимать все, что грядет. Она всегда так поступала и будет поступать.

Девкалион не удивился, когда мальчик обнял его и прижал к себе.

Глава 69

Сестра Викки, Лиан, которую Карсон спасла от тюрьмы, куда она могла попасть по ложному обвинению, жила в квартире в Фобур Марини, неподалеку от Квартала.

Она открыла дверь с кошкой в шляпе. Кошку держала на руках, шляпа красовалась на голове у кошки. Кошка была черной, шляпа, точнее, вязаный берет — синий с красным помпоном.

Лиан выглядела очаровательной, кошка — смущенной, и Майкл сказал:

— Теперь понятно, почему умерла от смеха мышка, которую мы только что видели.

Викки в автомобиле пришла в сознание, уже могла стоять на ногах, но чувствовала себя скверно. Она переступила порог. Погладила кошку.

— Привет, сладенькая. Думаю, меня сейчас вырвет.

— Карсон у себя дома такого не позволяет, — пояснил Майкл, — но, как только Викки проблюется, мы отвезем ее домой.

— Он не меняется, — Лиан повернулась к Карсон.

— Никогда. Просто скала.

Викки решила, что пиво может успокоить ее желудок, и повела всех на кухню.

Когда Лиан опустила кошку на пол, та в отвращении сдернула берет и выбежала из комнаты, чтобы вызвать психиатрическую «Скорую помощь».

Когда Лиан спросила, что они будут пить, Карсон ответила:

— Что-нибудь с избытком кофеина.

Майкл ее поддержал, и Лиан достала из холодильника две банки «Ред бул».

— Мы будем пить из банки. — Майкл тут же вскрыл свою. — Манеры сегодня — не главное.

Викки уже ополовинила бутылку пива и вновь обрела способность задавать вопросы.

— Что там произошло? Кто этот Рэндол? Кто те двое, что вырубили меня? Ты сказала, что Арни в безопасности, но где он?

— Это длинная история, — ответила Карсон.

— Они — такая милая пара, — поделилась своими впечатлениями Викки. — Кто мог ожидать, что такая милая пара прыснет тебе в лицо хлороформом?

Почувствовав, что слова Карсон: «Это длинная история», пусть и содержали в себе массу полезной информации, Викки не устроят, Майкл счел необходимым уточнить:

— Прежде всего, эта парочка — профессиональные убийцы.

Рвотный рефлекс Викки успешно подавила, и теперь лицо ее стало пунцовым от гнева.

— Что профессиональные убийцы делали на нашей кухне?

— Они пришли, чтобы профессионально нас убить, — объяснил Майкл.

— Вот почему тебе хорошо бы уехать из Нового Орлеана на несколько дней, — добавила Карсон.

— Уехать из Нового Орлеана? Но они пришли, чтобы убить вас, а не меня. Я не настраиваю людей против себя.

— Она не настраивает, — согласилась Лиан. — И со всеми ладит.

— Но ты видела их лица, — напомнила Викки Карсон. — И теперь попала в их список.

— Разве вы не можете обеспечить мне полицейскую защиту?

— Ты думаешь, что сможем, не так ли? — спросил Майкл.

— В полицейском управлении мы никому не доверяем, — призналась Карсон. — Это связано с коррупцией. Лиан, не могла бы ты на несколько дней куда-нибудь вывезти Викки?

Лиан повернулась к сестре.

— Мы могли бы съездить к тете Ли-Ли. Она давно нас приглашает.

— Мне нравится тетя Ли-Ли, — кивнула Викки, — если только она не начинает говорить о смещении полюса.

— Тетя Ли-Ли верит, — объяснила Лиан, — что неравномерное распределение населения и связанный с этим весовой дисбаланс может привести к смещению магнитного полюса Земли и к гибели цивилизации.

— Она может говорить об этом часами, — добавила Викки, — с жаром доказывая необходимость незамедлительного переселения десяти миллионов людей из Индии в Канзас. Но в остальном она — прелесть.

— И где живет Ли-Ли? — спросила Карсон.

— В Шверпорте.

— Ты думаешь, это достаточно далеко, Майкл?

— Не Тибет, конечно, но сойдет. Викки, мы хотим занять у тебя машину.

Викки нахмурилась.

— И кто сядет за руль?

— Я, — без запинки ответил Майкл.

— Тогда ладно.

— Это здорово — провести несколько дней у тетушки Ли-Ли, — Лиан улыбнулась. — Утром и поедем.

— Вы должны уехать сегодня, — возразила Карсон. — В течение часа.

— Неужто все так серьезно? — спросила Викки.

— Более чем.

Уходя, Карсон и Майкл обнялись с сестрами, лишь униженная кошка не приняла участия в ритуале прощания.

На улице, когда они шли к автомобилю, Карсон бросила ключи Майклу.

— Это еще зачем? — Он вернул ключи.

— Ты пообещал Викки, что сядешь за руль ее машины. — Она вновь бросила ему ключи.

— Я не обещал. Только сказал: «Я».

— Я все равно не хочу вести машину. Волнуюсь из-за Арни.

Он опять вернул ключи.

— Он в безопасности и прекрасно себя чувствует.

— Он — Арни. Он испуган, сокрушен всей этой новизной и думает, что я его бросила.

— Он не думает, что ты его бросила. Девкалион нашел подход к Арни. Ты это видела. Девкалион все ему объяснит. Он поймет.

Карсон в который уж раз бросила ему ключи.

— Тибет. Я даже не знаю, как добраться до Тибета.

— Едешь к «Батон-Руж» и поворачиваешь налево. — Майкл заступил ей дорогу, не давая подойти к передней дверце со стороны пассажирского сиденья.

— Майкл, ты всегда жаловался на мою манеру вождения автомобиля, и вот у тебя появился шанс. Воспользуйся им.

Отказ от ключей предполагал отчаяние. Он никогда не видел Карсон в отчаянии. Ему нравилась Карсон решительная и энергичная.

— Карсон, послушай, если бы Арни был здесь, где вот-вот должно произойти крушение Новой расы, если, конечно, дело идет к этому, ты бы просто сошла с ума от тревоги.

— И что?

— Поэтому не изводи себя из-за Тибета. Не становись слабой и беззащитной женщиной.

— Ох, какой кошмар!

— Именно это, похоже, с тобой и происходит.

— Как раз не происходит, и это кошмар.

— Я их навидался. И ты превращаешься в слабую и беззащитную женщину.

— Открываюсь вам с новой стороны, мистер.

— Что правда, то правда. И эта твоя сторона далеко не самая лучшая.

— Ты просто манипулируешь мной.

— А что делать?

— Ладно. Дай мне ключи.

Она выхватила ключи из его руки и направилась к водительской дверце.

Майкл заговорил, когда они сели, пристегнулись и Карсон вставила ключ в замок зажигания.

— Мне пришлось надавить на тебя. Ты сильно напугала меня… хотела, чтобы я вел машину.

— Знаешь, я тоже напугалась. — Она повернула ключ зажигания, завела двигатель. — Ты бы привлек к нам столько внимания. Все эти люди, которые ехали бы сзади, жали на клаксон, требуя, чтобы ты увеличил скорость до максимально разрешенной.

Глава 70

Из монастыря Ромбук Девкалион шагнул в кухню Патрика Дюшена, готовый, как и обещал, освободить священника от всех печалей, пусть даже уже узнал о «Руках милосердия» от пастора Лаффита.

Священник не выключил свет. Две кружки и две бутылки бренди стояли на столе, как и два часа тому назад, когда Девкалион уходил, только одна опустела полностью. А вторая — на четверть.

Помощь, оказанная им Лаффиту в его стремлении покинуть этот мир, тронула Девкалиона куда сильнее, чем он ожидал, и теперь, готовясь к тому, чтобы поступить так же с отцом Дюшеном, он щедро плеснул себе бренди в кружку, из которой пил кофе.

И уже поднес кружку ко рту, но еще не пригубил, когда из коридора на кухню вошел Виктор.

Хотя на лице Виктора читалось удивление, не создавалось ощущения, что он потрясен встречей с первым своим творением, как будто он и не верил, что творение это покинуло мир двести лет тому назад.

— Значит, ты называешь себя Девкалионом, сыном Прометея. Это самонадеянность… или насмешка над своим создателем?

Девкалион не ожидал, что почувствует страх при встрече лицом к лицу с этим мегаманьяком, но почувствовал.

Но не только страх начал подниматься в нем. Компанию страху составила злость, та злость, которая набирала и набирала силу, переходила критическую точку и превращалась в дикую ярость. А уж в таком состоянии Девкалион был готов крушить все и вся.

В свое время так и было, он представлял собой смертельную опасность для невинных людей, но потом научился сдерживаться. Теперь же, в присутствии его создателя, неконтролируемая ярость становилась опасной только для самого Девкалиона, и, не обуздав ее, он подставлял себя под удар.

Бросив взгляд на дверь черного хода, Виктор спросил:

— Как ты прошел мимо часовых?

Девкалион с такой силой стукнул кружкой о стол, что из нее выплеснулась большая часть бренди.

— Ну и видок у тебя, с татуировкой вместо маски. Ты действительно думаешь, что татуировка хоть в малой степени скрывает твое уродство?

Виктор шагнул к Девкалиону. Тот отступил на шаг.

— И одет ты во все черное, а этот цвет в Новом Орлеане не в моде. Ты по кому-то скорбишь? По женщине, которую я почти сделал для тебя в те давние времена… а потом уничтожил?

Громадные руки Девкалиона сжались в кулаки. Ему хотелось ударить Виктора, но он не мог.

— Каким же ты получился страшилой, — продолжал Виктор. — Мне даже неудобно признаваться в том, что я создал тебя. Мои нынешние создания куда элегантнее. Но, с другой стороны, всегда приходится с чего-то начинать, не так ли?

— Ты безумен и всегда был таким, — ответил Девкалион.

— Да он еще и говорит! — с насмешливой радостью воскликнул Виктор.

— Создатель чудовищ сам стал чудовищем.

— Ага, похоже, ты считаешь себя остроумным, — покивал Виктор. — Но никто не вправе винить меня в том, что я не научил тебя вести разговор. Я ставил перед собой задачу дать тебе только жизнь, не вкладывать в мозги знания, необходимые для ведения светской беседы, но, должен отметить, жизни этой я дал тебе больше, чем тогда предполагал. Больше двухсот лет. Я положил столько усилий, чтобы самому протянуть так долго, и ожидал, что тебе-то отпущен обычный человеческий срок.

— Ты мне дал только одно — страдания. Долголетие — дар молнии в ту ночь.

— Да, отец Дюшен говорил мне, что ты в это веришь. Если ты прав, тогда каждому следует стоять на поле в грозу в надежде, что его ударит молния и он будет жить вечно.

Перед глазами Девкалиона темнело по мере того, как нарастала распирающая его ярость, кровь шумела в ушах, дышал он, как загнанная лошадь.

Виктора все это явно забавляло.

— Кулаки у тебя сжаты так крепко, что ногтями ты, должно быть, поранил ладони. Такая ярость ни к чему хорошему не приводит. Расслабься. Разве не ради этого момента ты и жил? Так наслаждайся им, почему бы нет?

Усилием воли Девкалион разжал и растопырил пальцы.

— Отец Дюшен говорил, что молния принесла тебе предназначение. Уничтожить меня. Что ж… вот он я.

И пусть Девкалиону не хотелось признавать свое бессилие, ему не осталось ничего другого, как отвести глаза, чтобы не встретиться с насмешливым взглядом Виктора.

— Если ты не можешь меня убить, тогда мне следует довершить начатое в стародавние времена.

Вновь посмотрев на Виктора, Девкалион увидел в его руке револьвер.

— Калибр.357 «магнум», — пояснил Виктор. — Пули с полыми наконечниками. И я точно знаю, куда целиться.

— В ту ночь, во время грозы, — заговорил Девкалион, — когда я получил предназначение, мне также даровали понимание квантовой структуры вселенной.

Виктор вновь улыбнулся.

— Ага. Ранняя версия прямой информационной загрузки мозга.

Девкалион поднял руку, в которой между большим и указательным пальцем появился четвертак. Подбросил монетку в воздух, и четвертак исчез во время полета.

Лицо его создателя закаменело.

А в руке Девкалиона появился второй четвертак, который он тоже подбросил. Только эта монетка, достигнув высшей точки, полетела вниз и звякнула, стукнувшись о стол. В тот самый момент исчез уже сам Девкалион.

Глава 71

Карсон вела машину, Майкл сидел рядом. По крайней мере, с этим все было как положено.

Он уже позвонил по сотовому Девкалиону, но, разумеется, услышал автоответчик Желе Биггса. Оставил сообщение с просьбой о встрече в «Люксе» в полночь.

— Что будем делать до этого? — спросила Карсон.

— Может, рискнем заскочить в мою квартиру? У меня там деньги. И я могу бросить в чемодан что-нибудь из одежды.

— Давай проедем мимо и посмотрим, что мы думаем по этому поводу.

— Только не превышай скорости звука.

Карсон надавила на педаль газа.

— Как, по-твоему, Девкалиону удаются эти фокусы а-ля Гудини?

— Не спрашивай меня. Фокусник я отвратительный. Знаешь трюк, который проделывают с маленькими детьми, делая вид, что отрываешь у них нос и показываешь его в кулаке, только на самом деле это твой большой палец?

— Да.

— Так они всегда смотрели на меня, как на идиота, и говорили: «Это всего лишь твой большой палец».

— Никогда не видела, чтобы ты играл с маленькими детьми.

— У пары моих женатых друзей есть дети. Так что играть приходилось.

— Готова спорить, с детьми ты быстро находишь общий язык.

— Я не динозаврик Барни, но могу найти к ним подход.

— Когда я была маленькой, я ненавидела Большую Птицу.

— Почему?

— Самоуверенная зануда.

— Знаешь, кого я боялся ребенком? Медвежонка Уютика.

— А где я могла видеть медвежонка Уютика?

— В рекламных роликах смягчителя тканей. Кто-то говорил, какой мягкий теперь халат или полотенце, а плюшевый медвежонок Уютик, смеясь, прятался под подушку или заползал под кресло.

— Он просто радовался тому, что люди довольны.

— Нет, смех был каким-то маниакальным. И его глаза блестели. Как он вообще пробирался в эти дома, чтобы прятаться и смеяться?

— Ты хочешь сказать, что Уютика следовало обвинить в незаконном проникновении в жилище?

— Абсолютно. И он прикрывал пасть лапой, когда смеялся. Я всегда думал, что он не хочет, чтобы кто-то видел, какие у него зубы.

— У Уютика были гнилые зубы? — спросила она.

— Я думаю, что он прятал зубы, потому что они были длинными и острыми. В четыре или пять лет мне снились кошмары, если в кровать мне клали плюшевого медвежонка. Это был Уютик, и он пытался прокусить мне сонную артерию и выпить всю мою кровь.

Она кивнула.

— Теперь мне многое становится ясным.

— Может, мы откроем магазин игрушек, если уйдем из полиции? — предложил Майкл.

— Сможем мы управлять магазином игрушек и иметь оружие?

— Почему нет?

Глава 72

Сидя за кухонным столом в квартире Майкла Мэддисона, Синди Лавуэлл, используя пинцет, вытащила последнюю деревянную щепку из левого глаза Бенни.

— Как он выглядит? — спросил тот.

— Пока ужасно. Но заживет. Ты им видишь?

— Как сквозь туман. Но правый глаз видит отлично. Мы сейчас не такие уж красивые.

— Скоро станем. Хочешь что-нибудь выпить?

— А что у него есть?

Синди подошла к холодильнику, проверила.

— Девять видов прохладительных напитков и пива.

— Сколько пива?

— Две упаковки по шесть бутылок.

— Принеси одну мне.

Синди принесла обе. Поставила на стол. Они открыли по бутылке «Короны», глотнули пива.

Ее сломанная кисть практически срослась, хотя прежняя сила в руку еще не вернулась.

Квартирка у Мэддисона была маленькая. Кухню и гостиную не разделяла стена. Поэтому, сидя за кухонным столом, они могли видеть входную дверь. И услышать, как поворачивается в замке ключ.

Мэддисон умер бы, едва переступив порог. Они очень рассчитывали, что сучка будет с ним, и тогда не пришлось бы гоняться за ней по городу.

О’Коннор была бесплодной, Синди ее жалела, но все равно хотела убить.

— А кто этот татуированный парень? — спросил Бенни, открывая вторую бутылку.

— Я тоже об этом думала.

— Он не из Старых людей. Должно быть, один из нас.

— Он сильнее нас, — напомнила она Бенни. — Гораздо сильнее. Он надрал нам задницу.

— Новая модель.

— Не выглядел он как новая модель, — возразила она. — Я думаю, причина в вуду.

Бенни застонал.

— Давай обойдемся без вуду.

Иногда Бенни воображением напоминал Эпсилона.

— Татуировка на лице похожа на веве.

— Это все бессмыслица.

— Веве — рисунок, который символизирует собой одну из астральных сил.

— Я опять тебя не понимаю.

— Кто-то сотворил мощное заклятье, покорил бога Конго или Петро и наслал его на нас.

— Конго в Африке.

— Есть три разновидности вуду, — продолжала объяснять Синди. — Рада использует силу богов добра.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Конго и Петро используют силу двух различных групп богов зла.

— Ты назвала вуду наукой. Боги не наука.

— Вуду — наука, потому что действует по законам таким же верным, как законы физики. Кто-то покорил Конго или Петро и наслал его на нас. И ты видел, что из этого вышло.

Глава 73

Эрика Гелиос уже пообедала и какое-то время пила коньяк в гостиной, наслаждаясь окружающей ее роскошью и стараясь не думать о существе в стеклянном ящике, когда совершенно неожиданно Виктор приехал домой из «Рук милосердия», вероятно решив, что в эту ночь работать он не будет.

— Добрый вечер, дорогой, — поздоровалась с ним Эрика, когда он вошел в гостиную. — Какой приятный сюрприз. Я-то думала, что не увижу тебя до завтра.

Виктор оглядел грязные тарелки.

— Ты обедала в гостиной?

— Я хотела пообедать там, где мне дадут коньяк, и Кристина сказала, что коньяк мне принесут, куда я пожелаю, и вот я здесь. Тут так мило. Мы должны пригласить сюда гостей и пообедать в один из ближайших вечеров.

— Никто не обедает в гостиной, — резко ответил Виктор.

Только теперь Эрика заметила, что он не в духе, но хорошей жене вменялось в обязанность поднять мужу настроение, вот она и указала на соседний стул.

— Почему бы тебе не присесть рядом и не выпить коньяка? Ты увидишь, что лучшего места для обеда просто не найти.

Лицо Виктора почернело.

— Ты обедала в гостиной за французским письменным столом восемнадцатого столетия, стоимостью в триста тысяч долларов!

Да, его настроение ухудшилось еще больше.

Испуганная, сбитая с толку, но по-прежнему полная надежды завоевать его сердце, Эрика пустилась в пространные объяснения:

— Я знаю, какая ценная это вещь, дорогой. В моей программе антиквариату посвящен большой раздел. Если мы…

Он схватил ее за волосы, рывком поднял на ноги, отвесил затрещину, вторую, третью. Бил со всей силы.

— Такая же глупая и бесполезная, как первые четыре! — прорычал он, брызжа слюной ей в лицо.

Когда отшвырнул ее от себя, Эрика зацепила маленький столик, на котором стояла китайская фарфоровая ваза. Упала она на персидский ковер, но все равно разбилась.

— Извини, пожалуйста. Мне так жаль. Я не понимала, что в гостиной обедать нельзя. Теперь вижу, что поступила глупо. Мне нужно очень серьезно подумать над правилами этикета, прежде чем…

Ярость, с которой он набросился на нее, значительно превосходила проявленную в спальне. Эрика и не знала, выживет ли она после этой атаки.

Он отвешивал ей оплеуху за оплеухой, рубил ребром ладони, молотил кулаками, даже кусал, и, разумеется, она не могла ни защищаться, ни отключить боль. А боль была ужасной.

Виктор избивал ее методично и жестоко. Эрика знала: он не был бы таким жестоким, если б она не заслужила подобную трепку. И стыд за то, что она не оправдала надежд Виктора, был горше боли.

Наконец он оставил ее на полу и вышел из гостиной. Она лежала долго, дышала неглубоко, осторожно, из-за боли не могла набрать полную грудь воздуха.

Ей удалось сесть, привалившись спиной к дивану. С сожалением отметила, как много красивых вещей забрызгано ее кровью.

Эрика осознала, что ее гениальный муж изобрел чудесный пятновыводитель не только для тех редких случаев, когда дворецкий отгрызал пальцы.

Если она действительно собиралась стать последней Эрикой, ей предстояло учиться на собственных ошибках. Значит, следовало проанализировать все сказанное им и понять, чем вызвано столь строгое наказание, которому он ее подверг. Только сделав должные выводы из полученного урока, она могла стать лучшей женой.

Да, задача, стоящая перед ней, оказалась более сложной, чем она поначалу предполагала.

Глава 74

Троих утраченных по одному снимали с ложа из пальмовых листьев, заворачивали в простыню, относили к другой неглубокой канаве, чтобы похоронить отдельно от пятерых Старых людей.

Эта церемония сильно отличалась от пляски смерти, не столь возбуждала. Поэтому некоторые члены команды уже занервничали к тому времени, когда все трое утраченных легли в братскую могилу.

После церемонии вся команда, с равным числом мужчин и женщин, отправлялась в душ, чтобы отмыться дочиста. И вот там начинался секс, продолжавшийся всю ночь, и во время пира, до самой зари.

Хотя, казалось бы, потоптавшись на трупах Старых людей, они стравливали пар, очень часто выходило, что ночью злость возрождалась с новой силой, и секс становился диким и яростным.

Ник Собачий Нос сожалел, что Эпсилоны полагали необходимым помыться перед тем, как заняться сексом. Особенно ему нравился запах покрытой грязью Ганни Алекто. Чистенькая, она оставалась желанной, но не более того.

Ганни уже направила свой галеон к утраченным, чтобы укрыть их слоем мусора, и вот тут все мысли о пире и оргии разом вылетели из головы Ника: что-то бледное, странное, жуткое вылезло из мусорного поля. Быстрое, как паук, но являющее собой конгломерат человеческих конечностей, голов и торсов, чудовище схватило троих утраченных и утащило их вниз, вниз, с глаз долой, а мусорное поле содрогнулось у них под ногами.

Глава 75

В главной лаборатории «Рук милосердия» Эпсилон по имени Лестер, входящий в команду уборщиков, трудолюбиво выполнял порученную ему работу.

Когда мистер Гелиос находился в «Руках милосердия», Лестер не мог прибираться в лаборатории. Мистер Гелиос не любил, когда рядом кто-то мельтешил с тряпкой и щеткой.

Лестера это вполне устраивало. Он нервничал, оказываясь в непосредственной близости от своего создателя.

Поскольку мистер Гелиос проводил в этих стенах долгие часы и приходил в любое время, как только у него возникало желание поработать, Лестер был вынужден каждый день подстраиваться под него, прибираться только в его отсутствие. Больше всего ему нравилась ночь, как сегодня, потому что после ухода его создателя другие сотрудники по ночам в главную лабораторию не заглядывали.

Вроде бы сложные и фантастические машины, предназначение которых он не мог даже представить себе, должны были вызывать у него страх. Получалось наоборот.

Они гудели, булькали, тикали, шептались, словно обмениваясь секретами, урчали, иногда бибикали. Лестера эти звуки успокаивали.

Он не знал, почему так происходит. Не задумывался над этим, не старался понять.

Лестер вообще мало что старался понять, поскольку знать ему требовалось только одно: он должен качественно выполнять свою работу. Работа была его жизнью, все остальное не имело ровно никакого значения.

Когда он не работал, время текло очень медленно. Иногда он сидел часами, раздирая руку до крови, потом наблюдал, как рука заживает, снова раздирал, наблюдал, раздирал… Случалось, спускался на самый нижний уровень «Рук милосердия», где лежали груды мусора, которые их создатель не разрешал убрать, вставал у бетонной стены и начинал биться о нее головой. Бился, пока это желание не проходило.

В сравнении с работой свободное время сильно проигрывало. Он знал, чем занять себя, когда работал.

Помимо работы и свободного времени, в его жизни в последнее время появился еще один феномен: отключки. Иной раз он вдруг приходил в себя, будто до этого засыпал на ходу, и обнаруживал, что находится в каких-то странных местах, не имея ни малейшего понятия, как он туда попал и что там делал.

Вот почему он старался работать как можно дольше, снова принимался прибираться там, где прибирался часом раньше, лишь бы не сидеть без дела.

В этот вечер, когда он протирал пол около стола его создателя, экран компьютера внезапно засветился. Появилось лицо Аннунсиаты.

— Мистер Гелиос, Гелиос, Уэрнер попросил сказать вам, что он в комнате Рэндола Шестого и что он взрывается, взрывается.

Лестер взглянул на лицо на экране. Он не знал, что сказать. Поэтому продолжил протирать пол.

— Мистер Гелиос, Уэрнер подчеркивает срочность, срочность, срочность ситуации.

В словах чувствовалась тревога, но Лестера они определенно не касались.

— Мистер Гелиос, Альфа просит о срочной, срочной, срочной встрече с вами.

— Мистера Гелиоса здесь нет, — нервно ответил Лестер.

— Мистер Гелиос, мне стало известно, что Уэрнер, что Уэрнер, что Уэрнер заперт в изоляторе номер два.

— Вам нужно связаться с ним позже, — сказал Лестер.

— Указания? — спросила Аннунсиата.

— Что?

— Какие будут указания, сэр?

— Я всего лишь Лестер, — ответил он. — Я не даю указания, я их получаю.

— В главной лаборатории разлили кофе.

Лестер в тревоге огляделся.

— Где? Я не вижу никакого кофе.

— Кофе взрывается, взрывается в главной лаборатории.

Машины гудели и булькали, как и всегда. Разноцветные газы и жидкости пузырились и текли в стеклянных сферах, трубках, как и в любой другой день. Ничего не взрывалось.

— Аннунсиата, — строго заявила она, — можешь ты что-нибудь сделать правильно?

— Ничего не взрывается, — заверил ее Лестер.

— Уэрнер — это кофе в изоляторе номер два. — Аннунсиата его не слышала. — Проверь свои системы, Аннунсиата. Проверь, проверь, проверь.

— Я не понимаю, о чем вы. — Голос Лестера дрогнул. — Вы меня нервируете.

— Доброе утро, мистер Гелиос, Гелиос.

— Я пойду прибираться в другой конец лаборатории, — объявил Лестер.

— Уэрнер заперт, заперт, заперт. Проверь. Посмотри, можешь ты что-нибудь сделать правильно.

Глава 76

Карсон остановила «Хонду» Викки у тротуара перед многоквартирным домом Майкла. На ручник не поставила, не заглушила двигатель.

С минуту они посидели, глядя на дом. Ничего примечательного, квартиры и квартиры. Дом не выглядел угрожающе, безжалостные биологические машины, похоже, никого в нем не убивали.

— Что там говорится о возвращении домой? — спросил Майкл.

— Ты не можешь.

— Да. Именно. Домой возврата нет.

— Томас Вулф.

— Все равно кто. Я определенно получаю сигнал: «Домой возврата нет».

— Я тоже.

— Хорошо, что этим утром я надел новые белые кроссовки. Я бы печалился из-за того, что они так и остались ненадеванными.

— Клевые кроссовки. — Карсон отъехала от тротуара. — В них ты выглядишь что надо.

— Правда?

— Да.

— Это хорошо. И так приятно слышать. Ты уж меня извини. Я недавно сказал, что ты становишься женщиной.

— Не поминай прошлое.

— Есть хочешь?

— «Ред бул» разбудил мой аппетит.

— А у меня аппетит, словно у приговоренного к смерти на электрическом стуле, которому осталось пообедать только раз, потому что утром его казнят. Я хочу съесть все до того, как повернут рубильник. Умираю от голода.

— Хочешь съесть пубой?

— Для начала.

Какое-то время они ехали молча, такое бывало довольно часто, и, как обычно, первым заговорил Майкл:

— Знаешь, наш план… ворваться в особняк Гелиоса, найти его…

— Я уже пересмотрела нашу стратегию.

— Мы вдвоем справились с тем парнем в комнате Арни, да и то на пределе. А эта парочка…

— Фред и Джинджер…

— Они выглядели как танцоры, не так ли? Ладно, Фред и Джинджер. Я не уверен, что мы смогли бы сдержать их, если бы не появился Девкалион.

— Всех, кого мы встретим в особняке, уложить будет так же сложно, как и этих двоих.

После очередной паузы Майкл предложил:

— Может, нам поехать в Шрипорт к тетушке Ли-Ли?

— У Девкалиона будут какие-то идеи, когда мы встретимся с ним в «Люксе».

— Он не перезванивает. Не оставляет телефон включенным, а теперь забывает проверить сообщения на автоответчике.

— Да, с нынешними телекоммуникациями он не в ладу, — вздохнула Карсон. — Все-таки появился на свет в конце восемнадцатого столетия.

Глава 77

Они сняли масляные лампы с двух стоек и поднесли к дыре в мусорном поле, из которой вылезла мать всех утраченных, чтобы утащить три завернутых в саваны трупа.

Увидели устье тоннеля, диаметром в семь или восемь футов, наклонно уходящего в глубины котлована. На стенах спрессованный мусор, цементируя, его покрывал какой-то материал, напоминающий клей, поблескивающий в свете масляных ламп.

— Это было что-то, а, Ник? — спросила Алекто. — Это было что-то?

— Это было что-то, — согласился Ник Фригг, — но я не знаю, что именно.

— Что за ночь! — возбужденно воскликнула она.

— Та еще ночь, — кивнул он.

— Пошли за ним, — предложила она.

— За ним вниз? Я и сам подумал об этом.

Жизнь на свалке была хороша прежде всего благодаря церемониям с символическими убийствами, которые проводились все чаще и чаще, но, по правде говоря, чего здесь недоставало, так это новых ощущений. Секс каждую ночь, пляски смерти, изредка утраченные, которые обычно отличались друг от друга, все так, но ничего больше.

Даже Эпсилоны, запрограммированные исключительно на работу (и уж тем более Ник — Гамма), стремились к разнообразию, к чему-то новенькому. И наконец-то такой шанс им выпал.

Двое работников свалки сразу побежали к трейлеру-складу за фонарями, которые давали мощный луч. Теперь вернулись, принесли четыре, и один из Эпсилонов, Хобб, спросил:

— Пойдем вниз, Ник?

Вместо того чтобы сразу ответить, Ник взял фонарь, включил, опустился на колени у устья тоннеля. Луч осветил участок длиной футов в сорок. Тоннель опускался футов на десять ниже уровня мусорного поля, а потом поворачивал влево.

Он не боялся того, что могло ждать их внизу. Мог постоять за себя, да и не возражал против смерти.

Глубоко вдохнул, и ему, само собой, понравился насыщенный вонью запах, идущий из глубин котлована. Знакомый, но куда более сильный.

И помимо тысячи запахов мусора (каждый из них он мог выделить и идентифицировать), Ник унюхал совершенно новый запах, загадочный и манящий, который, по его разумению, источало то самое чудовище, что уволокло трупы утраченных.

— Мы пойдем вниз, — решил он, — но не все. Только четверо.

— Выбери меня, Ник! — воскликнула Ганни Алекто. — Выбери меня!

— Я тебя уже выбрал, — ответил он. — Хочешь пойти, Хобб?

Глаза Хобба радостно блеснули.

— Да. Можешь рассчитывать на меня, Ник. Жрать и трахаться — это у нас завсегда, а вот такого еще никогда не было.

Хобб был мужчиной, поэтому в отобранную тройку Ник включил еще одну женщину. Азазель не была такой желанной, как Ганни, но умела и давать, и брать, так что после секса с ней создавалось ощущение, что ты побывал в камнедробилке, и требовалось время, чтобы прийти в себя.

Ник решил, что если они, добравшись до дна котлована, не найдут мать утраченных, то все равно смогут трахнуться внизу, среди всей этой вони, и это будет что-то новенькое, отличное от обычного.

Ганни, Азазель и Хобб взяли по фонарю.

Тоннель уходил вниз достаточно круто, но позволял спускаться на ногах, а не на пятой точке.

— Давай найдем пожирателя крыс! — воскликнула Ганни. — Давай посмотрим, что он делает внизу!

Глава 78

Все еще в пятнах крови (течь она уже перестала), со всклокоченными волосами, в разорванной одежде (в таком виде принимать гостей, конечно же, не представлялось возможным), в синяках и ссадинах, которые уже начали заживать, Эрика нашла винный бар. Достала бутылку «Реми Мартин».

Стакан поначалу брать не стала, но потом все-таки взяла, понимая, что Виктор опять задаст ей трепку, если увидит, что она пьет прямо из бутылки.

Эрика пошла в бильярдную. Она уже уяснила, что не может есть там, где хочется, но по-прежнему верила, что уж пить-то имеет право в любой комнате, если, конечно, заложенные в ее программу правила этикета не утверждали обратного.

Она включила плазменный телевизор, какое-то время переключала каналы. Не находила ничего интересного. Уже собралась выключить его, но наткнулась на сериал «Отчаянные домохозяйки», который ее просто заворожил.

Смотрела полчаса, следующая передача интереса не вызвала, выключила телевизор и прошла на застекленную веранду, которая примыкала к бильярдной. Свет зажигать не стала, просто сидела в темноте, смотрела на ухоженную лужайку, на причудливо подсвеченные деревья.

Не забывала прикладываться к бутылке, сожалея о том, что великолепный обмен веществ, который даровал ей муж-гений, слишком уж эффективно перерабатывает поступающий в организм алкоголь. Эрика сомневалась, что у нее будет гудеть голова и поплывет перед глазами. А так хотелось.

Возможно, она все-таки опьянела, потому что вдруг увидела на лужайке голого гнома-альбиноса. Он выскочил из тени под магнолией, метнулся к беседке и исчез в ней.

Когда уровень коньяка в бутылке понизился еще на пару-тройку дюймов, гном-альбинос появился вновь, перебежал от беседки к декоративной стене из винограда, за которой находился пруд с золотыми рыбками.

Спасибо энциклопедии литературных аллюзий, загруженной среди прочего в ее мозг, Эрика сразу подумала, что где-то рядом прекрасная девушка прядет из сена золотую пряжу, потому что Румпельштильцхен пришел, чтобы получить причитающееся ему.

Глава 79

Кинотеатр «Люкс», когда-то дворец, построенный в стиле арт-деко, давно уже потерял присущий ему блеск, и теперь в нем показывали старые фильмы, и лишь три дня в неделю. Для Девкалиона кинотеатр стал домом и базой для проведения операций, поэтому вчера он не открыл кинотеатр, чтобы целиком и полностью сосредоточиться на спасении мира.

Они встретились в полночь в фойе кинотеатра, где Желе Биггс поставил раскладной стол, а на него — большущую вазу, которую заполнил шоколадными батончиками, вафлями, пакетиками с орешками и драже.

Напитки предлагались в ограниченном выборе по сравнению с кинотеатром, работающим семь дней в неделю, но Карсон нашла себе ванильную колу, тогда как Девкалион и Желе остановились на «Рутбире». Майкл получил две бутылки шоколадного «Йо-хо».

— Если бы победа доставалась армии, в крови воинов которой больше сахара, — заявил Майкл, — мы бы уже выиграли эту войну.

Прежде чем они перешли к обсуждению стратегии и тактики грядущего сражения, Девкалион рассказал о пребывании Арни на Тибете. Карсон задала много вопросов, но заметно успокоилась.

Далее Девкалион поделился подробностями встречи со своим создателем на кухне отца Дюшена. Эта встреча насторожила Гелиоса-Франкенштейна, теперь он знал, что ему грозит опасность, а потому их шансы на успех заметно уменьшились.

Первый вопрос задала Карсон: как подобраться к Виктору так близко, чтобы его не смогла спасти созданная им преторианская гвардия?

— Я подозреваю, — ответил Девкалион, — что от наших планов толку не будет, потому что возможность представится нам сама и предугадать, в чем она будет заключаться, невозможно. Ранее я уже говорил вам, что его империя рушится, и с каждым часом — не днем — убеждаюсь в своей правоте. Он такой же самоуверенный, как и двести лет тому назад. Но он, и это сейчас самое важное, больше не боится неудачи. Он нетерпелив, да, но не боится. Несмотря на все ошибки, он так далеко продвинулся вперед, что верит в неизбежность реализации поставленной цели. А потому не видит, что все колонны, поддерживающие его королевство, прогнили.

Желе Биггс открыл пакетик с шоколадным драже.

— Я теперь недостаточно толстый, чтобы участвовать в шоу уродов, но в сердце все равно урод. И что толстякам шоу уродов несвойственно, так это храбрость под огнем. Если вы хотите, чтобы я вместе с вами штурмовал цитадель, то из этого ничего не выйдет. Поэтому мне нет нужды волноваться о том, что я не сумею перезарядить пистолет или ружье. А вот о чем я волнуюсь… если его империя рушится, если он теряет контроль над своими созданиями… что произойдет с этим городом, когда две тысячи биологических машин вырвутся из-под контроля? И если вам удастся убить Виктора, как поведут себя эти машины после его смерти?

— Насколько все будет ужасно, сказать не могу, — ответил Девкалион. — Но ужаснее всего того, что мы можем себе представить. Десятки тысяч умрут от рук Новых людей, прежде чем их уничтожат. Если говорить о тех четверых, что сидят сейчас за этим столом, я ожидаю, что в живых останется максимум один, даже если мы победим.

Желе, Карсон, Майкл молчали, размышляя о том, что все они — смертны, но наконец Карсон повернулась к Майклу.

— Не подведи меня, красавчик. Очень не хватает чего-нибудь остроумного.

— На этот раз ничем помочь не могу.

— Господи, — выдохнула она. — Тогда мы по уши в дерьме.

Глава 80

Какое-то время Эрика сидела на темной застекленной веранде и затуманенным «Реми Мартин» взором наблюдала, как голый гном-альбинос перемещается по поместью, призрачная фигура, которую она видела, лишь когда альбинос оказывался рядом с освещенными местами.

Возможно, он что-то искал, хотя Эрика, прожившая вне резервуара сотворения только день, не имела достаточного опыта, чтобы даже предположить, что гном-альбинос мог искать на территории поместья в Садовом районе.

Может, просто знакомился с местностью, готовясь к реализации некоего плана. Какого плана, Она не имела ни малейшего понятия, разве что в сокровищнице литературных аллюзий злобные гномы упоминались в компании горшка с золотом, ребенка-первенца, зачарованной красавицы или кольца, обладающего магической силой.

Он мог искать место, чтобы спрятаться до наступления зари. Конечно же, он не переносил ярких солнечных лучей. Опять же был голый, а в Новом Орлеане действовали законы, запрещающие выставление гениталий напоказ.

Она уже довольно давно наблюдала за гномом, когда он наконец-то ощутил ее присутствие. Возможно, так долго не замечал Эрику, потому что сидела она в темноте и неподвижно, только изредка наполняла стакан и подносила его ко рту.

Обнаружив ее, гном повернулся к веранде. Их разделяли какие-то сорок футов. Он переминался с ноги на ногу, иногда бил себя в грудь обеими руками. Он нервничал, похоже, не знал, что ему делать теперь, когда кто-то его увидел.

Эрика налила себя коньяку, ожидая, что он предпримет.

* * *

Ник Фригг, Ганни, Хобб и Азазель шли по тоннелю, уходя в глубины котлована, заваленного мусором. Лучи фонарей отражались от блестящего материала, который покрывал стены.

Ник подозревал, что материал этот — некая органическая субстанция, выделяемая матерью всех утраченных. Понюхав его, Ник решил, что запахом он напоминает паутину, коконы мотыльков, пчелиный воск и экскременты термитов.

Через четверть часа они добрались до кольцевого участка, где тварь, которую они видели, могла развернуться и двинуться в противоположную сторону. Возможно, тоннель, скорее система тоннелей уходила на мили и мили, пронизывала не только западный, но и восточный котлован, может, и старые котлованы, которые рекультивировали, а поверхность засадили травой.

Лабиринт тоннелей под свалкой, похоже, строили долго, и создавалось ощущение, не одно существо, каким бы трудолюбивым оно ни было. К каждому слепому повороту исследователи приближались с опаской: за ним их могло встретить одно из этих необычных существ.

Однажды они услышали голоса. Много голосов. Мужских и женских. Тоннель приглушал их, размазывал слова, и только одно звучало ясно и отчетливо, повторяющееся на все лады: «Отец… Отец… Отец…»

* * *

В «Руках милосердия» Аннунсиата обращалась к пустой лаборатории, из которой удрал и Лестер, то ли для того, чтобы прибираться в других помещениях, то ли чтобы сидеть и расчесывать руку до крови.

— Срочно, срочно, срочно. Заперт. Проверь свои системы. Сделай что-нибудь правильно. Возможно, какой-то дисбаланс в подаче питательных веществ. Открыть наружную дверь?

Задав вопрос, она терпеливо ждала ответа, но, само собой, не услышала его.

— Дадите мне какие-то указания, мистер Гелиос? Гелиос?

На лице Аннунсиаты читалось почтительное ожидание.

Но в конце концов экран на столе Виктора потух, и главная лаборатория погрузилась в темноту.

Одновременно лицо Аннунсиаты появилось на одном из шести экранов в комнате наблюдения изолятора номер два.

— Открыть наружную дверь?

Никто ей не ответил. Сотрудники находились в комнатах общежития на другом этаже или где-то еще.

Не получив ответа, Аннунсиата порылась в памяти в поисках указаний, которые могли соответствовать сложившейся ситуации.

«Открой дверь переходного отсека. Отец Дюшен хочет утешить беднягу Уэрнера».

Дверь, соединяющая комнату наблюдения и переходной отсек, открылась.

На экранах Уэрнер, который беспорядочно бегал по стенам, внезапно замер, весь подобравшись.

— Открыть внутреннюю дверь? — спросила Аннунсиата.

Ответа не получила.

— Он в воздушном шлюзе, — добавила она.

И тут же поправила себя:

— Это не воздушный шлюз.

Уэрнер представлял собой уже совершенно неземное существо. Биологи, антропологи, энтомологи, герпетологи и иже с ними могли бы десятилетиями изучать его, но наверняка так и не пришли бы к определенному выводу, кого же они видят перед собой. Однако на всех экранах, которые показывали Уэрнера с разных сторон, большинство ученых увидели бы одно и то же: чудовище, с нетерпением ждущее момента, когда оно сможет вырваться на свободу.

— Спасибо, мистер Гелиос. Спасибо. Спасибо. Спасибо, мистер Гелиос. Гелиос. Гелиос.

* * *

Баки Гитро, окружной прокурор Нового Орлеана, дубль истинного Баки Гитро, сидел дома в кабинете, когда на пороге появилась Джанет, его жена и, разумеется, тоже дубль.

— Баки, я думаю, что-то происходит с моей базовой программой.

— Бывают дни, когда у нас всех возникают такие ощущения, — заверил он ее.

— Нет, я, должно быть, потеряла целый информационный раздел. Ты слышал, как несколько минут тому назад в дверь позвонили?

— Да, конечно.

— Посыльный привез пиццу.

— Мы заказывали пиццу?

— Нет. Заказывали Беннеты, наши соседи. Вместо того чтобы направить посыльного к ним, я его убила.

— Что значит… убила?

— Затащила в прихожую и задушила.

Баки в тревоге поднялся из-за стола.

— Покажи.

Последовал за ней в прихожую. На полу лежал мужчина двадцати с небольшим лет.

— Пицца на кухне, если хочешь кусочек.

— Что-то ты очень уж спокойна.

— Действительно спокойна. Мне так понравилось. Давно уже не получала такого удовольствия.

Хотя ему следовало озаботиться случившимся, прежде всего из-за того, какой эффект это незапланированное убийство может оказать на реализацию планов их создателя, Баки с благоговением посмотрел на жену. Он ей откровенно завидовал.

— У тебя точно что-то с программой. Я не знал, что такое возможно. И что ты теперь собираешься делать?

— Думаю, пойду к Беннетам и убью их. А что собираешься делать ты?

— Мне положено доложить о тебе в «Руки милосердия», после чего тебя ликвидируют, — ответил Баки.

— Ты доложишь?

— Может, и с моей программой что-то не так.

— Ты не собираешься меня сдавать?

— Скажу честно, такого желания у меня нет.

— Хочешь пойти со мной и помочь убить Беннетов?

— Нам запрещено убивать, кроме как по приказу.

— Они — Старые люди. Я так давно их ненавидела.

— Знаешь, я тоже. Но…

— Меня возбуждает даже разговор об этом. Я должна пойти к ним немедленно!

— Я пойду с тобой, — решил Баки. — Не думаю, что я смогу кого-то убить. Но это так забавно… Понаблюдаю, как ты будешь это делать.

* * *

Вскоре голый гном-альбинос пересек лужайку, остановился у большого окна веранды, за которым сидела Эрика, и уставился на нее.

Она поняла, что слово «гном» не подходит. Не знала, есть ли правильное слово, но решила, что альбинос скорее тролль, чем гном.

Хотя существо в стеклянном ящике напугало ее, ничего похожего в отношении тролля-альбиноса она не испытывала. Отсутствие страха вызвало у Эрики недоумение.

У тролля были большие, на удивление выразительные глаза. Странные и прекрасные.

Она вдруг почувствовала необъяснимую симпатию к троллю.

Тролль прижался лбом к стеклу и скрипучим голосом произнес одно слово:

— Харкер.

Эрика на мгновение задумалась.

— Харкер? — переспросила она.

— Харкер, — повторил тролль.

Она все поняла правильно и ответила:

— Эрика.

— Эрика, — отозвался тролль.

— Харкер, — сказала она.

Тролль улыбнулся. Улыбка отвратительной раной разорвала его лицо, но Эрика не отпрянула.

Согласно заложенной в нее программе она была идеальной хозяйкой. А идеальные хозяйки радушно принимали любого гостя.

Она пила коньяк, и добрую минуту они с удовольствием разглядывали друг друга через стекло.

— Ненавижу его, — прервал паузу тролль.

Эрика обдумала его слова. Решила, если спросит, кого именно, и получит ответ, ей придется сообщить об этом существе кому-то из слуг или даже самому Виктору.

Идеальной хозяйке не полагалось задавать лишние вопросы. А что полагалось, так это предугадывать желания гостя.

— Подожди здесь, — сказала она. — Я сейчас вернусь.

Эрика направилась на кухню, нашла в кладовой плетеную корзинку для пикника, наполнила ее сыром, ветчиной, хлебом, фруктами, добавила бутылку белого вина.

Подумала, что тролль мог убежать, но нет, он дожидался ее возвращения у окна.

Когда Эрика открыла дверь и вышла из дома, тролль испугался и побежал через лужайку. Но не скрылся из виду, остановился, чтобы наблюдать за ней с безопасного, по его разумению, расстояния.

Эрика поставила корзинку на траву, вернулась на застекленную веранду, села на прежнее место, долила в стакан коньяка.

Тролль сначала осторожно, а потом очень решительно двинулся к корзинке, поднял крышку.

Когда понял, что в ней лежит, то подхватил корзинку и поспешил прочь, растворился в ночи.

Идеальная хозяйка не сплетничает о гостях. Умеет хранить секреты и никого не выдает.

Идеальная хозяйка ко всему подходит творчески, обладает ангельским терпением и ничего не забывает… те же качества свойственны и мудрой жене…

Content

Дин Кунц, Эд Горман
Франкенштейн: Город Ночи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80