Владимир Першанин.

Не промахнись, снайпер!

Роман

От автора

К сожалению, я промахивался, и не раз. Но чаще укладывал пули в цель. Иначе бы не пережил ту страшную войну. Никогда не думал, что мне придется воевать в качестве снайпера.

В нашей семье ни охотников, ни военных не было. Жили мы в городе Сызрани на Волге: мама, отец, двое братьев и две сестры. Отец работал инструментальщиком в депо, мама была домохозяйкой. Я, Федор Николаевич Егоров, родился 11 мая 1923 года и был вторым ребенком в семье. Жили мы в небольшом старом доме, построенном еще дедом.

Отец имел довольно редкую специальность — инструментальщик Он работал на токарном, фрезерном и шлифовальном станках, изготовлял и ремонтировал разные инструменты, считался ценным специалистом. Я собирался пойти по его стопам, но родители хотели, чтобы я закончил десять классов. Не получилось. Отец, трудившийся два десятка лет в старом задымленном депо, заработал болезнь легких. После очередного обострения получил инвалидность, а я, закончив восьмой класс, как старший мужичок в семье, пошел в депо учеником токаря — в семье стало очень туго с деньгами.

Отработал два года, уже получил третий разряд. Отец после лечения снова вернулся на свое место и настоял, чтобы я поступил в техникум. Окончил первый курс, и тут началась война. Я имел броню, фронт нуждался в квалифицированных железнодорожниках. Однако в феврале сорок второго года меня призвали в армию. Понесшая большие потери, Красная Армия усиленно пополнялась. Я ожидал, что попаду в железнодорожные войска, но обстановка складывалась такая, что сильно не разбирались. Попал в пехоту.

Глава 1.

ПЕРВЫЙ ВЫСТРЕЛ

Конечно, он не был первым за два месяца моего пребывания на фронте и семь недель ускоренной подготовки в учебном полку под городом Ельцом. Я участвовал в боях на Северском Донце, отступая со своим 1311-м пехотным полком от Харькова. Вместе с другими частями мы пытались остановить врага в холмистой голой степи, где не за что уцепиться.

Но танковые соединения армейской группы Клейста и 6-й армии Паулюса снова вбивали клинья, окружая наши корпуса и дивизии. Остатки 1311 -го полка пробивались из окружения, а наш третий батальон, усиленный артиллерией, прикрывал отход полка, отягощенного большим количеством раненых.

После двухдневных боев батальон потерял всю артиллерию, две трети личного состава и, уходя из-под ударов немецких механизированных частей, группами, без отдыха, шел на восток. Нам нечем было обороняться, да и людей осталось всего ничего. Еще вечером наша рота насчитывала двадцать с лишним человек. За ночь бесследно исчезли четверо. Под утро, когда начало светать, мы, ускорив шаг, почти бежали, в поисках хоть какого-то укрытия, где могли затаиться и переждать бесконечно долгий июньский день.

В здешних краях мало лесов, а за очередным холмом, который мы перевалили, расстилалась все та же степь. Еще зеленая, но кое-где начавшая желтеть под горячим южным солнцем. Впереди в низине извивалась узкая речушка, окаймленная ивняком и одинокими ветлами. Вдоль речки виднелось с десяток полуразрушенных глиняных домов — остатки хутора.

На этом кладбище человеческого жилья можно было спрятаться среди обгорелых развалин и кустов. Но бойцы поопытнее понимали, что немецкие части второго эшелона не пропустят хутор и прочешут его, как гребенкой, в поисках выходящих из окружения красноармейцев. Группой командовал старший лейтенант Чистяков, наш ротный, единственный из командиров, кто остался в живых. Сержант Петр Кращенко исполнял обязанности его заместителя, а старшина Горбуль так и оставался старшиной, заведующим хозяйством роты. Впрочем, ни роты, ни хозяйства уже не было. Так, ощипанный, смертельно уставший взвод или полтора отделения. Называй как хочешь.

Все держалось на Чистякове, его авторитете и боевом опыте. После училища он успел захватить последние месяцы Финской войны, отморозить пальцы на ногах и получить медаль «За боевые заслуги». Чистяков командовал ротой с осени сорок первого, был ранен, участвовал в неудачной Харьковской операции и сейчас пытался вывести остатки роты из наводненной немцами степи.

Возможно, несмотря на риск, Чистяков дал бы команду бежать к развалинам хутора, но позади уже слышался шум моторов. Старший лейтенант, не раздумывая, показал на частично обрушенный сарай для сушки сена. Сложенный из тонких почерневших от времени бревен, он открыто торчал на бугре. Но от проселка его отделяла глинистая промоина с остатками мутной весенней воды и вязкими берегами.

Люди бежали вслед за Чистяковым, к сараю. А двое бойцов, уверенные, что сарай станет для всех ловушкой, кинулись в кусты краснотала, росшие редкими пучками с другой стороны проселка. Через несколько минут на дороге появился легкий приземистый танк Т-1 со спаренным пулеметом и два мотоцикла, тоже с пулеметами. Эти танки активно участвовали в боях сорок первого года и в большинстве были выбиты. Сейчас немцы использовали их во вторых эшелонах против окруженцев и для прочесывания захваченной местности.

Сарай с ходу прострочили несколькими очередями. Все мгновенно бросились на земляной пол, покрытый тонким слоем сена. Кто-то не успел и вскрикнул, схватившись за перебитую ногу.

— Тише! — зашипели на него, зажимая рот.

— Перевяжите, кровью истечет, — сказал Чистяков и дал команду срочно собирать имевшиеся гранаты.

Гранат оказалось всего две: «лимонка» Ф-1 и РГД-33, обе гранаты противопехотные. Даже против тонкой брони ими ничего не сделаешь, связка не получится. Из оружия имелись лишь винтовки с малым запасом патронов и наганы у Чистякова и старшины. Ночью, усталые, едва бредущие бойцы выкинули гранаты, оставшиеся после боя, противогазы и все остальное, что казалось лишним. Сейчас эти выброшенные РГД могли спасти нам жизнь.

До немецкого танка и мотоциклов, остановившихся на проселке, было метров двести пятьдесят. Командир экипажа, он же, видимо, старший в группе, что-то объяснял мотоциклистам. Те кивали головой, затем оба «Зюндаппа», взревев моторами, понеслись к хутору, а Т-1 остался на холме, перегородив дорогу. Он занял хорошую позицию, откуда на несколько километров просматривалась широкая низина, степь и уходящий влево склон с редкими акациями и вязами. Затем началось то, что осталось в моей памяти на долгие месяцы и даже годы.

Танк открыл пулеметный огонь. Сначала мы не поняли, по какой цели. Потом, прильнув к узким щелям и пробоинам в стене, увидели, что вдоль дороги, по степи и склону торопливо шли и бежали наши бойцы. Остатки частей, державшие, как и мы, оборону в степи за Доном, а теперь прорывавшиеся к своим. Основная масса войск отступила или погибла, многие попали в плен. На восток упорно шли мелкие группы по 10-15 человек, некоторые — побольше. Спешили пересечь низину бойцы-одиночки.

Немецкий танк, занявший выгодную позицию на вершине холма, стал хозяином их жизней. Спаренная установка била непрерывно, высокая плотность огня настигала свои жертвы за километр и больше. Вцепившись в какую-либо группу, спаренная трасса не с первой, так со второй или третьей очереди настигала ее. Фрицы патронов не жалели, цейссовская оптика и хорошие прицелы не давали вырваться обреченным людям. Бойцы падали один за другим, раненые пытались ползти. Кто-то успевал укрыться, а затем, выбрав момент, убегал под защиту деревьев, кустарника или нырял в овражек.

— Куда же вы претесь? — сжав кулаки, шептал наш пожилой старшина Горбуль.

Позади ждала тоже смерть, и красноармейцы упорно двигались на восток. Не сказать, что людей было очень много. Но продолжали идти, возникая в прицеле пулеметов. Под огонь попали остатки батальона, или нескольких рот, примерно человек семьдесят. Две трети остались лежать между проселком и хутором, остальные добежали до речки.

Иногда пулеметы замолкали. Стрелок перезаряжал ленты или менял перегревшиеся стволы. Механик-водитель изредка вылезал на броню, осматривался по сторонам, потягивался, разминая затекшие мышцы. Отсюда я не мог разглядеть выражение его лица, но, кажется, он улыбался. Чего не улыбаться, когда пулеметы работают четко, а «иваны» валятся, как снопы. Сволочь!

Так получилось, что я считался лучшим стрелком в роте. Неплохо сдавал нормы ГТО еще в техникуме, особенно по стрельбе из малокалиберки. В учебном полку освоил трехлинейку и в обороне уверенно попадал в цель за двести-триста метров. Я бы, наверное, смог без промаха завалить этого слишком жизнерадостного арийца, но ротный запретил нам даже прикасаться к затворам винтовок. Все мы хорошо понимали — один выстрел, даже удачный, и командир танка изрешетит всех нас за минуту вместе с сараем. Сержант Степа Кращенко считал убитых, его губы кривились в злой усмешке, похожей на судорогу.

— Тридцать два… сорок… пятьдесят семь…

Ворочались и стонали раненые. Старший лейтенант Чистяков, как командир, острее других чувствовал наше бессилие и обреченность. Сейчас фрицы, как в тире, выбивают окруженцев, но рано или поздно подкатят к сараю и проверят его. Дадут несколько очередей, люди кинутся прочь, и все будет кончено.

В таком бессильном напряжении прошло часа полтора или два.

Очереди стали реже, иногда вел огонь один ствол. Запас патронов, видимо, подходил к концу. Танк двинулся в нашу сторону и остановился у глинистой промоины в ста метрах от сарая. Дал еще одну очередь, которая, выбивая щепки, прошла над головами, дырявя наше убежище насквозь. На людей было жутко смотреть. Не выбраться нам отсюда, и выхода не видно. Как никогда мы все чувствовали приближающуюся смерть. Одни что-то тихо бормотали, кто-то молился или украдкой плакал. Наверное, так ведут себя перед казнью приговоренные к расстрелу. Хоть сиди, хоть кидайся с винтовкой на танк — конец один. Но должен быть выход. Не даст старший лейтенант перебить нас как беспомощных кутят!

— Боеприпасы по рации запросил, — одними губами прошептал ротный, но мы его услышали.

— Вот сейчас его и надо брать, — сказал Степа Кращенко. — Пока он за нас не взялся.

— Подожди…

Откинулся люк, и командир танка уселся на башню. Чистяков потянул меня за рукав:

— Федя, когда появится механик-водитель, выстрелишь в него. Целься в грудь, чтобы наверняка. Степан, а ты попробуй снять этого петуха с башни. Я вас подстрахую.

Почувствовав, что сидение заканчивается и предстоит бой, люди зашевелились, слышались возбужденные голоса. Чистяков, заряжавший винтовку, взятую у кого-то из раненых, сделал знак, чтобы все замолчали.

— Федор, тебе промахнуться никак нельзя. Понял?

— Не промахнусь, товарищ старший лейтенант.

Я понимал, почему первый выстрел должен быть в механика. Даже если бы сняли командира танка, а механик уцелел, он протаранил бы наше хлипкое убежище или, отъехав, пересел бы за пулеметы, которые пробивали сарай насквозь, через обе стены. Расстояние сто метров для винтовки пустяковое. Но это не стрельбище, там не дрожат руки, как сейчас. Я сжал и разжал кулаки, пристраивая ствол между бревнами.

— После выстрелов бежим двумя группами. Одну возглавляет старшина, вторую — Максим Усов. Они же бросят гранаты. Танк ими не подбить, но взрывы отвлекут экипаж, даже если Кращенко и Федя Егоров промахнутся.

Максим Усов, с повязкой на лбу, закрывающей правый глаз, — из бывалых солдат. И стрелять бы, возможно, доверили ему, но отколотая пулей щепка распорола кожу на лбу и бровь, лицо покрылось коркой засохшей крови. Но людей он повести сможет и одну из гранат докинет до цели.

— Значит, опять на пулеметы по полю бежать, — обозленно выругался один из бойцов. — Положат нас всех из двух стволов.

— Здесь мы тоже ничего не высидим, — не менее обозленно отозвался Чистяков. — Ясно?

— А вы, товарищ старший лейтенант, отселя руководить будете, — не унимался тот же голос.

— Я буду во второй группе вместе с Усовым, а если ты, умник, в атаку не поднимешься, пристрелю на месте.

— Это вы могете… Побежим, куда деваться.

— Все, хватит болтать. Приготовились.

Я вспомнил фамилию говорливого бойца. Швыдков. Мужик, уже в годах, не верил, что мы одолеем танк, и наверняка считал ситуацию безнадежной. «В плен… в плен надо сдаваться, если жить охота», — эти мысли легко угадывались, и я его понимал. После бесконечного отступления, смертей, в нашем теперешнем положении это был, по его мнению, единственный выход. Почему он тогда не убежал ночью вместе с теми четверыми? На этот вопрос я не успел сам себе ответить. Из люка не спеша вылезал механик-водитель. Моя цель, в которую я не имел права промахнуться.

Небольшого роста, коренастый, в темно-сером комбинезоне, немец спрыгнул на землю и, расстегнув брюки, стал мочиться. Механик стоял боком. Я выждал несколько секунд, когда он повернется, а затем плавно потянул спуск. Звука выстрела почему-то не услышал, хотя в закрытом помещении выстрел бьет оглушительно. Наверное, уши заложило от напряжения. Механик, подломив колени, падал, пытаясь ухватиться рукой за воздух. Я хорошо видел его лицо, искаженное гримасой удивления. Он не ожидал смерти рядом со своим танком, который легко уничтожил несколько десятков русских, а сейчас ждал боеприпасов, чтобы продолжить веселую войну. За прошедшие два месяца мне приходилось много стрелять, но то были выстрелы из окопов по бегущему вдалеке врагу. Сейчас я впервые убил конкретного человека, с лицом, которое врезалось в память.

И сразу рывком распахнув дверь, кинулись вперед Чистяков, Степан Кращенко, старшина Горбуль, Максим Усов и следом десяток бойцов. Пригнувшись, они бежали очень быстро. Их догоняли еще трое красноармейцев, промедлившие несколько секунд. В сарае оставалось четверо: двое раненых, боец, скорчившийся у стены от страха, и я.

— Чего сидишь? Побежали!

Но боец глядел на меня с таким ужасом, что я, не теряя времени, молча кинулся в открытые ворота.

Старший лейтенант Чистяков шел на риск, и жертвы оказались немалыми. Но, я думаю, это был единственный выход, чтобы спасти остатки роты. Пуля, выпущенная в командира танка, прошла мимо, возможно, лишь легко ранила его. Фельдфебель или унтер нырнул в люк за считаные мгновения. Две группы бежали, огибая танк с двух сторон. Когда башня провернулась стволами к наступающим, бойцы уже одолели половину расстояния. Пулеметы, установленные на дальний прицел, ударили с завышением.

Стволы быстро опустились, и следующая очередь смахнула сразу двоих или троих красноармейцев. Кто-то бросился на землю, спасаясь от пуль, двое метнулись прочь, но их догнала спаренная трасса, и они упали рядом. Я тоже упал на землю, пули пронеслись над головой. Немецкий танкист лихорадочно крутил башню, посылая короткие торопливые очереди. Видимо, у него действительно заканчивались патроны. Один пулемет замолк, стрелял лишь второй. Старшина Горбуль и Степа Кращенко швырнули гранаты. РГД взорвалась рядом с танком. Старшина угодил «лимонкой» в лобовую броню, она скатилась и рванула под гусеницами.

Горбуль, старый вояка, расплатился за меткий бросок несколькими пулями в грудь и плечи. «Лимонка» не причинила машине особого вреда, но осколки крепко хлестнули по колесам, гусеницам и вмяли нижний передний люк Немец понял, что его берут в кольцо. Он перелез на место механика, даже успел включить двигатель, но Максим Усов, перемотанный окровавленными бинтами, в порванной гимнастерке, уже вскочил на броню.

Ткнул штыком в смотровую щель, более широкую и удобную, чем у наших танков, ставшую для фрица смертельно опасной. Прежде чем немец успел ее закрыть, Чистяков, прыгнувший следом, выстрелил из нагана несколько раз подряд. Передергивая затвор, выпустил всю винтовочную обойму Усов. Взобравшиеся на броню бойцы били штыками и стреляли в остальные смотровые щели. Вышибли смятый передний люк и выволокли издырявленного пулями и штыками фельдфебеля. Он уже умер, но его со злостью пинали.

— Ну, что, блядина, удобно было из-за брони стрелять!

— Сволочь! Жалко, живым не взяли.

Кто-то показал рукой на проселок

— Мотоцикл! На подмогу гад спешит

Нет, «Зюндапп» не спешил. Он наверняка вез боеприпасы, но мотоциклист, сообразив, что с танком происходит что-то не то, затормозил, не доезжая метров ста пятидесяти. По нему открыли огонь из винтовок Стрелял и я, а в ответ ударил пулемет, закрепленный на коляске. И захлебнулся после второй очереди. Стоявший посреди проселочной дороги, он представлял хорошую мишень. Мотоциклист развернулся на месте и погнал прочь. Обмякшее тело пулеметчика встряхивало в подпрыгивающей коляске, вслед летели пули. «Зюндапп» с мертвым пулеметчиком исчез за поворотом.

Нам следовало спешить. Башенные пулеметы снять не сумели — требовалось время. Пробив бензобак, подожгли танк, который мгновенно взялся ревущим бензиновым пламенем. Тела пяти погибших красноармейцев и старшины отнесли на обочину. Хоронить тоже не оставалось времени, немцы, услышав взрывы и стрельбу в своем тылу, могли появиться в любой момент.

Единственное, что позволил сделать Чистяков, дать три залпа из двух винтовок над погибшими. Лишние выстрелы уже ничего не решали, мы обнаружили себя и сейчас торопились уйти. Тяжело раненного бойца с перебитой ногой несли на самодельных носилках. Те, кто получил ранения полегче, шли сами. В поле наткнулись на трупы наших двоих красноармейцев, пытавшихся спрятаться в кустарнике. Их заметили и расстреляли очередями в спину еще вначале, когда Т-1 занял свою позицию.

Как мы спешили! Мы шли, почти бежали через пшеничное поле, позади поднимался дым от горящего танка. Все были возбуждены, даже струсивший боец, выбравшийся из сарая, когда все кончилось. Мы одолели немецкий панцер почти голыми руками! Решительность старшего лейтенанта Чистякова снова спаяла остатки роты. Кроме винтовок, у нас имелся теперь трофейный автомат, несколько гранат и массивный «вальтер». Как доказательство, что мы не просто отступали, а уничтожили немецкий танк, захватили документы убитых танкистов и оптический прицел с пулеметной установки.

Нам повезло. Когда с дороги открыли огонь из пушки и крупнокалиберного пулемета, мы уже отмахали километра три и продолжали идти несколько часов, не снижая темпа. После полудня свалились без сил в лесистой балке, жадно пили и никак не могли напиться из мутного, но холодного ручья.

Максим Усов, взявший на себя роль старшины, разделил трофейные продукты, найденные в танке: консервы, пластиковые коробочки с мармеладом, галеты. Достался нам и спирт, видимо, для технических нужд, в объемистой полуторалитровой фляге. Он вонял резиной, но каждый с удовольствием выпил свою порцию, граммов семьдесят, а потом принялись за еду.

Чудом избежавшие смерти, все оживились, говорили, перебивая друг друга. Хвалили за смелое решение старшего лейтенанта Чистякова, меня — за меткий выстрел в механика-водителя, помянули погибших. Степа Кращенко хлопал меня по плечу и рассуждал, что, если бы я не срезал механика, намотал бы он нас на гусеницы.

— Награду Федя заслужил, так ведь, товарищ старший лейтенант?

— Брось болтать глупости! — разозлился Чистяков. — Награду! Еще неизвестно, как нас встретят и чем наградят за то, что драпаем.

— Это верно, — подтвердил самый рассудительный из всех Максим Усов, который вместе с добровольным помощником менял пропитанные кровью повязки у раненых.

Я перехватил напряженный взгляд бойца, который струсил и не побежал вместе со всеми. Кажется, в суматохе этого никто не заметил, кроме меня. Своим взглядом он умолял молчать. Шесть человек погибли, когда кинулись на немецкий танк. И теперь, когда горячо обсуждалась наша победа, эта горячка могла закончиться для него очень плохо. За уклонение от боя командир имел право без всякого суда расстрелять виновного на месте.

Да что там командир! Мы чудом вырвались из ловушки, нервы у людей были на пределе. Его мог застрелить любой из бойцов, вымещая на струсившем красноармейце напряжение и ожидание неминуемой смерти в сарае-ловушке.

Опухли и воспалились от пыли и жары вроде пустячные раны у Петра Кращенко и двоих легко раненных. На красноармейца, которого мы тащили на носилках, было страшно смотреть. Перебитая нога вздулась на жаре, стала багрово-фиолетовой. Видимо, началось заражение. Повязку поменяли, промыли рану, тяжело раненному влили в рот полкружки разбавленного спирта. Потом все заснули. Как провалились. Выставлялись ли постовые, не знаю. Скорее всего, нет. Чистяков дал возможность людям отоспаться, чтобы на закате двинуться дальше. Июньские ночи коротки, идти предстояло до рассвета. Если не выйдем к лесу, снова придется затаиться. Шагать днем слишком опасно.

Чистяков обошел раненых, спросил, могут ли они идти. Один из них, глядя себе под ноги, сказал, что будет лишь обузой. Он из местных, добредет потихоньку до своего хутора.

— Винтовку с собой возьмешь?

— Нет, куда мне с ней. Дай бог налегке добрести.

Все ясно, отвоевался. Хотя трудно судить людей в таких ситуациях. Сложнее обстояло дело с тяжело раненным, который лишь на короткое время приходил в сознание. Все понимали, что без медицинской помощи ему отпущено сроку от силы день, а может, и меньше.

Мы жили понятиями боевого братства, презирали дезертиров, и никто не предложил оставить раненого, а самим уйти. И чем быстрее, тем лучше. Степная балка, шириной полтораста шагов, была таким же ненадежным убежищем, как тот сарай-ловушка. Мы пробились ценой шести жизней, а сейчас, очнувшись после короткого сна, смотрели на нашего обреченного товарища, сознавая, что он становится неподъемной ношей.

Незаметно исчез красноармеец, решивший отсидеться в своем хуторе. Неизвестно, находился ли поблизости его дом, или он решил сдаться в плен. Аккуратной кучкой сложил винтовку, патронташ и даже звездочку от пилотки. Степа Кращенко повертел звездочку в пальцах и, усмехнувшись, сказал:

— Интересно, что он через месяц на пилотку нацепит? Не иначе, фашистского орла.

Я запомнил, что нас оставалось одиннадцать человек. Трое легко раненных в носильщики не годились. Значит, семерым предстояло меняться каждые полчаса и, спотыкаясь, нести в темноте тяжело раненного. Это, как минимум, вдвое замедляло ход группы, а нас могла спасти лишь быстрота.

Уходить, вырываться из этой степи, пронизанной проселками и степными колеями, по которым носились немецкие мотоциклы, а по главным дорогам шли войска. Дважды над нами пролетали бомбардировщики. Шли они на большой скорости бомбить линию обороны или другие важные цели.

— Ну что с этим бедолагой делать? — кивнул на лежавшего без сознания бойца Максим Усов. — Не жилец уже, а все мучается.

Максим был такой же рядовой, как и другие, но пользовался авторитетом. Чистяков, устраивая короткие совещания, всегда приглашал на них Усова вместе со старшиной и сержантами. Он считался как командир отделения, сержантов в роте не хватало, а сейчас остался один Степа Кращенко. Я заметил, что на поясе Усова висит «наган» старшины. Мы были приятелями и с Максимом, и с сержантом Кращенко, но на этот раз они решили что-то обсудить вдвоем. Даже без старшего лейтенанта. Выполняя приказ Кращенко, я полез на склон следить за степью. А в сумерках, когда собирались в путь, вдруг резко и коротко хлопнул револьверный выстрел. Застрелился тяжело раненный. В откинутой руке он продолжал сжимать «наган» старшины, перешедший к Максиму Усову.

Никого это не удивило, промолчал и старший лейтенант Чистяков. Только у меня хватило ума и глупости высказать очевидную вещь:

— Не мог он сам застрелиться. В сознание, считай, не приходил. Как же получилось?

У Максима под повязкой на лбу вдруг округлились желтые от раны или болезни глаза. Он не дал мне договорить, схватил за воротник и, подтянув, зашептал, брызгая слюной:

— Сопляк! Как да эдак… Не лезь, куда не просят Грамотный шибко, порассуждать о доброте хочешь?

Я никогда не видел всегда дружелюбного ко мне крестьянина Максима Усова таким злым. Позже я пойму, что с молчаливого согласия Чистякова он вместе с Кращенко решал непростую ситуацию. Кому-то надо было вложить наган в руку обреченного бойца и нажать на спуск. Обстоятельства заставили решать это именно им, двум наиболее надежным солдатам в роте.

Возможно, они тянули жребий, и выбор пал на Максима. И хотя раненый лежал в стороне, делать все пришлось едва не на глазах остальных. Усова потянул за руку Степа Кращенко.

— Чего ты на Федю кидаешься? Он же молодец. Не срезал бы механика, нас бы уже вороны расклевали.

Максим, уважавший меня за грамотность (сам он закончил три или четыре класса), как-то сразу изменился в лице, растерянно похлопал меня по плечу:

— Все нормально, Федя. Сейчас двинемся. Винтовку наготове держи. Почистил?

Ничего я не чистил. И остальные тоже — сил и времени не хватило. Но я кивнул в ответ:

— Почистил… конечно.

Чистяков подал команду. Десять человек цепочкой двинулись в сгустившуюся темноту июньского вечера. Пахло дымом, сгоревшим зерном и полынью.

Нам повезло. Через сутки мы вышли к своим, заплатив жизнью еще одного человека. Сравнительно недорогая цена за выход из окружения в голой степной местности. Боец наступил на мину. Мы застыли на месте, глядя на мычащего от боли парня с оторванной по колено ногой и разорванным животом.

Помочь ему было нельзя, и группа осторожно, след в след, миновала опасное место. Мы догнали один из пехотных полков нашей дивизии. Проверка прошла быстро, таких окруженцев в июне сорок второго было столько, что не хватило бы никаких особых отделов, чтобы проверить всех.

Помню, что каждого из девяти опросили отдельно, противоречий в показаниях не обнаружили. Потом приехал представитель полка, поздоровался за руку с Чистяковым, рассказал особистам, что роту оставили в составе батальона прикрывать отход, и вскоре мы оказались среди своих. Никто нас не хвалил (а ведь двое суток батальон держал позиции!), но и не копались. Просто остатки роты пополнили людьми и снова включили в состав третьего батальона.

Еще несколько дней мы воевали в обороне, отступали, прятались от немецких самолетов. В одном месте оказались на острие танкового клина. Полковая артиллерия и «сорокапятки» истребительного противотанкового полка подбили и подожгли несколько танков. Массивных, приземистых Т-3 и Т-4. Но часть машин прорвалась к нашим окопам.

Давили, сравнивали с землей пулеметные гнезда, стрелковые ячейки. Часть бойцов, не выдержав, побежала. Почти всех побили из пулеметов. Противотанковые ружья броню немецких танков пробивали лишь с близкого расстояния, но расчеты открыли огонь слишком рано. Их смели орудийными выстрелами и огнем пулеметов. Те, кто сумел взять себя в руки, оказали сопротивление.

Нас снабдили противотанковыми гранатами и бутылками с горючей смесью. Чистяков сумел поджечь массивный Т-4, пока тот стрелял по отступавшим. Бутылка с горючкой угодила позади башни, на трансмиссию, и танк как-то быстро и вдруг загорелся. Экипаж развернулся и хотел на полном ходу отогнать машину в безопасное место. Не сумели, заглох мотор. Танкисты выскакивали один за другим, по ним открыли огонь, кто-то свалился, остальные уползли.

Еще один панцер подбили противотанковой гранатой. Разорвало гусеницу, башня, быстро вращаясь, вела огонь из пушки и пулемета. Взводный, из молодых «шестимесячных» младших лейтенантов, швырнул две бутылки с горючей смесью. Одна не долетела, вторая разбилась о колеса. Загорелась трава, дым мешал экипажу целиться, а Степа Кращенко сумел забросить противотанковую гранату из-за угла траншеи под другую гусеницу.

Но добила танк конная артиллерийская батарея, пришедшая к нам на помощь. Артиллеристы с ходу разворачивали легкие пушки и бронебойными снарядами отогнали прорвавшиеся танки. Немецкая пехота (взвод или два), сгоряча рванувшая вперед, оказалась в мешке. Я свалил одного из фрицев, но трое других, бежавших кучкой, вывернулись едва не со спины. Все трое попали под огонь ручного пулемета. Залегли, успев ранить второго номера из расчета. Их закидали гранатами, а потом добили штыками. Воевать фрицы умели. Прорвавшаяся группа, перебежками, прикрывая друг друга огнем, сумела вырваться, оставив десятка полтора трупов. Пулеметчики с МГ-42 отступали последними. Пули сыпались так густо, что в них никак не могли попасть.

Когда перезаряжали свой «машингевер», сразу несколько человек, выскочив из ближайших окопов, бросились на них со штыками наперевес. Фрицы уже заправили новую ленту и захлопнули массивную крышку, но им не хватило секунд. Обоих пулеметчиков закололи штыками, а нам достался в качестве трофея новый, недавно появившийся пулемет МГ-42 со скорострельностью тысяча двести выстрелов в минуту.

Бойцы обшаривали трупы убитых немцев, кое-кто вооружился автоматами, но их было немного. А вообще, экипированы фрицы были хорошо. Добротные кожаные сапоги, френчи. К сожалению, ранцев с сухим пайком, шнапсом, сигаретами и прочими полезными вещами почти ни у кого из убитых не оказалось. Шли в атаку налегке, но с большим запасом боеприпасов: до десятка запасных магазинов к автоматам, по 5-6 ручных гранат.

Удивило обилие фотографий. Семейных, фронтовых. Снимки невест или жен (редко с детьми.) Обязательно личная фотография во всей красе. Или в парадной форме, или на спортивных занятиях, чтобы продемонстрировать крепкие, хорошо развитые мышцы. Что ни говори, противник нам достался серьезный. Толстяков или заморышей среди убитых я не видел. Максим Усов, глядя на снимки, отреагировал по-своему:

— Отожрались на наших харчах… по самую глотку.

Потом пошли искать пропавшего младшего лейтенанта, бросившего в танк бутылки с горючей смесью. Нашли — засыпанного землей с развороченного бруствера. Осторожно разгребали желтоватую с мелкими камешками почву. Может, еще живой. Потом увидели кровь на гимнастерке и слипшиеся волосы. Пуля пробила голову наискось, торчал кусок выбитой височной кости. Смелый был парень. Ни имени, ни фамилии не запомнил, он у нас с неделю всего пробыл.

Мы одержали небольшую победу. Радости особой не испытывали. Много погибло наших. Взялись копать братскую могилу, потому что в этой неразберихе похоронщиков не дождешься. Но проститься с погибшими нам не дали. Налетели «Юнкерсы», закрутили с воем сирен любимое колесо, сыпались бомбы, стучали пулеметные очереди. До вечера самолеты налетали еще раза два, превратив линию обороны в сплошную перепаханную полосу. Людей от бомбежки погибло не меньше, чем во время отражения атаки.

Ночью пришлось отступать. Все повозки загрузили ранеными. Те, кто мог передвигать ноги, шли, держась за края повозок. Когда раненый умирал, на его место сразу укладывали кого-то из обессиливших, потерявших много крови бойцов. Все же мы пробились к основным силам армии. Затем все, что осталось от дивизии, без артиллерии, минометов, с ротами, насчитывающими по 15-20 человек, отвели на переформировку под город Борисоглебск

Разместились в истоптанном лесу, где до нас стояла другая часть. Она ушла на фронт, оставив порядком загаженное место, кучи мусора и нечистот, но зато нам не пришлось рыть землянки и щели для укрытия от бомб. Нашей роте, с расчетом на пополнение, выделили три готовые землянки. Помню, что пару суток мы отсыпались, не спеша, ходили на кухню. Кормили по тыловой норме: жидкий суп с тонкими, как нитки, волокнами тушенки, перловая или ячневая каша немногим гуще, чем суп. По урезанной норме серый хлеб с остяками, о которые очень просто было ободрать горло. Мутный, слегка подслащенный чай завершал трапезу.

Ели, ругая снабженцев и поваров, которые сами такую бурду не употребляли. Конечно, время тяжелое, продуктов не хватало. Но и подворовывали тыловые крысы от души, внаглую, несмотря на жесткую дисциплину. Я однажды утром столкнулся нос к носу с упитанным сержантом, который нес вещмешок, набитый банками с консервами. Тушенка, сгущенка или американская колбаса — не знаю, что уж там было, но сержант остолбенел от неожиданности и порядком струсил. Я тоже растерялся, хотя можно было ополовинить явного вора. Тот соображал быстрее, чем я, и с деловым видом зашагал дальше. Я потом долго ругал себя за растерянность. Но сержант мог нести харчи и начальству, тогда бы я вляпался в неприятность.

Отдыхать нам долго не дали. Прибыло первое пополнение, человек пятнадцать парней, одетых в гражданское. Появился младший лейтенант, которого Чистяков представил как командира нашего взвода. Фамилия «младшого» оказалась Егоров, что сразу вызвало смех и подначки в мой адрес.

— Во, Федьке повезло! Родственник объявился. Или однофамилец?

Оказалось, что однофамилец совсем из других краев, и на меня посмотрел косо. Шутки и смех насчет родства ему не понравились. Наверное, как и большинство «шестимесячных» младших лейтенантов, он очень переживал за свой авторитет. Их учили, что подчиненных сразу надо брать в крепкие руки, иначе развалится дисциплина.

— Ваша фамилия Егоров? — уточнил взводный.

— Так точно, — ответил я. — Красноармеец Егоров, родом из города Сызрани Куйбышевской области.

— Он не только красноармеец. — выкрикнул кто-то. — Федька у нас снайпер. Фашистского танкиста с первого выстрела свалил, а танк мы потом сожгли.

— У него на счету и другие фрицы имеются. Правда, Федя?

Воодушевленный похвалами ребят, даже такого серьезного человека, как Максим Усов, я простодушно спросил, повышая взводного на одну ступень в звании:

— Вы случаем не с Волги, товарищ лейтенант?

Слишком бурное оживление при воспоминании о боях, через которые мы прошли, об уничтоженных танках, моя расплывшаяся до ушей в улыбке физиономия младшему лейтенанту не понравились. Ведь он наверняка немецких танков близко не видел, а тут с первых минут хотят позлить его и расхваливают рядового бойца в заношенной гимнастерке и рваных ботинках. Поэтому мой однофамилец и отреагировал соответственно, прекращая лишние разговоры:

— Я не с Волги, а из других краев. Но это не имеет значения. У меня спрос один, по Уставу, даже если земляки попадутся.

— Не попадутся, — тихо, но отчетливо проговорил Максим Усов. — На хрен такие земляки нужны.

Взводный услышал реплику в свой адрес. Максим правильно отреагировал. С фронтовиками так не разговаривают, особенно те, кто передовой не нюхал. Наверное, совсем заучился наш взводный, если простых истин не понял. Младший лейтенант покраснел, но делать замечание Максиму Усову не рискнул. Он был старше всех лет на десять, с еще не зажившим шрамом на лбу. И вообще, читалось в лице Максима, что боец он не простой, много чего повидавший. Поэтому взводный продолжал воспитывать однофамильца:

— Приведите себя в порядок, красноармеец Егоров. Выглядите как оборванец.

В этом он был прав. Гимнастерка, шаровары, не только заношенные, но и расползлись по швам. Я их штопал и зелеными, и черными нитками, какие удалось раздобыть. Правда, подошвы ботинок, на мой взгляд, были прилично замотаны телефонным проводом, который шел ровным аккуратным рядком. Впрочем, так в основном выглядели боевые остатки роты. Старались, приводили себя в порядок, пока нас проверяли в штабе. Несколько человек носили начищенные ваксой немецкие сапоги. Трофейное оружие у нас забрали, но сапоги оставили.

— Аккуратная обувь, — похвалил их владельцев взводный, который немецких сапог раньше никогда не видел.

— С фрицев сняли, — ухмыльнулся кто-то.

— С мертвых, что ли?

— С уничтоженных, — поправили его.

Сейчас мы ждали обещанную смену обмундирования, которое обещали привезти не сегодня завтра. Новобранцы, те вообще в цветастых рубашках, пиджаках да чунях ходили.

— Мне трофейных сапог не хватило, — пояснил я. — А если насчет постираться, то брюки и гимнастерка точно разлезутся, товарищ младший лейтенант.

Повышать в звании своего однофамильца я не собирался. Не заслужил. От дальнейшего препирательства меня спас Чистяков. Проходя мимо (а может, специально подошел), сказал, что в ближайшее время рота получит новое обмундирование, но ботинки надо почистить. На этом процедура знакомства с новым взводным закончилась, и мы разошлись на занятия.

Судьба сложится так, что мне придется быть на фронте рядом со своим однофамильцем несколько месяцев. Это большой срок. Я, несмотря на возникшую с первой встречи неприязнь, хотел бы в нескольких словах описать его биографию, которую мы позже узнали.

Среднего роста, худощавый, с развитыми плечами гимнаста, Олег Семенович Егоров закончил десятилетку, отучился два курса в институте, а после начала войны поступил в Саратовское пехотное училище. Красивый, самолюбивый парень закончил его, как и школу, на «отлично». Лучшим из выпускников обещали сразу присвоить «лейтенанта», а с двумя кубиками прямая дорога в командиры рот, которых постоянно не хватало. Но самолюбивому, хорошо подготовленному парню не повезло. Кому-то из опытных, имевших боевой опыт выпускников присвоили «лейтенанта», и ушли они командовать ротами. В отношении молодняка начальник училища сказал примерно так

— Ну, какие из них лейтенанты да командиры? Шесть месяцев бегом по верхушкам, а до войны командиров два года готовили.

Так Олег Егоров попал в стрелковый полк обычным командиром взвода, где никого не интересовало, как старательно он учился и что один из очень немногих имел за плечами десятилетку и даже два курса института. Взвод он принял нервный и сжатый, как пружина.

По существу, Олег оставался еще мальчишкой, не понимая, что звания, должности, успехи в спорте мало что значат. Шла война, более того, тяжелый и крайне неудачный для нас ее период. Удержать катившийся на восток мощный вал немецкого наступления — вот что было главным. Егоров этого тоже пока не понимал, да и реальную обстановку на фронте толком не знал. Мы дали крепко немцам под Москвой, дадим еще! Кроме того, младший лейтенант, прибыв в полк, на одной из посиделок с другими командирами хорошо выпил и похвалился «боевым» эпизодом из своей биографии.

Немцы постоянно пытались уничтожить с воздуха (реже взорвать путем диверсии) железнодорожный мост через Волгу. Это им так и не удалось, охрану наладили крепко. Весной сорок второго курсанты училища, помогая частям НКВД, участвовали в одной из операций по поиску немецких диверсантов. Ничего особенного: прочесывали местность, задерживали подозрительных лиц. Никаких диверсантов в глаза не видели. Но однажды наткнулись на вооруженную группу, которая оказала сопротивление и прорывалась в лес.

Сотрудники НКВД понесли потери, был ранен кто-то из курсантов. Олег Егоров тоже стрелял по убегавшим людям в телогрейках, которых, взяв в плотное кольцо, частично перебили, а некоторых взяли живьем. Кто они были — диверсанты или обычная бандитская группа, расплодившиеся в годы войны, осталось для курсантов неизвестным. Но вернувшихся с операции встречали как героев, объявили благодарность.

Подвыпивший Олег красочно описал «бой», скромно намекнул, что одного из диверсантов уложил он лично. Увлекшись, рассказывал про свист пуль над головой, кое-где невольно завирался. Не замечал, как с усмешкой переглядываются в компании фронтовики, а старший лейтенант Чистяков постукивает мундштуком о стол, намекая разошедшемуся командиру взвода, что пора остановиться.

С тех пор фронтовики батальона Олега Егорова всерьез не принимали, иногда с сочувствием напоминали про опасную учебу в тылу. Прозвище Диверсант надолго прилипло к младшему лейтенанту. Поэтому Егоров так неприязненно воспринял эпизод с убитым немецким танкистом, считая, что его в очередной раз поддевают. Это родило неприязнь ко мне, которая, к сожалению, пройдет не скоро. С сержантами ссориться не решался, им палец в рот не клади, а на рядовых бойцах можно было от души показать настоящий командирский характер.

Пока не пришли новые командиры и достаточное количество пополнения, роту поделили на два взвода. Первым командовал Олег Егоров, вторым, временно, старший сержант Степа Кращенко. Максиму Усову и мне присвоили сержантские звания, оба были распределены, как обстрелянные бойцы, в первый взвод, командирами отделений.

Получили на складе лопаты, пилы, топоры, прочий инструмент и начали рыть две дополнительные большие землянки. Нам бы пришлось туго, но пополнение поступало быстро и сразу включалось в работу. Дней через десять рота уже выглядела нормальным подразделением. Призывники получили разномастное обмундирование, нам тоже заменили форму и обувь. Сапоги достались очень немногим, армия сорок второго года была сплошь обута в ботинки и обмотки. Так что лихие ребята из кинофильмов в новеньких сапогах водились только в штабах, ну и в специальных частях.

Пришли еще два лейтенанта. Один из запаса, второй — из госпиталя. Мне кажется, Чистяков облегченно вздохнул. Самолюбивый выпускник Саратовского училища не внушал ему доверия. И своим заместителем Чистяков назначил лейтенанта Млечика, тоже хлебнувшего Харьковского окружения и пробивавшегося к своим где-то неподалеку от нас.

С младшим лейтенантом Егоровым отношения у нас не складывались. Он болезненно переживал за свой авторитет, знал про дурацкое прозвище Диверсант и считал, что я подрываю его авторитет, распустил отделение, со всеми на «ты». Он не понимал, что все мы зарабатываем свой авторитет прежде всего в бою. Можно любить или не любить человека, но чего он стоит, покажет его поведение на передовой.

Тот трусливый боец, отсидевшийся в сарае, пока мы с одними винтовками бежали на танк, из шкуры лез, чтобы доказать, какой он славный парень. Но и в последних боях он вел себя так же трусливо. «Старики», подвыпив, не забывали напоминать, какая трусливая шкура водится в роте. Фамилия пусть забудется, останется кличка Бяша. Нам с ним придется еще вместе воевать. Молодые тоже сторонились его, и Бяша болтался в одиночестве.

Далеко не все бойцы проявили себя, как Максим Усов или Степа Кращенко. И в атаку, случалось, их подгоняли пинками, но все это забылось, а Бяша струсил в тот момент, когда страх одного мог обернуться смертью всех. Если бы, глядя на него, не кинулись на танк остальные, гнили бы остатки роты в изрешеченном пулями сарае.

Ну а мои отношения с младшим лейтенантом Егоровым? Как Чистяков сказал: «В батальоне всего два Егоровых и никак общий язык не найдут». Наверное, и я не всегда себя правильно вел, считая, что взводный ко мне придирается зря. Ну не мог я изображать из себя начальника и держаться строго официально со своим отделением. За два с лишним месяца столько смертей нагляделся, знал, что скоро всех этих 18-19-летних ребят кинут на передний край, где отсчет их жизней пойдет на дни и недели.

Я проводил с ними занятия, как этого требовал устав, не делал поблажек, когда проводились десятикилометровые марш-броски с полной выкладкой или часами осваивали не менее утомительное ползание по-пластунски. Особенно в дождь или после дождя, когда ребята из последних сил елозили животами по мокрой траве, чернозему и матом обкладывали войну, собачью жизнь, а заодно и меня.

С отделением я ладил, доказывая, что умение ползать многим спасет жизнь (это лучше, чем лобовая атака), а бесконечное рытье окопов — единственная защита от пуль и осколков. Во время перекуров или вечером в свободное время приходилось отвечать на вопросы, которых не рекомендовано касаться. Правда ли, новый немецкий пулемет МГ-42 мощнее наших и имеет скорострельность тысячу двести пуль в минуту? И что по-прежнему очень мало в небе самолетов, зато в избытке хватает «Мессершмиттов» и «Юнкерсов>>, а минометный огонь фрицы ведут с утра до вечера.

Я отвечал, что МГ-42 в теории может выпускать тысячу двести пуль в минуту, но так никто не стреляет. Сгорит ствол. Сказать, что «Дегтярев» уступает немецким пулеметам, означало бы большие неприятности. К сожалению, МГ-42 превосходили по качеству и скорострельности все наши пулеметы. Я знал, что политработники поощряют явное вранье о подвигах наших бойцов. Любители вешать лапшу на уши водились. Один три десятка фрицев перебил, другой два танка гранатами поджег. И в то же время, упорно уходя от правды, политработники начинали ненужное разбирательство по любому доносу, когда командиры говорили о сильных сторонах вермахта. Чтобы не подвести Чистякова, да и себя, я отвечал на вопросы осторожно. Да, авиация фашистов доставляет немало неприятностей, но есть немало способов уйти из-под удара.

У фрицев действительно много минометов, однако наши бойцы придумали хитрое укрытие, «лисью нору», которая спасает человека даже при попадании мины в траншею. И тут же трофейным ножом чертил на земле схему «лисьей норы» — ямы в стене, которые действительно во многих случаях спасали от осколков.

— Правда, что вы из винтовки танк подбили? — спросил как-то меня рыжий парень из Саратова Гриша Маковей.

— Нет. Немецкий танк даже из бронебойного ружья подбить очень не просто. Я уложил механика-водителя, который вылез по нужде, а самое главное сделали бойцы нашей роты. Покойный старшина Горбуль «лимонку» удачно бросил, а товарищ Чистяков и сержант Осин через смотровые щели командира танка застрелили. Но нам эта победа шести человек погибших стоила, а седьмой от раны к вечеру умер.

Посыпались вопросы, и мне поневоле пришлось рассказать ту историю. Все бы ничего, но я упомянул, как немцы, прячась за броней, безнаказанно расстреливали наших бойцов, а мы сидели в сарае-ловушке. История не вышла за пределы взвода, но вызвала неожиданную реакцию младшего лейтенанта Егорова.

Он вызвал меня к Чистякову и высказал все, что думает. О том, что я никудышный командир отделения, заигрываю с подчиненными. Распустил язык и рассказываю идиотскую историю, как фашисты безнаказанно расстреливали убегающих, словно зайцы, красноармейцев.

— А потом этот меткий стрелок ухлопал механика-водителя, который случайно высунулся, и всех спас. В общем, снайпер-герой, а остальные в дерьме. Трусы и беглецы. Хвастун, а еще в сержантах ходит!

От обиды у меня затряслись руки, как в тот раз, когда я целился в механика-водителя. И хуже всего, что молчал командир роты Чистяков. Даже усмехался как-то нехорошо.

— Ладно, товарищ младший лейтенант, не разводи истерику, — наконец сказал он. Я понял, что Чистяков недоволен взводным, но продолжать разговор в моем присутствии не стал. — Иди, Егоров, занимайся с отделением.

Я уходил, с горечью рассуждая, что даже ротный не сказал в мою защиту ни одного слова. Тут, как назло, из взвода сбежали двое новобранцев, в том числе один из моего отделения. Хотя их вскоре задержали (искал весь батальон и комендантская рота), я снова имел неприятный разговор с Егоровым, которого вызывали в особый отдел. Расспрашивали про дезертира и других бойцов, ведутся ли пораженческие разговоры во взводе. Думаю, Егоров что-то наплел про меня, но Чистяков сумел все уладить. Через пару дней он вызвал меня к себе. Присутствовал и Максим Усов, назначенный помощником командира взвода.

— Слушай, Федя, твой рассказ о том, как немцы расстреливали убегавших бойцов, может плохо кончиться.

— Не убегавших, а прорывавшихся к своим, — угрюмо поправил я. — Они все с винтовками шли, чтобы дальше воевать.

— Теперь это уже не имеет значения. Егоров на тебя крепко обозлен, особенно после беседы с особистами. Пока он меня побаивается, но может вытряхнуть весь мусор и тебя крайним сделать. Диверсант в ротные рвется, две вакантные должности в полку имеются. Он один из кандидатов, а тут дезертирство. Сразу двое из его взвода. Очень просто в стрелочники попадешь, да еще пораженческие разговоры припишут.

— Не дураки же они, чтобы всякой ерунде верить, — вскинулся Максим Усов.

— Поверят. Немцы два дня назад Дон форсировали возле Новой Калитвы. Наши отступают, сейчас только виновных подавай. В роте тебе оставаться нельзя. Как смотришь на то, что мы направим тебя на снайперские курсы?

— Гоните из роты?

— Спасаем, много ты лишнего наговорил.

— На хрен мне такое спасение! К ребятам привык, сами же отделением командовать назначили. Показатели не хуже других, а может, и получше.

— Я тебя из роты не гоню. Сержант ты хороший и воевал нормально. Хотел к награде представить, но какая, к черту, награда! На фронте вон что творится. А курсы организованы при нашем корпусе. В случае чего я тебя успею выдернуть. Снайперы в батальоне нужны.

Глава 2.

ВТОРОЙ ВЫСТРЕЛ

И все же, собирая свои немудреные вещички, я больше обижался на Чистякова, чем на самолюбивого взводного. Я просто не представлял обстановку, которая творилась в тот период на южном крыле фронта. Иначе как хаосом ее назвать было трудно. Мы еще не успели прийти в себя от харьковской трагедии, где, по разным данным, потеряли убитыми и взятыми в плен до полумиллиона человек (об этом не сообщалось много лет), а немцы, форсировав Дон, продвигались к Сталинграду. В обстановке нервозности, повального дезертирства (было, и никуда его не вычеркнешь!) Чистяков решил избавить меня от ненужных дрязг. Конечно, он понимал, что переформировка не продлится долго, полк снова скоро уйдет на передовую. Ну а учеба позволит мне какое-то время остаться в тылу.

В приказе предлагалось направлять на трехмесячные курсы снайперов наиболее подготовленных, политически надежных бойцов и сержантов, имеющих хорошие показатели в стрельбе и желательно боевой опыт. Обдумав все, я понял, что это не худший вариант, если только не тормознут особисты. Но характеристики на меня и Григория Маковея, стрелка-спортсмена, готовил лично Чистяков. Взводный Егоров не вмешивался. Он был доволен, что я ухожу из взвода, а у особистов хватало других дел.

В учебном лагере корпуса, расположенного километрах в семи от моего полка, проходили подготовку пулеметчики, бронебойщики, связисты. Снайперский взвод сформировали впервые. Набралось нас человек тридцать пять. Были и фронтовики, и новички, призванные совсем недавно. Всего — три отделения.

Дело начинали новое, материальная база взвода состояла в основном из обычных трехлинеек. Снайперских винтовок имелось не более десятка: «мосинки», две-три самозарядки Токарева и даже трофейная польская винтовка с дорогим ореховым прикладом, явно принадлежавшая офицеру. Имелась также пара винтовок с раздвижным металлическим прицелом, но без оптики. Считалось, что, сдвигая металлические кольца до нужного диаметра, можно обойтись без оптических стекол. К счастью, это странное оружие вскоре убрали. Кому не достались снайперские винтовки, временно пользовались обычными.

Насколько я мог понять за время службы, снайперское дело в Красной Армии широко не внедрялось. Хотя после финской войны о снайперах заговорили. Я сам читал в газете «Красная Звезда» о том, что «кукушки» стрельбой из укрытий наносили «определенный урон» нашим войскам. Но командиры и бойцы быстро научились с ними бороться и уничтожали «кукушек» метким пулеметным и ружейным огнем. Ну, и шли рассуждения о повышенном уровне стрелковой подготовки в пехотных частях, внедрении специальных винтовок с оптическими прицелами.

Статья показалась мне расплывчатой, видно, автор имел слабое представление о снайперах, а термин «специальные винтовки» вызывал усмешку. В 1311-м пехотном полку снайперов я не видел. Возможно, в сорок первом — сорок втором годах было не до того. Зато немецкие снайперы появлялись на любом участке. Это они отучили многих наших командиров расхаживать на переднем крае в фуражках. За фуражками охотились, и вскоре лейтенанты и капитаны стали носить обычные солдатские пилотки. Ну а командиры рангом выше (особенно полковники и генералы) к передовой и близко не подходили. Берег ли себя. Для них и блиндажи рыли очень глубокие, с мощным накатом из рельсов и бревен. Ну, об этом расскажу отдельно. А пока я втягивался в новую жизнь. Рассудив, воспринял назначение как повышение по службе. Да и само слово «снайпер» было окружено ореолом загадочности и особенного положения в армии. Это уже не пехота, а нечто большее. Охотник на фашистских офицеров, наблюдателей, пулеметчиков. Куда интереснее, чем высиживать сутками напролет в траншеях.

Вначале у нас проверили зрение и слух. Из-за слабого слуха (следствие контузии) два человека были отсеяны. Остальных разместили в трех брезентовых палатках. Они казались намного уютнее, чем сырые полутемные землянки, но зато так нагревались на солнце, что часов до девяти вечера находиться в них было просто невозможно. Лишь спустя несколько дней догадались поднять нижние края брезента, получился хоть какой-то сквозняк. Командир взвода, лейтенант Белых Михаил Евдокимович, мне сразу пришелся по душе. Во-первых, тем, что уделил каждому курсанту какое-то время для личной беседы. Расспросил и меня, чем занимался до войны, кто родители. Знал он и о моем удачном выстреле в немецкого танкиста.

— До него не так и далеко было, — заскромничал я. — Метров сто или чуть больше.

— Недалеко, — согласился лейтенант. — На полигоне будем учиться поражать цели за пятьсот-восемьсот метров. Только любое попадание во время боя дается куда труднее, чем стрельбище. По себе, наверное, знаешь?

— Знаю. Мы ведь отход полка прикрывали, стрелять много пришлось. Когда в тебя пулемет бьет, руки трясутся и про прицел забываешь. Потом ничего, успокаиваешься.

— Значит, бывалый боец. Будешь сам учиться и новичков учить.

Как ходила ходуном винтовка, когда целился в немецкого танкиста, рассказывать не стал. От точности выстрела зависела жизнь всей роты (вернее, ее остатков), поэтому так играли нервы. С трудом успокоился, влепил пулю точно в цель. А ведь у меня и до этого удачные попадания были. Поэтому я винтовку на автомат не менял, хотя имелась возможность подобрать ППШ в брошенной траншее.

Когда началась учеба, оказалось, что я, как и другие, не знал самых простых вещей, необходимых для снайпера. Впрочем, профессиональных специалистов на курсах почти не было. Лейтенант Белых раньше возглавлял пулеметный взвод, а готовить снайперов его поставили, как крепкого командира и специалиста по оружию.

Помкомвзвода старший сержант Ангара (фамилия или прозвище?), родом из Сибири, служил в армии с тридцать девятого года, а войну начал под Москвой. Он единственный во взводе обладал опытом стрельбы из снайперской винтовки, имел на счету сколько-то убитых немцев, имел редкую для лета сорок второго года награду, медаль «За отвагу». Говорят, представили к ордену, но в суматохе отступления представление затерялось.

Ангара отлично стрелял из любой винтовки, умел хорошо маскироваться и выбирать место для ведения огня. Как и большинство мальчишек в его сибирской деревне, он учился охоте с детства. Лет с пятнадцати уходил с отцом каждую зиму в тайгу на пушной промысел. Хорошие заработки, непростая, порой опасная жизнь в глухой тайге (отца искалечил перед войной медведь-шатун) сформировали у Ангары решительный, волевой характер. К сожалению, в свои двадцать два года, привыкнув к свободной жизни и хорошим заработкам, он смотрел на большинство людей свысока. Его насмешки звучали порой оскорбительно.

Городских ребят он считал бездельниками. Любимым выражением, когда отчитывал провинившегося даже по пустякам курсанта, было: «Грамотный, да? Много книжек прочитал?» Сам Ангара закончил пять классов и гордился, что настоящую школу прошел в тайге, а затем на фронте. Колхозным парням, не успевшим освоить как надо оружие, он обязательно напоминал: «Это тебе не коровье говно выгребать!» И начинал перечислять в общем-то правильные вещи. Что не надо слишком долго целиться, не дергать спусковой крючок, делать поправку на ветер и т. д.

Подобное отношение восстанавливало против Ангары многих курсантов, особенно фронтовиков. Ведь, несмотря на приказ, направляли на курсы и новобранцев, имевших за плечами лишь сданные нормы ГТО или спортивный разряд по стрельбе. Взяв впервые в руки боевую винтовку, они терялись. Опытных бойцов командиры всегда предпочитали оставлять в своих подразделениях.

Курсанты Ангару недолюбливали, отвечали порой резко (особенно фронтовики), за что расплачивались внеочередными нарядами, чаще всего чистили нужник, убирали территорию. Лейтенант Белых своего помощника поддерживал и, как казалось, о замашках старшего сержанта не знал.

Слово «снайпер» в сорок втором году не было слишком распространенным. Позже, когда на фронте я вдоволь хлебну «снайперской каши», отлежу в медсанбате, госпитале, и лишь тогда пойму, что выбрал профессию далеко не романтичную, весьма далекую от героев Фенимора Купера.

А пока я старательно постигал то, чему меня учили. Понимал, что я все же младший сержант, да и не хотелось подводить ротного Чистякова. Если он обещал снова забрать меня в свою роту, то обещание обязательно выполнит. Но снайперские курсы, если сказать прямо, во многом меня разочаровали. Они были рассчитаны на три месяца, программу утверждало высокое начальство, в том числе комиссар корпуса. Как водится, напихали сюда химзащиту, строевую подготовку, изучение уставов, политзанятия и прочее.

Наверное, все это нужно. Но второстепенные предметы безжалостно пожирали половину учебного времени. Лейтенант Белых и Ангара хорошо понимали, что трехмесячная программа составлена формально. Если скрупулезно следовать всем пунктам, то на главное времени не останется.

Нас уводили на стрельбище или в степь, где мы целыми днями постигали снайперские премудрости. С другими преподавателями как-то договаривались и до минимума сокращали второстепенные предметы. И Белых, и Ангара болели за свое дело и, рискуя, сворачивали даже политзанятия. Убедили не слишком расторопного замполита, что бойцы охотно читают газеты и нужную литературу в свободное время и на перекурах. Поэтому удалось сократить изучение всякого политического чтива, брехливых статей о сказочных подвигах красноармейцев и политработников. Были и подвиги, и отчаянное сопротивление отступающей армии, не давшее фрицам парадным маршем двигаться к Волге и Кавказу. Но уж слишком казенно и с явными натяжками подавался любой материал. Поэтому полезнее было провести лишний час на стрельбище или на тактических занятиях.

Получилось так, что на курсах я проучился шесть недель, но полезного усвоил много. Насчет сдачи нормативов по стрельбе проблем во взводе почти не было, ребята стреляли хорошо. Но лейтенант Белых сразу понял главное, чего нам не хватало. Он сделал упор на тактическую грамоту. Умение маскироваться и правильно выбирать место для ведения огня, вовремя исчезать, пока тебя не забросали минами. Помню, меня удивило, что перед любым выходом «на охоту» необходимо вначале, кроме разведки, оборудовать основную, запасную и ложную позиции. После первого, максимум второго, выстрела независимо от результата, надо срочно менять укрытие. А если уложил фрица, особенно офицера, артиллерийского наблюдателя или пулеметчика, то сразу отползать как можно дальше.

— Немцы без ответа такие вещи не оставляют, — рассказывал лейтенант. — После удачного выстрела ждите хорошего минометного огня. Могут и гаубичных снарядов не пожалеть.

Что еще запомнилось из того периода? Трудно давалось неподвижное нахождение в засаде, когда категорически запрещалось двигаться. Мочились, считай, под себя, повернувшись на бок. Потом приходилось стирать белье и брюки. Если припирало с кишечником, выкручивались, проявляя чудеса изобретательности. Дело, как говорится, житейское, но за лишнюю возню и демаскировку нам снижали баллы и снова отправляли в засаду.

Даже перед долгой «охотой» ограничивали себя, когда пили чай или воду (брали фляжку с собой), а особенно избегали плотной еды. Пять-шесть выходов помогли изучить особенности своего организма. Чтобы не лежать голодными, брали с собой хлеб и кусочки сахара, которые нам специально выдавали. Сахар, считалось, обострял зрение.

Как я упоминал, стрельба по мишеням шла неплохо. Но это было, пока мы осваивали тактику и приемы стрельбы до пятисот метров. Проблемы начались, когда передвинули планку до семисот-восьмисот метров и даже до километра. От «километра» пришлось сразу отказаться, потому что уже на семисотметровой дистанции начались сбои. Это расстояние после нескольких стрельб большинство осилили, зато мишени, поставленные на восемьсот метров, поражали менее половины бойцов взвода.

Кому приходилось стрелять из трехлинейной винтовки, знает, какая у нее сильная отдача. Промазав раз-другой, курсанты начинали нервничать. Нарушалось одно из главных правил стрельбы — не целиться долго, так как напряжение сбивает прицел. Бесцеремонные выкрики и ругань помкомвзвода Ангары добавляли нервозности.

— Что ты трясешься, как девка перед случкой? Тьфу, колхозник!

Крепко доставалось за промахи молодым ребятам, особенно Вене Малышко, пареньку из Пензенской области, с которым мы подружились. Оправдывая фамилию, Веня был небольшого роста, до призыва отлично стрелял из малокалиберки. На курсах успешно выполнял нормы на пятьсот-шестьсот метров, но «восьмисотка» ему не давалась. Ангара грозился списать парня с курсов, но это лишь ухудшало результаты хорошего, старательного парня. Доставалось и мне, хотя я шел в первой десятке взвода.

— Егоров, ты долго еще целиться будешь? Это тебе не танкист, который за сто шагов чесался, да никак поссать не мог.

Не выдержав, крикнул в ответ:

— Не стой над душой! И хватит танкиста вспоминать. Насмотришься на них на фронте, если в тылу не прижухнешь.

— А ну встать!

— Да пошел ты на хрен. Не мешай, у меня еще два патрона осталось. Поговорим, когда отстреляюсь.

Ангара, что называется, закусил удила и отстранил меня за неподчинение. Будь старший сержант подлым по натуре, мог бы навесить на меня срыв боевой подготовки. А это пахло не только нарядами или гауптвахтой, а более серьезными последствиями. Но помкомвзвода, хоть и бесцеремонный, грубый, стукачество презирал и ограничился двумя нарядами.

— Оставляй винтовку и шагом марш в городок

Отстранение от стрельб считалось позорным наказанием. Отстраняли новичков за ротозейство, случайный выстрел, когда все шарахались от шальной пули. Однажды отстранили курсанта, неосторожно уронившего винтовку. Мог разбиться дефицитный оптический прицел. Но я ничего подобного не совершал. Нормально стрелял, вложил две пули из трех в мишень и собирался достреливать обойму.

Вечером в учебном взводе было неспокойно. Ребята сидели в курилке и открыто обсуждали поведение Ангары. Говорили, что оскорбления со стороны старшего сержанта лишь мешают учебе. Ангара, проходя мимо, остановился и попытался утихомирить курсантов своим любимым способом — на глотку. Не получилось. Один из фронтовиков рассудительно заметил, не глядя на Ангару:

— Наш помкомвзвода не иначе от контузии не отойдет. Ему бы в санчасть сходить, к доктору. Ну, чего он опять орет?

Лейтенант Белых постарался сгладить ситуацию, но понял, что дело может дойти до политработников и тогда начнется такая тягомотина, что всем станет тошно. Впервые лейтенант выдал на полную катушку своему заместителю. Ангара кинулся было писать рапорт о переводе в любой уходящий на фронт полк, но вовремя сообразил, что лишь наживет неприятности.

Старший сержант немного приутих. А Белых сумел получить через службу тыла десяток снайперских винтовок с оптикой и примерно столько же оптических прицелов, которые вскоре установили на трехлинейки. До этого весь взвод стрелял из 5-7 снайперских винтовок по очереди. Теперь, когда все получили «свои» винтовки с оптикой, результаты значительно улучшились. Мишени на восьмисотметровой дистанции стали поражать более успешно.

Несмотря на сравнительно малый срок учебы, первоначальную снайперскую подготовку я получил. В память крепко врезались несколько простых наставлений и советов, которые я занес в свою записную книжку. Большинство из них оказались дельными и не раз спасали жизнь на передовой, другие не совсем подходили к конкретной местности, некоторые приемы не приживались. Но все это я говорю о своем личном опыте. Книжка не сохранилась, однако пробыла со мной на фронте два года, и почти все я запомнил наизусть. Попробую эти записи воспроизвести:

Пункт первый. Выбирая место для ведения огня, заранее лично осмотри его, подготовь несколько позиций (основную, запасную, ложную). Определи пути отхода, в том числе на случай внезапного обстрела.

Пункт второй. Наиболее важные цели, которые следует поражать в первую очередь: вражеские снайперы, офицеры, артиллеристские наблюдатели, разведчики, орудийные и пулеметные расчеты.

Пункт третий. Нежелательно выбирать место, которое бросается в глаза: купол церкви, водонапорная башня, отдельно стоящий подбитый танк, одинокое дерево с кустарником у подножия.

Пункт четвертый. Позицию для ведения огня предпочтительно выбирать с учетом хорошего кругозора, на возвышенности. Это позволит поражать наиболее важные цели, держать в поле зрения вражеские траншеи и подходы к ним.

Этот четвертый пункт, как я позже убедился, оказался самым неудачным среди наставлений. Любая возвышенность, откуда просматривались немецкие траншеи и тылы, всегда находилась под особым наблюдением. Оптики у немцев хватало, и наблюдатели засекали там малейшее движение. Окопы против минометного огня зачастую не спасали. Холм или курган были заранее пристреляны минометами. Наблюдатели и снайперы нередко гибли при «дежурных» обстрелах, которые вели не только минометы, но и гаубицы, особенно бризантными снарядами или шрапнелью. Они взрывались в воздухе и буквально дождем осколков поражали все живое.

Пункт пятый, который раздельно, по слогам, со своей обычной назидательностью, произнес старший сержант Ангара, советовал нам выбирать неприметные, «серые места»: заросли бурьяна, изрытое воронками травянистое поле, брошенные перепаханные траншеи, развалины домов.

Пункт шестой. Не забывать, что оптика дает отблеск, а значит, следи за солнцем. В зимнее время цевье и ствол винтовки необходимо обматывать бинтами.

Были и другие полезные советы: не делать лишних движений, не метаться, если тебя ранили, не греться водкой, а лучшая еда, если уходишь надолго, — хлеб, сахар, ну и, конечно, фляжка воды. Сало или тушенка вызывают сильную жажду. От такой еды лучше отказаться.

Лейтенант Белых предупредил, что по прибытии на передовую необходимо сразу наладить контакт с разведчиками, саперами и, конечно, командирами рот, на позиции которых мы будем действовать. Нам всегда помогут, укажут минные поля, дадут необходимую информацию. Насчет саперов и разведчиков — верно. А вот насчет командиров рот… Как с ними поладить, если в ответ на удачный выстрел немцы начинают сыпать мины. На кой черт пехоте такие соседи нужны.

— Мы им не подчиняемся, — заявил Ангара. — Обычно снайперские отделения находятся при штабе полка.

— Из штаба, что ли, по фрицам пулять станешь? — засмеялся Гриша Маковей. — С пехотой дружить надо и не подставлять их под удар. Мы все оттуда.

Маковей работал на военном заводе и ушел добровольцем на фронт. Тоже попал в окружение, чудом ушел из танкового кольца. Мы подружились и обычно держались втроем: Гриша, Веня Малышко и я. Я считался старшим (все же сержант), а Веню Малышко оба опекали. Войны он еще не нюхал.

Маковей рассказывал, что с завода ушел с большим трудом. Токарей не отпускали. Когда увидел на передовой раздавленные гусеницами трупы с выпущенными кишками и сам полдня пролежал в засыпанной землянке, ругал себя, как последнего дурака, в чем признался лишь мне:

— Какого хрена с теплого места убежал? Надоело по тринадцать часов за станком стоять. Занудился! На военном заводе жить можно. На обед гороховый суп с мясными обрезками давали. Пайка хлебная, как на фронте, а токарям еще в ночь крепкий чай полагался, чтобы не заснуть и на вал не накрутиться. Там никого танками не давили, даже бомбежек почти не случалось.

Насчет контакта с пехотой Гриша говорил верно. Ротные командиры и минометчиков гнали, не желая попасть под раздачу за чужие успехи: «Идите, ройте ямы для своих самоваров, куда подальше! А то повадились прятаться за чужими спинами». Надо думать, что и снайперов встретят с такой же радостью. Но Ангара всегда любил за собой оставить последнее слово:

— Ты, рыжий, гляжу, всего боишься! И танков немецких, и ротных лейтенантов. Девок тоже обнимать боялся?

— Зато ты, кучерявый, первый парень на деревне. Куда ни глянь, Ангара — герой!

— Герой, — подтвердил я, поддерживая товарища. — Он же под Москвой воевал. Медаль вон какую блестящую получил.

Сказал я это не просто так. Ангара любил к месту и не к месту напомнить, что он участвовал в декабрьском наступлении сорок первого года, и если бы не сибиряки, неизвестно, как бы все там сложилось. А медаль «За отвагу» чистил мелом, чтобы она все время блестела. Лейтенант приказал прекратить перепалку, а потом спокойно разъяснил, что где бы мы ни числились, а позиции для стрельбы будут на территории пехотной роты, и нам придется считаться с мнением ротных командиров.

— Им бы только в блиндажах сидеть, — опять подал голос Ангара. — Мы фрицев не трогаем, и они нас не трогают!

Те, кто успел повоевать в пехоте, побывали в ситуациях, когда установленные вплотную к траншеям в помощь нам легкие пушки и минометы вызывали на себя шквальный ответный огонь фрицев. Роты несли большие потери. Не хочу, чтобы у кого-то возникло мнение, будто склоки были обычным явлением на курсах. Это не так. Но любая учебная часть, маленькая или большая, состоит из живых людей с их привычками, недостатками. Многие уже потеряли близких, сами хватили лиха на передовой.

Это не могло не накладывать свой отпечаток на поведение курсантов, средний возраст которых составлял 19-20 лет. В целом мы жили дружно. Каждое отделение составляло без преувеличения как бы небольшую семью. Было принято делиться добытой где-то едой или присланными из дома продуктами.

Однажды двое ребят из нашего отделения забрели на консервный завод. Принесли десятилитровую банку яблочного повидла. Отделение прибрало банку, не отходя от кассы. Я съел без хлеба, запивая водой, с килограмм сладкой, не доваренной до конца массы, Желудок, хоть и с трудом, выдержал такую нагрузку, а на повидло я не мог смотреть несколько месяцев, даже когда голодал.

Вообще, питание в августе сильно ухудшилось. Суп и каша стали совсем жидкими, выручали только пайки хлеба. Тем летом всех нас не покидало ощущение голода. Воровали в садах яблоки, груши, сливы. Один из курсантов-пулеметчиков пытался продать украденные ботинки. Его поймали, исключили из комсомола и отправили рядовым в маршевую роту, уходящую на фронт. Повезло, что не попал в штрафную роту. Жесткий приказ Сталина № 0227 от 28 июля 1942 года «Ни шагу назад» тогда только начинал действовать. Под этот приказ попадали не только те, кто находился на фронте, но и провинившиеся куpсанты, тыловики. Начальство торопилось в донесениях отрапортовать о принятии приказа к исполнению.

Наш снайперский взвод этот приказ затронул мало. Кто-то отсидел «на губе» суток пять за самоволку, кого-то пропесочили на комсомольском собрании за лишнюю болтовню. Но некоторые бойцы в дивизии попали под раздачу крепко. Общий настрой (особенно среди бойцов в возрасте) оставался летом сорок второго подавленный. Те, кто чудом вырвался из Харьковского котла, в который попали войска маршала Тимошенко, теряли веру в командиров. Дальнейшее наступление немцев усиливало растерянность и страх, дезертиров в тот период хватало с избытком.

Некоторые исчезали с концами, другие, побродив по окрестным селам и понимая, что не спрятаться, возвращались. Их первое время отправляли без особого шума на фронт, затем в формируемые штрафные роты. Два дезертира из минометной роты убежали с оружием, совершили несколько грабежей, отбирая у крестьян продукты и одежду. Их расстреляли по приговору военного суда в присутствии представителей рот и батальонов. Я избежал этого зрелища, а Веня Малышко, потрясенный, рассказывал:

— Обоих лицом к яме поставили. Босые, без ремней, пилоток. И четверо исполнителей с винтовками. Залп треснул, они как сломанные куклы свалились. Прямо там, где стояли, на краю ямы-могилы. А старшина их ногой спихнул и два раза из нагана пальнул. Понимаешь, Федя? Как сломанные куклы! Я считаю…

— Венька, успокойся! — крикнул я.

Мой товарищ находился на грани истерики. Я увел Веню в сторону, мы покурили. Он спросил:

— Федя, правда, что во время атаки две трети людей в ротах гибнут?

— Нет. Погибает, конечно, меньше. Если раненых считать, то случается, половина роты выбывает. Только ты про это не думай. Нам в атаки ходить не придется. Мы же снайперы.

Я кривил душой. На фронте творилось что-то непонятное. Все чаще звучало слово «Сталинград». Однажды ко мне пришли Степа Кращенко и Максим Усов. Поговорили о том о сем. Затем Максим спросил:

— Ты в роту хочешь вернуться?

— Хочу, конечно.

— Тебе сколько еще учиться?

— Начать и кончить, — засмеялся я. — Полтора месяца. Даже немного побольше.

— Нас отправляют со дня на день. Если согласен, Чистяков подготовит письмо на имя командира учебного полка. В штабе у него неплохие связи, должно сработать. Ну, чего молчишь?

Новость оказалась неожиданной, но я без колебаний согласился. От передовой не уйдешь, а воевать в незнакомом подразделении не хотелось. В стороне топтался Веня Малышко. Он что-то почуял, но подойти не решался, догадывался о причинах. Ведь из учебных рот и батальонов уже вовсю направляли на фронт курсантов, имеющих боевой опыт. Учебную программу сжимали до предела.

— Можно, я с Малышко поговорю? Снайперы парами работают, а он мой напарник.

Веня Малышко был из тех бойцов, которые держатся обособленно и робко. Он привык ко мне и Грише Маковею, сторонился остальных. Ангару просто ненавидел за постоянные насмешки и кличку Колхозник. Веня ушел в армию добровольцем в семнадцать лет и на курсах, несмотря на старательность, результаты показывал весьма средние. Ничего, доучится на фронте.

Дальше все завертелось колесом. Через два дня нас с Малышко вызвал лейтенант Белых и показал запрос командира моего 1311-го стрелкового полка с просьбой о направлении курсантов Егорова и Малышко в этот полк в связи с выполнением специального задания.

— Ну, куда ты спешишь? — вздохнул Белых. — И мальчишку за собой тащишь. У тебя образование, опыт, я тебя планировал на должность помкомвзвода.

Я пожал плечами и не нашел ничего лучшего, как извиниться.

— За что извиняться? Из тыла на фронт идешь. А ты, Венька? Тебе до восемнадцати лет на курсах еще месяца два держаться можно.

Малышко ничего не ответил, только сопел. Молчание затягивалось. Лейтенант махнул рукой и сказал, чтобы мы собирались.

— Как насчет оружия? — спросил я.

— Пойдете в полк со своими снайперскими винтовками.

У меня была самозарядка СВТ, у Вени Малышко — обычная винтовка Мосина. Мы к ним привыкли, неплохо пристреляли, изучили особенности оптических прицелов ПУ-3,5 (приближенные три с половиной кратности). Нам выдали сапоги и новые, яркие, как майская трава, маскхалаты. Конечно, они будут выделяться на фоне выгоревшей за лето травы, но старые маскхалаты мы изодрали во время учебы.

— Ничего, — сказал старшина. — Постираете разок-другой да на солнце хорошо посушите. Краска быстро поблекнет.

Несмотря на острый недостаток обмундирования, получили все новое: гимнастерки, брюки, белье, даже бушлаты. Так полагалось при отправке на фронт. Не знаю, как в других подразделениях, а на снайперских курсах этого правила придерживались строго.

Уже начали прощаться с ребятами, когда лейтенант Белых сказал, чтобы мы пока оставались на месте. Оказалось, что на фронт уходит вся наша дивизия и приказано сформировать для каждого пехотного полка отделение снайперов. Срочно экипировали еще несколько человек. В 1311-й полк направляли отделение из шести снайперов. Неожиданностью стало назначение Ангары командиром нашего отделения.

— Думали, я вас просто так отпущу, — пытался шутить Ангара, но мы не хотели вступать с ним в разговор.

Его высокомерие не могли простить долго. Кстати, на фронт он ушел не совсем добровольно. Хотя, к его чести, следует отметить, что Ангара не цеплялся за связи и не делал попыток остаться в тылу. Взводному Белых просто надоели конфликты, возникавшие у Ангары с курсантами, и его завышенное самомнение. Рассуждал лейтенант примерно так: «Шагай, приятель, на передовую. Учебная рота тебе на пользу не идет. Мы уж как-нибудь без тебя обойдемся, замена есть».

Ангара, в отличие от нас, уходил на фронт с некоторым чувством обиды. Слишком был уверен в своей незаменимости, а его, даже не вызывая на беседу, просто включили в приказ. Лейтенант Белых уже сам многому научился и не любил пустых разговоров.

Глава 3.

ОБОРОНА ПОД КРУЧАМИ ДОНА

Вот уже неделю как, сменив потрепанную в летних боях дивизию, мы занимаем оборону по левому берегу Дона, примерно километрах в трехстах северо-западнее Сталинграда. Когда поднимали по тревоге дивизию и, не доучив, направили в распоряжение штаба курсантов-снайперов, все считали, что идем в Сталинград.

Однако полки и отдельные подразделения дивизии, растянувшись длинной полосой, зарывались в землю и песок, укрепляя линию обороны с целью удержать врага и не дать переправиться через Дон. О реальной обстановке в Сталинграде, вокруг которого развернулось огромное сражение, мы знали мало. В газетах, как обычно, публиковали бодрые статьи, приводили цифры немецких потерь и всякие лозунги. Мы знали лишь то, что город сильно бомбили и ожесточенные бои идут на окраинах.

На высоком правом берегу с кручами и холмами засели итальянцы из 8-й экспедиционной армии, где-то левее — румыны. Фрицы доверили своим союзникам фланги, надеясь, что они сумеют удержать высоты, с которых наш низкий берег просматривался на десятки километров. Мы были у итальянцев как на ладони: песчаная полоса у берега, широкие открытые поляны. Однако нас защищал густой пойменный лес. Хоть и не сплошной, но целые рощи дубов, вязов, тополей служили неплохим укрытием. На берегу многочисленных заливов росли огромные ветлы, ивы, корявый, очень твердый карагач, о который тупились топоры и пилы. Среди деревьев мы рыли траншеи, оборудовали землянки, в глубине располагались артиллерийские позиции.

Днем берег с нашей стороны вымирал. Запрещалась бесцельная ходьба по лесу, большинство работ проводилось ночами. Проселочные дороги и места, где могла располагаться артиллерия, давно пристреляны. Если кто и рисковал двигаться днем, это посыльные мотоциклисты или конники из казачьих частей, которые знали все ложбины и рощицы, где можно проскользнуть по срочным делам. Но и для них это было далеко не безопасно.

На наших глазах накрыло с третьего-четвертого снаряда мотоциклиста-одиночку, мчавшегося километрах в полутора от берега. Взрыв подбросил мотоцикл, и тот развалился на куски, разбрасывая по сторонам колеса и мелкие железяки. Курьер так и остался лежать возле догоравшего остова. Его пытались вытащить, но точный огонь с высот не дал приблизиться к погибшему до темноты.

В наше отделение из шести человек (три снайперских пары) попал также мой друг Гриша Маковей с напарником из молодых, Васей Колобовым. Фамилию еще одного человека в отделении, напарника Ангары, я не запомнил. Старший сержант первое время пытался по привычке командовать, но получилось, что его основные обязанности свелись к ведению документации.

За время моей учебы сменили командира полка. Подполковник в кителе с двумя орденами, в ослепительно начищенных сапогах с любопытством оглядел наше отделение. Никаких вопросов с его стороны не последовало. Он коротко сообщил:

— В штабе и так людей больше, чем надо, толчется. Распределитесь по парам, как раз одна пара на батальон. Там станете на довольствие. Старший ведет снайперские карточки и регулярно докладывает о ваших снайперских трудах помощнику начштаба по разведке.

Он кивнул на капитана, стоявшего рядом с ним, и важно удалился в свой блиндаж. Действительно, в штабе, за пять километров от передовой, нам делать было нечего. Молодой подполковник высоко ценил свою безопасность. Глубокий блиндаж на склоне лесистой балки располагался, на мой взгляд, далековато от реки. Комполка не стремился лично наблюдать за положением дел на передовой. Впрочем, это было не мое дело.

Помощник начальника штаба по разведке капитан Ясковец долго втолковывал, что от нас ждут. Оказывается, ждали многого. Наблюдение за передним краем, прикрытие разведчиков, которые переправляются через Дон за языками, уничтожение вражеских наблюдателей, офицеров.

— Главное, не давать итальянцам наглеть. Повадились торчать на верхушках холмов со своей оптикой. Километров на десять в тылу все видят. Обещаю за первых двух снятых наблюдателей представить любого из вас к медали.

— Остальных гадов тоже можно отстреливать? — спросил Ангара. — Или только наблюдателей и офицеров?

Капитан немного подумал, помолчал, затем не спеша закурил «беломорину» и передал пачку по кругу:

— Курите. «Беломор» ростовский… а врагов бейте всех подряд.

Противореча себе, сказал, что до особого распоряжения стрельбу не открывать, а внимательно изучить вражеские позиции.

— Сколько же их изучать? — засмеялся Ангара. — Неделю, месяц…

— Я дополнительно дам указание.

Помощник начальника штаба полка, он же начальник разведки, произвел на меня двойственное впечатление. Подкупало, что человек повоевал, имеет нашивку за ранение, держится с нами просто. С другой стороны, в нем не чувствовалось той рассудительности и глубины суждений, которые должны быть свойственны командиру его ранга. Он прибыл на позицию за неделю раньше, вместе с разведкой, саперами и одним из батальонов. Но ничего интересного о вражеских частях, оседлавших донские кручи, не сообщил. Значит, в обстановке еще толком не разобрался. Впрочем, если по примеру командира полка он оборудовал аппарат управления разведкой за пять километров от передовой, то вникать в положение дел ему придется долго.

Мы тогда еще не знали, что капитан, не просчитывая последствий, буквально сразу направил одну за другой две группы разведчиков и саперов на правый берег. Хотел с ходу захватить языка и по прибытии остальных батальонов доложить командиру полка точные сведения о противостоящих нам частях.

Разведгруппы подготовил неплохо, даже привез за полста километров три легкие лодки. Но не учел многого, а главное, поторопился. Обе попытки закончились хуже некуда. Первая группа, попав в мощное течение под обрывом правого берега, отчаянно выгребала к нужному месту. Итальянцы услышали шлепки весел, осветили все ракетами и перебили разведчиков из пулемета. Вторая вылазка закончилась, едва начавшись. Лодку высветили ракетами рядом с нашим берегом, а затем ударили из легких орудий и минометов. Из пяти человек выплыли лишь двое.

Но об этом мы узнаем позже, а пока я слушал капитана и даже обратился к нему с просьбой направить меня с напарником в третий батальон, ближе к своей родной восьмой роте. Ясковец кивнул, потом запоздало спросил Ангару, не возражает ли тот.

— Никак нет, товарищ капитан. Егоров раньше служил в восьмой роте. Среди своих воевать веселее. Да и всякие проблемы легче решать.

Потом состоялась беседа с комбатом, который выделил нам с Малышко место в землянке связистов. Он заявил, что подчиняться мы будем лично ему, но постоянно лезть в наши дела не собирается. Комбат Ефимцев тоже носил капитанскую «шпалу», однако орденов еще не заслужил, а имел лишь медали «20 лет РККА» и «За боевые заслуги». В сорок втором году даже такой скромный набор наград считался достаточно высоким.

Связисты, особенно кто постарше, хоть и приняли нас нормально, но, не скрывая, с досадой переговаривались о том, что в батальоне появилась новая зубная боль.

— Вы там стреляйте поменьше, — сказал командир отделения. — Лучше наблюдайте.

Если штаб батальона располагался метрах в шестистах от берега, то моя родная восьмая рота рыла траншеи и землянки в излохмаченной снарядами и минами дубовой роще, рядом с Доном. Я сходил к ним один, без напарника. Обнялись со Степой Кращенко и Максимом Усовым, будто год не виделись. Представился ротному Чистякову, сообщил, что территория моей будущей «охоты» — третий батальон.

— Ты днем поменьше шастай, — предупредил ротный. — Это хорошо, что у нас теперь снайперское прикрытие, но место, сам видишь какое. Берег просматривается с круч, и обстрелы постоянные.

Словно подтверждая его слова, зашелестели мины, ударил один, второй взрыв. Мы нырнули в траншею, а мины продолжали сыпаться, взрываясь на земле, среди веток деревьев, врезались в дубовые стволы. Сверху сыпались земляные комья, обломки ветвей, осколки. Ну вот я снова на войне.

На третий день нашего пребывания в батальоне приходил Ангара, расспросил обстановку. Разговор шел на равных, без подколок и командирских указаний. Первые дни проходили сумбурно, привыкали к новому месту, хватались то за одно, то за другое. Батальоны растянулись по фронту километра на полтора-два каждый. Если учесть извилистую береговую полосу, заливы, ерики, камышовые болотца, то цифру можно увеличить в два раза.

Главной задачей полка было не допустить переправы немцев или итальянцев на левый берег и захвата плацдарма. В условиях тяжелых боев в Сталинграде это означало бы, выражаясь военным языком, «резкое осложнение оперативной обстановки». Итальянцы уже делали попытку форсировать Дон. Об этом напоминали два расклеванных до костей трупа, лежавших на песчаной косе. Там же торчал обгоревший остов вездехода-амфибии. Дивизия, занимавшая оборону до нас, отбила несколько попыток, но понесла большие потери.

На дощатых пирамидках, установленных на братских могилах, не указывалось количество погибших бойцов и командиров, но, судя по всему, в землю легли сотни людей. Да и наш полк за первую неделю сразу потери понес немалые.

Все мы знали, что южнее, между станицей Еланской и городом Серафимович, в конце августа наши части внезапным ударом захватили плацдарм на правом берегу. Чтобы предотвратить подобное, итальянцами обстреливались наиболее густые участки леса, балки, ерики. Кроме мин, в нашу сторону летели снаряды многочисленных пушек среднего калибра и 105-миллиметровых гаубиц. Гаубицы нередко вели огонь бризантными снарядами, взрывающимися в полусотне метров над землей. Осколки срезали кроны деревьев, доставали бойцов даже на дне траншей.

Тяжелой артиллерии у итальянцев насчитывалось немного, но раза три в неделю они обязательно пускали в ход установленные где-то за холмами шестидюймовые гаубицы. Огонь их был неточен, но «чемоданы» весили полцентнера. Если находили цель, то не спасали ни узкие глубокие щели, ни блиндажи с тройным накатом бревен и метровым слоем земли. Впрочем, блиндажей было мало — в основном легкие землянки, спрятанные ближе к толстым дубовым стволам.

За несколько недель девятая рота потеряла человек двадцать пять убитыми и ранеными, а на батарее повредило близкими попаданиями две пушки. В роте Чистякова тоже похоронили двух или трех бойцов, еще несколько контуженных и раненых отвезли в санбат.

Мы с Ваней Малышко обычно выползали на выбранные позиции перед рассветом и находились там до темноты. Хотя дни в сентябре стали не такими длинными, но лежать приходилось по 13-14 часов. На следующий день имели право отдыхать. Уставали сильно, никогда не думал, что дни могут тянуться так долго. Лежали, почти не шевелясь, на берегу, среди кустарника. Только там имелась возможность хорошо разглядеть позиции итальянцев. Вскоре мы уже знали, где находятся пулеметные гнезда, окопы артиллерийских наблюдателей.

По узким тропинкам среди деревьев спускались за водой к Дону на рассвете итальянские солдаты с канистрами или большими флягами для воды. Форма была серо-голубого цвета, кепи-пилотки (реже каски), странные брюки с напуском ниже колен, чулки-носки и башмаки с шипованными подошвами. Здесь они находились как на ладони, расстояние составляло метров триста. Слышались голоса, кто-то даже купался или ловил глушеную рыбу, которую несло течением вдоль обрывистого правого берега.

За вершинами холмов наблюдать было трудно. Приходилось постоянно задирать голову, а за неимением биноклей временно снимали с винтовок оптические прицелы. Из-за этого каждые два-три дня винтовки приходилось пристреливать, уходя подальше от берега. Думаю, что свой боевой счет я мог бы открыть в первые же дни. Трое итальянцев задержались на берегу. Ярко освещенные восходящим солнцем, они представляли отличную мишень. Следуя приказу, я не стрелял. Лишь по очереди поймал в перекрестье прицела их лица и дал возможность безнаказанно уйти всем троим.

Спустя несколько дней меня вызвал комбат Ефимцев. Перед этим случился сильный обстрел, один из гаубичных снарядов взорвался рядом с его блиндажом. Погибли командир взвода, двое бойцов, а человек пять получили сильные контузии и переломы костей. Ефимцеву было под сорок, и он иногда называл меня «сынок». Я знал, что взводный являлся его земляком. Хороший парень, которого прочили на должность командира роты, воевавший в полку с весны. Ефимцев, хорошо выпивший, обнял меня за плечи и неожиданно сказал:

— Грамотный ты парень, а все в младших сержантах ходишь. Цепляй третий угольник.

Я знал, что повышать в звании до «сержанта» имело право полковое начальство, но Ефимцев приказал принести медные треугольники и сам лично нацепил на петлицы.

— Со штабом я решу, — отмахнулся он от моих возражений. — Ты знаешь, где эти уроды-макаронники сидят, ну эти гаубичные корректировщики.

К тому времени я изучил артиллерийские посты 75-миллиметровых пушек, минометов и гаубиц. Они начинали суетиться, вертеть оптику, высовываться, наблюдая за разрывами своих снарядов или мин. Наши артиллеристы отвечали скупо. Я знал, что они испытывают недостаток в боеприпасах и берегут их на случай вражеского наступления.

— Сынок, расшлепай этих наблюдателей, которые гаубицы наводят. Сможешь?

— Смогу. Только открывать огонь команды от начальника разведки не поступало.

— Он, видать, про вас забыл. Считай, что поступила. А в штаб полка я сегодня позвоню.

Мне надоело впустую глазеть на итальянцев, и приказ комбата пришелся по душе. Правда, ни мне, ни Малышко еще не приходилось стрелять снизу вверх через широкую водную преграду. Все это меняло обычную траекторию полета пуль, и не был уверен, что попаду в цель. Но с чего-то надо начинать.

— Попробую, — ответил я.

— Не пробуй, а уничтожь гадов, — потребовал комбат. — Завтра доложишь.

Отправляясь на свою снайперскую охоту, я начинал, по существу, службу заново. Лишь в теории знал нехитрый набор правил, а тренировался в стрельбе лишь на полигоне. Место, откуда буду стрелять по гаубичным корректировщикам, выбрал заранее. К сожалению, укрыться прямо напротив их окопа не имелось возможности. Стрелять из кустов вверх показалось очень несподручно.

— Мне что делать? — спрашивал Веня Малышко.

— Наблюдать за правым берегом.

— И все?

— Все. Ну, поможешь вытащить меня, если ранят.

Я погрузился в свои мысли, обсуждать дальнейшие действия не хотелось. Занял позицию на берегу ерика, за раздвоенной старой ветлой, толщиной не меньше метра. Веня пристроился шагах в десяти за другим деревом в неглубоком окопчике.

Медленно светало. На Дону вовсю плескалась рыба. Рассвет — самое активное время для рыбалки, но берега реки оставались пустынными. На многие десятки километров по Дону проходила линия фронта. Разглядеть меня за ветлой было трудно, хотя маскировались мы так себе, слабенько. Тогда не было принято обвешивать себя травой, заматывать винтовку на стволе камуфляжными тряпками. На голове я носил обычную пилотку, только без звездочки.

Итальянские наблюдатели уже сидели на своих местах. Ближе ко мне находились минометчики, до окопа гаубичных наблюдателей-корректировщиков было метров четыреста пятьдесят. Расстояние не такое уж большое, но я мог разглядеть лишь головы и плечи. Дежурил, видимо, офицер и рядовой солдат. Офицер носил шапочку-пилотку, рядовой — каску, обтянутую камуфляжной сеткой. Я поставил прицел на пятьсот метров и с полчаса выжидал, пока офицер, скорее всего лейтенант, высунется повыше. Ведь случалось, что итальянцы и на бруствер взбирались, то ли показывая свою смелость, то ли будучи уверены, что русские «иваны», загнанные в лес и глубокие траншеи постоянным артиллерийским огнем, стрелять не станут.

Парочка попалась очень дисциплинированная. На бруствер не лезла, а порой надолго исчезала из виду, блестели лишь стекла стереотрубы. И все же я дождался нужного момента, когда лейтенант поднялся повыше, потянулся, развел в стороны руки, разминая мышцы. В этот момент я нажал на спуск Пуля подняла фонтанчик земли чуть левее и метра на полтора ниже цели.

Артиллерист ничего не понял, звук выстрела летит в два раза медленнее, чем пуля. Завысив прицел, выстрелил снова. На этот раз пуля ударила в бруствер, и лейтенант исчез. Случилось то, чего я опасался. Мне следовало под любым предлогом добиться разрешения на пристрелку. Я не рассчитал правильно влияние водной преграды и траекторию полета пули вверх под углом двадцать с лишним градусов.

Досада, растерянность толкнули на необдуманный шаг. Я минут пять продолжал лежать на прежнем месте. На кручах поднялась суета, высовывались любопытные. Я поймал на мушку солдата в куртке, застывшего на тропинке, и выстрелил в него. Он свалился на подломленных ногах, как тот танкист, дернулся и замер, откинув в сторону руку с растопыренными пальцами. Я все это хорошо разглядел в оптический прицел. Зачехляя его, позвал Веню:

— Уходим!

Когда, пригибаясь, покидали место засады, там уже рвались первые мины. Срок от первого и до третьего выстрела оказался слишком велик, и вспышку засекай. Задержись мы еще на минуту, наверняка бы угодили под раздачу. Восьмидесятимиллиметровые мины рвались пачками и поодиночке. Мы были уже далеко, но итальянцы огонь не прекращали.

К минометам присоединились полевые орудия, а затем и гаубицы.

Лейтенант (а может, капитан?) непременно хотел отомстить за пули, выпущенные в него. Тяжелые гаубичные снаряды ухали, перекрывая остальные звуки, вырывая с корнем молодые деревья, порой ломая старые.

Мы спрятались в узкой отсечной траншее восьмой роты, где уже сидели с десяток красноармейцев и Максим Усов. У меня тряслись руки, я с трудом свернул самокрутку, потянулся к Максиму прикурить. Упавший сверху комок рыхлой земли больно ударил по руке, порвал самокрутку. Когда, свернув вторую, прикурил, сразу две мины взорвались метрах в десяти от нас. Молодняк распластался на дне траншеи. Максим сочувственно спросил:

— Успели, значит, выбраться? На вашем месте страсть что творится. Лупят без передышки. Хорошо хоть от роты подальше отошел.

Про убитого итальянца он ничего не сказал. Видел, что стрелял я в наблюдателей, но не попал. Пересидели обстрел, который длился с перерывами часа полтора, выслушали подковырку своего однофамильца, взводного Егорова, и отправились с Малышко в штаб батальона. Ефимцев, озабоченный своими проблемами, кивнул. Выговаривать за промах не стал. Ничего, в другой раз наблюдателей достанете. Даже похвалил за убитого итальянца:

— Так и надо! Пусть знают, что для каждого приготовлена пуля.

Веня наладился было поспать, все же встали в четыре часа утра. Но я, не чувствуя от досады усталости, повел напарника в степь. Отшагав километра три, устроились в укромном месте, и я сделал несколько выстрелов по самодельной мишени на расстоянии 450 и 500 метров. Почти все пули улеглись в круг сантиметров сорок в диаметре. Все ясно, надо делать поправку с учетом водной поверхности и то, что цель находится на высоте. Дельную мысль подсказал Веня:

— Я у пулеметчиков книжечку-инструкцию видел. Там таблица специальная есть по стрельбе через речки, в горах и прочее.

— Надо глянуть.

Безотказная до этого, хорошо смазанная самозарядка дала пару сбоев. Стреляные гильзы зажимало затвором. Они торчали, как окурки, очередной патрон не подавался. Здесь же разобрал СВТ. Так и есть! Внутрь попал песок, мелкие комочки земли, даже трава. Засорило взрывной волной, а может, черпанул, пока взад-вперед бегали да ползали. Понял, что для самозарядной винтовки надо шить чехол, иначе механизмы будут подводить.

Вечером Ангара собрал все отделение. Подробно разбирал мои действия. Поспорили, вычерчивая траектории полета пуль (всем придется стрелять через реку снизу вверх), поздравили меня с открытием счета. Итальянцы тоже не остались в долгу. После дневного артобстрела в батальоне погибли три бойца, а человек пять получили ранения. Счет не в нашу пользу. Зато начиная со следующего дня нам дали официальное разрешение вести огонь.

Это было связано с резким ухудшением обстановки в Сталинграде. По слухам, немцы взяли центральную часть города, тесня наши части к Волге. Через пару-тройку дней начала работать и артиллерия дивизии. Приказ, прочитанный нам, гласил, что каждый боец обязан действовать активно и бесстрашно. Сталинград немцам не сдадут никогда, но мы должны наносить непрерывные и эффективные удары, чтобы помочь защитникам города.

С памятью, к моим преклонным годам, происходят порой неожиданные вещи. Я помню, как вчера, не то что дни, а даже мельчайшие эпизоды войны. Я отлично запомнил тот день, когда охотился на артиллерийских наблюдателей, тело убитого итальянца, лежавшее на тропинке, ведущей от Дона к траншеям. Но, встречаясь с немногими бывшими однополчанами, выяснилось, что память все же меня нередко подводит. Начиная еще в девяностых годах писать воспоминания, я добросовестно изложил, как через пару дней я все же уложил гаубичного наблюдателя-офицера, а затем утопил лодку с итальянскими разведчиками, за что получил из рук командира полка свою первую награду, медаль «За отвагу».

— Нет, Федор, все происходило не так, — поправлял меня бывший напарник Веня Малышко. — Нам первые медали лишь в феврале сорок третьего вручали, а с разведчиками дело обстояло по-другому.

Артиллерия, установленная в лесу, рядом с рекой (в основном легкие «сорокапятки»), молчала. Для этих батарей открывать огонь было равносильно самоубийству. Их бы мгновенно засекли и уничтожили с высот. Неплохо давали прикурить минометчики, 82-миллиметровые «самовары» переносили с места на место, итальянцам их было трудно обнаружить.

Я помню, как одна из мин ударила в хранилище боеприпасов. Ахнуло крепко, взрыв на высоте взметнул в небо черный столб дыма. Обломки досок, сплющенные снарядные гильзы и осколки, падали в воду, отчетливо слышались крики.

С наблюдателями гаубичных батарей мне рассчитаться не удалось. Вместе с Малышко мы дежурили несколько дней, но тот окоп оставался пустым. Куда они переместились, я не смог определить. Уже вовсю шла стрельба с обоих берегов, итальянцы высовывались очень осторожно. Все же в последующие дни я сумел уложить трех солдат или сержантов. Открыл счет и Веня Малышко.

В один из вечеров меня позвал к себе в землянку командир роты Чистяков. Там же сидели взводные Млечик Егоров, старшина, помкомвзвода Максим Усов. Отмечали какое-то событие или просто собрались расслабиться — не помню. Чистяков усадил меня рядом с собой, налил в кружку разбавленного спирта. Я поглядел на стол и невольно сглотнул слюну. Дымилась картошка в мундире, крупными пластинками нарезали сало, стояли открытые банки с тушенкой.

Дело в том, что наше питание в батальоне толком организовано не было. В дни, когда мы находились в засаде, кашу и хлеб для нас получали связисты. Воспринимая снайперов как приживальцев, сильно потеснивших их в землянке, они особенно не старались. Каша нам доставалась холодная, почти без мяса, хлеб, положенный на нары, к нашему возвращению черствел. А здесь такой ужин! Вспоминали выход из окружения, особенно тот эпизод с танком Т-1. Чистяков откровенно признавался, что вначале не видел выхода и в такой гиблой ситуации оказался впервые. Повезло, что Т-1 переместился ближе, а фрицы расслабились.

— Молодцы у меня ребята! — стукнул по столу кулаком подвыпивший ротный. — Со штыками на танк кинулись. И позже, в боях неплохо себя показали.

Зашел разговор о наших снайперских делах. Чистяков сказал, что им очень мешает дзот с крупнокалиберным пулеметом напротив восьмой роты. В амбразуру можно попасть только прямым орудийным выстрелом, мины летят сверху вниз и тоже погасить дзот не могут.

— Я бронебойщикам команду дал. Но с их кочергой не замаскируешься. Стрельнули раза три, расчет засекли, мины полетели. Ружье пополам, первого номера убили, второй с простреленной рукой приполз. Ну, что, Федор, заткнешь им глотку?

Хотя я изрядно выпил, но соображал нормально. Объяснил Чистякову, что попробовать можем. Но будет ли толк? Снимем мы пулеметчика, его тут же заменят.

— Ты и второго прихлопнешь! — настаивал ротный. — Или попробуй спалить их нору. Зажигательные пули у тебя есть?

— Найду, конечно.

— Займись тогда дзотом. Уважь меня, как бывшего командира.

Помню, что вернулся в батальон поздно. С подарком для Вени Малышко (кусок сала и несколько вареных картошек) и новостью, что с завтрашнего дня будем охотиться на пулеметчиков из дзота. Веня с аппетитом ел сало с картошкой и согласно кивал головой. Я знал, такие защищенные пулеметные точки, как больной зуб во рту, для ребят в передовых траншеях. Не знал только одного, чем такая охота может закончиться.

Кроме обычных патронов, у меня имелся запас бронебойных, трассирующих и бронебойно-зажигательных. По словам Ангары, особенно эффективными являлись патроны с бронебойно-зажигательными пулями (черная верхушка с красной каймой), которые применялись в авиации. Такие патроны были дефицитом. Штук пять я отсчитал напарнику и десяток оставил себе.

Уже с утра мы наблюдали за дзотом. Бревенчатое сооружение хорошо защищал толстый слой земли. Действительно, уничтожить его можно было либо тяжелым фугасным снарядом, либо точными выстрелами трехдюймовой «полковушки». Но об орудиях речи не шло. То, что бревна загорятся от наших пуль, я очень сомневался.

Крупнокалиберный пулемет довольно интенсивно посылал длинные и короткие очереди в сторону траншей восьмой роты. Какие-то цели они могли разглядеть сквозь прореженные артобстрелом кроны деревьев. Я едва удержался от соблазна сразу открыть огонь. Расстояние до дзота составляло метров четыреста, я видел иногда лица пулеметчиков и был уверен, что не промахнусь.

Удерживало от немедленных действий то, что у нас были слабые укрытия, да и солнце вскоре перевалило на запад, и мы оказались на освещенной стороне. Дождались темноты, оборудовали позицию чуть правее, там, где деревья росли гуще. Вместе с Малышко вырыли два окопа. Песчаная трава поддавалась легко, хотя мешали многочисленные корни. Но они же и скрепляли почву.

Устали так, что в штаб батальона не пошли. Остались в роте Чистякова, где нас хорошо накормили и налили по сто граммов. Никто вопросов не задавал, видели, что мы готовились. Уже засыпая, я попросил дежурного:

— Позвони связистам. Скажи, что мы в роте.

— Сейчас позвоню. Если спросят, когда вернетесь, что сказать?

— Завтра вечером.

Слишком самоуверенный для войны ответ. Но в девятнадцать лет все мы кажемся себе бессмертными. А нам на следующий день пришлось действительно туго.

Утро выдалось солнечным. Амбразура, замаскированная ветками, выделялась хорошо освещенным узким прямоугольником. Я дождался, когда пулемет дал несколько очередей, и выстрелил. Попал с первого раза. Пулемет замолк, не закончив привычную для него очередь в 7-8 выстрелов. Молчал с минуту, затем, видимо, сменили раненого или убитого первого номера. Сменщик ударил с испугу и злости одной и другой длинными очередями. Но меня он пока не видел.

После моего второго выстрела пулемет замолк, а ствол слегка задрался вверх. Я дал знак Вене Малышко и выпустил по амбразуре пять пуль подряд. Малышко тоже успел выстрелить раза два. Все, уходим! Вернее, уползаем. Но скрыться нам не дали. Мы успели заползти в старый окоп за осиной и сжались в комок Вокруг сыпались мины, с правого берега неслись трассы пулеметных и даже автоматных очередей. «Наш», крупнокалиберный, пока молчал, но поджечь дзот мы не смогли.

Позже я понял, что было величайшей глупостью делать девять выстрелов подряд с одной позиции. Нас засекли и догадывались, в какую сторону мы уползаем. Минометы смолкли, беспорядочный навесной огонь мало что давал. Итальянцы пустили в ход 47-миллиметровую пушку. Осколочные снаряды методично обрабатывали квадрат поисков, падая через каждые восемь-десять секунд. Пусть они весили всего полтора килограмма, но пугала методичность.

Вначале полоса взрывов прошла вдоль берега, затем сместилась глубже в лес (не такой уж и густой!) и прошла новой полосой, протяженностью метров сто пятьдесят. Я понял, что третья полоса пройдет через нас. Подмывало выскочить и бежать, но итальянцы на это и рассчитывали.

— Побежим? — угадывая мои мысли, прошептал Малышко, прижатый к стенке узкого окопчика.

— Нельзя, переждем здесь. Прикрой голову.

Чем ее прикрывать? Только прикладом винтовки или противогазной сумкой, где лежат запасные обоймы, фляжка с водой, хлеб и кусочки сахара. Слабенькая защита. Третья полоса взрывов приближалась к нам. Самое опасное, даже не прямое попадание, оно маловероятно, а снаряд, который может врезаться в соседнее дерево. Тогда осколки полетят сверху и окоп не защитит.

Как оглушительно взрываются эти полтора килограмма металла и тротила! Очередной снаряд рванул метрах в десяти левее. Неужели следующий наш? Снаряд, предназначенный тебе, не услышишь, он прилетит бесшумно. Ударило в осину, уже в трех метрах. Осколки брызнули в другую сторону, зато на нас полетели сбитые ветки. Одна из них, огромная, толщиной с руку, падала острым концом вниз. Она же проткнет тело, как копье!

Страх заставил меня дернуться. Беспокойно заворочался Малышко. Ветка вонзилась в песчаную почву и, обвалив край, накрыла окоп. В голове мелькнуло, что опасность пронесло и следующий снаряд ударит метров на восемь правее. Но артиллеристы либо забыли довернуть ручку горизонтальной наводки, либо им глянулась наша высокая осина. Снаряд взорвался на земле совсем рядом, осколки смели невысокий бруствер и пронеслись в десятке сантиметров над головой. Нервы не выдержали. Я решил, что нас засекли и третий-четвертый снаряд обязательно накроет окоп.

— Венька, бежим!

Еще одна глупость. Я считал себя бывалым бойцом, но, по существу, оставался еще зеленым девятнадцатилетним мальчишкой. Про Веню Малышко и говорить нечего. Ему тогда и восемнадцати не исполнилось. Мы отбежали всего несколько шагов, когда за спиной разорвался снаряд. Напарник присел, по-детски закричав:

— Ой-ей! Больно как! Федя, не бросай меня!

Я подхватил его под руку, взял винтовку, и мы побежали. Теперь нас точно заметили. Итальянцы добились, чего хотели. Русские снайперы, не выдержав, выскочили из укрытия, и нас принялись расстреливать в спину. Спасла лишь удача. Не судьба нам было погибать. Эта коварная штука судьба порой подставляет человека под шальную пулю или осколок далеко от передовой. А случается, выручает из почти безнадежного положения.

Мы прибежали на позицию восьмой роты и свалились в траншею. Вене досталось штук пять мелких осколков, которые, пробив бушлат, гимнастерку и две пары белья, застряли под кожей. Их умело и быстро вытащил пинцетом ротный санинструктор, перевязал раны и отправил Веню в полковой лазарет (точнее, санитарную роту).

— Раны пустяковые. Но пусть от столбняка прививку сделают. Одежда грязная, раны инфицированы. Дойдешь сам?

— Дойду.

— Тогда шагай. Винтовку дружку оставь, там тебя долго не задержат.

Мне повезло. Осколок раскрошил ломоть хлеба и пробил фляжку. Чистяков приказал выдать новую, накормил.

— А пулемет из дзота все равно стреляет. Не возьмешь его винтовкой, — сказал я.

Наверное, в моем голосе слышался упрек, что командир, которого я всегда уважал, вынудил нас так рисковать.

— Федя, войну никто не отменял. Ты двоих пулеметчиков ухлопал, мы это подтвердим.

— Ну и что? Заменили новыми. Да и вряд ли обоих убили, — упрямился я. — Ранили, наверное.

— Ладно, закончим на этом, — жестко отрезал Чистяков. — По крайней мере, они теперь будут остерегаться. Прекратят ради удовольствия по траншеям садить.

— Если и ранил, — подал голос мой однофамилец, взводный Егоров, — то крепко. Легких ран от бронебойно-зажигательных пуль не бывает.

Я с удивлением глянул на него. Младший лейтенант первый раз заговорил со мной по-простому, даже похвалил. Когда вернулся в штаб батальона, меня вызвал к себе комбат Ефимцев. По обыкновению, он был слегка выпивши.

— Мне Чистяков уже звонил. Молодец, двух пулеметчиков ухлопал, так и дальше продолжай.

Вскоре пришел из санроты Веня Малышко и сказал, что ему предлагали денька три отлежаться.

— Я отказался, чего там жалобы да стоны слушать. Да и землянка темная, лежать скучно.

— Вырезай метку на прикладе, — ответил я. — Нам по одному макароннику засчитали.

Ангара, узнав про историю с дзотом, разозлился, хотел даже сгоряча пойти к Чистякову. Я его кое-как отговорил, но он долго не мог успокоиться.

— Нельзя у каждого на поводу идти. Что за поединок выдумал твой бывший ротный? Ты хоть представляешь, что такое 13-миллиметровый пулемет?

— Представляю.

— Ни хрена не представляешь! За пятьсот метров он железную плиту толщиной полтора сантиметра прошибает, а прицельная дальность — три километра.

— Так что, теперь вообще по пулеметным гнездам не стрелять?

— Стрелять. Но с умом, а не устраивать дурацкие поединки.

Ангара говорил очевидные вещи. Только на фронте никто не спрашивает нашего мнения. Чистяков меня просто попросил, а мог позвонить Ефимцеву, и тот отдал бы нам приказ. Солдаты воюют, а снайперам просто так отсиживаться не дадут. Вскоре в очередной раз мы в этом убедились.

Глава 4.

ГИБНУТ ТОВАРИЩИ

Вскоре нам с Ангарой и его напарником поручили прикрывать вылазку полковых разведчиков. Я хотел взять Малышко, но Ангара отмахнулся.

— Не надо, втроем обойдемся.

Ночью итальянцы ставили посты на берегу, возле самой воды, чтобы вовремя заметить попытку захвата плацдарма, ну и, конечно, не дать возможности нашей разведке взять языка. Скажу сразу, что мне эта попытка (какая уж по счету?) сразу показалась безрассудной.

Ночь выдалась очень темная, дул ветер. Легкая лодка с четырьмя разведчиками могла бы достичь правого берега. Итальянцы пускали осветительные ракеты, но расстояние между постами оказалось довольно большое. Да и вообще в охране их позиций я не наблюдал такой пунктуальности, как у немцев.

Возможно, «язык» очень требовался. Только что мог рассказать рядовой солдат, сержант или капрал? То, что происходит на прибрежных холмах, как я считал, мы знали. Догадывались о количестве противостоящих войск. К чему подставлять под огонь очередную группу разведчиков? Но разведка, как показали более поздние события, была все же необходима.

Лодка с четырьмя разведчиками благополучно достигла середины реки, и здесь ее понесло течением. За веслами сидели опытные ребята, выгребали хорошо и бесшумно. Взлетела ракета, и мы отчетливо разглядели нашу лодку. Заметили ее и с правого берега.

Сразу замолотил дежурный пулемет. Потом второй, третий. Захлопали винтовочные выстрелы. Я ловил пулеметные вспышки и посылал в них пулю за пулей. Разведчиков, отчаянно выгребающих назад, поддержали и наши пулеметы. Ракеты взлетали одна за другой, в том числе «люстры». Издырявленную лодку несло вверх дном. За нее держался разведчик, еще один плыл большими нырками к левому берегу. Я выпустил все пять магазинов, имевшихся в наличии, выгреб из коробки горсть патронов, чтобы заново набить пустой магазин, но стрельба переместилась в нашу сторону.

— Брось! — крикнул Ангара. — Помоги лучше человека отнести.

Тяжело ранили напарника старшего сержанта. Я тащил сразу три винтовки, Ангара взвалил на плечи напарника, имя которого я не запомнил. Он умер, когда его перевязывал санинструктор.

Из разведгруппы сумел выплыть один человек, тот, который ушел от пуль нырками. Судя по всему, он оказался хорошим пловцом, если сумел уйти из-под такого огня. Утром мы копали могилу для нашего товарища. Хотя ночи стали уже холодные, лицо погибшего сильно распухло, верхняя губа вздернулась, виднелась полоска покрытых кровью зубов. Завернули тело в плащпалатку и закопали, соорудив сверху аккуратный бугорок, обложенный сосновыми ветками.

Водку нам в тот период не выдавали, но Ангара достал бутылку спирта. Впервые за несколько недель пребывания на Дону собрались всем отделением, помянули товарища. Долго сидели неподалеку от могилы. Веня на крошечном костерке калил гвоздь и выжигал на деревянной дощечке фамилию, звание, даты рождения и смерти погибшего.

— Ты укажи, что он снайпером был, — напомнил Ангара.

— Укажу, — кивнул Веня.

— Фрицы своих в гробах хоронят, — сказал кто-то. — И кресты ставят.

— Ну и черт с ними! — сказал Ангара. — Мы их кресты вместе с живыми гадами в землю втопчем.

Я был рад встрече со старым другом, Гришей Маковеем. Хотя его с напарником закрепили за вторым, соседним с нами, батальоном, мы почти не виделись. Ангара составил такой график, что одна пара снайперов работала, а другая отдыхала. Обменялись последними новостями. Они мало чем отличались от наших. Вылазки на передний край, минометные обстрелы. Договорились встретиться при первой возможности.

Лучше бы не договаривались. Как я убедился, плохая примета что-то загадывать на войне.

Продолжались наши будни. Неделю спустя мы с Веней Малышко заметили на рассвете возле противоположного берега резиновую лодку. Итальянские саперы еще с ночи минировали прибрежное дно и на свою беду провозились слишком долго. Не заметили, что уже рассвело, а туман, который их прикрывал, разогнало ветром. Мы успели срезать одного из них, но нам его все равно не засчитали. Сапер свалился за борт и сразу утонул под тяжестью амуниции. Двое других спрыгнули в воду и исчезли в кустах. Торопливые выстрелы вслед их не достали. Пробитая пулей лодка, съежившись, колыхалась у берега.

Наши минометчики разглядели ее и накрыли вторым залпом. С десяток мин запустили на берег, откуда вел огонь пулемет. Кажется, по их сводкам, этот незначительный эпизод прошел как уничтожение вражеской разведгруппы. Засекли лодку в момент отплытия и уничтожили вместе с прикрывающим ее пулеметным расчетом.

Что поделаешь. К вранью толкало не только желание показать, что ты воюешь, но и требования командиров давать результаты. А какие, к чертям, результаты, если в сентябре артиллеристы и минометчики стреляли только по разрешению штаба полка. Берегли боеприпасы на случай наступления врага.

С нами, снайперами, получалась такая ситуация. Засчитывали уничтоженных итальянцев только в случае подтверждения несколькими свидетелями, желательно командирами, от младшего лейтенанта и выше. Слово «офицер» в Красной Армии тогда не употреблялось, оно появилось в обиходе лишь весной сорок третьего года. Так вот, в отчетах указывались все уничтоженные снайперами враги, а в наши карточки учета попадало немногим больше половины. Но мы не спорили. Как-то не принято было хвалиться количеством убитых тобою людей. Хотя это и враги.

Октябрь запомнился обстрелами, бомбежками и активизацией боевых действий с обеих сторон. Мы не вылезали из засад, редкий день проходил у меня без выстрела по цели. В снайперской книжке появились новые записи, однако начальник разведки Ясковец, как я говорил, не разрешал Ангаре вносить в карточки учета цифры без согласования с ним.

— Где свидетели? Спят твои снайперы.

— Один уже навсегда заснул, — огрызался старший сержант. — Откуда я вам свидетелей найду?

Ангара был прав. Какие, к чертям, свидетели! Все происходило быстро. Выстрел, мгновенно исчезнувшая в траншее голова в каске или пилотке. Мало кто успевал понять, что произошло. Хотя я уже безошибочно угадывал, когда противник убит, тяжело ранен или спрятался от пролетевшей мимо пули. Мы также отучили итальянцев спускаться перед рассветом за водой.

Для обеих сторон свежая вода являлась проблемой. Колодцы на левом берегу не могли обеспечить все воинские части. Мы набирали воду с берега в тех местах, где деревья вплотную подступали к реке. В ериках вода, стоячая, желтоватая от ила и листьев, для питья не годилась. Какое-то время между нами и итальянцами действовал негласный уговор — не стрелять друг в друга, когда набираем воду. Но это быстро закончилось.

Октябрь стал месяцем самых упорных атак немцев в Сталинграде с целью сбросить защитников города в Волгу. Полоска, которую обороняли наши войска в городе, составляла в ширину 100-200 метров. Немцам казалось, еще одно усилие, и Сталинград будет взят. Но из-за Волги на смену выбитым почти полностью ротам и батальонам непрерывно шли маршевые роты с пополнением.

Плохую услугу немцам оказала пропаганда. Когда в сентябре войска Паулюса захватили центр города, вокзал, Мамаев курган и водрузили флаг со свастикой над сгоревшим домом обкома партии, германские газеты несколько раз объявляли, что Сталинград взят. «Крепость на Волге пала», — вещали немецкие листовки. Но Паулюс этого не подтверждал.

Я помню, что и на нас сыпались листовки. Свастика накрыла сверху карту-схему Сталинграда, и победоносно торчал немецкий штык-кинжал. Расписывалось также, что новые бомбы весом до двух тонн пробивают перекрытия многоэтажных домов и взрываются в подвалах, где прячутся фанатики-комиссары. Остались немногие очаги сопротивления, которые не сегодня завтра будут подавлены. Но вместо победы армия Паулюса все глубже увязала в уличных боях и несла большие потери. Активные удары по флангам (а значит, и по нашей дивизии) стали частью немецкой тактики в тот период.

Если в сентябре не сохранились в памяти действия итальянских снайперов, то месяц спустя только на участке второго и третьего батальонов от точных выстрелов с круч погибали и получали ранения два-три человека в день. Начальник разведки Ясковец, обходя батальоны, обнаружил меня и Веню Малышко, спящими в землянке. Мы только что вернулись с долгого дежурства, развесили сушить мокрую одежду, поужинали и заснули. Капитан пришел в ярость. Сорвал с нас шинели, куски брезента, которыми укрывались, поставил по стойке «смирно» и минут пять отчитывал:

— Бойцы сутками из окопов не вылезают! Бьют врага, терпят лишения. Вам доверили снайперские винтовки, а вы прохлаждаетесь. Вызвать их главного стрелка! Этого, как его…

— Ангару, — подсказал кто-то.

— Совсем мышей не ловят. Начальник разведки не спит, командир полка не спит, а эти дрыхнут без задних ног.

За нас вступился комбат Ефимцев. Стал объяснять, что боевые дежурства длятся по 12-14 часов. От напряжения к вечеру садится зрение, снайперы возвращаются к месту отдыха едва не вслепую, все простужены.

— А кому сейчас легко, — парировал Ясковец.

Комбат заявил, что ребята воюют на совесть:

— Гляньте, какие у них красные глаза.

— От водки и не такие будут. Вообще слипнутся, — пробурчал Ясковец.

— И рады бы сто граммов выпить, когда мокрые приходим, — сказал я. — Только не наливают.

— Значит, не за что. У тебя, сержант, сколько итальянцев на счету?

— Одиннадцать подтвержденных…

— И штук тридцать ухлопал тайком. Никто не видел и не слышал, так, что ли?

— Ну, не тридцать, а десяток точно наберется.

— Сегодняшних двоих я могу подтвердить, — сказал комбат.

Последние несколько дежурств мы выслеживали вражеских снайперов. Порой снайпера не всегда можно отличить от обычного опытного стрелка, который бил по высунувшимся из окопов красноармейцам. Мы с Веней действительно подловили двух стрелков, снайперов или нет, не знаю. Одному я попал в голову, винтовка так и осталась лежать в выемке бруствера. Другого подстрелил, когда тот налаживал стереотрубу.

Оптика у итальянцев была лучше нашей, а о стереотрубе мы могли только мечтать, чтобы вести наблюдение из укрытия, не подставляя собственную голову. Думаю, стрелок со стереотрубой был снайпером, но вполне возможно, я его только ранил.

У капитана Ясковца хватало других забот. Слишком вредным мы его не считали. Покричит, выпустит пар, и можно разговаривать нормально. Он разъяснил, что водку начнут выдавать с наступлением холодов, а насчет глаз мы можем сходить в санроту, пропишут капли или другое лечение. Запыхавшийся от быстрого бега Ангара стоял у двери. Начальства он не боялся и сразу пошел в атаку:

— Какое лечение, товарищ капитан? Им выспаться как следует надо, просто отлежаться подольше. Завтра винтовки разобрать и почистить, оптику проверить и каждый патрон протереть. Они в день один раз едят, когда с позиции приходят. В свободный день только позавтракать и пообедать удается. И вообще, отделение за месяц сорок подтвержденных целей поразило. Итальянские офицеры и наблюдатели башку боятся лишний раз высунуть. Снайпера сегодня ликвидировали.

Напористо отстаивал нас старший сержант Ангара. Заявил, что холода уже наступили, разведчикам водку выдают, хотя они вылазки не часто делают, а лишь наблюдают.

— Придет приказ, будем выдавать, — отмахнулся Ясковец и отправился с комбатом дальше, поднимать боевой дух бойцов.

— Спасибо, Ангара, — от души пожал я ему руку.

— Иваном меня зовут, — с досадой ответил он. — Иван Прокофьевич.

— Да мы как-то больше по фамилии привыкли, — пожал я плечами, — Ангара… вроде позывного.

— Зовите как хотите. Теперь насчет дня отдыха. Сейчас такая обстановка, что после дежурства вам лучше появляться на пару-тройку часов в окопах. Ну, как выспитесь. Пехота в адрес разведчиков и нас злословит. Командиры слушают, тоже раздражаются.

Разборки закончились часа в два ночи. Но с утра, пока солнце освещало вражеский берег, мы подежурили в засаде, сделали два выстрела. Промахнулись, зато заставили спрятаться глубже в окоп пулеметный расчет. Благополучно вернулись в свою землянку. То, что вчерашний разговор закончился нормально, поддержка комбата и Ангары, поднимало настроение. А тут подоспело время обеда, и связисты пригласили нас с Малышко в свою компанию. Кроме жидкой ячневой каши и хлеба, на разостланную плащпалатку высыпали горку вареной картошки, нарезали старого желтого сала и достали сначала одну, затем вторую фляжку самогона.

— С вас бы надо стребовать за постой, — сказал старший из связистов. — Входную так и не поставили, а еще снайперами называетесь.

— Поставим, — пообещал я. — Как водку начнут выдавать, скопим и угостим.

— Ждать необязательно. Если какое лишнее шмотье есть, можно на хуторе обменять.

— Запасное белье имеется. Только мы мокрые приходим, переодеваться надо. Деньги есть, сорок червонцев, еще с учебных курсов сохранились.

— Пойдут и деньги.

Какие-то бумажки сохранил и Венька. Связист сказал, что завтра пошлет гонца, и ужин будет не хуже сегодняшнего обеда. Подогретая каша с салом и картошка с луком казались необыкновенно вкусными. Кормили нас в тот период слабовато. Единственное, что мы смогли прибавить к закуске, — десяток кусочков сахара.

— О, сахар-то настоящий. Не то что желтый песок, — оценили связисты. — С чайком погрызть одно удовольствие.

— Нам для остроты зрения выдают.

— Помогает?

— А черт его знает, — пожал я плечами. — День полежишь, в глазах рябить начинает. Под язык кусочек сунешь, вроде через пяток минут получше становится.

После обеда отправились досыпать, но через пару часов разбудили снова. Прибежал Вася Колобов, напарник Гриши Маковея. Растормошил нас, слегка осовевших от самогона и непривычно сытного обеда.

— Убили Гришу… прямо в горло.

Парня трясло, руки, камуфляж густо заляпало кровью, на плече висели две винтовки. Мы с Веней мгновенно вскочили с земляных нар.

— Да сними ты винтовки и не трясись! — я торопливо натягивал сапоги. — Может, он только ранен.

— Нет. Пуля, наверное, разрывная, голову почти напрочь оторвала. Я его перевязываю, а кровь брызжет. Оба пакета истратил, а он как захрипит и пена…

— Пошли, — я подхватил самозарядку и приказал Вене Малышко: — А ты оставайся здесь. Нечего там толпой шататься.

— Как же без меня, — растерянно топтался напарник

— Доложи Ангаре.

Вдвоем с Колобовым добежали до участка второго батальона. Гриша лежал в дубовой рощице с белым неживым лицом. Повязка на шее и маскхалат пропитались кровью. Вася Колобов уже более спокойно рассказал, что протащил тело на плечах метров двести, потом помогли бойцы из шестой роты. Когда начался минометный обстрел, они разбежались.

— Гришка!

Я опустился на колени. Тело успело застыть, торчала в сторону одеревеневшая рука. Рядом скулил, как щенок, Вася Колобов, парнишка лет восемнадцати. Я разрезал бинт, мне было важно узнать, кто убил друга. Голова держалась на застывших мышцах. Крупнокалиберная пуля, пройдя через гортань, перебила позвонки. Еще две пули обычного калибра угодили в спину, видимо, когда Гришу, уже мертвого, тащил на себе напарник.

Оставив тело, пошли с Колобовым к месту их засады. Последнюю сотню метров, поляну с полегшей осенней травой, отчасти защищали деревья на берегу.

— Ты через эту поляну Гришу нес? — обернулся я.

— Да. Бежал с телом на плечах. Не знаю, откуда силы взялись.

— Макаронники стреляли?

— Еще как! Лупили из всех стволов.

— Повезло тебе. Да и Гриша защитил, две пули в себя принял, пока ты его нес.

Маковей выбрал для засады опасное, но довольно выгодное место. На противоположном берегу обрыв был прорезан оврагом, шириной шагов двести. Здесь постоянно находилось боевое охранение с ручным пулеметом. Саперы натянули колючую проволоку и понатыкали мин. В эту прогалину пытались высадиться разведчики, но попали на мины. Вся группа погибла, а итальянцы чувствовали себя под защитой минного поля и многочисленных пулеметов в относительной безопасности. Даже установили в глубине оврага пару минометов. Отсюда имелась возможность вести более точный огонь, чем с высот.

Маковей видел, как свободно передвигаются итальянцы по оврагу, ходят по тропинке через минное поле набирать воду, удачно подстерег офицера и пулеметчика из охранения. Тогда он ограничивался одним выстрелом и сразу уползал на запасную позицию. Но сегодня, когда появилось несколько целей, приказал напарнику открыть огонь одновременно с ним.

Оба выстрелили по два-три раза, получился явный перебор. Хотя действовали быстро, их засек расчет крупнокалиберного пулемета на холме и, не жалея патронов, буквально прочесал весь участок берега. От тяжелых тринадцатимиллиметровых пуль не спас окопчик и половинка поваленного дерева.

Это была смерть близкого друга. Я знал из наших разговоров о его семье, о погибшем отце, младших братьях, которых скоро должны призвать в армию. Он переживал, когда ему перестала писать девушка, с которой он встречался до войны. Вышла замуж за лейтенанта, а тот через месяц погиб. Тогда Гриша написал ей письмо, и у них снова начали налаживаться отношения.

— Ну и что, если беременная? — горячился Гриша, хотя я не пытался навязывать свое мнение. — Пусть рожает, а после войны я на ней женюсь.

Все, для Гриши война кончилась. Проверив магазин самозарядки, приказал Колобову:

— Иди в роту, попроси ребят помочь отнести тело.

— Ты здесь остаться хочешь?

— Посижу часок. Патроны есть?

Колобов открыл нижнюю часть магазинной коробки, вытряхнул на ладонь два оставшихся патрона. Подсумки мы оставили в землянке, а я обычно набивал магазины своей СВТ пятью патронами, чтобы не слабела пружина. Полностью заряжал магазины лишь перед выходом на позиции.

— Может, не надо? — медлил Вася. — У тебя даже маскхалата нет.

— Ну и черт с ним! Уходи, только осторожно.

Колобов уполз, я дозарядил магазин еще двумя патронами и терпеливо ждал появления в овраге хоть одного итальянца. Из траншей на кручах иногда высовывались головы в касках, однако расстояние было слишком большое. И еще я хотел поймать хоть кого-то из расчета крупнокалиберного пулемета.

Вскоре начал замерзать. В горячке не надел теплое белье и только сейчас почувствовал, что скоро зима. Холодный ветер срывал листья с осин и сыпал сверху на спину. Старался не шевелиться, лишь грел дыханием пальцы. По-мальчишески безалаберно, сгоряча хотел отомстить за погибшего друга.

Наконец в глубине оврага кто-то зашевелился. День был пасмурный, но фигуру солдата в длинной шинели я разглядел хорошо. Он шел к окопу сторожевого охранения, откуда торчал ствол пулемета. Не того, крупнокалиберного, который убил моего друга, а обычного, «ручника». Я уже поймал его в перекрестье прицела, но меня опередили. Сверху застучал пулемет. Грассирующие пули тянулись именно к моему окопу. Из поваленной осины в лицо брызнули щепки. Я скорчился на дне окопа. Заработал ручной пулемет боевого охранения и, набирая высоту, тягуче завыла мина, за ней вторая и третья.

Теперь мне оставалось лишь спасаться. Ползти через поляну не рискнул. Уходил, вернее, уползал, лихорадочно двигая локтями и коленями, вдоль берега под защитой посеченных осколками деревьев и кустарника. В перерывах между взрывами и выстрелами слышал возбужденные крики на том берегу. Сверху меня видели или, по крайней мере, угадывали направление движения.

Мины из лощины снизу взрывались в стороне, зато пулеметные очереди поднимали фонтанчики влажной земли и клочьев травы то слева, то справа. Первый (но не последний) раз я оказался в роли загнанной добычи. Место, которое Гриша Маковей выбрал для засады, было плохо приспособлено для укрытия и стрельбы. Я этого не понял, поэтому меня засекли. Тем временем на правом берегу скорректировали минометный огонь. Думаю, меня бы добили, но на пути попался ерик с отвесными берегами. Подмытая половодьем огромная ветла свалилась верхушкой в воду, а я нырнул в промоину под толстым метровым стволом.

Мины продолжали сыпаться. Одна ударила точно в дерево. От сильного грохота я на несколько минут потерял слух, из уха текла кровь. Еще одна мина рванула на склоне, засыпав меня землей. Сколько пролежал, не помню. Очень боялся осколка в голову и, скорчившись, зажимал ее ладонями.

Вернулся к своим в темноте, ошалевший от грохота, видимо, контуженный. Связисты рассказывали, что я заговаривался, звал Гришу Маковея, рвался опять на берег. Санинструктор налил мне спирту, и я заснул. Пришел в себя лишь утром. Мы похоронили Гришу рядом с напарником Ангары. Такой же бугорок, дощечка с надписью и звезда, вырезанная из жестяной банки. Прощай, друг! В нашем отделении он имел после Ангары самый большой счет уничтоженных врагов. Гриша всегда рисковал, выбирая выгодные (и опасные) для стрельбы места.

Во мне в тот день что-то сломалось. Я почувствовал себя смертным, чего порой не ощущают молодые. Прибавилось злости и желания выжить. Тем более получил письмо от матери: «Федя, родной, береги себя. У нас все хорошо, отец, правда, прибаливает, но мы его хорошо лечим. Сашка, дурачок, бегал в военкомат, просился в танковое училище. Ведь ему всего шестнадцать. А там рады таким дуракам, обещали, как семнадцать исполнится, направить в это чертово училище. Будто взрослых мужиков не хватает. Привет от всех нас и от Тани. Она просила дать адрес твоей полевой почты».

Таня, девушка, с которой я вместе учился в школе. Раза два ходили в кино, гуляли в парке, она провожала меня в армию, и мы с ней целовались. Чего она про меня вспомнила спустя восемь месяцев, непонятно. Если хотела переписываться, сообщила бы раньше. Меня больше тревожил отец. Если он лишь «прибаливает», то мама и упоминать бы не стала. Значит, что-то серьезное. Насчет отца я не ошибся. Есть у человека предчувствие. Отец с эмфиземой легких отлежал месяц в больнице и был выписан домой как безнадежный.

Я написал матери ответ и попросил младшего братишку не лезть раньше времени ни в какие училища. Отец болеет, и вся надежда на него. И дрова, и уголь на зиму заготовить надо. Не сестренкам же этим заниматься? Успокаивал всех, что я служу от передовой далеко. А в груди не проходила ноющая боль. Убили друга…

Так получилось, что в течение нескольких месяцев нашему полку пришлось воевать с союзниками Гитлера, итальянцами. Находясь на переднем крае, я составил о них свое мнение. Оно несколько отличается от снисходительных (даже презрительных) статей в наших тогдашних газетах, начиная от центральных и кончая дивизионными многотиражками.

Вначале обращусь к истории и некоторым документам. В 1940 году Италия имела армию, насчитывающую два миллиона человек. Война началась для итальянцев неудачно. Видя, как Гитлер лихо завоевывает города Франции, Муссолини поторопился тоже отхватить свой кусок пирога. Но грубые ошибки в разработке военных операций, устаревшее техническое оснащение армии привели к тому, что за две недели боев итальянцы потеряли четыре тысячи солдат и офицеров. Еще большие неудачи ждали Муссолини в Восточной Африке, где в 1940-1941 годах африканский корпус разбили англичане. Погибли и попали в плен 200 тысяч итальянцев. После этого, несмотря на все усилия Муссолини, итальянская армия играла среди стран гитлеровской оси второстепенную роль.

К 1942 году был предпринят ряд мер по усилению армии. Увеличилось количество артиллерии, автоматического оружия. Наряду с несуразными танкетками появился средний танк М-13/40, вооруженный 47-миллиметровой пушкой, четырьмя пулеметами, с броней 25-30 миллиметров. Конечно, он не шел ни в какое сравнение с нашей «тридцатьчетверкой» или KB-1, но уже мог реально поддерживать пехоту и участвовать в наступательных боях.

В 1941 году для участия в «крестовом походе против большевиков» Муссолини сформировал Итальянский экспедиционный корпус, в который включались все новые дивизии и полки. Всего в Россию вторглись 230 тысяч итальянских солдат и офицеров. Какая судьба ждала их там, я расскажу позже. А пока коснусь периода, когда мы держали оборону под кручами Дона.

Отброшу сразу трогательные истории, будто мы пели «Катюшу», а музыкальные итальянцы, силком вовлеченные в этот поход, подпевали нам и воевали, не слишком усердствуя. Дела обстояли не совсем так Действуя хоть и на второстепенных участках, итальянцы вслед за немцами оккупировали значительную часть наших южных земель. Проникли в глубь России и после ряда поражений в Западной Европе и Африке впервые почувствовали себя победителями.

Добавлю, что их части были хорошо разбавлены итальянскими фашистами (чернорубашечниками), аналог германских войск СС. В полках насчитывалось по 500-700 этих убежденных нацистов. Имелись также отдельные подразделения берсальеров — элитных стрелков, как их именовали. До уровня снайперов берсальеры, может, и не дотягивали, но явились хорошо подготовленными и верными режиму Муссолини солдатами. Как и чернорубашечники, они помогали держать дисциплину и вести активные действия против «недобитых иванов».

Еще одно усилие, немецкие солдафоны возьмут Сталинград, война закончится, и начнется дележ. Россия — богатая страна. Фрицы, конечно, жадные, но хватит добычи и для отважных воинов дуче. В атаку итальянцев пока не гнали, а стрелять с донских круч было очень сподручно и относительно безопасно.

Не раз и не два я наблюдал азартную охоту пулеметчиков и артиллеристов за одиноким грузовиком, всадником или связистом, которые вынуждены были передвигаться в дневное время. Все знали, что до темноты береговая полоса глубиной три-четыре километра опасна для жизни. Но людям приходилось выполнять какие-то неотложные задания, иногда тянулись утром в санбат цепочки раненых.

Все это обстреливалось из многочисленных 47- и 75-миллиметровых пушек. Я видел, как отчаянно накручивал баранку водитель, влетевший в мертвую зону. Люди, которых он вез, выпрыгивали на ходу. Снаряды рвались совсем рядом, от кузова отлетали щепки и половинки досок. Мотор дымил, но солдат, не решаясь бросить вверенную технику, упорно гнал полуторку к полосе деревьев. Машину все же добили, она горела огромным костром, а тяжело раненный водитель пытался отползти. В костер и водителя всадили еще несколько снарядов и пулеметных очередей.

Ночью санитары собирали убитых бойцов из пополнения, которых везли к нам, останки водителя сложили в шинель и затянули проволокой. Квадратный тючок, размером с коробку от радиоприемника, вот и все, что осталось от человека. Итальянцы не только обстреливали позиции. В августе они предприняли наступление, пытаясь прорвать линию фронта. Это им не удалось. Наши войска отбили удар, сами перешли в наступление и захватили обширный плацдарм (24-30 августа 1942 года) на правом берегу Дона от города Серафимовича до станицы Еланской. Плацдарм первое время итальянцы активно атаковали и, лишь понеся большие потери, прекратили попытки отбросить части Красной Армии за Дон.

В сентябре-октябре итальянцы на нашем участке вели постоянные обстрелы. Зная, что в основном движение идет ночью, запускали из минометов осветительные ракеты-«люстры» на небольших парашютах и долбили дороги, подходы к передовым позициям. В одну из ночей крепко пострадала маршевая рота, направленная для пополнения нашего полка. Ребят перехватили на песчаных холмах. Местные жители называли такие места «пески», с ударением на первом слоге.

Били шрапнелью, чтобы бойцы не успели разбежаться. От металлических шариков сверху гибли и те, кто пытался зарыться в песок, и те, кто убегал. В ту ночь были убиты, истекли кровью более сотни молодых необстрелянных ребят. А сколько лежали в лазарете, получив по пять-десять шрапнелин и осколков? Они вдали следующей ночи, отправки в санитарный батальон, и умирали один за другим. Шрапнель — поганая штука.

Своих самолетов на Дону итальянцы не имели. Немецкая авиация действовала в основном под Сталинградом, бомбили также плацдармы и понтонные мосты южнее наших позиций. Над участком дивизии и 1311-го полка часто крутился на большой высоте самолет-разведчик «Фокке-Вульф-189», или «рама», как его чаще называли.

Несколько раз налетали небольшими группами пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87», с воем сирен сыпали вниз пятидесяти- и стокилограммовые бомбы. Не выдержав воя сирен и взрывов тяжелых бомб, некоторые бойцы выскакивали из траншей, бежали куда попало. Их обстреливали не только самолеты, но и итальянцы с правого берега. Запомнилось, что в этой суматохе людей гибло гораздо больше, чем при бомбежке.

Иногда парами или четверками на огромной скорости проносились «Мессершмитты». Летали они низко и всегда находили цель. Небольшие бомбы разбивали орудия, плохо замаскированные землянки, а очереди из пушек и пулеметов настигали не успевших спрятаться бойцов. Эти истребители со свастикой, появляющиеся словно ниоткуда, заставляли людей быть настороже.

К сожалению, зенитной артиллерии ни наш, ни соседний полк не имел. Иногда вели ответный огонь пулеметчики, но ни одного самолета при мне не сбили. «Юнкерсы» были бронированы, а «мессеры» проносились слишком стремительно. Появление немецких самолетов итальянцы на холмах встречали с типично южным восторгом. Подбрасывали вверх каски, пилотки, смеялись, что-то кричали. В эти минуты я тоже прятался от бомб, но иногда успевал сделать выстрел-другой и снять кого-то из потерявших осторожность воинов дуче.

Вот такие отношения складывались у нас с музыкальными завоевателями-итальянцами. Мы им тоже неплохо отвечали, а зимой их ждала судьба, которую только врагу и пожелаешь. Я их не жалел и в философию не пускался, занося очередную запись в снайперскую книжку. На войне как на войне. Или тебя, или ты их.

Глава 5.

БОЛЬШОЙ БОЙ

Владимир Высоцкий спустя много лет напишет песню, в которой есть такие строки:

Мне этот бой не забыть нипочем,

Смертью пропитан воздух…

Мне тоже не забыть тот двухдневный бой, в первых числах ноября, когда погибли многие из товарищей и однополчан. Уверен, что итальянцы, не жалевшие для нас снарядов и мин, продолжали бы и дальше отсиживаться на холмах. Как ни крути, а потери в тот период они несли меньше, чем их союзники — немцы, увязшие в уличных боях в Сталинграде.

Но немецкое командование их крепко подтолкнуло, обвинив в бездеятельности. Даже обозвали потомков гордых римлян трусами и пообещали урезать кусок будущего победного пирога. Возможно, насмешки и обвинения в трусости итальянцы бы стерпели (не привыкать!), но терять обещанную добычу не пожелали.

Километрах в десяти ниже по течению итальянцы предприняли попытку форсировать Дон и занять плацдарм на левом берегу. Всех разбудил грохот и огненные зарницы на южной стороне черного предзимнего неба. По нашим позициям тоже открыли огонь, к чему мы в общем-то успели привыкнуть. Прошел слух, что итальянцы уже прорвались на левый берег. Из бойцов нашего полка, оголяя и без того жидкую оборону, срочно сформировали сводную роту, куда вошел взвод младшего лейтенанта Егорова. Из моих товарищей в роту включили Степана Кращенко и Максима Усова.

Ангара собрал отделение (всего четыре человека) и сообщил, что от нас выделяются для помощи соседней дивизии два снайпера. Старшим назначаюсь я.

— Кого возьмешь с собой, Малышко или Колобова? — спросил Ангара.

Представляя, какая там идет заваруха, я хотел оставить в полку Веню Малышко. Но Вася Колобов, еще не пришедший в себя после гибели Гриши Маковея, смотрел на меня такими расширенными от страха и напряжения глазами, что я подумал: «Какой из него помощник? Пусть лучше здесь отсидится». Захватили с Малышко весь запас патронов, почищенных, уложенных в коробки. Получили вместе с другими по несколько гранат и направились бегом к месту сбора.

Наша артиллерия работала в то утро активно, грузовики подогнали довольно близко. Во главе сводной роты поставили Чистякова. Не знаю когда, может быть, и сегодня, ему присвоили «капитана». На петлицах шинели виднелись следы от лейтенантских кубиков и блестели новенькие капитанские «шпалы».

— Федор, садись с напарником в первую машину, — скомандовал он.

Набилось человек двадцать, полуторка даже присела от перегрузки. Лейтенант Егоров тоже улыбнулся мне, но как-то растерянно, мельком. Сидели, обнявшись, чтобы не так подбрасывало на ухабах, со Степаном Кращенко.

— Ты все никак от своей самозарядки не избавишься? — сказал он. — Наши уже все повыбрасывали. Ненадежная винтовка.

— Следить лучше надо. Меня не подводит. Как дела дома?

— Так себе. Сейчас если новости, то обязательно плохие. Похоронки идут, бабы за счастье считают, когда мужик без руки или ноги вернулся. Хоть калека, зато живой.

Двенадцать грузовых машин, полуторки и «ЗИС-5» на скорости двигались по песчаной дороге, проложенной между холмами. Благо прошел дождь, и мы не вязли. Итальянцы, хоть и прижатые артиллерийским огнем, открыли огонь из 75-миллиметровок. Дорога виляла, кое-где нас закрывали холмы и кустарник. Но одну машину все же подбили. Она остановилась, за ней остальные. Чистяков, выпрыгнув из кабины, подбежал к дымившейся полуторке:

— Бойцам срочно загрузиться в другие машины. Быстрее!

Завыл (не подберешь другого слова) очередной снаряд. Столб мокрого песка взметнулся на холме, неподалеку от нас. Хорошо, что калибр небольшой и снаряды зарываются в песок Осколки летят в основном вверх. Но если шарахнут из «стопяток», нам придется туго. Машины, сползая с укатанной колеи, ревели моторами и медленно обходили уже загоревшуюся полуторку.

Водитель на твердом месте приостановился, дожидаясь капитана.

Мимо нас одна за другой проскакивали полуторки и «ЗИС-5». Чистяков уже бежал к нам. Как много на войне значит случайность. Снаряд ударил прямо под кузов «ЗИС-5», обогнавший нас. Если в полуторках размещались по 18-20 человек, то в «ЗИС» загружали целый взвод. Фугас снес половину кузова, разбрасывая убитых и раненых, обломки досок. Водитель растерянно глянул на Чистякова.

— Вперед. Возле машины тормозни.

Страшное оказалось зрелище. Мы остановились лишь на десяток секунд, в глазах четко отпечаталось то, что творилось возле загоревшегося «ЗИС-5». Обрубок человека без обеих ног, два трупа в окровавленных шинелях. Тело одного из бойцов, отброшенное метров на пять, лежавшее в немыслимой позе, с вывернутыми, перебитыми руками-ногами. Куски чего-то мясисто-красного, лопнувшая каска, исковерканный станок пулемета. В разные стороны расползались раненые, их было не меньше десятка.

Чистяков кричал черному от копоти лейтенанту:

— Если кто способен, прыгайте к нам в кузов! Лейтенант, перевязывай раненых. Потом организуй эвакуацию.

— Что? Я не слышу! — кричал в ответ контуженый лейтенант.

Трое-четверо перелезли через борт в нашу полуторку. Не дожидаясь остальных, рванули с места. Уходя из зоны обстрела, где густо взрывались снаряды, все же поймали несколько осколков. Отколотая щепка ударила Степана Кращенко в руку. Он охнул и заматерился. Через несколько минут от заднего борта сообщили:

— Тута вот, мертвяка везем. Швыдкову осколок голову пробил. Че делать?

Машина шла с большим перегрузом. Чистяков, снова тормознув, сам убедился, что боец убит наповал, и приказал:

— Отнести на обочину.

Швыдков, немолодой красноармеец, воевал в составе роты еще с весны. Тогда, в сарае-ловушке, он спорил с Чистяковым, что бессмысленно лезть с голыми руками на танк. Он прошел бои, отступление, вроде неплохо воевал, и вот поймал шальной осколок, прилетевший издалека.

Мы прибыли в расположение соседней дивизии, потеряв убитыми и ранеными около двадцати человек. Остальные сто девяносто торопливо занимали позиции, которые нам указали. Один взвод отправили на левый фланг. Два, под командованием Чистякова, оставили в том месте, где итальянцы нанесли главный удар.

Такой же прибрежный лесок, как наш, перемололо авиабомбами и тяжелыми снарядами. От осин остались голые стволы, высотой два-три метра, молодые деревья вырвало с корнем. Дубы устояли, но часть веток срезало, как пилой. Обломки деревьев и всякий хлам громоздился повсюду, кое-где горел сушняк. Траншеи, вырытые в песчаной почве, хоть и скрепленной корнями, были перепаханы и наполовину засыпаны.

Тела убитых утром бойцов вытащили наверх, раненые сидели и лежали на дне траншеи. В землянки и блиндажи лезть никто не хотел. Стокилограммовые бомбы и гаубичные фугасы, попадая в них, превращали укрытия в братскую могилу. Мы лихорадочно работали лопатами, выбрасывая песок, углубляя траншеи и гнезда для стрельбы. Пока копали, нам рассказали, что на рассвете немцы бомбили позиции полка, после чего полетели снаряды и мины. Выбыла из строя едва не половина личного состава. Затем итальянцы под прикрытием дымовой завесы пытались форсировать Дон.

Легкие моторные лодки и вездеходы-амфибии пересекали реку за считанные минуты, вслед шли самоходные понтоны. Большинство судов были повреждены или потоплены, но часть достигла берега. Говорили; что во главе десанта шли части чернорубашечников и берсальеров. Неся огромные потери, сумели закрепиться на обширном мысу и отбили несколько контратак наших бойцов, окончательно обескровив два пехотных полка.

— Вот, сволочи! — ругался сержант с перевязанными ладонями. — Никогда макаронники такой прыти не проявляли. Видно, фрицы хорошего пинка им дали, чтобы летели вперед без оглядки.

Рассказывали, что десант хорошо снабдили автоматическим оружием и минометами. Когда наши поднимались в контратаку, итальянцы открывали такой огонь, что продвинуться вперед было невозможно. Я выглянул из траншеи и увидел на подступах к плацдарму, который удерживали итальянцы, множество тел красноармейцев. Многие, для быстроты, сбрасывали с себя шинели и, несмотря на холодную, почти зимнюю погоду, бежали в легких телогрейках или гимнастерках. Почти у всех винтовки были с примкнутыми штыками.

Ждали новую попытку форсировать реку и усилить плацдарм. Итальянцы, видимо, собирали силы и вели непрерывный обстрел из минометов и полевых орудий. Хорошо знакомые 47-миллиметровки буквально засыпали позицию мелкими полуторакилограммовыми снарядами. Они не причиняли существенного вреда, взрываясь в основном в мешанине сваленных деревьев. Но вскоре огонь усилился, заработали 105-миллиметровые гаубицы, затем шестидюймовки. Мы с Малышко лежали в общей цепи, слева от меня пристроился с ручным пулеметом Степа Кращенко.

— Приготовиться к отражению…

Мой бывший взводный, младший лейтенант Егоров, не успел договорить, взрывная волна швырнула его на дно траншеи. Это спасло его. Очередной снаряд рванул метрах в семи от траншеи, обрушив водопад влажного песка. Вместе с Кращенко откопали взводного. Он с трудом держался на ногах, привалившись к стенке траншеи. Кто-то сунул ему автомат, залепленный песком. Затем началась новая попытка форсировать Дон.

Я представлял, каким жестоким сюрпризом для итальянцев, ждущих на высотах падения Сталинграда, стал приказ наступать. Уверен, что приняли его под жестким давлением немцев. Возможно, указание пришло непосредственно из Рима.

На нашем берегу и на мелководье взрывались дымовые мины, грязно-желтые клубы уносило ветром. На правом берегу тарахтели моторы. Сразу несколько скоростных катеров и вездеходов-амфибий, вырвавшись вперед, показались в просветах дыма. Заработали наши пулеметы, поднялась винтовочная стрельба. Я выбрал ближний ко мне катер. Сквозь прицел отчетливо виднелись головы в касках, щиток пулемета, ведущего непрерывный огонь. Поймал в перекрестье рубку и нажал на спуск.

Винтовка, которую до последнего момента не вынимал из чехла, не подводила. Я видел, как после моих выстрелов покрылось трещинами пробитое армированное стекло. Катер вильнул, подставляя борт. Степа Кращенко стрелял длинными очередями из «Дегтярева». У лейтенанта Егорова, как и у некоторых других, заклинило автомат, забитый песком.

На нашем участке, кроме станкового «максима» и двух ручных пулеметов Дегтярева, хлопали в основном трехлинейки. Под огнем с правого берега красноармейцы стреляли торопливо, почти не целясь, постоянно ныряя в траншею. Егоров отложил автомат, достал из кобуры наган и выпустил семь пуль подряд. Меняя магазин самозарядки, я посоветовал ему:

— Возьми винтовку. Чего людей смешить!

Несмотря на всю напряженность ситуации, лицо младшего лейтенанта зло передернулось. Даже в эти минуты в нем играло самолюбие. Егорова раздражало, что я стреляю, а у него в самый неподходящий момент заело автомат, и бесполезная револьверная стрельба лишь показывала растерянность. До катера оставалось метров восемьдесят, следом выныривал из дымовой завесы другой. Я успел дважды выстрелить и, уклоняясь от пулеметной очереди, смахнувшей верхушку бруствера, опустился на колени.

Вытащил из противогазной сумки и приготовил к броску гранаты: три Ф-1 («лимонки») и две РГД-33. Сильный огонь пулеметов и многочисленных автоматов десанта заставлял людей прятаться. Пули выбили диск «Дегтярева», переломили одну из сошек. Степа Кращенко, зажимая прострелянную щеку, ругался и выплевывал кровь. В роте Чистякова он считался лучшим гранатометчиком (после покойного старшины Горбуля). И сейчас у его ног лежали наготове с десяток гранат, в том числе противотанковые.

— Федя, «лимонками»… задержка одна секунда!

Я его понял. «Лимонки», брошенные с задержкой, взрывались, как правило, в воздухе и действовали более эффективно, осыпая осколками цель, словно шрапнель, сверху. Я швырнул все три «лимонки», лишь слегка высовываясь из траншеи. Но Ф-1, граната тяжелая, весит шестьсот граммов. До катера, ткнувшегося носом в песок, левее моего окопа, я их не добросил.

Высокий красноармеец, с широкими мосластыми плечами, тоже кидал гранаты, но высунулся слишком высоко. Пуля ударила в каску, сорвала ее с головы. Боец, вскрикнув, свалился мне под ноги. Подхватив оставшиеся две РГД, я пробежал метров десять по траншее, столкнулся с Максимом Усовым.

Его отделение кидало гранаты бестолково, часто забывая встряхивать взведенные РГД-33. Они не срабатывали, падая, как камни. Но гранат было много. Те, которые взорвались, свалили на песок выскочивших десантников, проломили борт ближнего катера. Итальянцы, в коротких куртках, с автоматами, выпрыгивали на песок Оставаться под огнем в катерах означало смерть. Но не менее страшно было бежать вперед на штыки русских «иванов».

Наступили минуты, которые определяли исход боя. На нашем участке, куда причалили два катера и притонувший на мели самоходный понтон, скопились несколько десятков чернорубашечников. В большинстве вооруженные автоматами, они вели огонь и пока не решались кинуться в атаку.

У меня заело самозарядку. Возиться с застрявшей в казеннике гильзой не оставалось времени. Подобрал чью-то трехлинейку, передернул затвор, загоняя в ствол патрон. Не знаю, чем бы все кончилось, но, опережая итальянских офицеров, за «максим» встал Чистяков и ударил с фланга длинной очередью. Люди в куртках и черных рубашках падали один за другим, но основная масса, словно подстегнутая, кинулась вперед.

Часть десантников имела на вооружении карабины «каркано», с игольчатым штыком. Во время первоначальной подготовки я прошел короткий курс штыкового боя. Но скажу откровенно, что вид этих заостренных тонких штырей на какие-то секунды парализовал мозг таким страхом, что я действовал, почти не осознавая, что происходит. Меня тащила вперед ревущая толпа красноармейцев, и мы внушали не меньший страх. Не вылезавшие много дней из окопов, обросшие щетиной, черные от копоти красноармейцы орали каждый свое: «Суки! Ну, держись! В землю загоним!» или просто выталкивали страх протяжным «А-а-а!».

На меня бежал автоматчик в камуфляжной куртке. Он срезал бойца передо мной, и я споткнулся о тело. Но не упал, а, удерживая равновесие, сблизился с итальянцем двумя большими прыжками и ударил штыком, стремясь выбить автомат. Я проколол ему руку, очередь рванула бушлат и ватные штаны, обожгла бедро.

Итальянец выронил свою «беретту» и бросился прочь. Я что-то кричал, догоняя его, но едва не налетел на выброшенный навстречу игольчатый штык другого чернорубашечника, отбил удар и нажал на спуск. Пуля попала в живот. Десантник упал на колени, а я лихорадочно соображал, что делать дальше.

— Бей их, блядей!

Это прозвучало как команда. Конечно, надо бить! Я свалил ударом приклада бородатого итальянца, толстого, с многочисленными нашивками на куртке. Потом, прямо передо мной, воткнули друг в друга штыки наш боец и итальянский солдат. Под ногами кто-то кричал, я нагнулся, чтобы глянуть, но получил удар по голове. Спасла шапка-ушанка. С минуту или больше возился на четвереньках, все же сумел встать и заковылял в сторону. Боец с саперной лопаткой гнался за чернорубашечником, ударил по каске, потом рубанул по плечу и подобрал выпавший автомат.

В голове звенело, жгло левое бедро и было жалко новую шапку. Итальянцев теснили к катерам, в воду. Взлетали и опускались приклады, стучали редкие выстрелы, но в основном шла жестокая, насмерть, потасовка. И здесь наступательный прорыв «эсэсовцев дуче» оказался слабее ярости русских.

Один катер, поднимая муть бешено вращающимся винтом, уходил задним ходом. На второй, уткнувшийся носом в песок, взобрались не меньше десятка красноармейцев, добивали десантников и команду. Я перезарядил винтовку и выстрелил в отступающего по пояс в воде итальянца. Меня качнуло, промазал. Десантник прикрылся рукой от пули, потом нырнул. В трехлинейке кончилась обойма, извлекать патроны из магазинов к самозарядке было бы слишком долго и опасно. Вокруг шла сильная стрельба.

Замолотил пулемет с понтона. Он стоял, накренившись, изрешеченный осколками и пулями, набрав столько воды, что двигатель не тянул. Но оставшиеся в живых десантники упрямо брели к нему, как к последнему убежищу. Рукопашка закончилась, бредущих по грудь в ледяной воде итальянцев убивали одного за другим выстрелами из винтовок и очередями из трофейных автоматов.

Запомнилось, как они пытались ускорить шаг, другие оборачивались и поднимали руки. Но в бою пленных не бывает. Несколько человек подобрал катер и на полной скорости унесся к своему берегу. А понтон, облепленный десантниками, что-то кричащими, размахивающими белыми тряпками, расстреляли из «сорокапятки», которую выкатили на берег. После нескольких снарядов он загорелся. Пули добивали оставшихся в живых и спрыгнувших на мель. Потом с правого берега открыли огонь из минометов, и мы, пригибаясь, вернулись в свои траншеи. Течение несло вниз по реке тела итальянцев.

Погибли Максим Усов и Степа Кращенко. Мои верные товарищи, с которыми я выходил из окружения, вместе раздолбили немецкий танк возле сарая-ловушки и провели два месяца под кручами Дона. Кращенко Степу убили в тот момент, когда мы выбирались из траншеи и бежали к воде. Две пули попали ему в лицо, на которое лучше было не смотреть.

Максим Усов угодил под взрыв мины. Его засыпало песком, торчали сапоги, иссеченные осколками. Начали откапывать тело. Песок был тяжелый, мокрый от крови. Максим погиб от десятков осколков, пробивших ноги и живот. Лицо не пострадало, он глядел невидящими глазами в серое осеннее небо. Кто-то пытался закрыть ему глаза, но веки не двигались. Почему смерть выбрала именно их? Наверное, я повторял это вслух, пока меня не оттащили в сторону Веня Малышко и санитар. Я вырывался, шарил по песку в поисках винтовки.

Перевязали голову. Пуля, излохматившая ватные брюки, вырвала клок кожи на бедре. Отодрали присохшие кальсоны, залили рану йодом и перевязали. Младшему лейтенанту Егорову прострелили руку, им занимался санинструктор. Младший лейтенант вернулся, морщась от боли. Согнутая в локте рука висела на повязке из широкого бинта. Посмотрел на меня, потом подозвал одного из сержантов:

— Принимай взвод. Руку вот испортили, и контузия… велели идти в санитарную роту.

Он словно оправдывался перед нами. Сержант, козырнув, начал собирать остатки взвода, подсчитывать количество оставшихся в живых бойцов, а Егоров продолжал топтаться на месте. Дело в том, что из трех командиров взводов нашей сводной роты одного уже убили. Теперь выбывал Егоров. Погибли два помкомвзвода: Максим Усов и Степа Кращенко. Были убиты и ранены еще несколько сержантов. Командовать людьми стало некому. И нашим взводом после ухода Егорова будет командовать совсем молодой сержант.

Появился капитан Чистяков вместе с командиром первого взвода Сергеем Млечко. У лейтенанта перевязана рука и шея. Егоров козырнул и повторил, что его направляют в санитарную роту:

— Рука почти не действует, пробило навылет. Я вас искал, но не мог найти, товарищ капитан.

— В штаб полка вызывали, — ответил Чистяков, разглядывая Егорова, будто в первый раз его видел.

Капитан мог вообще не объяснять взводному, куда ходил, но он ответил и даже объяснил, по какому вопросу. Будем выбивать итальянцев с захваченного плацдарма, надо решить кое-какие вопросы. Но если Егоров ранен и получил направление в санитарную роту, то пусть идет. С простреленной рукой шутки плохие.

— Автомат только свой оставь. У тебя он вроде имелся?

— Где-то в траншее лежит, — растерялся младший лейтенант.

— Найдем. Ты в санроте и с наганом обойдешься.

Прозвучало как откровенная язвительная насмешка, которые Николай Иванович Чистяков позволял себе очень редко. Во всяком случае, с командирами и бойцами на передовой он таким тоном никогда не разговаривал. Разве что с каким-нибудь приставшим, как репей, проверяющим из штаба. Такие же усмешки младший лейтенант читал и на наших лицах. Понял, что если уйдет, то окончательно потеряет авторитет. Не такое и серьезное получил ранение.

— Я, пожалуй, останусь, — снова козырнул Егоров и стал снимать с шеи повязку, на которой висела рука. — Почти терпимо, воевать одной правой можно.

— Ладно, — согласился Чистяков, ничем не выражая своего отношения к самопожертвованию младшего лейтенанта. — Какие потери во взводе?

— Не успел подсчитать. Доложу через пятнадцать минут.

— Ну а то, что твой помкомвзвода, Максим Усов, погиб, знаешь хоть?

— Знаю, он у меня на глазах погиб.

— Золотой мужик. Если бы уцелел, обошлись бы без тебя.

— И Степу Кращенко убили, — сказал я.

— Мне уже Сергей Млечик доложил. Почти никого из прежней роты не осталось. Ну а ты, Федор, свой снайперский счет увеличил?

— Немножко. Одного макаронника штыком заколол.

Чистяков рассеянно кивнул и зашагал дальше. Снова начался обстрел, на этот раз более активно отвечали наши орудия. Видимо, появились новые батареи, подбросили боеприпасы. Я отыскал свою самозарядку, выбил застрявшую гильзу, почистил затвор и набил опустошенные магазины, тщательно протирая каждый патрон. Вечер и ночь прошли спокойно. Перед рассветом наливали водку, по половине кружки. Тех, кто просил добавку, старшина оценивал взглядом. Старикам наливал еще, а молодняку отказывал.

— С тебя хватит, а то упадешь.

Водку загрызали сухарями. Значит, предстоит атака. Обе порции, свою и Малышко, я слил во флягу. Выпьем после боя. Затем поступил приказ Чистякова двум взводам готовиться к атаке на плацдарм, где на нашем берегу сумели закрепиться несколько сотен итальянцев. Вене Малышко предстояло идти в атаку первый раз, он сильно нервничал. Я пытался его успокоить, но парень лишь рассеянно кивал головой. Потом неожиданно заявил:

— Я впереди тебя побегу.

— Не впереди, а следом. И делай все, как я. Если брошусь на землю, и ты бросайся. Если бегу без передышки, то смотри не отставай. В атаке без потерь не бывает, но чем быстрее сблизимся с противником, тем меньше погибших.

— Да, да… я понял.

А что понял? Веня видел, как сильно поредел наш взвод и вся сводная рота. В строю осталось немногим больше половины людей. Почти все станковые пулеметы были разбиты, по ним вели особенно интенсивный огонь. Затем мне дали приказ прикрывать атакующих, а Веню Малышко оставили со взводом на берегу.

— Когда пойдем в атаку, — объяснял капитан, — займешь удобное место и гаси их огневые точки.

— Так точно.

«Гасить точки» оставили также расчет единственного уцелевшего станкового пулемета и два расчета противотанковых ружей. Я посмотрел на небо. Скорее бы, что ли! Начался артиллерийский обстрел плацдарма, потом дали сигнал к атаке. Несколько рот с разных сторон бежали к позициям итальянцев, но две атаки захлебнулись одна за другой, а на песке прибавилось трупов наших бойцов.

У чернорубашечников, составлявших костяк десанта, хватало автоматического оружия и боеприпасов, кроме того, их поддерживали артиллерийским и минометным огнем с правого берега. Плацдарм заволокло дымом. Я ловил в прицел вспышки, мелькавшие над траншеями каски. Расчет «максима» выпускал одну ленту за другой. С правого берега заметили активность нашей небольшой группы, ударили из крупнокалиберного пулемета, затем добавили десятка три мин.

Потом наступила тишина. Изредка стучали одиночные выстрелы, но грохот, бивший по ушам, стих. Снова набил патронами пустые магазины и двинулся на четвереньках к пулеметчикам. «Максим» разбило прямым попаданием, сорвало кожух. Непривычно тонкий ствол торчал согнутый посредине, щит скрутило, как лист бумаги. Сержант, командир расчета, лежал в стороне, лицо покрылось коркой засохшей крови, правую руку оторвало по локоть.

— Эй, есть кто живой?

— Я, кажись, живой…

— Кто ты?

— Сержант Бородкин, бронебойщик. Да не торчи там, ползи сюда.

Сержант Бородкин оказался долговязым крепким парнем с конопатым широким лицом. Подняв воротник изодранного бушлата, он ел из банки рыбные консервы и предложил мне. Я отказался.

— Понимаю, — кивнул тот. — После такой свистопляски без ста граммов ничего в рот не полезет. Я утром целую кружку водки выпил, только не берет. У тебя, может, что осталось?

— Осталось немного.

Отстегнул фляжку, и мы по очереди сделали несколько глотков. Я доедал консервы с сухарем, когда услышали тонкое «и… и… и». Где-то стонал раненый. В глубине отсечного ровика обнаружили второго номера из расчета «максима». Паренек лет восемнадцати лежал, скорчившись, прижав локти к животу. Его, видимо, оттащил сюда пулеметчик-сержант перед тем, как погиб сам. У парнишки посекло осколками обе руки, оторвало несколько пальцев. Стали его перевязывать. Бородкин считал уцелевшие пальцы:

— Два, три, четыре… это еще ничего. С четырьмя пальцами можно управляться.

Парень очнулся, и я влил ему в рот остатки водки.

— Я жить буду?

— Будешь, куда ты денешься.

— А руки? Оторвало, да?

— Пальцы немного попортило, — успокаивал его бронебойщик

Потом позвали санитаров, которые унесли парнишку. Бородкин рассказал, что его помощника тоже ранили и он уполз в тыл.

— Я ему говорю «сиди»! А он как увидел мертвого пулеметчика, весь затрясся и пополз. Не знаю, сумел ли куда добраться

Тем временем на плацдарме происходило непонятное. О чем-то по-немецки вещали в громкоговоритель. Возможно, я смог бы разобрать какие-то слова, но эхо отдавалось от обрыва, и слышался лишь бубнеж. Понял, что обращаются к окруженным итальянцам.

— Сдаваться предлагают, — сказал бронебойщик

На правом берегу тоже слушали, высунулись головы в касках, некоторые вылезли даже на бруствер. В пяти шагах от нас лежал мертвый пулеметчик Неизвестно, выживет ли парнишка, его помощник Я примостил винтовку на бруствер и поймал в прицел высунувшегося итальянца. Когда нажимал на спуск, Бородкин ударил ладонью по стволу, пуля прошла мимо.

— Чего без нужды шум поднимаешь? Сорвешь переговоры, опять нашим в атаку идти.

Я понял, что бронебойщик прав.

— Глянь лучше в свою оптику, что там происходит?

Пошарил прицелом. Громкоговоритель затих, но отчетливо слышался гомон десятков голосов. Окруженные на плацдарме итальянцы, наверное, обсуждали, что делать дальше. Я вел оптический прицел вдоль берега. На песчаной отмели и выше, на холмах, лежали тела наших бойцов. Сколько же их погибло в двух лобовых атаках!

Понимая, что окруженные итальянцы вряд ли начнут стрельбу, ползли раненые. Какая-то смелая медсестра вышла вперед и подхватила одного из них. Получилось вроде сигнала. С белыми тряпками, нацепленными на ветки, из окопов стали вылезать итальянцы. Для ноября сорок второго сдача в плен вражеских солдат и офицеров являлась большой редкостью. Пусть даже это были всего лишь «макаронники», второй сорт гитлеровской армии, вторгнувшейся в Россию. Главное, мы одержали одну из первых побед на Дону. И вереницу пленных-соотечественников видели с правого берега. Кто-то даже пытался стрелять из пулемета, но настрой у нашего командования был жесткий. В ответ ударили тяжелые гаубицы. Два-три десятка снарядов обрушили глинистые уступы, накрыли участок траншей и некоторые командные пункты. Это было предупреждение, чтобы нам не мешали. Стрельба с правого берега сразу прекратилась, замолчали и наши гаубицы. Длинная цепочка пленных втягивалась под защиту изломанного снарядами леса.

Уже в темноте стало известно, что попали в плен четыре сотни солдат и тридцать офицеров. На берегу насчитали триста с лишним трупов, не меньше утонули во время переправы. Мы не только сорвали попытку итальянцев закрепиться на левом берегу, но и уничтожили практически целый десантный полк, состоявший из наиболее решительных и боеспособных «воинов дуче». Но из двухсот десяти человек нашей сводной роты погибли и получили ранения две трети людей.

Погиб младший лейтенант Егоров, мой бывший взводный. У меня не наладились с ним отношения, даже когда я ему не подчинялся и состоял в отделении снайперов. Рассказывали, что младшего лейтенанта тяжело ранили во время второй неудачной атаки. Он долго ворочался на нейтралке, звал на помощь, пытался ползти. Итальянцы на плацдарме, словно предчувствуя сдачу в плен, не стреляли в раненых. Егоров истек кровью.

Остаток дня и всю ночь мы сидели, ожидая повторной попытки наступления. По траншее ходил комсорг батальона и читал нам последние сводки с фронта. В Сталинграде немцы окончательно увязли в уличных боях. Приводились цифры новых вражеских потерь, но существенных изменений в обстановке не наблюдалось. Комсорг прочитал также не слишком убедительное письмо немецкого солдата. Он жаловался жене на холода, недостаток боеприпасов и непонятное упорство русских, которые дерутся, как черти, и наносят огромный урон войскам вермахта. Над письмом посмеялись:

— Не иначе, наши борзописцы сочинили!

— Немцы так ныть не будут. Итальянцы, и те наступать пытаются.

— Что-то не то загнули.

Комсорг, краснощекий здоровячок, занимавший какую-то должность в штабе батальона, пытался убедить нас, что письмо подлинное.

— Ладно, Васек, поняли мы, — зевал бронебойщик Чепель. — Издыхает немец, да никак не сдохнет. А мы хоронить своих не успеваем.

Потом, как тени, вынырнули четыре «Мессершмитта». Сбросили десятка два мелких бомб и пытались обстрелять траншеи. Но обозленные красноармейцы открыли дружный огонь из всех стволов, выпустил магазин и я. Никого не сбили, но «мессеры», шарахнувшись вверх, израсходовали остаток боеприпасов с большой высоты.

Ночью было тихо, только ветер разгонял светлые барашки волн. На рассвете привезли перловку с мясом, хлеб, водку и махорку. С расчетом на списочный состав, а нас стало гораздо меньше. Выпив по кружке, все жадно накинулись на еду, а потом заснули после бесконечно длинного дня и ночи. Будить нас не стали, для усиления охраны на передний край прислали комендантский взвод. Упитанные тыловики, отвыкшие от передовой, засели поглубже в траншеях, бросаясь на дно при каждой пулеметной очереди с правого берега. Впрочем, итальянцы стреляли мало. Когда мы стали просыпаться, «комендачи» с облегчением поторопились убраться в штаб полка. Их провожали со смехом.

— Ну, по медали все заработали!

— А как же. Все утро оборону держали.

— Герои! Только животы отвислые.

Комендачи уходили молча. Все они были мужики в возрасте, воспринимали нас как сопляков. Но вид многочисленных тел погибших сбил с них обычную спесь. Понимали, что в случае осложнения обстановки придется опять шагать на передний край. Потом бойцы полезли обшаривать в поисках трофеев убитых итальянцев, но их успели обчистить ночью, и трофеи оказались скудными. Сапоги, в которых мы нуждались больше всего, оказались у немногих убитых. Разжиться наручными часами тоже не удалось.

— Это не фрицы, — разочарованно подвели итог красноармейцы.

Во взвод принесли с десяток пакетов с сухим пайком: твердые, как фанера, галеты, небольшое количество мясных консервов, баночки с засахаренными фруктами. Так, с чайком побаловаться. Некоторые поменяли поношенные ботинки на итальянские, шипованные. В винтовках мы не нуждались, зато автоматы растащили быстро. Не знаю, насколько они были надежными, но при острой нехватке автоматического оружия «беретты» показались нам вполне приличными штуковинами. Ребята принесли несколько облегченных десантных автоматов, которые всем понравились своей легкостью, раскладными прикладами и емкими магазинами на сорок патронов.

Зато двухствольные автоматы (или легкие пулеметы) «ревелли», с торчащими сверху магазинами, массивными сошками и рукоятками, как у пулемета «максим», выглядели несуразно. Но мы все равно их подобрали. Вооружились также небольшими, как гусиное яйцо, алюминиевыми ручными гранатами, покрашенными в оранжевый и красный цвет. Сомневаюсь, что легкие осколки могли поразить цель даже в десятке метров, но при нашей бедности могли сгодиться и они.

Мы пробыли на участке соседней дивизии дня три. Бой, который большинству из нас показался по своей ожесточенности целым сражением, остался всего лишь крошечным эпизодом в развернувшемся на юге гигантском сражении. В сводках Совинформбюро и газетных информациях он занял свое место лишь благодаря тому, что в то время это была одна из немногих, пусть небольших тактических побед Красной Армии.

Итальянский полк (ну, полтора от силы) то ли провел разведку боем, то ли оттягивал силы наших войск от Сталинграда. Думаю, что, несмотря на понукания немцев, итальянское командование ограничилось вместо масштабного наступления имитацией бурной деятельности. Хотя отборные батальоны чернорубашечников дрались вначале смело, но большие потери быстро охладили их пыл. Что говорить про обычных солдат-итальянцев! Их пугала стремительная холодная вода русской реки и упорство, казалось, обескровленной Красной Армии. Чтобы занять и удержать плацдарм, требовались силы в пять-десять раз больше, и потери исчислялись бы тогда тысячами убитых и утонувших.

Насколько я знаю, это была одна из немногих попыток итальянцев на Дону взять инициативу в свои руки. Раньше они надеялись на скорое падение Сталинграда, а сейчас утепляли землянки в преддверии холодной русской зимы. Все же они еще верили в победу. Ведь наступательные удары Паулюса в Сталинграде продолжались до середины ноября, о готовящейся операции «Уран» никто пока не знал.

Четырнадцатого ноября 1942 года командующий итальянскими войсками генерал Мессе докладывал своему начальству, что русские не имеют достаточных сил, чтобы предпринять крупное наступление. Так думал генерал, а солдаты что-то чуяли. В предзимнем холодном воздухе висело ощущение какой-то неотвратимости. Сталинград все держался, подступала суровая русская зима. А бесконечная равнина с поникшей, покрытой инеем травой по правому берегу Дона вызывала тоску. Так позже описывали свое настроение выжившие солдаты Итальянского экспедиционного корпуса.

Тела убитых при форсировании Дона итальянцев хоронили их пленные товарищи. Вырыли две большие ямы и торопливо опускали туда трупы. Пленные, как правило, легко одетые, снимали со своих мертвых камрадов то, что побрезговали снять наши трофейные команды: окровавленные куртки и рубашки, желтое от мочи нижнее белье, носки. Так было!

Мы проходили мимо одной из ям, возвращаясь в свою дивизию. Капитан Чистяков вел роту, насчитывающую человек семьдесят. Три дня назад нас было двести десять. Итальянцы с лопатами отступали в сторону, согревая дыханием озябшие пальцы. На нас смотрели с опаской. Кто-то из бойцов громко свистнул и вскинул автомат. Пленные шарахнулись прочь. Ведь многие со страхом ожидали, что их тоже расстреляют и бросят в ямы к мертвым. Пропаганда и те гадости, которые они успели сделать (грабежи, изнасилования), висели над каждым как приговор. Но пленных итальянцев, даже чернорубашечников-фашистов, насколько я знаю, не расстреливали. Хотя наше наступление и холода обойдутся им очень дорого. Но об этом позже. А пока мы возвращались к своим.

Вернулись под праздники. Встретили нас хорошо. Командир полка объявил всем благодарность и приказал Чистякову подготовить представления о награждении наиболее отличившихся бойцов. Погиб Вася Колобов, снайпер из нашего отделения. Его оставили в полку, где обстановка складывалась более спокойная. Но получилось наоборот. На войне у каждого своя судьба. Пусть избитая фраза, но так оно и есть. Мы с Веней вернулись живыми после жестокого боя, а Вася Колобов попал под снаряд, когда подходил к своей землянке после дежурства. Тело посекло осколками, смяло винтовку. Его обнаружили лишь утром. Случилось это за сутки до нашего возвращения. В батальонах имелись и другие потери, но, конечно, меньшие, чем понесла наша сводная рота.

Нас отвели за шесть километров в настоящую баню. Когда снимал кальсоны, они прилипли к ране на бедре. Я рванул, отрывая ткань вместе с коркой. Вытек гной, бурая сукровица. Хорошо помылись, избавились наконец от вшей, которые в некоторых местах покрывали тело серебристой чешуей. Всех наголо постригли, затем по очереди побрили себе лобки и волосы под мышками. Минут десять сидели в холодном предбаннике, намазанные вонючей мазью, затем мылись настоящей горячей водой. Правда, досталось всего по две шайки, и нас без конца подгоняли. На каждую смену отпускали всего пятнадцать минут. Выдали новое теплое белье, ватные штаны, телогрейки-безрукавки под шинель. Лучше бы дали новые бушлаты, потому что снайперы выходили на передовую в фуфайках или бушлатах. Старые были сплошь заплатаны, прожжены. Ну, спасибо и за телогрейки.

Ясковец собрал наше куцее отделение. Осталось всего трое снайперов: Ангара, Веня Малышко и я. Веню перевели во второй батальон, теперь всем троим предстояло работать без напарников. Уточнили данные по снайперским книжкам и карточкам учета. У Ангары числилось официально 47 уничтоженных итальянцев. У меня двадцать три, у Малышко чуть более десятка.

— Старший сержант Ангара Иван Прокофьевич представлен к ордену Красной Звезды, — торжественно объявил Ясковец.

Нам с Веней обещали медали. Вообще с этими подсчетами всегда получалась неразбериха. Ангару явно тянули на «героя полка». Мне засчитали за неделю пребывания на участке соседней дивизии в бою с десантом всего четырех уничтоженных итальянцев. Хотя настрелялся я там больше, чем за предыдущие месяцы, и результаты имел куда выше. Но оспаривать цифры никогда бы не стал. За официальным термином «уничтожил» стояло простое и жутковатое слово «убил». Объяснять, доказывать, что я убил не двадцать три человека, а больше, было бы противно. Не удержавшись, напомнил Ясковцу, что меня уже представляли к медали «За отвагу». Спросил:

— Это что, вторая медаль? Или одной и той же второй раз награждают?

Начальник разведки полка, получивший перед ноябрьскими праздниками второй орден Красной Звезды, побагровел.

— Ты что, Егоров, медали выпрашиваешь?

— Проживу и без них.

— Встать! Заелись у нас некоторые… — капитан запнулся, подбирая нужное слово, но не подобрал, а называть меня снайпером ему не хотелось. Все же снайперов в полку уважали. — Ладно, иди. И ты, Малышко, тоже. А ты, Иван Прокофьевич, останься на пяток минут, обсудить кое-что надо.

Мы сели на бревно неподалеку от землянки, закурили. Часовой из комендантской роты, с автоматом через плечо, покосился на нас, но ничего не сказал. Затем появилась связистка, в туго затянутой юбке, хромовых сапожках и овчинной безрукавке. Я знал, что это подруга капитана, или ППЖ, как их называли. Бес тянул меня за язык Я встал и козырнул:

— Здравия желаю, товарищ лейтенант.

Она удивленно посмотрела на меня:

— Я не лейтенант. Сержант, как и ты.

— Медаль у вас новая. Вот подумал, что и звездочками не обделили. Работа ведь нелегкая.

Девица, которая хорошо пристроилась при штабе и офицерской столовой, мою подковырку отбила со снисходительной легкостью.

— Завидно стало? Приходи, попросись, может, и тебя возьмут.

— Таких достоинств не имею, — откровенно оглядывая ее ладно сбитую фигурку, с широкими бедрами и увесистой грудью, отозвался я.

— Что, нравлюсь? — вдруг улыбнулась связистка.

— Даже очень.

— На свидание только не набивайся.

— Что, старый для тебя?

Я намекал на Ясковца, который был лет на пятнадцать старше своей подруги.

— Сопливый ты еще. Подрасти немного. И штанами новыми обзаведись.

Отвернувшись, она пошла в блиндаж начальника разведки, а я почувствовал, что краснею. Брюки и гимнастерку не выдали, старые — штопаны и перештопаны, а ватник я надевал, уходя в засаду. Желая поддержать меня, Веня Малышко неумело выругался:

— Во, бля, выделывается, как вошь на гребешке.

— Не надо, Веня. Девушка видная и цену себе знает. Это мы в грязи вшами обросли да копоть отмыть не можем. Тебе легче бы стало, если б она на передовой связь тянула.

— А здесь ее натягивают! — не унимался мой напарник, уже бывший.

Вышел Ангара. Про стычку у капитана не упомянул ни словом. Сказал, что отведет Малышко во второй батальон. Седьмого ноября будет везде усиленное дежурство, а восьмого мы обязательно отметим праздник как следует.

— На Альку облизывался? Не переживай, мы с тобой тоже кого-нибудь найдем.

Я отправился к себе в батальон. Седьмого ноября не устраивали никаких торжественных построений. В Сталинграде шли ожесточенные бои, немцы стремились, пока Волга не покрылась льдом, разбить цеплявшиеся за кромку берега наши дивизии. Вполне можно было ожидать сюрприза на праздник от итальянцев.

Третий батальон, как и оба других, свели в две роты, каждая по 60 человек. Получалось, что сто с небольшим бойцов и командиров держали оборону на участке длиной два километра. На отмелях, где окопы пустовали, открытые места перекрывали пулеметчики. Вот тебе и второстепенный участок! Выбыло за два месяца свыше половины личного состава. На ночь присылали дежурить бойцов из комендантского и хозяйственного взводов, даже штабных писарей. Моя снайперская охота отодвинулась на второй план. Чистяков, обходя позиции, сказал:

— Федор, командиров не хватает. Принимай отделение и держи насмерть свой участок. Итальянцы вряд ли полезут через Дон, но всякое может быть.

Отделение состояло из шести-семи человек, имелся ручной пулемет, два ППШ и трофейный итальянский автомат. Оружия и гранат хватало, с патронами — похуже. Самое главное, не хватало людей. Обстрел с того берега продолжался, хотя и не такой интенсивный.

Седьмого ноября мы просидели в траншеях в напряжении. Когда стали падать мины, я переждал огонь в укрытии, а затем поймал в прицел пулеметный расчет на верхушке холма. Облетевшие листья мешали маскироваться и нам и итальянцам. Я выстрелил, но промахнулся.

— Стрелять научись! — орали с того берега на русском языке.

По слухам, на подмогу итальянцам прибыли «добровольные казачьи части». Так ли было на самом деле, не знаю. Несколько человек, в шапках-кубанках, разглядел. Они крепко выпили (может, тоже праздновали) и высовывались порой по грудь, обещая развесить тех, кто уцелеет, на деревьях.

— Германцы в Сталинграде комиссаров добивают, а здесь вы и подавно не усидите.

— Как Дон встанет, конец вам!

— За яйца вешать будем! — не унимался один, особенно крикливый.

Я выстрелил, но снова промахнулся, поймал в прицел другого «добровольца» в кубанке и снял его. В ответ обрушилась ругань, стрельба из автоматов. Итальянцы вели себя сдержаннее, может, кое-кого уже подморозило наступившими холодами.

На обед в честь праздника выдали по сто граммов водки, накормили гречневой кашей с тушенкой, разрешили по очереди вздремнуть. А вот ночью никакой водки не наливали. Спать категорически запретили. По траншеям ходил Чистяков, другие командиры. Несмотря на холод, некоторые бойцы засыпали. Не церемонясь, их будили пинками и обещали в следующий раз отдать под суд. Когда рассвело, заснула вся рота. Из степи дул резкий пронизывающий ветер. Вода в Дону катилась холодным серым потоком. Страшно подумать, что в такую погоду могут дать команду форсировать реку и начать наступление. Впрочем, наступать некому, да и артиллерия в ближайших тылах основательно повыбита.

Через день вместе с Ангарой пошли в хутор, расположенный километрах в трех. Людей из прифронтовой полосы выселили, но некоторые возвращались. Хуторок, полтора десятков домов, хорошо просматривался с правого берега, тем более сейчас, когда деревья стояли голые. Всего километра полтора от реки, но итальянцы вели обстрел, лишь когда наблюдали движение. По домам не стреляли, возможно, берегли жилье для себя.

Ангару здесь уже знали. Мы принесли с собой трофейную итальянскую куртку, сахару и несколько кусков мыла. Старуха-казачка и ее дочь выставили на стол вареную картошку, сало, соленые помидоры, самогон. Видно, с дочкой у Ангары были близкие отношения. Он открыто, не стесняясь матери, обнимал ее. Бабка вроде ничего не замечала, выпила с нами одну, вторую стопку самогона и куда-то ушла.

Вскоре появилась соседка. Крепко сбитая грудастая бабенка. Звали ее Клава. Выпили все вчетвером еще по паре граненых стаканчиков (каждый граммов по восемьдесят) самогона, затем Ангара с хозяйской дочкой исчезли. Я уже неплохо хватил и пытался подкатиться к соседке, острил, всячески пытался ее рассмешить. Клава, позевывая, рассеянно слушала. Когда осторожно приобнял ее за плечо, она усмехнулась и предложила:

— Давай выпьем, что ли.

Выпили. Руку я убрал, потому что Клава отодвинулась, а елозить табуреткой, чтобы приблизиться к ней, не решился. Снова стал рассказывать какой-то анекдот, с досадой понимая, соседке я не глянулся, и сидит она лишь затем, чтобы дать возможность порезвиться подруге. Из соседней горницы доносились ахи и стоны.

— Скучно, — снова зевнула Клава. — Наливай, что ли. Люди вон веселятся, а мы как пеньки сидим.

Я налил и предложил многозначительный тост за любовь. Выпили снова, а когда я полез обниматься, Клава равнодушно оттолкнула меня.

— Ой, да не приставайте вы! Вам сколько годков? Наверное, восемнадцать?

Это выканье окончательно убило всякую надежду на успешное ухаживание, и я закурил. Да и черт с тобой!

— У меня жених был, — неожиданно подала голос Клава. — Высокий, здоровый, ну, как твой дружок. На войну забрали. Полгода ни слуху ни духу. Вот тебе и любовь.

Я сказал, что на фронте всякое случается, может, возможности написать нет, но Клава, повертев в руках бутылку с остатками самогона, озабоченно сообщила, что почти все выпито и она принесет сейчас еще бутылку.

— Я провожу, — свалив табурет, двинулся следом.

Ответа не последовало, и я, как теленок, поплелся за ней. Клава жила через дом. Хутор был пустой, только лаяли собаки, да в одном из дворов стоял, опираясь на плетень, столетний дед в меховой безрукавке и казачьем картузе с козырьком. Я поздоровался, но дед отвернулся и засеменил к дому.

— Можешь не раскланиваться, — сказала женщина. — Тут вам не сильно рады. А некоторые ждут не дождутся германцев.

— И ты ждешь?

— Мне наплевать, что германцы, что красные армейцы. И ваши воруют, и те потащат, где плохо лежит.

— Чего ж меня к себе ведешь. Вдруг чего-нибудь украду.

— Ой, да ладно, — отмахнулась Клава. — Заходите, холодно на улице.

Горница была хорошо протоплена, на полу лежали коврики, сплетенные из разноцветных лоскутов. В большой рамке, висевшей на стене, смотрели со старых фотографий какие-то лица. Мужики в таких же картузах, как встретившийся дед, женщины в нарядных жакетах. Клава, достав бутыль, наполнила поллитровку, затем налила до краев два пузатых стаканчика. Достала с подоконника яблоко и разрезала его пополам.

— Ну, че ты на меня уставился? — слегка заплетающимся языком спросила она без всякого выражения.

— Могу и уйти. Выделываешься, как вошь на гребешке, — разозлившись, машинально повторил слова Вени Малышко, адресованные ППЖ капитана Ясковца. — Я тебя ничем не обидел, пришел в гости с другом. А ты плетешь, не знаешь что. Ладно, хлебай сама свой самогон.

Клава удивленно и уже с другим выражением посмотрела на меня. Я понял, что момент упускать нельзя, и обнял женщину. Охнув, она обвисла на руках, готовая опрокинуться. Я довел ее до кровати, но, пока раздевались, она едва окончательно не отбила у меня охоту заниматься любовью.

— У тебя вшей-то нет? — спросила Клава и нырнула под одеяло, сверкнув ослепительно белыми ягодицами.

— Нет, — бормотал я, выпутываясь из брюк и теплого белья.

Вот и получилась моя первая близость с женщиной. Я никак не мог оторваться от нее, и Клава, уже совсем другим голосом, говорила какие-то ласковые слова. Потом заснули, как убитые. Ангара разбудил обоих уже в темноте.

— Пора идти, пока не хватились.

— Я послезавтра приду, — сообщил я, считая Клаву своей законной подругой.

— Приходи, — без особых эмоций согласилась женщина, но все же поцеловала меня на прощание.

На обратном пути я не шел, а летел, едва не подпрыгивая. Ангара, понимая мое состояние, посмеивался:

— Ну, как Клавка?

— Во! — показывал я большой палец.

— Раза два повеселились?

— Три. Три раза, — хвалился я.

— Орел! Теперь ты настоящий снайпер. И в постели не промахнулся.

Все хорошо. Только, мечтая о будущей встрече и вспоминая обнаженное женское тело, снова забыл одно правило. Нельзя на войне загадывать наперед. Можно сглазить.

После нашего визита в хутор я собрался после очередного дежурства снова наведаться к Клаве. Не отпустил Чистяков. В принципе я ему не подчинялся, мог свободно выбирать время и место для охоты. Но капитан хорошо знал обстановку, а может, уже чувствовалась подготовка к мощному наступлению. На передовой такие вещи угадывались по мелким признакам. Хотя бы по тому факту, что нам почти не подбрасывали подкрепления (силы скапливались в тылу), повисла атмосфера какого-то ожидания. В траншеях ходили проверяющие не только из полка, но и дивизии.

— Федя, не ищи приключений, — угадывая, что я, несмотря ни на что, собираюсь в самоволку. — В первом батальоне двух бойцов в тылах обнаружили и под трибунал отдали.

— Что им теперь будет?

— Наверняка в штрафники дорога, а могут и расстрелять. И командиру роты не поздоровится. Потерпи с недельку, пока все образуется.

— Наступление, Николай Иванович?

— А ты сам не чуешь?

— Чую.

Мысли о наступлении наших войск немного охладили пыл. Не зря ведь товарищ Сталин в своем докладе шестого ноября заявил: «…будет и на нашей улице праздник». Итальянцы, ожидая удар, вели себя нервозно. Усилили посты, порой полдня не слышалось выстрелов, а потом обрушивали беспорядочный огонь то на один, то на другой участок. Наши отмалчивались, но в молчании угадывалась нешуточная угроза.

Во время дежурства снаряд шарахнул метрах в пяти. Спасло то, что он врезался глубоко в песок, и взрывная волна, осколки поднялись фонтаном вверх. Мой окоп обвалило, я едва не задохнулся от гари взрывчатки, правое ухо ничего не слышало. Пока отползал, тошнота выворачивала внутренности. Вместе с чаем выходила зеленая горькая слюна, раскалывалась от боли голова. Как дополз до своих, не помню. Ранений я не получил, но осколок или упавший сверху камень разбил оптический прицел. Лежа в землянке и отходя от контузии, пытался его починить. Вернее, бестолково ковырялся. Прицел требовал замены. Сказывалось напряжение последних месяцев. Я решил, что в ближайшие дни меня убьют. Начал было писать прощальное письмо матери, но опомнился и порвал его.

Что со мной будет, неизвестно, а дурацкие, безысходные строки угробят мать. Ангара предлагал отвести меня в санроту, но я отказался. Тогда он взялся лечить по-своему. Принес крепкого самогона, соленых огурцов. Я выпил полную кружку, потом через силу съел огурец и выпил горячего чая с сухарями. После такого лечения проспал часов пятнадцать, а через пару суток почувствовал себя лучше. Но предчувствие близости смерти не отпускало. Словно приманивая старуху с косой, вышел на охоту. Мог еще отлежаться, но людей не хватало, и я отправился в засаду с винтовкой без оптического прицела. Чистяков, оглядев меня, спросил:

— Ты как себя чувствуешь?

— Ничего, хожу помаленьку.

— Желтый весь. И винтовка твоя никуда не годится.

— Исправна винтовка.

— Ну-ну… увеличивай счет.

Людей в траншеях не хватало. Один стрелок на десяток метров, и капитан был рад моему приходу. В принципе я уже пристрелялся по кручам, хорошо изучил траекторию полета пуль, мог поражать цели и без оптики. Чистяков меня не отговаривал, Ангара занимался своими делами, а я занял позицию под сваленной осиной. Небольшой окоп сверху прикрывал ствол дерева. Укрытие казалось надежным.

Позже, вспоминая эту вылазку, понял, что хотел переломить предчувствие смерти. Доказать, что нечего хоронить себя раньше времени, даже сделал три выстрела. В овраге, где на участке пологого берега находилось боевое охранение, неосторожно высунулся пулеметчик. Оглянувшись, пошел в кусты. После выстрела свалился и закричал, прося о помощи. Я не стал играть в благородство и добил бы его. Мешала нескошенная густая трава, уже покрытая инеем. Следовало уходить, но я терпеливо ждал. Минут через десять из окопа выполз еще один итальянец. Было хорошо видно каску, и я нажал на спуск, потом добавил еще одну пулю.

Скорее всего, не попал, зато по вспышкам обнаружили мое местонахождение. Я уже уползал, но, преграждая отход, открыли огонь пулеметы, затем полетели мины. Метрах в пятидесяти забрался в знакомую яму под корневищем и переждал обстрел. Потом снова полз, а когда посчитал себя в безопасности, пригнувшись, побежал.

Удар по правой ноге опрокинул меня на землю. Боли в первые секунды не почувствовал, затем она запульсировала по всему телу. Такое ощущение, будто ногу прожгли раскаленным прутом. Я ворочался, пытаясь выпутаться из маскхалата, душившего меня. Зачем я вообще его надевал! Среди серых облетевших деревьев и травы обычная шинель почти незаметна.

Разодрал маскхалат, спустил до колен брюки, кальсоны, сплошь пропитанные кровью, и пытался бинтовать рану (или две). Но место для перевязки между коленом и бедром было неудобным, повязка не держалась. Тогда я накрутил жгут из ремня. С трудом поднялся, сделал шаг, второй и снова свалился. В сапоге хлюпало, казалось, что он залит кровью доверху.

Я всегда берег свою самозарядку, но страх, что истеку кровью в сотне метров от окопов, заставил меня воспользоваться винтовкой, как костылем. Ствол при каждом шаге уходил глубоко во влажную почву, и требовалось усилие, чтобы его выдернуть. Сумел сделать не больше десятка шагов и снова упал. Рядом торчала самозарядка.

Я закричал. Но мне лишь казалось, что кричу, из горла вырывалось шипение. Как потом рассказали, кто-то увидел воткнутую в землю винтовку. Пошли глянуть, в чем дело, и обнаружили меня, скребущего пальцами землю. Сил уже не хватило сдвинуть с места тело, сумел лишь вырыть пальцами ямку.

— Эй, снайпер, живой? — сквозь пелену я видел склонившееся лицо.

— Живой… живой…

Глава 6.

САНБАТ, ГОСПИТАЛЬ, ЗИМА

Чтобы умереть, необязательно заработать пулю в голову, грудь или живот. Позже я получу справку о том, что получил легкое ранение с повреждением мягких тканей правого бедра. В дивизионный санбат меня привезли уже без сознания. Я потерял много крови, и прежде, чем положить на операцию, делали в два-три приема переливание. Бедро распухло, как колода. Уже раздетый, на холодном металлическом столе, я тянул шею, пытаясь разглядеть, во что превратилась нога. Меня привязывали несколькими ремнями и делали уколы новокаина. Тогда я не знал, что при таких глубоких пулевых повреждениях дают обычно общий наркоз.

— Вытерпишь, парень? — спросила женщина в марлевой повязке.

— Я снайпер, — кое-как ворочался во рту сухой горячий язык. — Тридцать фашистов…

— Значит, вытерпишь.

Сначала казалось терпимо, потом кто-то стал безжалостно протыкать тело раскаленной спицей и кромсать живое мясо.

— Хватит… подохну…

Рванулся с такой силой, что затрещали ремни, которыми меня привязали к столу. Навалились двое сопящих, воняющих перегаром и луком санитаров.

— Спирту мне… хоть сто граммов.

— Заканчиваем, заканчиваем, еще минуту.

Хирурги обманывали меня, совещаясь друг с другом. Хотят отрезать ногу? Я переключился на эту жуткую мысль.

— Ногу… до самых яиц. Лучше убейте.

Много чего намолотил я и вдоволь наматерился, пока окончательно не ослаб, а боль, кажется, уменьшилась. Потом меня отнесли в какую-то палату, положили на кровать, и я заснул. Рана заживала тяжело, однажды услышал, как совещаются врачи.

— А что, госпиталь? Как наступление началось, туда эшелоны раненых гонят. У нас хотя бы пока спокойно.

Потом звучали слова по-латыни. Кто-то доказывал:

— Сепсис… гляньте на лимфатические узлы.

— Узлы пока на прежнем уровне.

— И температура спадает…

Говорили что-то еще: умное, медицинское. Я боялся лишь одного, что, пользуясь моей беспомощностью, отрежут до бедра ногу. С трудом набирая воздух в легкие, умолял:

— Ногу… ногу не надо отрезать.

— Никто ее отрезать не собирается, — отозвался один из врачей.

Мысль, что меня обманывают и ноги уже нет, заставляла нервно шарить пальцами по одеялу. Наверное, со стороны это выглядело смешно. Не доверяя собственным глазам, снова ощупывал ноги. Но никто не улыбался. Дела мои обстояли неважно, держалась высокая температура, и вскоре сделали вторую операцию. Врачи снова спорили, отправить меня в госпиталь или продолжать лечение в санбате.

Все решилось само собой. Войска сразу нескольких фронтов, в том числе нашего Юго-Западного фронта, активно наступали. Завершилось окружение армии Паулюса под Сталинградом. Шестнадцатого декабря прорвали фронт итальянской армии. События развивались стремительно. Как я узнал позже, оборона итальянцев развалилась в считаные дни. Уже восемнадцатого декабря, к югу от Богучара, сомкнулось кольцо войск, наступавших с запада и востока.

Часть медсанбата двигалась вслед за дивизией, а где-то в середине декабря санитарный батальон в полном составе ушел дальше на запад. Раненых передали в полевой госпиталь, который спешно размещался на его бывшем месте. Армейский госпиталь означал, что вряд ли я снова попаду в свой полк. Но мне было тогда не до этого.

Вначале лежал в обычной деревенской избе, затем перевели в длинную брезентовую палатку, человек на тридцать. Хотя она была утеплена и непрерывно топились две железные печки, утром по деревянному щитовому полу гуляли сквозняки и замерзала вода в ведрах. Выглянув в мутное оконце, с удивлением понял, что наступила зима. Под ветром оглушительно хлопала брезентовая крыша. Заметив, что я зашевелился, с соседних коек сразу отреагировали:

— Очухался, безногий!

— Ох, и спать горазд. Сутками напролет дрых.

— Сами вы безногие, — огрызнулся я. — Все у меня на месте.

— Охо-хо! Гля, даже заговорил.

Я ворочался, пытаясь встать. Медсестра, посмотрев на мои попытки, сказала:

— Рановато еще подниматься.

— Нет. Я хочу сам… до ветра сходить.

— В сортир, значит, — весело прокомментировали соседи, видимо, изнывающие от скуки. — Сортир со всеми удобствами, только на улице. Пожалуй, не доберешься или ветром сдует. Валяй в утку. Сестрица их за тобой уже столько вынесла.

— Пошли к черту. Дойду!

Мне выдали костыли, но с первой попытки до деревянной будочки не дошел. Пришлось ограничиться ведром у входа, накрытым крышкой. Но это было просто наслаждение. Не приходилось терпеть до последнего и стыдливо просить утку. Утром, осматривая ногу, хирург, большеносая еврейка с капитанскими петлицами, осторожно надавливала то в одном, то в другом месте.

— Здесь болит?

— Нет, все хорошо.

— А здесь?

— Тоже нет, — отвечал я.

— Не обманывай, Федор Николаевич. Здесь у тебя еще опухоль не спала. Если не болит, то плохо.

Я разглядел, что хоть женщина и старовата (лет тридцать, наверное), но довольно симпатичная. Решил, что врать напрасно не надо. Сообщил, где болит, а где нет.

— Ну и молодец, — улыбаясь, сказала врач. — Можно вставать и понемногу начинать ходить. По палате и в туалет.

— Спасибо.

— На здоровье. Через денек-другой мы твою рану немножко почистим.

Немножко почистим означало, по существу, еще одну, очень болезненную операцию. Но, пережив страх потерять по самый пах ногу, я принял сообщение бодро.

— Раз надо, то чистите.

— Только ногу ему не отрезайте, — заржал кто-то. — Очень он вас просил. Даже во сне.

Приходил политработник, в звании батальонного комиссара. Звание высокое, соответствует майору, но политинформацию вел очень примитивно. Читал отчеркнутые красным карандашом статьи в газетах. Если вести о наступлении и названия освобожденных городов слушали внимательно, то многочисленные заметки о сказочных подвигах бойцов вызывали лишь усмешки. А когда он заявил, что немцы в Сталинграде разгромлены, один из раненых язвительно заметил:

— Вы в этом уверены, товарищ батальонный комиссар?

— В газете черным по белому написано.

— Меня из Сталинграда три дня назад привезли. Бои не прекращаются, даже когда Манштейна отогнали.

— Я и говорю, отдельные очаги, — продолжал настаивать политработник.

— Какие очаги? У фрицев в руках почти весь город. Дерутся словно черти, хоть и в окружении.

— Ну, вот, черти они и есть черти, — не желая спорить с ранеными, свернул газеты батальонный комиссар. — Желаю всем скорого выздоровления, вас ждут боевые товарищи.

— А меня кто ждет? — отозвался другой раненый, неподалеку от меня, задрав одеяло и показывая культи ампутированных ниже коленного сустава ног.

— Семья, заслуженный отдых, уважение всех советских людей, — выдал готовый ответ комиссар.

Я не хочу изображать политработников в негативном свете. В полку у нас был неплохой замполит, в батальоне, правда, трусоватый, но вполне доброжелательный. Ни тот, ни другой, насколько я знаю, не цеплялись излишне к людям. Но у нас всех в палатке госпиталя вызвала неприязнь дежурная речь, которую отбарабанил комиссар, и особенно его внешний вид. Командирская суконная гимнастерка и галифе, начищенные юфтевые сапоги, медаль «За боевые заслуги» и распахнутая меховая безрукавка. Практически ни в одном кинофильме, хоть советских времен, хоть времен «демократии», не показывали, как выглядели мы, окопники сорок второго года.

В прожженных у костров или печки шинелях, вывалянных в грязи, которую невозможно отскоблить. Затертые штаны, обмотки, ботинки, затянутые проволокой или кусками расплетенного телефонного провода. Шнурки быстро сгнивали, поэтому выходили из положения, как могли. Чтобы спастись от холода, надевали по несколько пар белья и телогрейки. В куче одежки было трудно передвигаться, зато очень уютно чувствовали себя вши.

Новички от укусов вшей первое время не могли спать, затем привыкали. Кто выдумал сказку, что на войне не болели? С наступлением осени почти все ходили простуженные. Особенно часто случалось воспаление мочевого пузыря, когда каждые полчаса, а то и чаще нестерпимо накатывала потребность помочиться. Не всегда успевали расстегнуть пуговицы, все текло по ногам.

От расчесов (чертовы вши!) появлялись язвы, которые не заживали неделями. Когда встали в оборону на Дону, первое время больных отпускали на пару-тройку дней в лазарет. Поздней осенью командиры ополовиненных рот уже не имели возможности отпускать людей лечиться. В обороне зияли прорехи по сотне и больше метров. Спасибо, когда ребятам с высокой температурой давали просто отлежаться в землянке. Вместо них дежурили товарищи, вышагивая ночами по траншеям.

Была война, и жаловаться тут нечего. Принимали все как должное. Возвращаясь из засады, мы с Веней Малышко стягивали с передышками друг с друга мокрую одежду. Суставы после двенадцати часов «охоты» и неподвижной лежки на земле не гнулись. Нытье никем не приветствовалось, а лучшим сочувствием была кружка горячего чая (отвара из травы) и место у печки, которое освобождали на часок, чтобы мы прогрелись.

Я не рассказываю ничего нового. Просто с каких-то пор меня стало тошнить от вида бодрячков-героев, гуляющих из фильма в фильм («Под ливнем пуль», «На безымянной высоте» и т.д.) в новеньких сапогах, гимнастерках, с орденами-медалями и сказочными автоматами, в которых никогда не кончаются патроны. Ну а фрицы валятся, как снопы. Умудрились даже сделать боевик из трагической повести «Звезда» Эммануила Казакевича о разведчиках.

Ну, ладно, возвращаюсь в брезентовую палатку эвакогоспиталя.

Когда вновь поступившие раненые приходили в себя, как правило, их расспрашивали, кто, где служил, о последних новостях. Хотя дивизия не такое уж крупное подразделение, но в госпитале иногда встречаешь кого-то из однополчан.

— Снайпер, значит?

— Снайпер, — кивал я.

— Много итальяшек нащелкал?

— Двадцать восемь подтвержденных.

Некоторые не понимали смысл слова «подтвержденные».

— Это которые наповал, что ли?

— Нет, только те, кого видели свидетели. Ну, как падал или на земле лежал.

— Хочешь сказать, что ты не три десятка, а полсотни перебил?

Звучал голос кого-то из ехидных, въедливых старожилов. Как ни расписывай, а многие красноармейцы гибли и получали ранения, не успев уничтожить ни одного врага. А тут сразу двадцать восемь! Целый взвод. Но о снайперах, особенно сталинградских, много писали в газетах. Те валили по сотне фрицев и больше.

— Ничего я не хочу, — огрызнулся в ответ. — Двадцать восемь в листе учета засчитали, вот и все. Двадцать девятого стрельнул, а когда отходил, получил пулю в ляжку.

Разговор переключился на ранения. Самыми опасными считались ранения в живот. С ними обычно отправляли в стационарные госпитали, но в нашей палатке лежали двое-трое уже прооперированных красноармейцев. За ними постоянно наблюдала медсестра, часто приходил хирург.

Не слишком разбираясь в медицине, я понял, на какой зыбкой грани держится жизнь людей, получивших осколок или пулю в живот. Даже удачно сделанная операция не давала гарантии от осложнений, часто переходящих в перитонит. Тогда я впервые услышал слово «антибиотики» (пенициллин), которые эффективно снимают воспаление. Но это было дорогое лекарство, производимое в Англии и Америке. К нам пенициллин не поступал. Лечили, чем могли.

Одному из раненных в живот стало плохо, поднялась температура, и его унесли. Кажется, он вскоре умер. Страшно было смотреть на молодых ребят с ампутированными руками, ногами. Настроение у многих, особенно молодых, оставалось подавленное. Те, кто потерял сразу обе руки или ноги, нередко срывались, кричали, что лучше бы им дали умереть. Бойцы постарше воспринимали увечья более хладнокровно. Выжили, а это главное. Работу можно всегда найти. Помню, сельский мужичок, с отрезанной по локоть рукой и покалеченной кистью на второй руке, заявил:

— У меня трое детей. Вернусь, четвертого с женой заделаем.

— Чем кормить их будешь? — спросил кто-то.

— Ну, уж не милостыню просить. Пастухом пойду. Кнут к руке привяжу и управлюсь. Или почтальоном попрошусь, буду письма от вас разносить.

— Или похоронки…

На тех, кто выписывался снова на фронт, смотрел с жалостью.

— Эх, ребята, не завидую вам, войне конца-края не видно.

— Себе позавидуй! — осаживали его, кто поязыкастей.

Другой, с двумя оторванными пальцами, рассуждал:

— Лучше бы три отбило, тогда бы точно комиссовали.

— Дожидайся! Пока руку или ногу не оторвет, будешь воевать.

— От войны не уйдешь. Но уж очень все у нас по-дурацки получается.

— За успехами под Сталинградом следили внимательно, однако победоносный тон газетных сообщений вызывал недоверчивые ухмылки. Год назад, когда немцев от Москвы гнали, тоже радовались, а с весны до осени снова драпали. Неизвестно, чем нынешняя зима кончится. Разные встречались люди. Я подружился с Лукьяновым Никитой, парнем из Липецка. Его ранили во время атаки, пулеметная очередь пробила обе ноги. Когда он попытался отползти к своим, получил третью пулю в руку. Рассказывал, что пролежал в снегу часа четыре, сумел кое-как перевязаться. В сумерках, на карачках, помогая себе здоровой рукой, выполз из зоны обстрела. Вовсю ругал санитаров:

— Прижопились в тылу. Люди кричат, кровью истекают, а те ждут, пока стемнеет.

Никита рассказал невеселую историю своей семьи (он был старше меня года на три). Жили в селе, держали неплохое хозяйство. Когда началась коллективизация, отец Никиты за взятку оформил документы на выезд в город. Но Лукьяновых обманули и описали имущество. Сбежали ночью, на повозке с лошадью, прихватив лишь корову, собаку и кое-какие пожитки.

В Липецке купили дом-развалюху на окраине, куда кое-как втиснулись всей большой семьей. Зиму питались картошкой и квашеной капустой без хлеба, еще выручала корова, но часть молока приходилось продавать. Весной засеяли огород, а отца внезапно арестовали. Хотели отобрать корову, но участковый милиционер сжалился и посоветовал матери отвести ее на недельку в лес.

— Месяц нашу буренку вместе с братом стерегли, жили в шалаше. Молоко заменяло хлеб и воду.

Отца вскоре выпустили, прижились в городе, построили дом. В июне забрали на фронт старших братьев, оба пропали без вести. Умерла от простуды младшая сестренка, а затем призвали в армию Никиту, который работал на мелькомбинате и имел броню.

— Дома мать с отцом остались, две сестренки да старики. Мне умирать никак нельзя.

Раны у Лукьянова были тяжелые, перебиты кости, но он держался стойко. Ему ампутировали несколько пальцев на ногах, и он гадал, отпустят его домой или нет. Элла Борисовна сообщила Никите:

— Тебе еще месяца два лежать, а там видно будет. Но вообще-то с тремя ампутированными пальцами на ногах не комиссуют. Годен к нестроевой — так это называется. Где-нибудь в тыловых частях будешь службу проходить.

— А насчет меня? — не выдержал я.

Элла Борисовна, поблескивая темными красивыми глазами, глянула на меня так, что мурашки забегали по коже. Конечно, о флирте речи не шло, но смотрела она как женщина, а не как хирург.

— Тебе, герой, тоже не меньше полутора месяцев лежать. Или ты на фронт торопишься?

— Мне с вами хорошо, — выдал я смелую фразу. — Куда торопиться?

Слово «герой» пришлось по душе. Элла Борисовна уже не казалось старой и носатой. Ночью снилась Клава в белом халате, я тянулся к ней и никак не мог обнять. Очнулся в поту. Ошалело оглядел палатку, санитара, дремлющего у печки. Ныла располосованная нога. Покурил вместе с санитаром, дядькой лет за сорок. Он шевелил в печке дрова и шумно вздыхал.

— Чего вздыхаешь, дядя Игнат? На фронт, что ли, отправляют?

Санитары, обслуживающие нас, были из числа выздоравливающих. Как правило, люди в возрасте, они цеплялись за свои места и не рвались на передовую. Дядька Игнат (может, по-другому его звали) сказал, что фронта не боится, для него это уже вторая война.

— Тоска, — жаловался он. — Кажется, никогда она не кончится. Больше всего за семью душа болит. Ты вон скачешь на своих костылях, как петушок, и забот никаких. У меня от старшего сына с лета известий нет, и второго не сегодня завтра забреют. Ему восемнадцать в феврале стукнет.

Я пытался шутить, но санитар меня не слышал. Уставившись в раскаленную печку, раскачивался на табуретке, что-то бормоча под нос. Я погасил окурок и заковылял к своей печке. На Новый год принесли елку, нарядили, чем смогли. Часов в восемь по палаткам ходили комиссар санбата и главврач со свитой. Поздравляли, желали скорейшего выздоровления.

Позже устроили праздничный ужин. Те, кто мог ходить, ужинали в палатке-столовой. Запомнились вкусные пирожки с морковью, кусочки копченой колбасы и картошка с мясом. Из чайников наливали по кружкам вино. Каждому полагалось 200 или 300 граммов, но кружки наполняли до краев. Кто просил еще, санитарки наливали тем, в ком были уверены, что не начнет бузить или не устроит спьяну истерику. Я считался спокойным парнем, получил еще полкружки вина, добавочную порцию картофеля. Потом разошлись по своим палаткам, немного поболтали и заснули. Так я встретил новый сорок третий год.

Январь выдался очень холодным. Привезли ватные одеяла. Тем, кому не хватило, дали дополнительные шинели. Мне досталась шинель с оторванным рукавом. Так и спал в белье, халате, под двумя солдатскими одеялами и шинелью. Днем еще было ничего, печки топили непрерывно, а во второй половине ночи в палатке наступала холодрыга.

Получил сразу три письма. Два от мамы и одно от «невесты» Тани. Письма шли два месяца. Сначала попали в полк, затем в медсанбат и позже их переправили в госпиталь. Умер отец. Это произошло девятого ноября, когда мы с Ангарой ходили на хутор к придурочной Клаве. Как все сплетается в жизни! Я пил самогон, приставал к женщине, а мама в это время сидела возле тела отца. А может, бегала, решая нелегкие похоронные дела. Они прожили вместе двадцать лет, отец был хорошим человеком, и маме приходилось очень тяжело.

«Только ты, Федя, не расстраивайся. Я вообще тебе о смерти отца писать не хотела, но потом решилась. Ты ведь уже взрослый. Ребята из депо сделали гроб, крест, на поминки много людей пришло. Саша работает в ж/д мастерской, я довольна. Получает неплохой паек, а самое главное, имеет бронь. Пусть работает и в армию не спешит. Хватит того, что ты воюешь и раненый в госпитале лежишь. Пиши почаще. Хотя бы несколько строчек. Когда почтальон мимо проходит, у меня ноги от страха отнимаются».

Целый день ходил сам не свой, вспоминал отца. Как мы ходили с ним и младшим братом на рыбалку, сидели вместе у костра. С получки отец всегда приносил гостинцы. Даже хорошо выпивши, никогда не скандалил и не ссорился с мамой. Ночью я даже всплакнул, но вскоре боль прошла. Наверное, нагляделся смертей больше, чем нужно. Поделился печальным известием с Никитой Лукьяновым. Он спросил, сколько отцу было лет, и, узнав, что без малого пятьдесят, сказал:

— Твой батька много пожил. Дай бог, половине из нас столько прожить. Каждый день ребят хоронят.

В январе действительно умирало много раненых. Мертвых сносили в сарай, пока долбили и оттаивали очередную могилу. К работам привлекали местных жителей из казаков. Шли они неохотно. За рытье могил им не платили, а от больничного супа или каши большинство отказывались. Просили мыло, старые гимнастерки, брюки. Мыла не хватало, а гимнастерки и брюки б/у им иногда давали.

Умерших хоронили рано утром, чтобы не видели раненые. Однажды на рассвете мне приспичило, и я ковылял с обрывком газеты в уборную. Когда вышел, увидел кучку людей у быстро разрастающегося кладбища. Санитары укладывали в могилу тела. В одном нательном белье, сверху накрывали куском мешковины. В гробах хоронили только командиров, от младшего лейтенанта и выше. Рассказал об увиденном в палате.

— Хоть бы гимнастерки и штаны оставляли, — сказал один из молодых. — А шмутье казакам за работу отдают.

— На нашем участке казаков на подмогу итальянцам присылали, — сообщил я. — Орали, матерились, обещали за яйца вешать. Я одного срезал, пока он хайло разевал.

— Правильно сделал!

— И вообще, казаки, они еще те сволочи.

— А татары лучше? В Крыму немцы целые бригады из татар сформировали. Резали наших хуже эсэсовцев.

Почесали языки, затем начались процедуры, уколы. Обычный больничный день. У меня подмокла повязка. Медсестра посоветовала меньше ходить, а особенно шататься по кладбищу.

— Лежи, отдыхай. На фронте так не поспишь.

Пришла Элла Борисовна. Повязку размотали, она приказала идти в процедурную, где рану обработают. Ну, хорошо, хоть не чистить.

— Ходить-то мне можно?

— Нужно, — весело отозвалась она. — Ходи, только не падай.

— И по кладбищам меньше шляйся, — пробурчала медсестра.

— На кладбище не надо, — согласилась Элла Борисовна. — По дорожкам гуляй.

Медсестра у нас была какая-то невзрачная и снулая. Но заботилась о раненых хорошо. Без раздражения проводила много времени возле тех, кто откровенно капризничал (таких были единицы), приносила и уносила утки. Когда выдавалось немного свободного времени, она засыпала, положив голову на самодельный стол. Иногда к ней подсаживались ребята, обнимали за плечи, что-то шептали. Она вяло отмахивалась, сбрасывая руки. Но ходили слухи, что уговорить ее не так уж сложно. Во всяком случае, я не раз слышал возню в «предбаннике» нашей палатки. Там было холодно, зато имелась койка, лежали запасные матрацы.

В одну из ночей, набравшись решимости, я тоже обнял за плечи медсестру. Имени не помню, широкое лицо с крапинками веснушек, а лет ей было около двадцати пяти. Сестра не удивилась моему появлению, но когда я стал прижимать ее к себе, неожиданно пожаловалась:

— Устала очень. Поспать бы чуток.

Я растерялся и послушно убрал руку. Сказал, что приду в следующий раз. Сестра ничего не ответила, и я больше попыток флиртовать не предпринимал. Ей действительно приходилось тяжело, работала она сутками напролет. Исполняла и обязанности санитаров, так как они в основном занимались заготовкой дров и непрерывно топили две печки. Ну и, конечно, носили в операционную или на процедуры лежачих раненых.

Через несколько дней вспомнил про письмо Тани. Прочитал. Было оно какое-то путаное. Таня, непонятно за что, извинялась. Писала, что всегда помнит обо мне, не забыла наши встречи и будет ждать.

— Какие встречи? — удивлялся я. — Раза два прогулялись, вот и все дела. Темнит девка. То ни слуху ни духу, то ждать она будет.

— Напиши, что тоже не забыл, — советовал Лукьянов. — Не надо девушку обижать. Попроси фотку, глянем, что она из себя представляет.

Войска фронта к концу января продвинулись довольно далеко на запад. В сводках звучали названия освобожденных городов: Старобельск, Новый Оскол, Острогожек. Всего ничего оставалось до Харькова и Белгорода. Несмотря на значительное расстояние, немецкие самолеты прорывались к Дону, иногда бомбили мосты и какие-то другие объекты.

Однажды мы стали свидетелями редкого зрелища. Наши истребители крепко подковали немецкий бомбардировщик «Хейнкель-111». Громадный самолет, с застекленной рубкой, густо дымя, шел прямо над нами. Кажется, один мотор не работал. Хвост светился пробоинами, а пулемет в нижней размочаленной кабине под брюхом свисал вниз. Кто-то даже разглядел убитого стрелка.

Два «Лавочкина», пуская короткие пушечные очереди, видимо, гнали немца на наш аэродром. Но фрицы, выбрав поляну, посадили самолет километрах в трех от госпиталя. Летчиков искал взвод НКВД с собаками. Рассказывали, что один летчик то ли застрелился, то ли был убит, оказывая сопротивление. Двоих взяли живыми. Это был едва не первый случай, когда я видел в небе наши самолеты.

А тут подоспела весть о капитуляции армии Паулюса в Сталинграде и объявлении в Германии трехдневного траура. Устроили не только праздничный обед с вином, но и вручали награды. Меня все же нашла медаль «За отвагу». Не знаю, какая из двух. Обещанная комбатом Ефимцевым или ротным Чистяковым. Не все ли равно? Медаль «За отвагу» считалась среди солдат почетной наградой, не то что ЗБС («За боевые заслуги»), которыми награждали и писарей и телефонисток. Если получил «За отвагу», значит, ты действительно воевал и чего-то стоишь. Я носил медаль дня два на халате, затем завернул в тряпочку и спрятал среди документов.

Из госпиталя меня выписали числа десятого февраля. Я еще хромал, но приехавший майор из санитарного управления армии сказал:

— С легким ранением три месяца лежит. Не многовато ли?

Элла Борисовна что-то тихо объясняла ему, вставляя слова по-латыни. Объясняла, что рана глубокая и еще не зажила. Но майор, наверное, забыл латынь и упрямо твердил:

— Весна подходит, Красная Армия везде наступает, а молодые, здоровые парни пролеживают бока. Ну-ка, пройдись, сержант.

Я сделал несколько шагов туда и обратно.

— Хромает немного, — согласился майор. — Наверное, на жалость давит.

— Ничего не давлю. На фронт, значит, на фронт, — огрызнулся я.

— Молодец, парень. Так и надо!

— Я не парень, а сержант. Снайперскую книжку имею и двадцать восемь уничтоженных фашистов.

Капитан на мой выпад ничего не ответил, лишь черкнул строчку в блокноте и стал беседовать с другими ранеными.

— Дурачок ты, Федя, — сказала потом Элла Борисовна. — Кто тебя за язык дергал? Рана не зажила, не хотела я тебя отпускать.

— И я не хочу с вами расставаться. Но лучше на фронт, чем такие слова от тыловых крыс слушать.

— Я тоже в тылу.

— Вы — другое дело. Вы хирург… и красивая.

— Ну вот, дождалась комплимента.

Через пару дней я простился с Никитой Лукьяновым, остальными ранеными, медсестрой и Эллой Борисовной. С хорошими людьми, которых встретил в госпитале.

В свою дивизию не попал. Но не доехал и до фронта. Оказался в запасном полку, расположенном между городом Новая Калитва и поселком Верхний Мамон. Здесь немцы форсировали в начале июня Дон, а сейчас их отбросили далеко на запад.

Все решил случай. Майор в строевой части штаба корпуса вызвал по очереди несколько человек, в том числе меня. Как оказалось, вызваны были сержанты с семилетним и средним образованием. Отбирали кандидатов для обучения новобранцев в запасном полку. Задав несколько вопросов о прохождении службы и образовании, сказал:

— Направим в учебно-запасной полк

На просьбу отправить меня в мой родной полк, он удивился:

— Ты еще к дисциплине не привык? Пора бы уже. А дивизия и твой полк отсюда далеко. Все, иди.

— Куда?

— Покури. Сформируем группу и сегодня вечером или завтра утром отправим к месту службы. Только поменьше шатайся по территории штаба корпуса.

Но усидеть на месте я не мог. Стоял мороз, хотелось есть. Прогулялся взад-вперед между домами, затем побрел на окраину хутора. Здесь неожиданно встретил старых знакомых, на которых привык глядеть через оптический прицел. Пленные итальянцы занимались ремонтом дороги. Подошел поближе. Молоденький солдат-охранник, с автоматом ППШ, строго предупредил:

— Не приближаться! Запрещено

— Напасть могут? Ты ведь с автоматом, защитишь.

Охранник юмора не понял:

— С пленными общаться не положено.

Я объяснил, что держал оборону на Дону, а итальянцы стреляли по нам с высот на правом берегу. Разговорились. Узнав, что я снайпер, охранник с уважением заметил:

— Редкая у вас профессия, товарищ сержант. Про Героя Советского Союза Василия Зайцева читали?

— Читал.

— Вы, наверное, макаронников тоже хорошо пощипали?

— Это они меня подковали. Три месяца в госпитале отлежал. До сих пор хромаю.

Закурили. К нам тут же подошел итальянец в нашем русском бушлате. На плечах, где воины дуче носили погоны, были нарисованы бурой краской два широких и два узких треугольных шеврона. Старший капрал. Улыбаясь, попросил:

— Сеньоре офицер, закурить можно?

— Можно.

Я протянул ему папиросу. Прикурив, капрал на русском языке доложил охраннику, что работа идет нормально, только земля мерзлая.

— Быстро они русский язык освоили, — удивился я.

— Захочешь выжить и по-китайски заговоришь. Ну, иди, Марчелло, гоняй своих. А то без ужина останетесь.

Капрал отдал нам честь, приложив к затертой ушанке ладонь в трехпалой рукавице, и направился к своей команде. Одеты пленные были как попало. Под тонкими однобортными шинелями, никак не подходящими к нашим февральским морозам, угадывались многочисленные поддевки. Некоторые носили старые замасленные фуфайки. В них все же теплее, чем в их шинелях, рассчитанных на южную зиму.

— Как они? — спросил я.

— Да ничего. Улыбаются. Поют иногда. Не то что фрицы. Те смурные, обозленные.

— Нам они не улыбались. Лупили сверху вниз из всех стволов.

— Отстрелялись. Сколько их в степи померзло, жуть. Однажды колонну гнали, хотели на ночь сарай занять. А он макаронниками забит. Видно, остановились на ночлег, печки нет, все и померзли. Взвода два, не меньше.

Позже, я узнаю цифры, во что обошелся итальянцам «крестовый поход на восток». Из 230 тысяч солдат и офицеров, которые вторглись в Россию, 85 тысяч были убиты или замерзли, 49 тысяч попали в плен. Несмотря на солдатские пайки и в общем-то нормальное отношение к ним, на родину, в свою солнечную Италию, вернулись из плена немногим больше половины. Двадцать две тысячи не смогли пережить страшные для них русские зимы.

В учебно-запасном полку я пробыл чуть больше месяца. Обстановка в нем мне не понравилась с самого начала. Многие офицеры (непривычное слово, входившее в обиход) смотрели на свою службу здесь как на хорошую возможность откосить от передовой. Не скажу, что я сам снова рвался на фронт, но смотреть на некоторые вещи было противно. Процветали пьянство и воровство. Пользуясь тем, что состав полка постоянно менялся, воровали хозяйственники, повара, командиры всех рангов и особенно начальство. Командир полка окружил себя кучкой прихлебателей и смотрел на все сквозь пальцы.

Кормежка для временного или учебного состава была отвратительная. Я и еще несколько сержантов были зачислены в постоянный штат в качестве помощников командиров взводов и командиров отделений. Тех, кто получил должность помкомвзвода, повысили в звании до «старшего сержанта». Кормили нас неплохо. Но, глядя, как на пищеблоке жарят картошку с мясом для избранных, я с трудом скрывал возмущение.

Солдаты, хлебнувшие артобстрелов и бомбежек, терпели. Пусть тухлая капуста и сизая ячневая каша без грамма мяса, но это лучше, чем снова на фронт. Новобранцы, те вообще ничего не понимали, воспринимая все как норму. И рванье, которое им выдавали, и плохую пищу, и сытые морды тыловиков. В моем 1311-м полку ничего подобного не водилось.

Я понимал, что возмущаться глупо. Ушел с головой в учебные занятия. Они были обязательны для всех, но фронтовики всячески от них увиливали. Некоторые считали, что, отвоевав месяц-два, а затем отлежав в госпитале, они уже все знают, а здесь надо расслабляться. Первое время пытался приучить их к дисциплине, но взводный лейтенант смотрел на все равнодушно. И сами фронтовики однажды предупредили меня:

— Ты, старшой, слишком не выделывайся. Не таких обламывали!

Так как лейтенант появлялся лишь утром и вечером (к вечеру обычно выпивши), я практически исполнял обязанности командира взвода. Угрозы не испугали, но если люди не хотят учиться, то и черт с вами! Тем более, кроме фронтовиков, во взводе числилось около трех десятков молодых, недавно призванных солдат. Они учились неплохо, с интересом слушали меня. Планами никто не интересовался, я вел занятия, как находил нужным. С учебными пособиями было туго. На весь взвод выдали три учебные винтовки. Изредка получал на день под роспись ручной пулемет Дегтярева. Стрельбы и метание боевых гранат не проводились.

— Почему не изучаем автоматы ППШ? — спрашивали бойцы.

На этот вопрос важно ответил замполит батальона, обходивший учебные комнаты.

— Винтовка и штык — главное оружие Красной Армии. С ними мы били и будем бить немца. Вот товарищ Егоров из обычной трехлинейки уничтожил тридцать фашистов. Так ведь?

— Так точно, — подтвердил я, но добавил, что у меня была самозарядка СВТ, а ППШ пока еще имеются в армии в недостаточном количестве.

Замполит удалился, а бойцы задали вопрос, почему сняли с вооружения СВТ. Я объяснил, что винтовка Токарева неплохая, но в полевых условиях требует особого ухода.

— Как и люди, тоже. Вот ты, Иванченко, ходишь небритый, с грязными ногтями.

— Вода холодная и бритвы нет, — отпарировал Иванченко.

Все засмеялись. Поддерживать чистоту было сложно. Бойцы спали в тесноте. На трехэтажных нарах лежали голые матрасы, одеяла и подушки без наволочек. Положены ли простыни, я и сам толком не знал.

Вопросов задавали много. И насчет немецкой авиации, и про минометные обстрелы, как вести себя в атаке. Я рассказывал, опираясь на свой опыт. Наверное, говорил порой слишком откровенно. Сержанты из роты, с кем мы общались вечерами, даже потихоньку выпивали, предупредили:

— Ты, Федор, лишнего не болтай, а то загремишь на фронт. Справедливости захотел. По вшам соскучился?

Я был выпивши и, не задумываясь, ляпнул:

— Лучше на фронт, чем такой бардак каждый день видеть.

— Насчет баб наше начальство не промах, — засмеялись мои приятели. — Одних увольняют, других набирают.

Действительно, при штабе крутились с десяток молодых сержанток, одетых в добротную форму, с погонами, которые до взводов и рот не дошли. Набирали этот персонал частенько из эвакуированных, толком не проверяя. Главное, чтобы были молодые, безотказные и одинокие. Две-три украинки, красивые, смуглые, вели себя особенно развязно. Болтали между собой на «ридной мове», не обращая ни на кого внимания. Я их терпеть не мог.

Но, говоря про бардак, я не имел в виду женщин. Если нашим полковникам и майорам так приспичило, что же теперь сделаешь? Меня больше возмущало воровство, безразличие к солдатам. В запасных полках нормы довольствия весьма скромные, а их еще обкрадывали все, кто мог. Побегай по снегу в дырявых ботинках, а потом хлебай пустой суп. С каким настроением они уйдут на фронт?

Про мои разговоры узнало начальство. Особенно привязался замполит батальона. Дело в том, что при переаттестации в марте сорок третьего политработники получали общевойсковые звания. В штабе шли свои закулисные игры. Наш замполит, носивший ранее звание «батальонный комиссар», мог получить и майора и капитана. Все зависело от руководства полка. Он чем-то проштрафился (может, украл больше, чем положено) и получил капитанское звание, вместо ожидаемого «майора».

Восприняв это как первый звонок к скорой отправке на фронт, капитан-замполит изо всех сил выслуживался. В нашей роте, как и в других, у него имелись информаторы. Мы их быстро вычисляли, но некоторые и сами не слишком скрывали свои теплые отношения с начальством. В основном все мы были молодые и с возмущением осуждали стукачей. Хотя, если разобраться, трудно ли поймать на крючок и заставить работать на себя сержанта лет девятнадцати-двадцати. Особенно из числа тех ребят, которые понюхали окопной жизни, побывали под обстрелами и старались любым способом остаться в тылу.

У нас в роте «стучали» замполиту командиры отделений Гребнев и Фельдман. Хотя остальные в их присутствии старались не болтать лишнего, но не всегда получалось. Да и само понятие «лишнее» являлось весьма расплывчатым. Например, рассказывая о тяжелом противостоянии на Дону и больших потерях, которые мы несли, я невольно шел вразрез с официальной версией. Будто итальянцы ничего серьезного из себя не представляли, имели слабое вооружение, а во время наступления их разгромили в считанные дни.

В наступлении зимой сорок второго — сорок третьего года я не участвовал, но испытал на собственной шкуре, что любой враг опасен. Особенно когда немцы наносили удар за ударом. Я также вспоминал выход из окружения, безнадежные бои мая — июня сорок второго. Мы делились друг с другом, что накопилось на душе, и юношеская непосредственность срабатывала против нас.

Меня могли просто отчислить в первую же маршевую роту, уходящую на фронт, но поступили хитрее. Отчисление вызвало бы нежелательные разговоры среди сержантского состава, а ведь на нас многое держалось. Сыграли на моих служебных недочетах. Утром, перед зарядкой, полагалась километровая пробежка, а раз в неделю марш-бросок с полной выкладкой на восемь километров. Если пробежку я кое-как одолел, то марш-бросок проводили командиры отделений. Я лишь провожал и встречал взвод. Не до конца зажившая рана не давала возможности бегать, начинала сочиться сукровица. Мне сделали внушение и заставили лично возглавлять марш-бросок. После первого же броска я едва ковылял и сразу же подал рапорт об отправке в действующую армию. Понял, что не мытьем так катаньем меня все равно выживут. Лучше уйти по-хорошему. Конечно, рапорт удовлетворили. Даже похвалили, и вскоре я предстал перед «покупателем» из стрелковой дивизии.

— Снайперы и обстрелянные бойцы нам всегда нужны, — объявил молодой капитан-комбат и внес мою фамилию в список. — Еще бы хороших пулеметчиков с пяток. Не посоветуешь?

Пусть простит меня Бог, если он существует, но я решил отплатить стукачам из роты. Я посоветовал взять сержантов Гребнева и Фельдмана.

— Нормальные пулеметчики? — заинтересовался комбат.

— Подготовленные, и с людьми умеют работать. Засиделись в тылу. Правда, не знаю, отпустит ли их начальство, — слегка подзавел я капитана. — Особенно замполит батальона.

— А что замполит? У меня предписание командующего армией имеется. Люди нужны для укомплектования боевого полка.

— Может, и замполита возьмете? Совсем закис вдали от передовой.

Тут я перехватил. Даже снахальничал. Очень уж заманчиво было отплатить ему, как одному из руководителей, по чьей вине творились в полку безобразия. Выше замполита батальона его не назначат, а это почти передовая. Она быстро людей на истинный путь наставляет.

Комбата звали Морозов Степан Назарович. Мне предстояло воевать под его командованием. Несмотря на молодость, он оказался проницательным человеком. Оглядел меня, усмехнулся:

— Счеты сводишь, сержант Егоров?

— Может, и так Тошно на все безобразия смотреть.

— Ну, замполит, это другая епархия. Я туда не лезу. Вот пулеметчиков заберу с удовольствием.

Так я опять попал на передовую. Не в очень хорошее время. Март, еще стояли морозы, затем началась слякоть. Но самое главное, наступавший с конца февраля фельдмаршал Манштейн решил взять реванш за Сталинград и нанес несколько мощных ударов, оттеснив наши части. В середине марта взял Харьков, лишь месяц назад освобожденный Красной Армией. Неужели снова отступаем?

Глава 7.

ВЕСНА, РАСПУТИЦА, ОБОРОНА

Маршевую роту в количестве 350 человек разделили на несколько частей, пополнив стрелковые полки, стоявшие в обороне, недалеко от города Балаклея (80 километров южнее Харькова). Вместе с тремя десятками бойцов, «пулеметчиками» Гребневым и Фельдманом, я попал в батальон капитана Морозова. Оба сержанта, обозленные на меня, стали высказывать претензии:

— Это ты нас подставил!

— Сами жаловались, что надоело в тылу сидеть.

В моих словах была доля правды. Гребнев действительно в кругу новобранцев высказывал сожаление, что «наши» кругом наступают, а он вынужден торчать в запасном полку, где ни наград, ни званий не добьешься. Надоело в тылу ошиваться. Молодняк, глядя с уважением на его нашивку о ранении, простодушно предлагал:

— Вы, товарищ сержант, проситесь с нашим выпуском на фронт.

Но Гребнев, прослужив пару месяцев в зенитно-пулеметной роте, на передовую не рвался. Зенитчики тоже под огнем бывают, но службу их с пехотой не сравнишь, а из запасного полка одна дорога — в пехоту. В зенитчики вряд ли направят, там всегда полный комплект. Стрелковые же полки как прорва. Потери людей огромные, хоть каждую неделю маршевые роты направляй, все сожрут.

— Сам не смог в хорошем месте усидеть и нам подгадил, — фыркал Фельдман, обычно никогда не терявший выдержки и умевший подладиться под любое начальство.

— Вякнете еще что-нибудь, расскажу, как вы на своих товарищей стучали. Здесь передний край, жизнь три копейки стоит.

— Грозишь?

— Чего вам грозить? Сами знаете, куда попали.

Оба заткнулись. Их поставили на должности командиров пулеметных расчетов. Я неделю болтался между небом и землей, затем объявили, что назначен снайпером, однако винтовку имел обычную. Когда заикнулся насчет оптики, капитан Морозов сказал:

— Не создавай проблем. Нет пока снайперских винтовок, стреляй из обычной. Тебе, кажется, напарник положен?

— Вроде положен. Но если людей не хватает, обойдусь и один.

— А ты зубастый, — засмеялся Морозов. — Эти двое, Гребнев и Фельдман, точно стукачи?

— Пулеметчики, — буркнул я.

Так началась моя служба в новом полку. В напарники мне дали парня, чем-то похожего на Веню Малышко. Тоже мало обстрелянного, но Веня, хотя бы в урезанном виде, окончил снайперские курсы, а новый напарник, Саня Ваганов, и курсов не кончал. Своим назначением он гордился и даже не обиделся, когда я отчитал его за плохо почищенную винтовку.

Мы изучили позиции всех трех рот батальона и батареи «сорокапяток». Командиры, которым Морозов меня представил на совещании, морщились, как от зубной боли. Здесь обстановка была совсем другая, чем на Дону. Немцы — противник более серьезный. В тот период шли бои так называемого местного значения. То фрицы оттеснят нас, то мы нанесем удар. Если с верхов посмотреть, то сплошная возня, не больше. А для полка сплошные потери. Маршевые роты едва успевали затыкать прорехи.

В траншеях днем хлюпала грязь, ночью трещал лед. Возле бруствера, между подтаявшими пластами снега, разливались целые озера. Вода сочилась сквозь стенки окопов. Расстояние до немецких траншей составляло метров семьсот. Чтобы сделать точный выстрел без оптики, предстояло выползать на нейтральную полосу. Деревья здесь почти не росли, торчали редкие пучки кустарника, громоздились, зацепившись за бурьян, шары перекати-поля. В разных местах стояли три сгоревших танка и лежал корпус бомбардировщика Пе-2 («пешка», как его называли), с обломанными крыльями и вмятыми в землю двигателями. Но больше всего на нейтралке было воронок от снарядов и человеческих тел. Одни еще лежали под снегом, а на проплешинах, где снег растаял, соседствовали и наши, и немцы. Наших — раза в два больше.

Я заранее присмотрел из траншеи место для будущей засады: заросли бурьяна, кусты и две большие воронки. Саня Ваганов предлагал использовать сгоревший немецкий танк Т-4, но я его предложение отверг. Каждый из трех подбитых танков на участке, длиной более полутора километров, выделялся, как клоп на стене.

На свою первую охоту на новом месте выполз часа за два до рассвета. Среди бурьяна вырыл окоп с полметра глубины. Промерзшая за ночь земля поддавалась плохо. Колотить лезвием саперной лопатки по льду было опасно. Скребся, как мышь, вспотел, пока одолел полметра. Понял, что запасную позицию оборудовать не успею, решил использовать воронку, заполненную до краев снегом. Но там оказался труп. Видимо, в нее заполз раненый боец, да так и остался. В соседней воронке лежал немец.

В карманах нашего солдата нашел какие-то бумаги, а в подсумке ржавые на ощупь патроны. Вытащил документы немца, отстегнул часы, штык в ножнах и пол-литровую фляжку. Хоть небольшую объемом, но изогнутую, удобную для ношения в кармане. Затем заполз в свой окоп и пристроил винтовку. Нового напарника Саню Ваганова на первую вылазку не взял. Место открытое, поднимем возню, и закончится моя охота, не начавшись. До немецких траншей было метров четыреста. Привыкнув на Дону к пойменному лесу, который неплохо нас защищал, я чувствовал себя на поле, в окружении трупов, очень неуютно. Нервозность усилилась, когда заметил вынесенное вперед боевое охранение.

Наверное, ночью там сидело отделение с пулеметом, а на день оставалась пара наблюдателей, наверняка имеющие бинокль или стереотрубу. Если бы окоп боевого охранения находился прямо напротив моего окопа, то, уверен, они бы засекли меня быстро. Но, к счастью, наблюдатели находились в стороне.

С утра на поле слетелись вороны. Смотреть, как они долбят клювами тела погибших людей (чаще головы), было противно. Одна пара серых санитаров природы расхаживала в полусотне шагов. Боец лежал в каске, лицом вниз, и обе птицы, выискивая удобные места, так увлеклись, что ни на кого не обращали внимания. Как водится, с немецкой стороны начался минометный обстрел, но длился он недолго. На дворе стоял не сорок первый год, наши минометы ответили тоже. Обстрел вскоре прекратился, вернулись вспугнутые вороны, а я увидел цель. Расчет станкового пулемета МГ-42 дал одну, вторую очередь по какой-то цели в наших траншеях и замолк.

Еще я разглядел на участке наблюдения бронеколпак и бревенчатый дзот. Колючей проволоки не было, но я не сомневался, что подходы к своим позициям фрицы заминировали. Облака разогнало ветром, и выглянуло солнце. Чертовых ворон вспугнули новой пулеметной очередью, и они улетели в более спокойное место.

Стрелять я не стал, хотя один из пулеметчиков, поправляя бруствер, высовывался по грудь. Вначале следовало хорошо осмотреться. За неделю, проведенную в траншеях и полдня на нейтралке, я успел изучить участок немецкой обороны напротив батальона капитана Морозова. Разглядел даже две замаскированные приземистые пушки калибра 75-миллиметров.

Когда солнце стало склоняться к горизонту, заполз глубже в бурьян. Просмотрел найденные бумаги убитого бойца: красноармейскую книжку, комсомольский билет, несколько затертых писем. Переправлю в штаб, по крайней мере, он не будет числиться без вести пропавшим. У немца, кроме удостоверения личности, оказались какие-то справки, тоже письма и две фотографии: фрица, его родственников и, наверное, невесты. Девушка лет восемнадцати, в нарядном простеньком платье, мало чем отличалась от наших русских девчонок Фотографии я зачем-то порвал и затолкал клочки в снег. Штык-нож приржавел к ножнам, а во фляжке оказалось кофе, которое я вылил.

Яркое мартовское солнце просвечивало бурьян насквозь. Пришлось осторожно перебираться в воронку. Мало того что соседом оказался мертвец, я еще врюхался в лужу от растаявшего снега. Пристроился на откосе воронки и стал терпеливо ждать. К вечеру стало примораживать, от мокрой одежды и неподвижного лежания тело тряслось, как в ознобе. Когда полз в темноте к своей траншее, обледеневшая шинель гремела, словно жестянка. Часто взлетали ракеты, триста метров преодолел минут за сорок. Командир четвертой роты, лейтенант из города Чапаевска (почти земляк) позвал в свою землянку, где я долго отогревался у печки.

С лейтенантом я познакомился, пока изучал немецкую оборону. Конопатый, небольшого роста, он воевал после училища месяцев семь, успел получить ранение и вторую звездочку на погоны, когда назначался командиром роты. Звали его Василий, а если родом был из Чапаевска, то и называли его Василием Ивановичем, или Чапаевым. Чапаевские усы, правда, не отрастил, но характер имел простой, и мы с ним быстро подружились.

Землянка уже нагрелась. Печку начинали топить с наступлением темноты, так как днем фрицы сыпали мины на любой дым. Подоспел чай, и я выпил с Василием Ивановичем кружку, загрызая поджаренным прямо на раскаленной печке хлебом.

— Старшина скоро ужин принесет, может, останешься? — предложил лейтенант. — Спирта немножко есть.

— Спасибо. Пойду в батальон.

Капитан Морозов встретил меня далеко не так приветливо и сразу накинулся с вопросами:

— Почему не стрелял? Целый день на нейтралке отлеживался.

— Потому что оглядеться сначала надо.

— Долго ты оглядывался. Труса праздновал? Мне такие не нужны.

Я с удивлением смотрел на капитана. Он что, не представляет работу снайперов? Надо быть дураком, чтобы выползти на нейтральную полосу и сразу начать пальбу. Да еще из обычной винтовки, без оптического прицела.

— Вижу, снайперы вам не нужны. Отправляйте меня в роту, тем более снайперской винтовки все равно нет.

— Мне лучше знать, куда тебя отправлять. Ну и что ты там высмотрел?

Я попросил листок бумаги и нарисовал карандашом линию немецкой обороны на участке длиной с километр. Нанес огневые точки, позицию боевого охранения, два замеченных мною противотанковых орудия. Морозов развернул карту, сверился со своими данными и сказал, что ничего нового не услышал. Меня снова начало трясти от холода. Морозов, заметив мое состояние, сказал, что могу быть свободен. Я вспомнил про найденные документы и протянул их капитану. Тот не спеша рассмотрел:

— Ну вот, хоть какая-то польза. На парня из шестой роты похоронку пошлем, а фриц из той же дивизии, что и раньше стояла. Выходит, что новых частей нет, так?

— Вам виднее. Я не разведчик.

— Движение какое-нибудь заметно?

— Как обычно.

— Значит, не суетятся фрицы?

— Они вообще редко суетятся.

— Умный, — буркнул капитан. — Завтра опять будешь наблюдать?

Я хотел ответить, что после четырнадцати часов, проведенных на нейтралке, завтра полагается отдых. Но, видя, как раздражен Морозов, медленно и раздельно произнес:

— Завтра буду стрелять. А сейчас пойду сушить обувь и одежду.

— Только не надо на жалость давить. У меня люди из окопов сутками не вылезают. Иди, сушись. Кашлять начнешь, не дай бог.

Землянка, где мы обосновались с Саней Вагановым, считалась вроде ничейной. Раньше здесь располагались артиллеристы, сейчас, кроме нас, ночевали трое-четверо ездовых и два посыльных. Ездовые, мужики в возрасте, варили на печке пшенную кашу. Саня Ваганов, оказавшийся расторопным парнем, дал мне старую гимнастерку и пару заношенного, но чистого белья.

Обед-ужин состоял из жидкой похлебки, правда, горячей и ломтя хлеба. Ездовые поделились с нами кашей, остро пахнущей бараньим жиром. Проголодавшись за день, с удовольствием поел, забрался на земляную лежанку, присыпанную соломой, и закурил самокрутку. От нескольких затяжек опьянел, жизнь уже не казалась такой противной. Саня настаивал, чтобы завтра я обязательно взял его с собой.

— Чего опять без дела целый день слоняться буду?

Было жаль парня. Завтра придется вести огонь, укрытия слабоваты. К чему подставлять под пули или мины еще одного человека? Пусть денек побудет в безопасности, а там посмотрим. Если живым выползу… С серьезным видом дал ему задание изучить участок обороны, правее того места, где я вел наблюдение.

— Изучать с нейтралки? — уточнил Саня.

— Ни в коем случае. Наблюдай из ротной траншеи.

— Что я там за семьсот метров увижу?

— Что-то увидишь. Главное, запоминай, вечером доложишь.

На следующий день я сделал свой первый выстрел на новом месте. Подкараулил сапера, который вылез из траншеи. Выстрел за четыреста метров оказался не совсем точным, сапер сумел уползти, а немцы с полчаса вели беспорядочный огонь. Я снова отсиживался в воронке, где вырыл нишу, чтобы не черпать одеждой воду.

Затем стал брать с собой Ваганова, но вести огонь ему запретил. За неделю с разных позиций подстрелил еще двух немцев. На очередном докладе комбату настойчиво попросил снайперскую винтовку, а если можно, то две. Морозов куда-то звонил, переговорил с начальником артвооружения полка, и вскоре нам выделили две трехлинейки с оптическими прицелами.

На целый день ушли вместе с напарником в степь и пристреляли обе винтовки. После того как появились результаты, разговаривать с Морозовым стало легче. Я добился, что боевые дежурства мы будем нести через день. Каждый раз приходили насквозь мокрые, снег уже таял вовсю, приходилось долго сушить одежду.

Я постепенно привык к новому месту. Хотя здесь почти не росли деревья, обнаружилось достаточно уголков для укрытия. Под растаявшим снегом оказались несколько окопов и даже обваленный блиндаж, куда можно было втиснуться в случае обстрела. Мы углубили окопы, вырыли щели для укрытия. С оптикой уже не было необходимости выползать далеко на нейтралку, я вел огонь с пятисот-шестисот метров. Наученный печальным опытом на Дону, не делал больше двух выстрелов. До поры мы благополучно уходили или пережидали ответный огонь в окопах, замаскированных сверху ветками.

Привык я и к соседству мертвых, хотя с наступлением тепла вонь стояла невыносимая. Так прошли недели три. Счет уничтоженных врагов вел заново, правда, здесь не требовали многочисленных подтверждений. Морозов верил на слово. Когда счет перевалил за десяток, о существовании в полку снайперов узнал начштаба и даже вызвал меня на беседу. Сказал, что снайперское движение приветствуется командованием, и предложил обучить несколько стрелков. Я согласился, потому что мы с Вагановым на позициях батальона уже примелькались. Правда, в целесообразности такой учебы сомневался. Роты были крепко прорежены во время зимнего наступления, людей не хватало, снайперские винтовки отсутствовали. Кроме того, я знал, что командиры не отдадут опытных бойцов, а учить новобранцев дело долгое и вряд ли выполнимое в условиях нестабильности фронта.

Вопрос об учебе как-то быстро сошел на нет. У начальника штаба имелось много других дел, и, кроме того, прибыли два снайпера, окончившие специальную школу Подготовили приказ о формировании снайперского отделения, но сразу возник вопрос, кому его возглавлять. Один из вновь прибывших, Олег Будько, имел, как и я, звание старшего сержанта, немного воевал. По его словам, имел на счету пять или шесть уничтоженных немцев.

Будько оказался парнем честолюбивым. Заявил, что подчиняться мне не намерен. Воинские звания у нас равные, он шесть месяцев учился, ну а я вроде недоучка. В снайперском деле вопросы подчинения носят второстепенный характер. Это не пехотный взвод, которым надо командовать. Мы ведем охоту поодиночке или парами. Конечно, хорошо, когда имеется опытный наставник вроде Ангары, но раз его нет, то и подминать друг друга ни к чему.

Командиром отделения все же назначили меня. Я поговорил с Будько. Видя, что он болезненно переживает мое назначение, пообещал не влезать в его дела, а лишь вести карточки снайперского учета. Учет он тоже хотел вести сам, но пришлось подчиниться. Старший сержант был неплохим парнем, но ему не давала покоя слава наших знаменитых снайперов. Успешно закончив школу, имевший до войны спортивный разряд по стрельбе, Будько был уверен в себе и рвался побыстрее увеличить счет. К сожалению, нормального разговора с Олегом не получилось. Когда я напомнил об осторожности и сообщил о потерях нашего отделения на Дону, он воспринял это по-своему.

— Не надо пугать! Я тоже повоевал, не новичок.

Где и как он воевал, Будько не рассказывал. Судя по его поведению, фронта он еще толком не нюхал. Я не хотел обострять отношения лишними вопросами. Понял, что любые слова будут бесполезны. Лишь попросил его:

— Не лезь на рожон. Не себя, так напарника побереги.

— Отсиживаться не собираюсь. Нас не этому в школе учили.

Откровенно говоря, было любопытно узнать, чему учат полгода будущих снайперов, однако даже простого разговора не получилось. Олег отвечал односложно и всячески искал в вопросах подвох.

После создания отделения мой статус несколько повысился. Мы как бы подчинялись штабу полка, расширялась зона охоты, и комбат Морозов не дергал нас с Вагановым по каждому пустяку. Уже месяц мы действовали более-менее благополучно, увеличивая счет уничтоженных фрицев. Хотя ситуации возникали всякие. Однажды нас крепко прижали. На участке первого батальона сняли с Вагановым немецкого офицера-наблюдателя. От щели для укрытия нас отсекли пулеметным огнем, пришлось отползти в ложбину, где на склоне имелись старые, наполовину замытые талой водой окопы.

В ложбину полетели мины. Окоп, куда спрятались, оказался глубиной меньше метра — никудышная защита. Направленный минометный обстрел, такая штука, что хоть лежи, хоть ползи, шансов спастись немного. Когда мины стали взрываться поблизости, я понял, что вскоре не одна, так другая влетит в наше слабенькое укрытие. Даже если рванет в метре или двух, рыхлая земля не спасет. Вели непрерывно огонь 80-миллиметровые «самовары». Когда ахнули очередные два взрыва, мы бросились убегать. Выскочили из зоны обстрела, но ложбина закончилась, и пришлось залечь в траве. Поползли к сгоревшему Т-34. Спасай, родной!

Не от хорошей жизни забрались под танк. Я знал, что это укрытие немцы стороной не обойдут. Так и получилось. Минами двадцать семь тонн металла не возьмешь. Чтобы добить русских снайперов, пустили в ход гаубицы «стопятки». После нескольких близких попаданий у Сани потекла кровь из носа, а я оглох. Потом ударило по корпусу, но показалось, что шарахнуло прямо по голове. Пудовые фугасы забросали танк землей, вырыв вокруг огромные воронки. Прямое попадание исковеркало и сдвинуло башню. Я уже потерял всякую надежду выбраться живым, но открыла огонь наша артиллерия. Немецкие гаубицы замолчали.

Из-под танка выбрались едва живые. Ползли в сумерках и буквально свалились в траншею. Оба были контужены, ничего не слышали. Отправили в полковой санитарный пункт, где отлежали пять или шесть дней. Шел непрерывный дождь, палатка кое-где подтекала, а мы с Саней Вагановым отсыпались. Если бы еще нормальная кормежка!

Раненых, конечно, старались кормить получше, но из-за распутицы подвоз продовольствия и боеприпасов был ограничен. Та же жидкая каша и пшенный суп. Правда, утром получали по кружке какао со сгущенным молоком. Неожиданно нас навестил Будько с напарником. Принесли «привет» от комбата Морозова в виде фляжки разбавленного спирта и банки тушенки. Выпили, поговорили. Олег сообщил, что имеет на счету четырех новых уничтоженных немцев, и попросил приплюсовать их к трем, уже занесенным в карточку учета.

— Или самому занести? Ты, Федор, здесь долго лежать будешь?

— Как дождь кончится, — отшутился я.

— Может, вас в санбат переведут? Там и лечение получше.

В медсанбат меня и Ваганова пытались направить еще в первый день, но оба отказались. Старший врач полка неплохо знал свое дело, по его словам, мы нуждались больше в отдыхе, чем в лечении. В санбате же были незнакомые люди. Кроме того, я нагляделся на контуженых. Это была лазейка для тех, кто хотел подольше откосить от передовой. В лазарете тоже имелся один такой мудрец. Снаряд разорвался где-то в стороне, он, притворившись, отлежал несколько дней с нами, а затем добился отправки в санбат.

Я понял, что Будько прощупывает мое настроение и торопится стать главным снайпером полка. Конечно, такой должности не существовало, но его активность наверняка заметило командование, а значит, пока я лечусь, есть шансы оттеснить меня в сторону. К честолюбивым задумкам коллеги отнесся с пониманием:

— Бери, заполняй карточки. У тебя, может, не четыре, а уже пять или семь фрицев прибавилось. Не стесняйся, записывай всех.

— Ты что, мне не веришь? — напыжился Олег.

— Тебе какая разница, верю или нет. Не такой большой я начальник. Ты сам опытный, хватаешься за дело цепко.

— Это точно, — подтвердил Саня Ваганов. — Вести счет научился.

Будько сделал вид, что не уловил подковырок, хотя над его честолюбием откровенно посмеивался и собственный напарник. Такой же выпускник снайперской школы, только не получивший сержантских лычек. А мне погоны пока не достались. Носил в петлицах старые медные угольники.

Через несколько дней нас выписали. Закончилось лечение, прекратился дождь, а комбат Морозов намекнул, что скоро будем наступать.

В батальоны прибыло пополнение. Роты укомплектовали почти до полного состава. Однако новички обучены были слабо. «Необкатанные», как сказал бы мой прежний командир батальона Ефимцев. Совсем молодые ребята, почти мальчишки, с тонкими, как у цыплят, шеями и болтающимися обмотками. Вели себя непредсказуемо. То дружно бросались на дно траншеи, когда снаряды рвались далеко в стороне, то с любопытством тянули головы, вглядываясь в немецкие окопы. Василий Иванович, комроты-4, рассказывал:

— Ребята хорошие, в бой рвутся, а простых вещей не понимают. Думают, семьсот метров — большое расстояние. Фрицы вчера приложились из пулемета, парнишке пуля в лицо угодила. Не знаю, выживет или нет, хотя мы его бегом в лазарет эвакуировали. А второго, наповал. Думаю, снайпер сработал. Ты б занялся…

Как раз вчера я занимался поисками вражеского снайпера. Только попробуй найди его на двухкилометровом участке. Здесь и пулеметы огонь ведут, артиллерия, минометов напичкано. Часто случается, от безделья лупят и наши и немцы из обычных винтовок. На шестьсот-семьсот метров только шальная пуля в цель попадает. Но мало ли таких шальных пуль? Как-то смотрел сводку потерь за одну неделю по нашему второму батальону. Шесть-семь погибших, полтора десятка раненых. Один из новичков на собственной гранате подорвался, другой, непонятно как, пулю в затылок получил. Начали было расследование, но бойцы рассказали, что парень по нужде полез из траншеи наверх и поймал свою смерть через всю нейтралку. Кажись, пулемет стрелял… кажись!

И немцы потери несли. Опытного снайпера обнаружить трудно, это очевидная истина. Читал я про захватывающие поединки, когда сутками напролет друг друга подстерегали. Едва не куклы, соломой набитые, каски на палке подсовывали, а затем ловили отблеск оптического прицела и валили супостата прямо в глаз. Думаю, что такие истории были в духе Олежки Будько. Однажды он в штаб доложил, что снял снайпера. Мне приказали разобраться. Если действительно так, то представить орла к награде.

Разобрался. Оказывается, Олег разбил стереотрубу в немецком окопе боевого охранения. Стрелял два раза, вторым выстрелом убил или ранил наблюдателя. Насчет снайпера я уверен, там он близко не сидел. Боевое охранение от слова «охрана». Выдвинутое на сотню метров вперед пехотное отделение с пулеметом охраняет траншеи от внезапного броска противника. Без крайней нужды они стараются себя не обнаруживать и тем более не пустят в свой окоп снайпера.

Об этом я доложил замполиту полка. Он пошевелил пальцами, задумался и сказал:

— Ты все же подготовь представление на Будько. Парень старается. Пусть наблюдателя прихлопнул, все равно дело неплохое.

Заметив что-то в моем взгляде, добавил:

— Тебя с Вагановым попозже представим. К Будько уже корреспондент из дивизионной газеты приезжал.

— Про убитого немецкого снайпера написал?

— Тебе жалко, что ли? Пусть у бойцов дух поднимается. А то, понимаешь, пассивно себя ведут. Разговоры всякие… Герои постоянно нужны. Помнишь, какой подъем подвиг Александра Матросова вызвал? Грудью на амбразуру, не каждый сможет.

Подобные случаи вызывали у меня сомнение, которым я никогда ни с кем не делился. Я каждый день видел немецкий дзот перед собой и не мог представить, как его амбразуру можно закрыть человеческим телом. Во-первых, амбразура расположена вертикально, а во-вторых, немецкий МГ-42 выпускает двадцать пуль в секунду. Любое тело разрубит и отбросит в сторону. Видимо, дело обстояло по-другому. Ребята на какое-то время гранатами или пулями гасили огонь и давали возможность роте сделать бросок. И гибли, выполняя такое рискованное задание. Поединок с вражеским дзотом являлся сам по себе уже подвигом. Погибнуть здесь было гораздо проще, чем выжить и выполнить задание. Остальное продумывали газетчики. Насчет патриотического подъема замполит был прав. Бойцы, читая про подвиг Александра Матросова, заявляли, что готовы сами в случае необходимости закрыть грудью вражескую амбразуру.

Выполняя указание замполита, я написал в тот же день представление на Олега Будько. Сочинял с непонятным самому себе раздражением. Расписал героизм старшего сержанта, не пожалел всяких громких слов, раза в полтора увеличил его счет, а убитого (может, просто напутанного наблюдателя) произвел в офицеры и обозвал «коварным и опасным фашистским снайпером».

Бумага являлась огромным дефицитом. Пару листов на представление пришлось просить у Морозова. Конечно, комбат прочел мою писанину и развеселился. Много чего повидавший окопник, прошедший за неполных два года войны путь от взводного до комбата, позвал замполита батальона, еще раз прочитал и подмигнул мне:

— Полковой комиссар героя хочет вырастить. Как фикус в кадушке. А Егоров, парень-то понимающий. И слова какие подобрал: «коварный, опасный фашист».

— Понимающий, — согласился капитан-замполит. — Давай и на Егорова бумагу о награждении подготовим.

— Готовь. Кстати, Федор, что из себя Будько представляет?

У меня появилась возможность осадить слишком шустрого подчиненного. Я знал, что Морозов на хорошем счету у командира полка, вхож к нему и может сообщить мое мнение. Но такая месть показалась слишком дешевой. Не задумываясь, ответил откровенно:

— Смелый парень, самолюбивый. Только опыта маловато. Многого еще не понимает, лезет на рожон.

Морозов кивнул, соглашаясь со мной, а замполит, возвращая представление, посоветовал:

— Ты слово «коварный» вычеркни, перебор получается.

Комбат, который считал меня снайпером его батальона, оглядев мою форму, сказал, что даст указание старшине выдать новую. И погоны в том числе.

— Чего ты со своими медяшками в петлицах ходишь? Погоны давно положены.

— Спасибо, только старье я хочу оставить. С нейтралки мокрыми приползаем, переодеваться надо. Я с Вагановым к старшине подойду, он тоже обносился.

Хорошо поговорили с комбатом. И к старшине сходили. Тот, ранее не замечавший меня, отношение сразу изменил. Выдал, кроме новой формы, сапоги и маскхалаты. Ползая по нейтралке, мы иногда собирали с Саней кое-какие трофеи. Я вручил старшине в благодарность портсигар из нержавейки, попросил спирта, обмыть одежку.

— А то носиться не будет.

Водку в тот период не выдавали, но старшина налил нам фляжку зеленой водки-тархун и выдал на закуску банку трески в масле. В землянке вместе с ребятами отметили событие. Все хорошо. Командир батальона меня признал, и новая форма с погонами сидит хорошо. Только недолго нам с напарником пришлось ее носить. Короткий путь на войне у снайперов. Ведь я в этом давно убедился, но как-то подзабыл. Война напомнила.

Через день-два убили Олега Будько. Совершил обычную для новичков ошибку. Выбрал для засады место возле торчавших на поле трех одиноких тополей. Одно дерево сломало взрывом, с двух других срезало часть ветвей. Олег решил, что в этой мешанине, да еще из окопа, можно будет успешно вести огонь. Не учел того, что на первый взгляд неплохое укрытие выделялось на равнинной местности.

Первым же выстрелом снял фрица. В траншеях, возможно, и не увидели вспышку. На всякий случай выпустили на этот островок десятка два мин. Спустя час Олег попытался уползти с опасного места. Напарник, сидевший в другом окопе, ничем помочь не мог, немцы вели сильный пулеметный огонь. Будько упрямо продолжал ползти. Его заметили, и снова полетели мины. Он был убит близким попаданием, а затем пулеметчики долго тренировались в стрельбе по неподвижному телу русского снайпера. Вечером мне и напарнику Будько приказали вытащить труп. Я попросил в помощь двух бойцов. Начштаба ответил:

— Разведчики сами своих вытаскивают.

Но, опасаясь лишиться снайперского отделения, приказал дать двух санитаров, крепких мужиков лет за тридцать. Все время, пока мы ползли, надолго замирая при вспышках ракет, они что-то бурчали под нос. Тело Олега вытащили, а один из санитаров поймал пулю в руку. Особенно не огорчился и сказал, что хоть месячишко отдохнет от всякой дуристики. Зачем надо было труп под пулями тащить? Вон их сколько валяется. Я огрызнулся в ответ:

— Шагай в санроту. Ты за всю войну ни одного фашиста не убил, а этот парень уже десяток ухлопал.

Олег Будько выползал на нейтралку каждый день. Наверняка его пытались засечь и вот поймали на оплошности. Судя по засохшим повязкам, он бинтовал себя сам, а потом, опасаясь истечь кровью, пополз. Ему досталось десятка два осколков и столько же пуль. Левая рука, когда мы его тащили, отделилась от тела. Когда-то красивое лицо (он нравился женщинам) превратилось в кровавую маску. Начштаба, выслушав мой доклад, коротко приказал:

— Похоронить со всеми почестями. — Затем спросил: — Винтовка снайперская уцелела?

— Нет, разбило. Прицел сохранился.

— Поставь его вместе с оружейником на другую винтовку и подбери толкового парня.

— Есть.

Парня я подобрал, но обучить не успел. Началось наступление. Тяжелое, с большими потерями, когда атаки сменялись обороной и нас пытались раздавить немецкие танки. Весной сорок третьего маятник войны раскачивался то в одну, то в другую сторону. Чтобы переломить ситуацию, у нас пока не хватало сил.

Глава 8.

НАСТУПЛЕНИЕ. КРЕПОСТЬ ПОД САМОЛЕТОМ

Комбат Морозов вызвал меня вечером и сказал, что я включен в группу огневой поддержки. Поддержки чего? Слово «наступление» не произносилось. Создание такой группы говорило о том, что предстоит атака или разведка боем. Группа состояла из нескольких расчетов противотанковых ружей, ручных пулеметов и двух снайперов. Нам предстояло ночью выбраться на нейтральную полосу, окопаться и ждать.

— Когда пройдет артподготовка и роты двинутся вперед, будете гасить уцелевшие огневые точки. Часа два придется лежать, немцы могут что-то почуять и выслать свою разведку. Быть настороже и живыми в плен не сдаваться.

— Понятно. К чему эти предупреждения?

— К тому, чтобы фрицы раньше времени ничего не пронюхали.

Нам и так каждый день долбили, что плен приравнен к предательству. Весной сорок третьего года к немцам по-прежнему перебегали бойцы. Не так много, как в сорок втором, но достаточно, чтобы противник не утруждал себя постоянной разведкой. За полтора месяца я ни разу не слышал о немецких разведгруппах. Перебегали в основном призывники из среднеазиатских, кавказских республик, из освобожденных районов Украины (хотя хватало и русских). Общие фразы о бдительности не были характерны для Морозова. Видимо, он повторял инструкцию, полученную в штабе полка. Так требовалось.

— Пистолет имеешь, Федор?

— Кто мне его выдавал? «Лимонку» ношу с собой.

— Захватите с собой еще по пять-шесть гранат и нормальный запас патронов… штук по двести.

Я видел, что Морозов, несмотря на его опыт, заметно нервничал. Полк больше месяца простоял в обороне, в то время как на остальных участках фронта проводились наступательные операции. От успеха действий нашего батальона зависело дальнейшее развитие событий. Возможно, планировался прорыв вперед всей дивизии.

Ночи в последних числах апреля короткие, группа выползла часа в три. Саперы, которые занимались разминированием, уже возвращались. Обычная ночь, осветительные ракеты, изредка пулеметная стрельба. Где-то вдалеке, возможно, для отвлечения, работала наша артиллерия. Ручные пулеметчики и расчеты противотанковых ружей занимали места, которые заранее присмотрели. Мы с Вагановым узнали о наступлении позже других, так как находились весь день в засаде. Но я достаточно изучил нейтралку и выбрал участок, откуда станем вести огонь. Двести патронов на каждого… Такой запас мы никогда не брали. Значит, атаковать будут настойчиво.

Лежали в окопах, которые вырыли недели полторы назад. Отсюда мы уже вели огонь по немцам, а затем перебрались на другое место. За эти дни ничего не изменилось, если не считать, что наконец высохло дно окопов и трава, которую мы подстилали. Неподалеку лежал двенадцатиметровый корпус сбитого бомбардировщика Пе-2. Под ним мы выкопали щели для укрытия от минометного огня.

Время перед рассветом, как всегда, тянулось невыносимо медленно. Звезды начали понемногу меркнуть, тянуло на сон. Я зевнул, но это играли нервы. Заснуть бы все равно не смог. Артподготовка, как всегда, началась внезапно. Вели огонь гаубицы, затем дивизионные трехдюймовки, минометы. Полоса немецких траншей утонула в дыму. Пехотинцы, которые первые двести метров двигались ползком, поднялись в рост и побежали вперед. Видимо, дали команду бежать молча, но некоторые не выдерживали напряжения, кричали: «Ура! За родину, за Сталина!»

Кое-кто на ходу стрелял. Немцы не отвечали. Мимо пробежали несколько человек с примкнутыми штыками. Затем из дымовой завесы потянулись трассеры пулеметных очередей и взорвались первые мины.

Огонь велся довольно плотный. Неподалеку от нас открыли стрельбу из «Дегтяревых» и противотанковых ружей. Куда они стреляли, я понять не мог. Утро выдалось безветренным, и пелена дыма растекалась по равнине.

Я знал, что первым признаком того, что наши достигли траншей, будут взрывы гранат. Взрывов мы не слышали, зато к пулеметам присоединились многочисленные автоматы и винтовки. Стреляли с обеих сторон. В нескольких местах вспыхнули огненные клубки. Я знал, что в атаке принимают участие огнеметчики. Их ранцевые огнеметы действовали на расстоянии тридцать-сорок метров. Значит, наши уже приблизились к немецким траншеям? Но почему не слышно взрывов гранат и характерного для последнего броска дружного рева наступающих?

Немецкие пулеметы продолжали вести непрерывный огонь. Замолкал на секунды один расчет (менял ленту или перегревшийся ствол), а рядом молотил длинными очередями другой. Дым понемногу рассеивался, и я поймал в прицел ближнюю ко мне пулеметную точку. Расстояние составляло метров триста пятьдесят. Хотя я не видел людей, зато отчетливо пульсировали вспышки. Выстрелил дважды, пулемет замолк. Рядом стрелял Саня Ваганов. Ручной пулеметчик из группы огневой поддержки крикнул:

— Испекся, сволочь! Уделали мы его!

Возможно, первый номер «Дегтярева» считал, что это он попал в цель. Может быть. Но вскоре пулемет ударил снова. По рычащему звуку, когда выстрелы не дробятся на трескотню, а идут со скоростью двадцать пуль в секунду, угадал МГ-42. Когда он появился у немцев, наши бойцы говорили так «Хоть бы у ихнего изобретателя хрен на лбу вырос». Эти пулеметы буквально сметали любую цель. Я выстрелил еще два раза, затем сменил позицию. На ходу дослал в казенник четыре патрона и снова открыл огонь по вспышкам. Саня Ваганов лежал шагах в пяти. Стрелял азартно, как мальчишка. Подошвы сапог загребали землю с молодой травой.

— Санька, меняй позицию!

— Сейчас…

Затем я выстрелил несколько раз по автоматической пушке. Услышав позади шум, обернулся. Артиллеристы катили на руках «сорокапятку». Быстро подрыли лопатками ямки для колес и с ходу начали посылать снаряды в сторону траншей. Это соседство мне не понравилось. Если атака захлебнулась, то «сорокапятки» через несколько минут окажутся под плотным огнем. Один из артиллеристов, увидев меня, весело крикнул:

— Чего в траве прижух? Беги в атаку.

— Это же снайпер, — сказал другой. — Рядом с ним делать нечего. Фрицев валит, как снопы.

Я молча подхватил винтовку, противогазную сумку с патронами и гранатами, пополз подальше от шумных соседей. Залег в воронке, разгреб землю и стал пристраивать винтовку. Навстречу бежали остатки пехотных рот. Это было тягостное и страшное зрелище. Люди, зараженные паникой, как внезапной болезнью, не осознавали, что убегать от пулеметов бесполезно.

Те, кто поопытнее, залегли, а молодняк бежал. Пули пробивали тела насквозь, люди падали один за другим, кто-то полз. Красноармеец с окровавленным плечом и бессильно висевшей рукой сорвал с головы пилотку. Пуля прошила верхнюю часть груди, вырвав клочки гимнастерки, но боец продолжал свой бег. Ему и другим бежавшим кричали артиллеристы и мы, из группы огневой поддержки:

— Ложись!

— Куда драпаете, дураки!

Кто-то бросился на землю, двое свалились в десятке шагов от меня, пробитые пулеметной очередью. Теперь, когда дым рассеялся, я увидел сразу несколько целей. Стрелял быстро, не думаю, что эффективно, но часть пуль находила свою цель. Один из упавших был ранен и полз на локтях, волоча перебитую ногу. Пули поднимали вокруг него фонтанчики влажной земли. Затем пулеметчик переключился на «сорокапятку».

Я выскочил из воронки и потянул парня за плечи. Тот обвис, видимо, потерял сознание от болевого шока. Перетащил солдата в воронку, размотал обмотку на левой ноге. Пуля перебила кости голени, немного повыше щиколотки. Из развороченной раны хлестала кровь. Что делать? Сначала затянуть жгут. На это пошел тонкий поясной ремень. Затем перевязал рану. Теперь нужна шина, пойдет любая дощечка. У пушкарей имеются деревянные ящики, надо разломать один. Наверное, я бормотал это вслух.

— Какие ящики! — заорали над самым ухом. — Вперед, в атаку!

Ошалевший, видимо, контуженый младший лейтенант, один из взводных командиров, тащил меня за шиворот из воронки. Ствол пистолета ТТ плясал перед глазами. Еще секунда, и он прострелит башку. Я нагляделся на таких одуревших в первом бою «шестимесячных» молодых командиров — доказывать им что-то бесполезно. Изловчившись, вывернул из руки пистолет и прижал младшего лейтенанта спиной к земле.

Очередь прошла над головой. Фактически я спас его, но взводный не осознавал происходящее. Возможно, у него что-то сдвинулось в мозгу, он видел себя в первых рядах атакующих. Герой, готовый погибнуть в бою. Может, он и был героем. С легкостью вырвался и, забыв про пистолет, выскочил из воронки. Потянул за шиворот мертвого бойца, затем подхватил его винтовку, стал поднимать других лежавших. Несколько пуль попали ему в живот и ноги. Он крутился на траве, отталкиваясь сапогами от земли, потом затих. Ко мне приполз Саня узнать, в чем дело. Я рассказал о погибшем младшем лейтенанте.

— Он тебя хотел застрелить?

— Сейчас это неважно. Если бы остальные действовали, как он, траншеи бы взяли. Перебирайся в другое место и продолжай вести огонь.

Повертел в руках пистолет ТТ и сунул в карман. Набил патронами опустевшую магазинную коробку винтовки. Обоймы целиком не вставлялись, мешал оптический прицел. Несколько раз выстрелил и оглянулся в сторону противотанковой «сорокапятки». С расстояния менее четырехсот метров по ней били два пулемета. Подносчик, тащивший на коленях ящик со снарядами, упал и закрыл голову ладонями. Еще один артиллерист лежал возле станины.

Вот когда я понял поговорку «сорокапятчиков»: «Ствол длинный, а жизнь короткая». Пушка вела огонь, по артиллерийским меркам, почти в упор. При высокой точности наводки и хорошей скорострельности она неплохо поддерживала пехоту. Но сосредоточенный огонь пулеметов на моих глазах уничтожал расчет. Пули огненными брызгами разбивались о щит. Свалился один, за ним второй артиллерист, оба получили тяжелые ранения и пытались отползти.

Командир орудия и наводчик продолжали вести огонь. Поднялся с ящиком подносчик и стал подавать снаряды. Брызнули щепки, однако от пуль снаряды детонировали редко. Я ловил в прицел пулеметчиков, их хорошо освещало солнце. Один из пулеметов, чешская «зброевка», с массивным кожухом, замолк. Ствол задрался вверх. Второй продолжал молотить. Загоняя в ствол очередной патрон, увидел, что подносчик тоже лежит. Затем посыпались мины. Командир орудия что-то сказал наводчику, они, пригибаясь, бросились к ближайшей воронке. Пушку встряхнуло взрывом, еще один взрыв оторвал колесо. Мины продолжали сыпаться. В мою сторону бежал пулеметчик с «Дегтяревым» наперевес, следом выскочили из воронки оба артиллериста. Меня схватил за руку пехотинец с перебитой голенью:

— Убьют… бежим отсюда.

Вытащить раненого я не смог, оказался слишком тяжелым. Помог один из бронебойщиков. Вся группа сбегалась под прикрытие массивного корпуса бомбардировщика Пе-2. Конечно, пули пробивали дюралий насквозь, но это была хоть какая-то защита. Нас собралось здесь человек десять. Командира орудия пытались перебинтовать, но мины загнали всех в щель между корпусом самолета и землей.

Левое крыло с обгоревшим четырехметровым двигателем было подломлено и тоже защищало от осколков. Мины взрывались вокруг самолета. Те, которые попадали в корпус, разбрасывали в стороны куски обшивки. Удар сверху проломил дыру в крыле, осколки врезались в землю возле самых ног. Я успел откатиться, пулеметчик с руганью схватился за ботинок.

— Достали, сволочи!

С нашей стороны тоже открыли огонь минометы, судя по звуку, тяжелые, полковые. Ухающие взрывы сотрясали землю. Немцы оставили Пе-2 в покое, а пулеметчик продолжал материться:

— Опомнились, мать иху так… Старшой, глянь, что с ногой.

Я стащил ботинок, размотал обмотки. Два небольших продолговатых осколка торчали из кожи.

— Сейчас вытащу, терпи.

— Терплю.

Один осколок выдернулся легко, второй не поддавался, скользил в пальцах, мокрых от крови. На помощь пришел Саня Ваганов.

— Дай-ка, зубами попробую.

— Ты че, — извиваясь от боли, пулеметчик убрал ногу подальше.

— Не бойся. У меня зубы, как клещи.

Саня действительно очень ловко выдернул небольшой изогнутый осколок. Выплюнул на ладонь и передал пулеметчику.

— Держи. На память.

Дезинфицировать раны было нечем.

— Мочой, — предложил напарник — У нас фельдшер в деревне всегда говорил, мол, поссыте на рану, пройдет, как на собаке.

— Что, йод жалел?

— Нет, когда выпивши бывал. А пил он, не просыхая.

Перевязали пулеметчика, затем командира орудия, старшего сержанта. Зажигательная пуля пробила руку чуть ниже плечевого сустава, вышло много крови, сильно обожгло края раны. Тяжелее всех приходилось парнишке-пехотинцу с перебитой ногой. Его и пулеметчика с оторванными пальцами следовало срочно отправлять в тыл, но еще в течение часа мы не могли даже высунуться. Понемногу под защиту самолета сползались с нейтралки уцелевшие бойцы. Появился санинструктор, который, осмотрев тяжело раненных, заявил, что их надо срочно эвакуировать. Это мы знали и без него. Солдаты, еще не верившие, что уцелели и получили хоть какую-то передышку, сворачивали самокрутки, а инструктору посоветовали матом:

— Сам тащи, ты с нами в атаки не ходил.

Отыскался и санитар. Им обоим показали на парнишку с перебитой ногой и белым от потери крови лицом.

— Чего смотрите? Несите в тыл.

Вокруг не оказалось ни одного офицера. Солдаты с нескрываемой злостью смотрели на санинструктора и санитара, будто они являлись виновниками неудачной атаки и многочисленных жертв. В любой момент кто-то мог нажать на спусковой крючок. Я впервые стал свидетелем не то что самосуда, а жесткого решения, принятого без всяких командиров. Санинструктор вместе с санитаром молча погрузили пехотинца на плащпалатку и довольно быстро потащили по траве. Один из бойцов, в телогрейке без знаков различия, подсказал парню с оторванными пальцами:

— Ты, сынок, если силенки имеются, ползи потихоньку следом. Помощи вряд ли дождемся

— Попробую…

— Навоевались. Опять фриц нам ряшку намыл, — проговорил солдат в телогрейке.

Снял ее. Гимнастерка с двумя нашивками за ранения насквозь промокла от пота.

— Всего сотню метров полз, — не спеша объяснял он, как из воды вылез. — Нас трое отползали. Одного убили, второй в воронке спрятался, а я вот сюда добрался.

На правом фланге где-то впереди шла стрельба. Предположили, что третий батальон, усиленный отдельной ротой автоматчиков, все же прорвал немецкую оборону. Вскоре появился ротный Чапаев с несколькими бойцами. Сначала покурил вместе со всеми, потом приказал рыть щели для укрытия. Довольные тем, что не гонят снова в атаку, солдаты принялись дружно ковырять землю. Лейтенант долго осматривал в бинокль передовую, затем подтвердил нашу догадку:

— Третий батальон вперед вырвался.

— И нам, что ли, теперь вперед? — настороженно спросили его.

— Погодим пока. Ройте веселее, немец без дела не любит сидеть. Скоро мины начнет бросать.

Поговорил со мной. Рассказал, что в роте погибли два командира взводов, а третий куда-то пропал. Может, раненый лежит. Оказывается, что до траншей оставалось метров сто, но огонь велся настолько плотный, что людей скашивало целыми отделениями. Особенно пострадали молодые, из вновь прибывших, которые бестолково заметались и в большинстве погибли.

— Вы хоть нас поддерживали? — спросил он.

— Делали, что могли, — ответил я. — У фрица пулеметы из укрытий бьют. Позавчера один бронеколпак имелся, а сегодня уже три стало. И все три после артиллерийской подготовки уцелели.

— В тот, который слева, снаряд угодил, — рассказывал один из солдат. — Тех, кто внутри, хорошо глушануло. Немцы два тела вытащили. Новых посадили, и пулемет опять заработал.

— Как там Фельдман? — спросил я Чапаева.

— Который с тобой из запасного полка прибыл? Убили. Его в штаб хотели забрать, он в топографии разбирался. А я придержал до начала наступления, пулеметчиков не хватало. Кому какая судьба. Если б не наступление, пристроился бы в штабе.

— Судьба, — согласился я.

По моей подсказке забрали из запасного полка сержантов Гребнева и Фельдмана. Вот уже один убит. Мало ли погибло других бойцов сегодня? Неизвестно, сколько я сам продержусь на передовой. Странная получалась картина. Поле, на котором прибавилось десятки мертвых тел, засевшие в воронках бойцы и кучка, сбившаяся под защитой издырявленного бомбардировщика. Небо оставалось по-весеннему чистым и голубым. Люди, пережившие смерть, понемногу погружались в сон. Напряжение отпускало, несмотря на то, что в любой момент немцы могли снова открыть артиллерийский огонь.

Ротный-4 Василий Чапаев (я так и не запомнил его фамилию) не теребил людей. Бормоча под нос, отмечал вместе с сержантом что-то в списке бойцов четвертой роты. Ординарец набивал патронами диски своего ППШ и автомата лейтенанта. Я тоже проверил запас патронов. Получилось, что за утро выпустил шестьдесят с лишним пуль, месячная норма для снайпера.

— Что дальше-то будем делать? — спросил Чапаева.

— Пока здесь останемся. За отступление без приказа могут под трибунал отдать.

— Какой трибунал? — вскинулся один из бойцов. — И так все поле кровью удобрили, надо к своим вечером отходить.

— Удобрили! — передразнил его лейтенант. — Слов нахватался. К своим он уйти хочет.

— А че, я не прав?

— Свои все на нейтралке, траншеи пустые. Обозники да тыловики через полста шагов дежурят…

— И заградотрядовцы…

— Может, и они. Назад ходу нет.

Пресекая ненужную болтовню, лейтенант приказал всем по очереди почистить оружие, углубить окопы и подготовиться к отражению атаки. Однако немцы атаковать не пытались, лишь простреливали нейтралку пулеметами. Время от времени всаживали очередь в Пе-2. Многострадальный корпус «пешки» гремел под ударами и светился на фоне заходящего солнца многочисленными отверстиями. На выходе расплющенные пули оставляли отверстия величиной с пятак.

Ординарец Чапаева открыл плоскую банку паштета, разложил на тряпице хлеб, полпачки печенья. Остальные тоже стали доставать у кого что осталось. Командир роты приказал ординарцу собрать еду и разделить на всех поровну.

— Согласны? — спросил он.

— Давай. Дели на всех харчи.

— Артелью веселее. Еще бы водочки.

— Есть и водка. Точнее, спирт, — сказал лейтенант.

— Живем!

На два десятка человек разделили консервы, пачки три пшенного концентрата, завалянные обрезки сала, ломти хлеба. Кроме фляжки спирта, кто-то из запасливых солдат выложил на общий стол остатки водки. Спирт разбавили водой под внимательными взглядами присутствующих. Человека четыре оказались непьющими, остальным наливали в трофейный алюминиевый стаканчик граммов по семьдесят разбавленного спирта или водки. Я с удовольствием съел кусок хлеба с волокнами тушенки, крошечную порцию сала, а на десерт разгрыз комочек концентрата. Еще бы водички. День выдался теплым, вода кончилась. От жажды особенно страдали раненые.

Уже в сумерках к нам добрался комбат Морозов с замполитом и тремя бойцами. Принесли ящик патронов и штук восемь противотанковых гранат. Комбат передал приказ командира полка организовать новую линию обороны на нейтральной полосе. Кто-то высказался, что нет смысла. Лучше вернуться в готовые обжитые траншеи с «лисьими норами» и другими укрытиями. Морозов не дал договорить и жестко объявил:

— Сидение по норам закончилось. Третий батальон продвинулся вперед на километр и захватил две линии траншей. На свои позиции уже никто не вернется, только раненые. Ночью будем рыть окопы по линии, где находимся. Скоро прибудет пополнение, а утром… утро покажет.

Так начался недолгий период обороны и нашей жизни на нейтралке.

Командир первого батальона, малознакомый мне майор, убыл по ранению. Морозов назначил кого-то из лейтенантов поопытнее на его место. Но практически взял оба батальона под свое руководство. Командовал жестко и толково. Сбил уцелевших в атаке людей во взводы и роты, поставил новых командиров на место погибших и раненых. Несмотря на обстрел и постоянно взлетающие ракеты, по всей полосе первого и второго батальонов спешно рылись окопы. Командование полка получило категоричный приказ удерживать новую позицию. Пусть она всего на триста-четыреста метров ближе к немецким траншеям, но это наполовину ближе, чем раньше. Нас прикрывали полевые орудия и минометы.

Подошло подкрепление. Молодняк и подметенные подчистую тыловые подразделения. С ходу включались в работу. Штаб батальона разместился где-то в стороне, тоже зарывшись в землю. Предложение оставить штаб в укрытиях под самолетом Морозов забраковал.

— Фрицы не дураки? Когда связные забегают, сразу вычислят.

К утру пополненные батальоны уже закопались в землю. Возле Пе-2 оставили расчет бронебойщиков, ручной пулемет и нас с Вагановым. Группа из пяти человек громко именовалась узлом обороны. С утра началась немецкая атака.

Я думаю, если бы фрицы ударили ночью, они бы нас опрокинули. По каким-то причинам, может, из-за больших потерь, обычно думающие на два хода вперед немецкие командиры предприняли атаку с утра. В чем сильно просчитались. Правда, силы собрали достаточные.

Вперед двинули танки Т-3 и Т-4, с усиленной броней и длинноствольными пушками. Было их штук двенадцать, следом двигались бронетранспортеры. Но место, где захлебнулось вчера наше наступление, оказалось крайне неудачным и для немцев. Два танка подорвались на минах. Они продолжали стрелять из орудий и пулеметов, поддерживая атаку.

Открыли огонь выставленные на прямую наводку батареи «сорокапяток» и трехдюймовых пушек Ф-22. Артиллеристы несли сильные потери, но подбили еще три танка. Часть поврежденных машин под прикрытием дымовой завесы оттащили тягачами. Две машины горели неярким в солнечном свете пламенем. Зато черный маслянистый дым пробивался клубами сквозь грязно-желтую завесу. Ближайший к нам Т-4 догорал метрах в ста от самолета.

Танкиста, пытавшегося выскочить из бокового люка, подстрелили мы с Вагановым, еще одного снял ручной пулеметчик. Нам в ответ влепили осколочный снаряд, который проделал огромную дыру в корпусе Пе-2. Осколки пробили самолет насквозь и ранили второго номера расчета ПТР. Поврежденному танку стрелять больше не дали. Его добили «сорокапятки», и послал штук пять зажигательных пуль бронебойщик.

Все же танки успели проутюжить часть окопов и неглубоких траншей. Кое-где бойцы, в основном молодняк, снова, не выдержав, побежали. У нас на глазах погибли десятка полтора солдат и младший лейтенант, пытавшийся их остановить. Все они, кроме младшего лейтенанта, были убиты очередями в спину. Но продвинуться дальше танкам не дали. Солдаты и сержанты, участвовавшие во вчерашней атаке, хорошо усвоили, что бежать некуда. В машины швыряли противотанковые и ручные гранаты, бутылки с горючей смесью. Подбить больше ни один танк не сумели. Но я видел, как стремительно уходил задним ходом Т-3, облитый горючей смесью. Уцелевшие панцеры, отойдя на расстояние, вели дуэль с нашими орудиями, а немецкая пехота пыталась ворваться в батальонные траншеи.

Теперь роли поменялись. Красноармейцы, которые шли вчера в лобовую атаку и прятались в воронках от пулеметного огня, теперь с мстительным азартом били из всех стволов по атакующим немцам. Винтовочные выстрелы сливались в непрерывный треск, сквозь который пробивались пулеметные и автоматные очереди. Я стрелял из окопа под брюхом бомбардировщика. Вначале так же бегло, как пехотинцы, затем стал ловить бегущие фигуры в сетку прицела. Сказать, сколько пуль попали в цель, не смогу. Думаю, что на пять-шесть немцев свой личный счет увеличил.

Наступали фрицы грамотно. Одни ложились и вели огонь, другие делали быстрые перебежки и тоже падали на землю, уступая дорогу бегущим следом. Все были в касках, более половины вооружены автоматами. Пулеметчики тоже шли в цепи. Это была моя главная мишень. Ничего не скажешь, немецкая атакующая часть действовала как слаженный механизм. Но механизм забуксовал, наткнувшись на злое упорство наших солдат.

Подбили один, за ним второй бронетранспортер, которые поддерживали атакующих. Тяжелые «Ганомаги» с крупнокалиберными и обычными пулеметами на скорости уходили назад, иногда останавливаясь, чтобы подобрать раненых. Отставший бронетранспортер попал под фугасный снаряд трехдюймовки. Вышибло задний борт, согнуло боковину и вскрыло десантный кузов, где не уцелел никто. Пулемет со станком отбросило на землю, «Ганомаг» загорелся.

Получилось вроде сигнала к отступлению. Немцы начали отход, а следом без команды кинулись красноармейцы. Теперь злость и азарт сыграли не в нашу пользу. Их встретили огнем из автоматов в упор, полетели гранаты. Танки вели беглую стрельбу осколочными снарядами. Я разглядел лейтенанта Чапаева, который загонял людей обратно в окопы. Потом он упал, его потащили под руки двое бойцов.

Атаку отбили. На поле заметно прибавилось трупов. Теперь среди тел красноармейцев лежали солдаты вермахта. В серых мундирах, касках. Наши почти все носили пилотки. К сожалению, тонкие, как жестянка, советские каски практически не защищали ни от пуль, ни от осколков. Догорали два танка и два бронетранспортера.

— Эй, снайпер, помоги племянника перевязать.

Меня звал к себе бронебойщик Чепель. Его напарника ранили осколкам в руку. Мы перевязали рану и закурили. Чепель рассказал, что они призваны из одной деревни. Вместе призывались, вместе учились и вот третий месяц служат в роте ПТР.

— Твой племянник, что ли? — спросил Ваганов.

— Нет. Он меня привык дядей Ваней звать, ну, считай, племянник. Молодой еще, мать просила за ним приглядывать.

— Долго вас призывали. Что, весь первый год в тылу кантовались?

— Я сильно никуда не торопился. На мелькомбинате работал, — ответил Чепель. — Хлеб пекли и сухари для Красной Армии делали. Бронь имел. А племяннику недавно восемнадцать исполнилось.

Еще бронебойщик рассказал, что на тех, кого призывали летом сорок первого, либо похоронки пришли, либо без вести пропавшими числятся. За полгода почти всех мужиков из деревни на фронт забрали. А с него сняли бронь и вручили повестку в октябре сорок второго, когда на фронте совсем дела плохи стали.

— В общем, не спешил ты на войну, — подвел итог Ваганов.

— А че спешить? У меня трое детей. Кто их кормить будет? Родной колхоз не слишком разгонится.

Мой напарник вчера и сегодня неплохо стрелял, и его тянуло на всякие разговоры. Вскоре начался обстрел, и мы спрятались в окопы. В этот день немцы атак не предпринимали. Зато летели снаряды, мины, а во второй половине дня появились пикирующие бомбардировщики. Налетали раза три, группами по 8-9 самолетов в сопровождении истребителей. Бомбили артиллерийские позиции, передний край. Исчезали одни, на смену им прилетали другие. Поле снова заволокло дымом, кто-то кричал. Не пожалели две бомбы для нас, но обе взорвались в стороне. На выходе из пике «Юнкерс-87», мелькнув серебристым брюхом, прострочил многострадальный Пе-2 из спаренного пулемета.

Мы отсиделись в щелях, которые вырыли глубиной полтора метра. Командира нам не назначили, вопросы решали коллективно. Договорились, что бронебойщики и ручной пулемет вести огонь не будут. Только в случае атаки. А мы с Вагановым сделали до вечера несколько прицельных выстрелов. Кого-то уложили. Пока «Юнкерсы» долбили фланги полка, фрицы махали им руками, мы стреляли по каскам и рукам. Знали, что от винтовочной пули массивная немецкая каска не защитит.

Заметили, что кое-где поднимали руки и наши бойцы. Самострелов раскусывали быстро, а здесь, поди, догадайся, сам подставился или получил пулю в бою. В темноте началось движение. Тянулись в тыл раненые, подносили боеприпасы. Старшина с помощником принес сухой паек: хлеб, сало, сахар. Хуже дело обстояло с водой, досталось всего по полкружки. Жажду не утолили, только слегка смочили губы. Из-за отсутствия воды не лезла еда, во рту горчило от бесчисленных выкуренных самокруток.

— Чего водку не принес? — наседал на старшину Чепель.

— Не положено. Заснете, как сурки, а немец всех перережет.

— Перережет, перепилит… Зато перед атакой вдоволь наливают. Чтобы пьяные подыхать не боялись.

— Болтай меньше! — пытался осадить его старшина.

— Болтай не болтай, а дальше этого места все равно не пошлют.

«Племянник» Чепеля, несмотря на рану, хотел остаться с ним, но сержант заявил:

— Ты что, не видишь, в какой заднице сидим? Ползи в санроту, недельки две передохнешь. Старшина, возьми парня с собой.

— Возьму, если сам ползти сможет.

Жажда усилилась, несмотря на то, что мы ничего не ели. А завтра опять целый день без воды.

— Слушай, Федор, — предложил Иван Чепель. — Пусть твой помощник соберет фляжки и сползает за водой.

Ваганов согласился, но я боялся, что парня задержат и обвинят в дезертирстве. Но и без воды не жизнь. Саня собрал штук шесть фляжек и двинулся вслед за старшиной и раненым в тыл. Вскоре появился комбат Морозов. Я доложил обстановку.

— Вас что, трое осталось?

— Нет, товарищ капитан. Четверо. Помощник в окопе дежурит.

— Ну, правильно. Ночью не спите, от фрица всего можно ожидать. Тем более завтра Первое мая, праздник.

Когда комбат ушел, Чепель рассудительно заметил, что немцы ночью не полезут, а праздник будет, когда мы из этой дыры вылезем. Через час вернулся Ваганов. Кроме фляжек, он тащил десятилитровый бидон с водой. Старшина расщедрился, дал две буханки хлеба, а одну из фляжек наполнил подсолнечным маслом. С жадностью выпили по две кружки воды, и только тогда поели хлеба с салом.

— Праздник завтра, — напомнил Саня.

— Знаем. Уже сообщили, — сказал Иван Чепель, оживший после воды и ужина. — Медали выдавать будут.

— Что, замполит сюда придет? — удивился Ваганов. — Прямо на месте награды вручать?

— На месте. Не отходя от кассы.

— Сплюнь, — посоветовал молчаливый ручной пулеметчик — Фрицы устроят нам праздник

Он как в воду глядел. Тяжелым окажется завтрашний день.

Утром немцы торопились поздравить батальоны минометным огнем. Начальство рассудило, что в такой день без ответа не обойтись. Шарахнули полковые минометы. Пудовые мины завыли над головой, обрушились на вражеские позиции. Артиллерия молчала. Кажется, ее вчера основательно выбили. Затем немного постреляли 82-миллиметровые минометы, и все стихло.

Но только до поры. В полдень появились «Юнкерсы-87», снова бомбили все, что хотели. Мы лежали на дне окопов, закрыв головы руками. Пару раз прилетали безнаказанно, потом нарвались. Штук восемь истребителей Як-1, остроносых и стремительных, свалились, словно ниоткуда, и началась свалка. Сразу сбили один «Юнкерс», разогнали остальных и сцепились с «Мессершмиттами». Если медлительные пикировщики поторопились убраться, сбрасывая бомбы где попало, то пилоты «мессеров» уступать не хотели.

И мы, и немцы наблюдали за воздушным боем, который смещался все выше. Отвалил в сторону «Мессершмитт», над ним пронеслись два «ястребка». От пушечных снарядов он загорелся и стал разваливаться в воздухе. Затем подбили Як-1, а летчика, спускавшегося на парашюте, принялись расстреливать из немецких траншей. Я оторвался от редкой тогда картины воздушного боя, позвал Ваганова. Удачно приложились по одному и другому, потерявшим осторожность фрицам. Выбирали пулеметные расчеты, которые, задрав стволы МГ, полосовали летчика. Пытались помочь ему и пехотинцы, но пилот безжизненно обвис еще в воздухе и тяжело шлепнулся метрах в трехстах от нас. По окопам пронесся хорошо слышимый гул ругательств:

— Суки, летчиков добивают!

— Твари фашистские!

Поднялась винтовочная пальба, с высоты вывалились еще два сбитых истребителя. Врезались в землю где-то вдалеке. Чьи они были, неизвестно. Воздушный бой затих, уцелевшие самолеты улетели на свои аэродромы, зато на земле еще долго продолжалась перестрелка. И мы с Саней Вагановым, забыв все правила снайперской охоты, вели огонь, перемещаясь на коротком обрезке нашей куцей территории.

Потом Саня стрелять перестал, и я мгновенно понял: с ним что-то случилось. У снайперов (как и их жертв) редко бывают легкие ранения. Пуля попала Ваганову в лицо, возле носа, и вышла из шеи. От сильного удара он потерял сознание, даже не вскрикнул. Я побежал в его окоп. Подоспели Иван Чепель и пулеметчик, принялись перевязывать рану. Повязка не получилась. Туго затянуть бинт не позволял нос. Потом Саня закашлял, в горле забулькало, и повидавший виды Иван Чепель положил его на колено вниз лицом. Изо рта хлынула кровь.

— Нормально, — приговаривал бронебойщик. — Сейчас выйдет, что накопилось, и будет хорошо.

Хорошо или нехорошо, но Саня вскоре очнулся и, выплевывая кровь, пытался задать вопрос, который мы угадали по движению губ.

— Я… я… не умру?

— Нас переживешь, — заверил Иван. — Только лежи вниз лицом и потихоньку кровь выплевывай. Понял меня? Слышь, паря?

Саня не ответил, тянулся пальцами к лицу. Мы сунули ему под живот свернутую в ком шинель, чтобы опустилась голова и он не захлебнулся кровью. Его срочно надо было выносить в тыл, но раньше вечера нечего и пытаться. Я просидел возле напарника часа два, пока не дождался пожилого санинструктора и санитарки, которые привели к нам двух раненых.

Санинструктор, толстоватый мужик, лет под сорок, осмотрел Саню и сказал, что крупные артерии и позвонки не задеты. Его в батальоне недолюбливали, считали трусом и едва не устроили самосуд. Мне он трусом не казался, просто чем-то болел, двигался медленно, с одышкой.

— Несите его в тыл быстрее, — поторопил я, а Саня, сплюнув кровь, проговорил вполне внятно:

— Не надо, сам дойду.

— Ну вот, — засмеялась санитарка, курившая самокрутку. — А вы боялись. Сейчас мы еще раненых принесем и пойдем в тыл.

Через час Саню повели в тыл, уносили также тяжело раненного младшего лейтенанта. Еще троих раненых оставили в окопе, обещав забрать ночью. Один из них очнулся и стал звать какую-то Нину. Но не санитарку, ее имя было другое. Мы опасались, что немцы откроют огонь на звук, и стали успокаивать его. С удивлением обнаружили ранение в лоб (он сорвал повязку), пуля застряла в голове.

— Не жилец, — тихо ахнул бронебойщик Чепель. — Не кричи ты, лежи спокойно. Вот беда, угораздило же в лоб пулю поймать.

— В санбат… надо идти.

Пытались снова уложить солдата на шинель, но он вырывался из рук. Удерживать не стали, шум мог погубить всех, а сопровождать раненых в тыл мы не имели права. С не меньшим удивлением и даже страхом поняли, что двое оставленных раненых тоже получили пули в голову. Страшная вещь — пуля, застрявшая в мозгу. Сердце работает, толкая кровь, но человек обречен. Я уже видел подобные случаи. Ни санинструктор, ни санитарка больше у нас не появились. Среди ночи пришел старшина, притащил харчей, махорки и воды.

— Водки чего не принес?

— Командир полка категорически запретил. Сегодня праздник, фрицы полезут, а вы заснете.

Заснуть не смогли, хотя над душой никто не стоял. Были слишком напряжены. Я хорошо знал, снайперу в плен попадаться нельзя. Немцы расправлялись с нами жестоко, никогда не оставляя в живых. Снайпера из соседнего полка взяли на нейтралке, отрубили кисти рук, прострелили ноги и бросили умирать на колючую проволоку, воткнув рядом винтовку с оптическим прицелом. Он жил еще сутки, пока выстрел напарника не оборвал мучения. Тогда немцы ударили по трупу из огнемета, и страшная черная головешка еще долго висела на проволоке, раскачиваясь на ветру.

И эти трое, получившие безнадежные раны в голову. Их оставили возле нас умирать. Не смогли или посчитали бесполезным эвакуировать в тыл. Как бы я ни очерствел, но медленно умирающие товарищи заставляли прислушиваться к их тяжелому дыханию. Когда ненадолго проваливался в сон, мелькало лицо Сани Ваганова. Изо рта текла кровь, а он отплевывался и смеялся. Я очнулся от звуков, действительно похожих на смех. Всхлипывал, скрежетал зубами молчаливый пулеметчик, парень лет девятнадцати.

— А-ха-ха!

— Ты что? Очухайся, нельзя шуметь.

Покурили, собравшись в кружок Майское, ясное небо с россыпью неярких звезд, редкие трассы пулеметных очередей, голоса в траншее неподалеку. Пулеметчик пожаловался, что снился младший брат, погибший в начале года.

— В нашей семье старший брат еще в сорок первом пропал, — рассказывал пулеметчик. — Как ушел в июне, так два года ни слуху ни духу. Младшего призвали, а через три месяца похоронка пришла.

— Сколько вас в семье-то?

— Трое братьев было, остался я один. Ну, и три девки.

Бронебойщик Чепель сообщил, что женился поздно. Отслужил в армии, вернулся, погулял, да еще на заработки уезжал, чтобы денег на собственный дом заработать.

— Двоих сыновей и дочь родили. Старшему — четырнадцать лет. В любом случае до его призыва война кончится. Или с немцами помиримся, или что другое.

— Что другое? — спросил я.

— Ну конечно, великая победа. Только ни я, ни ты не доживем. Лупят нас, никак не поумнеем. Под Сталинградом Паулюса разбили. Ур-ря, фрицы драпают! В марте снова Харьков отдали, и мы за эти дни хорошо кровью умылись.

— В газетах пишут, сломали гитлеровской гадине хребет, а я что-то не вижу, — согласился пулеметчик. — Бьют нас пока без счету. За два дня сколько людей полегло. И те, бедолаги, скоро умрут.

Замолчали, слушая прерывистое дыхание раненых в голову бойцов. Вспыхнула ракета и осветила лица. Оба были без сознания. Они умерли на рассвете, один за другим, так и не приходя в себя. Похоронили здесь же, возле самолета, в одном из окопов.

Позже из разговоров я узнал причины крайне неудачной атаки двух батальонов. Как всегда, полезли наобум, не выяснив обстановку. В первом батальоне бегущие впереди бойцы попали на минное поле, которое по разведданным не существовало. Произошло замешательство, усилился пулеметный огонь, и все три роты побежали. Против нашего второго батальона действовали восемь-десять пулеметных точек, чего также не ожидали.

Ни во время первой атаки, ни во время вынужденной обороны не видели командира полка. Возможно, он следил за действиями третьего батальона, но я в этом сомневаюсь. Третий батальон сразу ушел вперед и вел бой в полуокружении. В такие места большие командиры и политработники не лезли. Обеспечив себе комфортную жизнь в хорошо защищенных блиндажах, они не желали рисковать жизнью и очень боялись попасть в плен. Отсутствие командиров сразу подмечалось бойцами и вызывало различные разговоры. Заметно снижалась дисциплина и активность.

Свою роль сыграла и такая вроде бы простая причина, как необеспеченность рот боеприпасами. Начальник тыловой службы полка, жизнерадостный бравый майор, проявил полную беспечность. Любитель выпить и посидеть в хорошей компании с подчиненными женщинами, он не обеспечил доставку патронов к автоматам ППШ и ручных гранат. Автоматов в ротах имелось уже немало, их забирали у раненых, погибших бойцов. Не меньше десятка ППШ комбат Морозов получил со склада перед началом наступления.

В первый же день израсходовали почти весь боезапас к автоматам. Хозяйственники упорно подтаскивали ящики с винтовочными патронами. Конечно, в них нуждались, однако необходимые в ближнем бою ППШ из-за отсутствия патронов оставляли в окопах, подбирали винтовки. Подобная ситуация возникла с гранатами. Вместо легких и простых в обращении РГ-42 зачем-то приносили противотанковые гранаты РПГ-40, весом более килограмма. Помощники старшины едва доволокли до самолета целую гроздь малоэффективных, тяжелых РПГ, которые в наступлении совсем не нужны.

После войны меня нередко спрашивали, верил ли я в победу в сорок втором и начале сорок третьего. Скажу так не слишком задумывался над этим вопросом. Если смерть гуляет рядом, о будущем не загадываешь. Самому бы до вечера дожить. Когда похоронили двух бедолаг, снова про Саню Ваганова вспомнил. Спасут его в санбате или нет? Настрой в тот день был у нас хуже некуда. Поднималось солнце, значит, впереди бомбежка и возможная немецкая атака. Долго равновесие не удержать, либо немцы нас выбьют, либо остатки людей погонят в атаку. Наверное, в последнюю.

Бомбежка вскоре началась, но так себе, слабенькая. Три «Юнкерса» под защитой истребителей наскоро сбросили бомбы, отстрелялись и улетели. Возможно, опасались наших «ястребков». Зато каждый час то в одном, то в другом месте хлопали минометы. Я сделал три выстрела. Не знаю, попал или нет, но вызвал огонь на наше укрытие.

Бомбардировщик Пе-2 после вынужденной посадки лежал на брюхе, с треснувшим в двух местах корпусом. Сержант Чепель примостился со своим двухметровым ружьем ближе к крылу. Его защищал не только корпус, но и массивный двигатель. Позиция казалась надежной. Пусть не имелось такого широкого обзора, как в моих окопах, которые я постоянно менял, но Чепеля больше заботила безопасность. В эффективность своей стрельбы по танкам он не верил. Ружье пробивало на триста метров лишь тридцать пять миллиметров брони. У немецких танков броня была гораздо толще, и они сметали бронебойщиков огнем орудий и пулеметов после первых двух-трех выстрелов.

За полчаса до смерти сержанта мы покурили с ним. Он, вздыхая, косился на бугорок, где похоронили умерших от ран бойцов, затем тоскливо произнес:

— Хорошо, что я племяша в тыл отправил. Чую, не досидим здесь до вечера. Примелькался наш самолет, и мы тоже…

Основания для этих слов имелись. Вчера укрытие бомбили, сегодня обстреляли из 37-миллиметровой автоматической пушки. Небольшие снаряды сделали в корпусе десяток новых пробоин, каждая диаметром полметра. Эту скорострельную пушку окрестили «собакой». Стреляла она, словно собака лаяла: «ав… ав… ав». Мы отлежались в окопах, но ходить вдоль корпуса стало опасно. Сквозь отверстия нас могли заметить немецкие пулеметчики.

Чепеля достала мина. Их и выпустили по нам всего штук шесть. Одна влетела в разлом корпуса и угодила точно в окоп бронебойщика. Три с половиной килограмма железа и тротила исковеркали тело до неузнаваемости. На дне окопа, в густой массе крови, внутренностей, оторванных конечностей, лежал обрубок человека. Корпус самолета заляпало кровью и мелкими кусочками плоти.

Пулеметчик только ахнул и отвернулся, зажав рот ладонью. Противотанковое ружье не пострадало, мы вытянули его, а останки сержанта решили немедленно закопать. Когда забросали землей, вспомнили о патронах к ружью. Я свесился головой вниз, патронов не разглядел. В лицо пахнуло таким смрадным духом разорванных внутренностей, что едва не вырвало.

— Черт с ними, с патронами. Закапываем.

Наш временный гарнизон уменьшился до двух человек Сидели с пулеметчиком (имя не запомнил) и тупо курили одну цигарку за другой. Говорить ни о чем не хотелось, во рту нестерпимо горчило от махорки. Не покидала мысль, что сидим на кладбище, вокруг одни покойники. Кто нас хоронить будет? Пулеметы с завидной регулярностью простегивали корпус «пешки» насквозь, пули шли в метре над головой, не давая вылезти из окопа.

К вечеру рискнул. Обозлился на собственную нерешительность и на немецких минометчиков, сотворивших такое безобразие с хорошим мужиком Иваном Чепелем. Вспоминался и сгоревший снайпер, висевший на проволоке. Сделал два расчетливых выстрела, меняя каждый раз позицию. Одной пулей достал наблюдателя. Он так мотнул головой, что я не сомневался, попал точно. Второй выстрел простегнул бруствер и, возможно, ранил фрица с винтовкой. По нам открыли огонь из дзота, затем снова выпустили несколько мин. Немцы пристрелялись неплохо, мины кромсали корпус или взрывались совсем рядом.

— Ну, хватит палить, — нервничая, попросил ручной пулеметчик. — Расшлепают нас, как бронебойщика.

Я послушался и больше не стрелял. Вечером приползли несколько раненых, в том числе ротный, Вася Чапаев. У лейтенанта были перевязаны обе руки, но выглядел весело. Наверное, понимал, что получил шанс выжить.

— Третье ранение, — сообщил он, когда я свернул ему цигарку. — Левую руку, кажись, перебило.

— Значит, пару месяцев в госпитале позагораешь.

— Не хотелось бы из полка уходить.

Особой печали после всего пережитого за последние дни в голосе лейтенанта не слышалось. Он устал от войны.

— Как у вас обстановка? — спросил Чапаев. — Нормально?

— Лучше некуда. Напарника моего в лицо ранили. Живой или нет, не знаю. И бронебойщика миной разорвало.

— Чепеля Ивана? Жаль.

Но сквозь сочувствие проскальзывали радостные нотки, что сам он жив и отдохнет в госпитале.

— Водка есть?

— Нет. Сухой закон, — ответил я.

Вскоре появился старшина с помощником. Принесли противотанковые гранаты, еду и махорку. Чапаев попросил у него водки. Старшина, откладывая нам теплую кашу в котелки, немного подумал и заявил, что водки у него нет. Ход мыслей нашего мудрого хозяйственника я угадал. Водка, или разбавленный спирт у него, конечно, имелась. Однако лейтенант из батальона выбывал и, скорее всего, навсегда. Из госпиталя в свой полк не возвращаются, значит, нечего на него водку тратить. Пришел комбат Морозов, расспросил меня, как и что. Затем тоже потребовал водки. Капитану старшина отказать не мог и с готовностью отстегнул фляжку.

— Вот, ношу чуток… на всякий пожарный.

Комбат сделал несколько глотков, пустил фляжку по кругу среди раненых и тоже уселся с нами поесть.

— Ты чего не ешь, Чапай? Пожуй.

— Не хочется, кость свербит.

— Расстаемся, значит. Лучший командир роты уходит, жаль… Эй, там, не увлекайтесь, спирт крепкий. Оставьте Чапаеву

Затем попрощались со слегка осовевшим от потери крови и выпитого спирта лейтенантом. Чапая в батальоне уважали. Мы с ним крепко обнялись.

— Пока, Федор. Не подставляйся фрицам.

— Пока, Василий. Выздоравливай.

Раненые ушли цепочкой, а комбат с ординарцем остался возле самолета. Закуривая, спросил меня:

— Надоело здесь торчать?

— И надоело, и нельзя дальше. Фрицы пристрелялись, в «пешке» сплошные дыры.

— Не обижайся, что тебе спирту не дал, — сказал Морозов. — Ночью спать не придется. Получаем пополнение. Я пришлю сюда людей с младшим лейтенантом, будешь ему помогать.

— Значит, наступление?

— Я тебе ничего не говорил, и ты помалкивай. В атаке снайперы не нужны, пойдешь в цепи вместе со взводом. Если люди залягут, поднимай любым способом. Сам знаешь, в атаке медлить нельзя. Оказываю доверие, не подведи.

Появилась санитарка, привела еще нескольких раненых. Что-то шепнула на ухо Морозову. Тот вскинулся и позвал двоих. У них белели на руках свежие бинты, оба были кавказцы, из недавнего пополнения.

— Руки специально попортили?

— Нет, фашист стрелял.

— Не брешите, — матом покрыла их санитарка. — Сколько ребят хороших погибло. А вы с такими рожами, откормленные, как кабаны, друг в друга пуляли.

— Не обманывайте, женщина. Раны чистые, без ожогов.

Конечно, они говорили со страшным акцентом, но я не хочу их передразнивать. Не та ситуация. Можно до бесконечности рассуждать о славных сынах всех республик, не щадивших себя в борьбе с фашистами. Но факт есть факт. Не очень хорошо воевали ребята из Средней Азии и с Кавказа. Хватало трусов и самострелов среди русских, однако у этих собратьев по оружию подобные штучки являлись очень распространенными. Сражаться, а тем более погибать за родину они не торопились. Комбат сразу поверил санитарке и оборвал кавказцев:

— Цыц! Слушай сюда. Выбирайте сами, орлы с обосранной горы. Если топаете в тыл, то в карточке переднего края у вас будет стоять особая отметка. Учитывая обстановку, это верный расстрел. Вариант два. Возвращаетесь в окопы и продолжаете воевать. Решайте быстрее.

Оба самострела быстро заговорили по-своему. Кажется, спорили, что делать. Морозов их снова оборвал:

— Десять секунд на размышление. Время пошло.

Кавказцы, как подстегнутые, побежали к окопам.

Ночью пришло и быстро рассосалось пополнение. Человек двадцать пять вместе с младшим лейтенантом остались возле самолета. Перед рассветом разносили водку. Пили по полной кружке, так как водку принесли и на погибших. Я тоже принял сто граммов, хотя делать этого не следовало. Просто не выдерживали нервы. Младший лейтенант суетился, советовался со мной, командирами отделений. Я его «успокоил»:

— Ничего не выдумывай. По сигналу ракеты бросаемся вперед. Ляжет один — лягут все. Так что, пока живые, атакуем без остановок Половина до траншеи добежит, а там рукопашка.

— Неужели половина?

— Как повезет.

— Штыки примкнуть?

— Пока не надо. Глаза в темноте повыкалывают. Я позже скажу. И гранатами пусть не балуются. Взорвутся к чертовой матери.

Младший лейтенант, огорошенный моими словами насчет больших потерь в атаке, лишь послушно кивал. Я сидел и ждал начала артподготовки. Убьют или ранят, стало безразлично. Быстрее бы только…

Артподготовка на сей раз оказалась более мощной. Передний край противника обрабатывали по очереди минометы, полевые орудия, гаубицы. Затем взлетела ракета. Мы все бросились вперед. Первую линию траншей, сплошь изрытую воронками, взяли с ходу. Вернее, немцы отдали ее сами. Зато вторую линию, примерно в семистах метрах, успели укрепить так, что атака захлебнулась.

Вели огонь закопанные в землю танки, многочисленные минометы, гаубицы — «стопятки». Немцы понатыкали бронеколпаков, из которых стелились сплошные пулеметные трассы. Роты без команды залегли, а затем отползли в брошенные траншеи первой линии. Вскоре огонь затих. Морозов прошел вдоль траншеи молча, долго рассматривал в бинокль подходы к немецким позициям. Я тоже приложился к своей оптике. На меня сразу накинулись старики:

— Не вздумай стрелять.

— Посчитай лучше, сколько наших лежит.

Считать не стал. Мертвыми телами зеленую равнину с яркой весенней травой усеяли в избытке. Из двадцати пяти человек взвода убило и ранило не меньше десятка. Младший лейтенант, для которого эта атака была первой, вел себя молодцом, хотя явно не ожидал такого исхода. Начали атаковать успешно и вдруг встали как вкопанные.

Начальство наверху что-то решало. Бойцы шарили в блиндажах, обыскивали трупы фрицев. Новички с любопытством рассматривали трофейные автоматы, документы, фотографии, кто-то успел хлебнуть рома или шнапса. Я пошел глядеть на результаты своих выстрелов. Наблюдатель, которого я подстрелил вчера вечером, лежал вместе с другими телами в отсечной траншее. Это оказался оберфельдфебель с двумя ромбами на полевых погонах. Пуля угодила ему в нижнюю часть лба, один глаз выбило динамическим ударом, он сполз мутной виноградиной на щеку. Лицо, как часто бывает, уже опухло. Раздувшиеся губы, полуоткрытый рот, дыра на месте правого глаза, а левый, подернутый пленкой, закатился в подлобье. Не знаю зачем, отковырнул ногтями алюминиевые ромбы с погона, сунул их в карман. Над телами кружились серые мухи, и я пошел прочь.

Артиллерия поработала хорошо. Бревенчатый дзот, откуда вел огонь крупнокалиберный пулемет, обвалился. Бронеколпак неподалеку вывернуло из земли взрывом гаубичного снаряда. Боковую броню вмяло, змеилась трещина с палец шириной. Из заклинившей дверцы торчала рука. Братья-славяне, видно, пытались залезть внутрь в поисках трофеев. Однако массивная полуторадюймовая дверца не поддалась, а бронированный колпак, похожий на срезанное крупное яйцо, стал гробом для пулеметного расчета.

В роте Чапаева почти не осталось знакомых лиц, а новый командир, глянув на меня, рассеянно спросил:

— А… а, снайпер?

— Так точно.

— Наблюдайте за фрицами. У меня бинокль разбило, а другой оптики в роте нет.

— Вести огонь можно?

Старший лейтенант, занимавший раньше штабную должность, поморщился. Моя затея ему не понравилась.

— Оно тебе надо? Люди всю ночь не спали, а скоро снова наступать. Пусть отдохнут.

И я стал наблюдать. В мае сорок третьего, после «коренного перелома» под Сталинградом, немцы чувствовали себя еще очень уверенно. Пулеметчики развлекались, добивая раненых на нейтралке. Били с большой точностью из пулеметов короткими очередями. Но даже короткий треск скорострельного МГ-42 вмещал в себя 8-10 пуль, идущих пучком. Те, кто пытался уползти, погибали один за другим. Некоторые, спрятавшись в воронках, звали на помощь. Подошел комсорг полка, молодой лейтенант, присланный в батальон для моральной поддержки, и попытался выдернуть винтовку. Я его оттолкнул. Лейтенант, хорошо выпивший, обозвал меня трусом и снял с плеча трофейный автомат МП-40.

— Брось баловаться. Он прицельно на сто шагов бьет, а до фрицев семьсот метров, — сказал я.

— Чего сам тогда не стреляешь? У тебя же снайперская винтовка.

— Далеко. И командир роты запретил.

— Командир запретил! А там раненых добивают.

Спор разрешили наши солдаты. Не выдержав, ударили по немецким пулеметчикам из «максима», захлопали винтовочные выстрелы. В такой ситуации я тоже не мог остаться в стороне. Тщательно целясь, выпустил обойму. Один раз попал наверняка, насчет остальных пуль не уверен. Как водится, нам ответили из минометов, снова началась кутерьма. Ближе к обеду разносили водку, сухари, даже копченую колбасу. Значит, атака.

На этот раз, кроме артиллерии, нас хорошо поддержали штурмовики Ил-2. Девятка массивных остроносых самолетов с ревом пронеслась над головами и с малой высоты обрушилась на траншеи второй линии. Все заволокло дымом, атака началась сразу, едва штурмовики стали набирать высоту. Авиация сделала свое дело грамотно, вложив в цель бомбы, ракеты, прострочив все из пушек и пулеметов.

Однако траншеи немцы добровольно оставлять не хотели, видимо, действовал жесткий приказ держаться до последнего. Обозленная большими потерями, расстрелом раненых, хорошо хватившая водки, наша пехота выбила фрицев. Первый раз за все время я видел, как драпают немцы. Офицеры сумели на какое-то время прекратить беспорядочный отход. Морозов с командирами рот, удержав солдат от преследования, организовали прицельный огонь из всех пулеметов, в том числе двух-трех трофейных.

Теперь расстреливали фрицев. Стоял сплошной треск Я тоже выпускал пулю за пулей, выцеливая пулеметчиков в воронках. Комсорг полка, опустошив все магазины к МП-40, подобрал винтовку и бегло стрелял в белый свет, как в копеечку. Зато громко кричал, подбадривая всех. Потом снова продвигались вперед, пока не уткнулись в небольшой поселок. Его приказали брать на рассвете, так как отстала артиллерия и тылы. Кроме того, опасались танковой атаки. Поговорили с комбатом Морозовым. Возбужденный успешным наступлением, он хлопнул меня по спине и спросил, сколько немцев имею на счету.

— Двадцать с чем-то. И в 1311-м полку двадцать восемь итальянцев. Все подтвержденные.

— Про итальянцев забудь. Макаронники они и есть макаронники. А за фрицев готовь дырку для ордена. Чапаев тебя хвалил. Корреспондент из дивизионки тобой интересовался. Вот поселок возьмем, дашь ему интервью. Расскажешь, как мы фашистов бьем. Есть чем похвалиться.

Занятый множеством дел, капитан Морозов разговаривал со мной минут десять. Кроме ордена, обещал также дать направление на офицерские курсы.

— Образование подходит, боевой опыт имеется. Вернешься месяца через четыре младшим лейтенантом. К себе в батальон возьму. Покомандуешь взводом, глядишь, на роту двину.

Словоохотливым и возбужденным был в тот день наш комбат. После весенних неудач, бросков взад-вперед под немецким огнем и огромных потерь полк прорвал наконец оборону. Впереди рисовались радужные перспективы. Наверное, капитан Морозов забыл правило — не загадывать далеко вперед на войне.

Глава 9.

СНОВА ГОСПИТАЛЬ. ГОДЕН К НЕСТРОЕВОЙ

За ночь фрицы успели сжечь половину поселка. Наступление продолжили еще до рассвета, горящие дома и сараи освещали подходы и улицы. Думаю, что, не надеясь удержать поселок, немцы оставили лишь заслон, который должен был исчезнуть следом за отходящими войсками. Но рота автоматчиков и разведрота, обойдя поселок с тыла, забросали гранатами и расстреляли два легких бронетранспортера и десяток грузовиков.

Заслон, сотни полторы фрицев, оставшись без транспорта, заняли круговую оборону. Завязался уличный бой. На помощь окруженным бросили танки, пять или шесть штук. Подоспевшая артиллерия отогнала их, а тяжелый Т-4, обвешанный листами брони, остался гореть посреди дороги. Пехота теснила немцев, сжимая кольцо окружения. Теперь жгли постройки наши огнеметчики, выкуривая фрицев из укрепленных подвалов.

Ближний бой — жестокая и страшная штука. В одном месте на улицу выскакивали один за другим попавшие под огнемет немцы, кувыркались, срывали куртки, пытаясь сбить пламя. На другой улице из большого каменного дома вышли несколько солдат с белой тряпкой. По ним ударили свои же камрады (возможно, эсэсовцы), наши добавили. Все они остались лежать кучкой на деревенской улице.

Уже рассвело, ветер гнал густой дым. Искры многочисленных пожаров поднимали вверх прошлогоднюю листву, которая вспыхивала и падала горячими хлопьями. Эсэсовцы в серых полевых мундирах выделялись лишь молниями на правой петлице. Я сумел снять одного, который стрелял из автомата, высунувшись по пояс из выбитого окна на втором этаже. Ничего не скажешь, смелый оказался фриц. Я попал ему в грудь, и он исчез в проеме.

Огнеметчики пытались поджечь дом, но их близко не подпускали. Сержант с массивным двойным баллоном на плече и огнеметом, похожим на укороченную винтовку с толстым стволом, крикнул на ходу:

— Прикрой, снайпер!

Он сумел подойти ближе, выпустил заряд шипящего огня и тут же получил пулю в баллон. Горючая смесь не взорвалась, но огонь побежал по брезентовой куртке. Сержант, опытный вояка, сбросил со спины баллоны и сумел отбежать. Куртку помогли сорвать бойцы.

— Пушку надо! — кричали несколько голосов.

— Их с налету не возьмешь.

Я так и не узнал, прикатили пушку или нет. Выцеливал одно из окон, когда винтовка словно взорвалась в руках. Удар получил настолько сильный, что свалился, где стоял. Сумел подняться и, прижимая оружие левой рукой, попятился под защиту разрушенного амбара. Я не понимал, что со мной. По груди и животу текла кровь. Появилась знакомая санитарка, выдернула трехлинейку:

— Отвоевался. И винтовку твою разбили.

— Совсем? — спросил я.

Санитарка не поняла, о чем я спрашиваю. Чего железяку жалеть, когда пуля угодила в грудь, и неизвестно, как все закончится. Она поспешила успокоить.

— Не бойся, жить будешь, но ключица перебита. И пуля где-то под ней застряла.

Быстро и ловко разрезав гимнастерку, нательную рубашку, она сделала перевязку. Правую руку примотала к груди. Вместе с несколькими ранеными повезли куда-то на бричках. Сильно трясло. При каждом толчке боль в груди пронизывала все тело. Я испугался, что потеряю сознание и умру.

— Стой! — крикнул ездовому. — Пойду пешком.

Так и брел до полкового медицинского пункта, держась за бричку. Лежа в очереди на обработку раны, ощупал винтовку. Приклад расщепило, а в металлической накладке виднелась дырка. Я сдал винтовку санитару.

— Осторожно, прицел не разбей.

— Какой еще прицел! Ты о себе думай.

К вечеру доставили в санбат, где сделали операцию. Как оказалось, автоматная пуля, пройдя сквозь приклад и пробив железную накладку, потеряла убойную силу и застряла в легком. Если бы засадили из винтовки, то пробили бы грудь насквозь. Врезавшаяся в тело накладка сломала ключицу, треснула грудная кость. Рана оказалась тяжелой. Не спадала температура, и, что хуже всего, когда кашлял, вылетали красные брызги слюны.

— Э, сынок, тебя в госпиталь надо отправлять, — принял решение хирург. — Рентген делать, легкие лечить.

В санбате встретил своего бывшего сослуживца по учебно-запасному полку, сержанта Гребнева. Он получил несколько осколочных ранений, но держался бодро. Я же чувствовал себя все хуже, не лезла еда, с трудом поднимался с койки, хотя стояла отличная весенняя погода. Учебно-запасной полк остался где-то далеко в прошлом, забылись дрязги и несправедливость, с которыми я столкнулся там. Зато Гребнев не забыл, с чьей помощью он лишился теплого места в тылу и оказался на передовой.

Я сидел на траве, привалившись спиной к дереву. Немного в стороне, на лавочках, курили и смеялись легко раненные. Мне курить строго запретили. Я не хотел дразнить себя запахом махорки, да и не усидел бы на скамейке. Рядом опустился на траву Гребнев и сказал:

— Все же Бог есть. Наказал он тебя. Не смог в учебном полку прижиться и нас с Фельдманом выпихнул. Борьку убили, но и ты не жилец. Вон, желтый весь сделался, одни мослы торчат.

— Какого Борьку?

— Фельдмана, — он пристально вгляделся в мое лицо и злорадно повторил: — Точно, не жилец. И глаза в разные стороны.

Я почувствовал дым от цигарки, закашлялся.

— Убери самокрутку.

— Теперь хоть убирай — не убирай, конец один.

— Пошел к черту.

Через несколько дней меня отправили на санитарном эшелоне куда-то в тыл. В дороге, 11 мая 1943 года встретил свое двадцатилетие. И там чуть не закончилась жизнь. Сделалось плохо, дважды терял сознание. Как сквозь туман запомнилась суета вокруг моей полки, медсестры делали уколы, чем-то поили. Немного отошел. Выгрузили в Саратове, где я снова оказался в госпитале. Теперь в палате с легочными ранеными.

Госпиталь размещался недалеко от Волги в двухэтажном здании школы, наша палата — на втором этаже. В бывшей классной комнате впритык стояли два десятка кроватей, где кашляли, стонали и ворочались раненные в грудь или спину бойцы. Чем меня лечили, помню смутно. Осталось в памяти единственное желание побыстрее выбраться отсюда. Даже молодые ребята, получившие повреждения легких, лежали желтые, костлявые, словно мертвецы.

— Как самочувствие? — спросил врач.

— Плохо здесь, — я с трудом ворочал языком. — Переведите…

— Почему ничего не ешь?

— Не хочется.

— Если жить хочешь, то ешь. Может, чего особенного хочешь?

Трудно представить подобное внимание в современной больнице. Но так было, хоть и не во всех госпиталях. Война соткана из противоречий. Еще в моде оставались лобовые атаки, где не считали убитых. Вернее, считали, но за большие потери, насколько я знал, никого из командиров не наказывали. И воровали, несмотря на жесткие законы. А в этом госпитале спрашивали у какого-то сержанта, что именно он хочет поесть.

— Пельмешков бы…

— Я бы тоже не отказался, — сказал один из раненых.

Действительно, тем, кто просил, принесли по миске пельменей с бульоном. И я съел вкусное блюдо. Вспомнились домашние пельмени, которые обычно лепила мама с сестрами, а я крутил на старой мясорубке фарш. Неужели и правда умру, как предсказывал обозленный на меня Гребнев? Саратов находился всего в двухстах пятидесяти километрах от Сызрани, моего родного города. Полдня на поезде (довоенном). Надо написать маме, возможно, она приедет.

Мысли о семье, о том, что я могу не дождаться матери, эта миска пельменей изменили мой настрой. Раньше не верил врачам, когда они говорили, что умирают в первую очередь те, кто не хочет жить. Теперь поверил. Поднялся с койки с намерением спуститься вниз и свалился у входа в палату. Меня перетащили на койку. От падения треснула еще не сросшаяся ключица. Срезали и заново наложили гипсовый панцирь на плечо. Через пару дней снова повторил попытку и дошел до лестницы. Я силком впихивал в себя кашу, суп и просился в палату выздоравливающих. Врачи говорили, что рано.

— Когда не рано?

— Когда ходить нормально будешь.

Наша палата давила на меня. Здесь часто, гораздо чаще, чем в госпитале на Дону, умирали люди. Вынесли рано утром соседа, который получил четыре пули в грудь и два месяца находился между жизнью и смертью. Смерть победила его, хотя он тоже пытался есть и вставать с постели. Я долго смотрел на пустую кровать. Санитарка собрала в комок белье, принесла свежее. На подушке виднелись пятна крови, и я сказал ей, что подушку надо тоже сменить.

— Где их напасешься, подушек-то? Ты меньше по сторонам гляди. Сходил бы прогулялся, вон, погода какая хорошая стоит.

— Не могу. Сил нет.

— Шагай через «не могу».

Вскоре я начал ходить и гулял по школьному саду, где завязались крошечные яблоки, вишня. Написал письмо матери. В июне меня наконец перевели в другую палату. Там тоже лежали легочные раненые, но уже оклемавшиеся после кризиса и воспалений. Кроме всего прочего, у меня определили сильный ушиб груди. Металлическая накладка приклада, пробитая и оторванная пулей, ударила, как молотком.

Курить всем запрещали, однако некоторые стреляли махорку или папиросы у других раненых. Врачи ругались и грозились сообщить комиссару госпиталя: «Специально смолишь, чтобы легкие подольше заживали!» Такое могли расценить как намеренное уклонение от фронта. Ничего удивительного, насмотрелся здесь разного. Видел, как растирают раны всякой дрянью, после которой они снова открывались и долго не заживали. Как, давясь, глотали мыло и симулировали язву. Врачи ничего не говорили комиссару или особисту, но стукачей хватало. Кое-кого увозили, по слухам, отдавали под суд.

Однажды стал свидетелем, как мужик из нашей палаты курил самокрутки одну за другой. Захлебывался дымом, кашлял, в уголках рта закипала розовая пена. Не выдержав, крикнул ему:

— Что ты делаешь? Помрешь ведь!

— Молчи, паря, — приложил он палец ко рту. — Не здесь, так на передке подыхать. Настучишь?

— Конечно, нет. Я тоже фронтовик

— Ну, иди тогда. Не мешай.

В саратовском госпитале я стал делать в книжке снайпера (самодельный блокнот из серой бумаги) первые записи о войне. Книжку уже проверял политработник, с любопытством просмотрел единички и сокращенные слова, обозначающие цели, которые уничтожил.

— Зря ты это пишешь, — сказал он, но блокнот вернул.

— Почему?

— А ты задумывался, почему вообще дневники нельзя вести? Чтобы не попали в руки врага.

Политработник тоже повоевал, и в глазах его читалось другое. Попади я в плен к немцам, меня бы ждала такая же судьба, как того сожженного снайпера из соседнего полка под городом Балаклея.

— Я в плен сдаваться не собираюсь. Знаю, что фашисты со снайперами делают.

Политработник ушел, а я продолжал записывать наиболее запоминающееся.

…Сержант, командир «сорокапятки» истребительно-противотанкового полка с начала наступления под Сталинградом и до мая сорок третьего года сменил четыре пушки. Три «сорокапятки» разбили, погибла половина расчета. Немецкие танки уже имели усиленную броню 50-80 миллиметров толщиной. Приходилось подпускать их на двести метров, а с такого расстояния удавалось сделать максимум три выстрела. Потом расчет разбегался.

— У кого нервы слабые, — рассказывал сержант, — начинали пальбу за полкилометра. Что толку? Их осколочными снарядами сметали. Наше орудие в январе гусеницами раздавили. Т-4, как юла, крутился, пока от пушки блин не остался, а затем дальше укатил. Я в ровике лежал. Земля мерзлая, стенки хоть и обвалились, но полметра пространства над головой имелось. Слышал, как фрицы шли. То в одном, то в другом месте раненых добивали, а меня не заметили. Отлить очень хотелось, чуть мочевой пузырь не лопнул. Штаны расстегнуть не мог, руки задеревенели. Когда до своих добрался, командир батареи спросил: «Что, от страха в штаны напустил?», а ему отвечаю: «Вот прицел от пушки, и пошли вы все к гребаной матери».

— А командир что? — интересовался я.

— Командир? Он мужик хороший, посмеялся и снова орудие под начало дал. В мае под Купянском четвертую пушку разнесло. На этот раз легко не отделался, руку перебило, и два осколка в спину поймал. Восемь километров до санбата шлепал и кровью плевался. Меня уложили на койку, даже двигаться запретили. Мол, легкие развалятся. Вот напугали! Я восемь километров отшагал, и ничего не отвалилось. Теперь вот выписки жду и мечтаю, чтобы в корпусную артиллерию перевели. Там гаубицы, а они с двух-трех километров огонь ведут. Только вряд ли получится. Нас, истребителей танков, по приказу Верховного снова на «сорокапятки» ставят…

…Другой боец (звания не помню) рассказывал, как под Ростовом охранял мост. Немцы шли в психическую атаку. В рост, под барабанный бой. Положили из пулеметов не меньше взвода. Ни разу не видел, чтобы фрицы таким способом себя гробили. Наверное, бойцу, который полтора года охранял мосты, тоже хотелось выделиться.

— Всю осень и зиму мост через Иловлю стерегли, а это семьдесят километров от Сталинграда. Из караулов не вылазили, пальцы на руках-ногах поморозили.

Сочувствия его рассказы не встречали, хотя я представлял, как это тяжело расхаживать под ледяным ветром по железнодорожному мосту. Но все же лучше, чем сидеть под огнем в окопах.

— Как же тебя умудрились ранить на твоем курорте? — спрашивали другие солдаты.

Тот обижался. Вам бы такой курорт! Самолеты раза три налетали, бомбили, из пулеметов все прочесывали. Во время налета и словил пулю в грудь навылет.

— Три бомбежки, не шутка! — язвительно рассуждали раненые. — Не иначе, орден получишь.

…Говорили о судьбе, Боге. Насчет судьбы байки известные. Солдат в землянке спал, а командир его погнал связь налаживать, хотя и не его очередь. Только вылез, в землянку снаряд попал. Кто внутри остался, всех завалило, а он вот выжил. Другой возле пулемета сутками напролет дежурил. Тоже командир зачем-то вызвал. Всего-то четверть часа отсутствовал, а за это время прилетела мина, вдребезги разнесла «максим», убила второго и третьего номера расчета.

Насчет веры в Бога я комсомолец, считал себя атеистом, хотя под обстрелом шептал: «Господи, помоги!» Но всерьез не задумывался. Как, наверное, и многие другие. Когда сейчас пишут, мол, русские люди были глубоко набожными, ловлю себя на мысли, что опять кто-то расписывается за весь народ. Время, конечно, другое. Президенты в церквях со свечками службы отстаивают. Покойный отец к религии относился безразлично, его приятели-железнодорожники тоже. Слишком тяжелая работа, после нее как-то не тянуло лбом молитвы отбивать.

Некоторые солдаты постарше носили крестики, но чтобы в госпитале молились, такого не видел. Однажды возник спор, кто-то очень умный стал рассуждать, мол, вера чуть ли не от пуль спасает. Ему ответил крепко разозленный на собачью жизнь боец из пехоты, чем-то похожий на погибшего дружка Максима Усова.

— Ты где видел хоть одного попа без брюха и сытой морды? Стих поэта Некрасова читал? Кому живется весело, вольготно на Руси? Попу да коту на печке.

— Не поп, а батюшка, — поправил его верующий.

— Это тебе он батюшка и матушка. А я сам на себя всю жизнь надеялся. Соседи иногда помогали, даже бригадир колхозный, а попы вместе с Богом — никогда.

— Смотри, договоришься!

— До пули в лоб? Так я уже два раза в госпиталях валялся, сейчас в третий попал.

Вот такие разговоры шли про веру и попов.

Приехала мама. Плакала так, что ей чуть дурно не сделалось, медсестра нашатырь приносила. Я разозлился, психанул:

— Ты чего меня хоронишь заживо?

— Федя… сынок. Тебя ведь убить могли.

— Ну, успокойся, мам. Живой я и здоровый.

— Худой, желтый…

Я уже отъелся и считал, что выгляжу нормально. Сидели до вечера на берегу Волги. Я ел пирожки, сало, вареные яйца, запивал купленным по дороге молоком. Мама рассказывала новости. Ничего хорошего. Брат Саша добился своего, поступил в военное училище.

— Когда закончит, — жаловалась мама, — ему же всего семнадцать с половиной исполнится. Какой из него командир?

— Что за училище?

— Не знаю. Вроде танковое.

— Не так и плохо, — соврал я. — Танкисты всегда под защитой брони.

Мое примитивное утешение заставило мать лишь отмахнуться. Она, конечно, не видела горящих танков, но догадывалась, что профессия опасней некуда. Мама перечисляла приятелей и соседей по улице, погибших, пропавших без вести. Получалось, в живых мало кто остался.

— Вот письмо от Тани. Почитай.

— Потом.

— Неплохая девушка.

— Чего ж она столько времени не писала? Когда женихов не осталось, про меня вспомнила.

Мама промолчала. Вечером проводила до ворот госпиталя и сказала, что придет завтра утром. Устроилась ночевать у какой-то давней знакомой. На следующий день мама пробилась к врачу, который меня лечил, отнесла ему подарки: копченую утку, бутылку настойки и литровую банку меда. У нас в городе татары хорошо коптили уток и гусей. Желтые, жирные, невольно слюну пустишь. Врач утку и настойку принял, а медом велел кормить меня.

— По ложечке утром и вечером.

Какая там ложечка! Мед и другие гостинцы быстро подмели соседи из палаты. В госпиталях редко кто ел передачи в одиночку, всегда делились друг с другом. Мама просила врача подольше не выписывать меня и направить, если можно, в тыловую часть. Насчет тыловой части просьба вряд ли бы сработала, а в госпитале я пролежал до сентября.

Сходил на вокзал, проводил маму. Там она опять заплакала, и на прощание едва не переругались. Вернее, я снова психанул, потом успокоился, и просидели мы на привокзальной скамейки полдня. Вернулся в палату, такая тоска напала. Тут еще ребята привязались:

— Тебе денег мать не оставила? Мы гонца за самогоном посылаем, а рублей наскребли всего ничего.

Мама сунула мне червонцев двадцать. На рынке все стоило дорого, эти деньги ничего не решали. Отстегнул с руки часы (удивительно, как они сохранились!), которые снял когда-то с мертвого фрица в воронке под городом Балаклея. Захотелось выпить, отогнать тоску.

— О, часы! Не жалко?

— Чего жалеть? Буду жив, новые найду.

— Молодец, Федька. Сразу видно, что снайпер, а не охранник с хреновского моста.

За часы, которые в тылу очень ценились, дали литра два самогона. Еще сколько-то купили на собранные деньги. Закусывали молодой редиской, булочками с ужина, остатками каши. Посидели хорошо. Санитарке, явившейся нас угомонить, тоже налили. Она махнула полкружки и попросила, чтобы мы сильно не шумели.

Что еще запомнилось из госпитальной жизни? Кому как, а мне она казалась однообразной и унылой. Завтрак, процедуры, обед и долгие надоевшие разговоры после ужина. Некоторые были бы рады до конца войны пролежать, а молодежь рвалась на фронт. Тем более стали приходить победные сводки о наступлении Красной Армии на Курской дуге. Пятого августа освободили Белгород и Орел. Можно понять наше настроение после двух лет оборонительных боев, отступления до Волги и Кавказа. Никто уже не сомневался в будущей победе.

Политработники всячески подогревали порыв патриотизма. Читали сводки, призывали быстрее выздоравливать. Хорошо повоевавшие солдаты, особенно семейные, понимали, какие жестокие бои предстоят, и на фронт не торопились. Но тех, кто косил, насчитывалось не так и много. Жаловались врачам на недомогание, слабость, но жесткая комиссия подгребала очередную группу выздоравливающих. Выписывали с незажившими ранами, хромых, беспалых. Всем найдется место на фронте, несущем огромные потери. Меня пока не трогали. Оставались пятна на легких, кроме того, в июне ломали неправильно сросшуюся ключицу, но она так и осталась кривой.

В один из августовских вечеров в хорошем настроении пошел на танцы. Патрули нас сильно не дергали и не придирались к нарушению формы, которую собирали с миру по нитке. С девушками мне не везло. Знал ведь, что на красивых кидаться не надо, но пригласил одну на танец. Высокая, стройная, в крепдешиновом платье, с замысловатой прической. Пошла со мной, потому что кавалеров не хватало. Ростом с меня, смотрела через плечо, снисходительно улыбаясь шуткам, которые я сыпал, чтобы рассмешить ее. Рассмешить не удалось. После второго танца она заявила:

— Вы меня больше не приглашайте. Найдите другую, вон девушек сколько.

И пошла к лейтенантам в новенькой форме, они издалека махали ей руками. Настоящие кавалеры явились, а не подраненный сержант из госпиталя, у которого ни денег в карманах, ни жилья, где можно весело провести время. Я потоптался и двинул обратно в госпиталь. На следующий вечер познакомился с другой девушкой. Та оказалась попроще. Погуляли с ней разок-другой, она позволяла себя целовать, рассказывала, что учится в техникуме и подрабатывает на почте. Когда уединились на скамейке в дальнем углу парка и я, теряя голову, полез не туда, куда нужно, она осторожно отодвинулась.

— Не надо, Федя. Если война, то все теперь позволено? Ты про любовь ни разу не сказал, а хочешь близких отношений.

Я смутился, стал оправдываться. Не знаю, чем бы кончилось, но во время очередного свидания меня заметила возле дома ее мать и отозвала в сторону поговорить. Женщина оказалась проницательной. Вглядываясь в лицо, спросила:

— Наверное, скоро из госпиталя выписываешься?

— Выписываюсь, но меня в военное училище направляют.

— Ну и поступай. Тебе уже года двадцать два, Зинке всего семнадцать. Ты — взрослый парень, а она еще девчонка глупая. Не морочь ей голову, обещаешь?

— Обещаю. Только мне не двадцать два, в мае двадцать исполнилось.

— Какая разница? Найди кого постарше и справляй свое удовольствие.

Я ушел пристыженный. Потом стало не до танцев. Вместе с двумя десятками выздоравливающих проходил комиссию в Саратовское пехотное училище. Врачи посмотрели на мои шрамы, пощупали искривленную ключицу, ничего не сказали. Шрамы имелись у всех, ими не удивишь. Поврежденный ключевой сустав по-прежнему не позволял нормально двигать рукой. На эту мелочь также не обратили внимания, но рентген показал, что затемнение на легких не прошло. Для военного училища по здоровью я не подходил.

Продолжал оставаться в госпитале, где не знали, что со мной делать. Снова сдавал анализы, повисло страшное слово — «туберкулез». Тогда эта болезнь часто заканчивалась смертью. Послали на консультацию в туббольницу, где специалисты просвечивали меня, разглядывали данные анализов и наконец вынесли оправдательный приговор. Туберкулеза избежал. Снова воспрянул духом. Насмотрелся за несколько дней на «тубиков», гревшихся на солнышке в больничном парке. В большинстве своем желтые, худые, как я в первые два месяца после ранения. От некоторых остались кожа да кости. Судя по всему, бедолаги радовались теплым осенним денькам последний раз в жизни. Один из них попросил махорки. Я ответил, что мне запретили курить.

— Ну а мне все можно.

— Не хорони себя. Врачи хорошие, оклемаешься, — подбадривал я парня в затертом халате.

— Врачи-то хорошие, да я плохой, — последовал ответ. — У тебя тоже ТБ?

— Вроде нет.

— Тогда меньше здесь шляйся, пока заразу не подхватил.

В конце сентября снова прошел медкомиссию. Хирург, которому мама дарила копченую утку и настойку, заранее предупредил, чтобы я на комиссии не жаловался.

— Знаешь, они этого не любят, — сообщил он, отделяя госпитальных врачей от представителей военкомата, еще каких-то чинов, приезжавших на комиссию. — Что надо, я сам скажу.

Совет оказался дельным. Хирург отстаивал своих пациентов, в том числе меня. Конечно, не из-за весьма скромного подарка, полученного от матери. Позже я увижу, какие взятки дают за возможность откосить от фронта. На медкомиссии хирург прочитал мой сложный диагноз, где половина слов произносилась по-латыни. Один из подполковников недовольно поморщился и, барабаня пальцами по столу, спросил:

— Пояснее нельзя?

— Можно.

Врач повторил диагноз. Подполковник не стал снова переспрашивать. Наверное, не хотел показать безграмотность в медицине. Зато приказал мне повертеть рукой, сжать динамометр. Левой рукой выжал без малого сорок килограммов, правой — меньше двадцати. Возможно, у подполковника вертелся на языке вопрос, не филоню ли я? Искривленная ключица, шрамы на ноге и правом плече показывали, что подковали меня крепко.

— Как себя чувствуешь?

— Нормально, товарищ подполковник.

— Готов дальше воевать?

— Так точно. Готов.

— Молодец. Твои товарищи уже Днепр форсировали, Украину освобождают. Пора опять в их ряды.

Бодрый тон подполковника мне не понравился. Наверное, он плохо представляет, что такое пехота. Мы и в обороне несли большие потери, в наступлении — тем более. Даже если чудом попаду в свой полк, вряд ли найду кого-то из знакомых. За пять месяцев лечения там всех повыбивало. Моя больничная карточка переходила из рук в руки, члены комиссии о чем-то тихо переговаривались. Вскоре объявили, годен к нестроевой службе. Некоторые ребята, с кем лежал вместе, откровенно завидовали. Один из сельских мужичков растерянно жаловался:

— Четвертое ранение. Грудь по утрам сжимает, кашель не проходит. И опять в окопы. Я же там загнусь от чахотки.

Те, кто помоложе, держались весело. На фронт так на фронт! Пока в запасном полку, пока доедем, глядишь, и война к концу подойдет. Будем зверя в его логове добивать! Все прекрасно понимали, что, несмотря на победоносные сводки с фронтов, война еще продлится долго. Под немцем оставалась вся Белоруссия, правобережная Украина, Прибалтика. Хоть и прорвали блокаду под Ленинградом, но второй по значению город в Союзе находился в окружении. Победа обозначалась в далеком будущем.

С месяц болтался на сборном призывном пункте, помогал военкоматовским работникам. Узнав, что имею неполное среднее образование, предложили должность в райвоенкомате. Предложили, но сразу не направили. Собирали документы, кто я такой, откуда родом. Многие мечтали о такой должности, а на меня она свалилась как подарок после двух тяжелых ранений.

Ехал на поезде с предписанием, сухим пайком, в новой шинели и начищенных сапогах. И вагон пассажирский, хоть народу набилось, как селедки. От станции пришлось топать пешком двадцать восемь километров до большого села Старая Анна, которое являлось районным центром. Здесь в военкомате стал работать непонятно в каком качестве. Оформлял личные дела призывников, развозил, чаще разносил, повестки по окрестным деревням, сопровождал новобранцев до станции.

Аттестованных сотрудников имелось трое. Начальник, капитан Горяев Михаил Игнатьевич, его помощник, старший лейтенант Балакин, и я. Еще две женщины: бухгалтер и уборщица (она же истопник). Горяев оказался хорошим, душевным мужиком. Кадровый военный, начал службу в конце двадцатых годов, воевал под Ростовом, где получил тяжелое ранение. Перебило осколком левую руку, пальцы не двигались, а ссохшуюся ладонь прятал в перчатку.

Долговязый, сгорбленный, он выхаживал по деревенской грязи, высоко, как цапля, поднимая ноги в кирзовых, «расходных» сапогах. В чулане военкомата переобувался в парадные, хорошо начищенные яловые и усаживался за массивный стол, обтянутый зеленым сукном. Образование имел начальное, писал с ошибками, которые я аккуратно исправлял, когда капитан не видел. Зато, прослужив десяток лет взводным, а затем командиром роты, хорошо разбирался в людях. Относился к посетителям и призывникам внимательно, хотя должность, прямо скажу, была у него собачья.

Деревню военной поры описывали во многих книгах и показывали в кинофильмах. Грязь по колено, дома с худыми крышами и покосившимися заборами, мужики, бабы в телогрейках и драной обуви. Нищета беспросветная. Позже я имел возможность сравнить нашу сельскую жизнь с Венгрией и Германией. Конечно, отличалась, как небо от земли.

Шел третий год войны, мужиков в Старой Анне осталось немного. В военкомате строго следили за подрастающей молодежью. После семнадцати лет тем, кто имел семилетнее образование, предлагали поступать в военные училища. Кому скоро стукало восемнадцать, заранее приносили повестки. Не скажу, что уклоняющихся было много, патриотическое воспитание играло свою роль. В обход родителей приходили ребята, которым едва исполнилось шестнадцать лет, и настойчиво просили записать в добровольцы.

В других районах записывали. Не на фронт, так в трудовую армию, в железнодорожные войска, где на ремонте и постройке дорог трудились под бомбежками подростки. Михаил Игнатьевич отсылал слишком молодых домой, берите, мол, согласие у родителей. Зато родители, в основном женщины, когда подходил срок призыва, не давали капитану житья. Просили, чтобы направили в тыловую часть, в училище, где учеба подольше, только не в летчики и танкисты. От районных военкомов зависело немногое, но даже за простое «понимание» люди были готовы на все. Слишком много похоронок пришло в Старую Анну и окрестные села.

Михаил Игнатьевич своим положением не пользовался. Но не отказывался за мелкие услуги от самогона и спирта. На что я, всего лишь третье лицо в военкомате, но и ко мне подмазывались, предлагая за помощь богатые по той жизни подарки. Взятки, если выражаться прямо. Из-за этого я едва не попал в неприятность, которая могла закончиться плохо.

Дело в том, что капитан Горяев и я жили на квартирах в частных домах. Меня пригласили жить за очень умеренную плату в дом, где подрастал призывник. Будь я более искушенный в таких вопросах, не клюнул бы. Но, выражаясь современным языком, повелся. Пил по утрам хозяйское молоко, а вечером ел вкусные домашние щи и жареную картошку. Меня убедили, что это включено в стоимость проживания. Кроме того, я отдавал хозяйке часть своего пайка. Самую большую ошибку совершил, когда закрутил любовь с хозяйской дочкой. Она мне не очень нравилась, но, когда ночуешь под одной крышей и женщина оказывает тебе внимание, устоять трудно.

Закончилось все скандалом. В январе подошел срок призыва хозяйского сынка. Повестку пришлось нести лично. Хозяйка глянула на четвертушку бумаги, достала бутылку водки, специально сбереженную для такого случая, и деловито спросила:

— Что будем делать, Федор Николаевич?

Стакан водки и грибы на тарелке остались нетронутыми. Ее сыну я уже раз помог, когда приходила разнарядка в военно-пехотное училище. Знал, как недолго живут на передовой «шестимесячные» младшие лейтенанты и гибнут в первых же боях. Поэтому пошел навстречу матери и попросил Михаила Игнатьевича не включать сына в разнарядку. Капитан согласился, и он получил отсрочку.

— Надо что-то делать, — повторила хозяйка. — Убьют Гришку, я ни себя, ни тебя не прощу.

Я стал терпеливо объяснять, что ровесников ее сына давно призвали, ему уже исполнилось восемнадцать лет, а в окружном военкомате строго спрашивают за каждого человека.

— Значит, отказываешься помочь?

— Ничего не сделаешь. Сходите к Михаилу Игнатьевичу, только он вряд ли поможет

— Чего мне к нему идти? Это не он, а ты в моем доме живешь. С дочкой спишь, жрешь от пуза.

Ну и началось. Припомнила мне молоко, щи, жареную картошку с мясом, самогон (пил я мало). Сюда же свалила в кучу «незаконную связь» с ее дочерью. Ничего незаконного в этом я не видел. Дочь была вполне взрослой и даже побывала замужем. Некрасивая, конечно, история, но я в женихи не набивался. Стал молча собирать вещи. Хозяйка орала, как базарная торговка, обещала кучу неприятностей. На шум прибежала дочка, обозвала мать дурой, уговаривала меня остаться. Но я, потрясенный таким оборотом, глядеть не мог на семейку. Пошел каяться к Михаилу Игнатьевичу.

Капитан не стал читать нотаций и предложил мне занять комнату при военкомате. Здесь я жил, одновременно охраняя служебные помещения и помогая уборщице топить печи. Готовил еду сам, покупал молоко, картошку у сельчан. Иногда приглашал пообедать к себе Михаил Игнатьевич, а бухгалтер и уборщица угощали домашними пирожками. Спать приходилось на жестком топчане, но я чувствовал себя ни от кого не зависимым. Хозяйка раззвонила на все село о моем «безобразном поведении». Меня вызвали на бюро райкома комсомола и объявили строгий выговор. Райкомовские ребята и девчонки, совсем молодые, пригласили после бюро попить чаю. О неприятном случае много не вспоминали и посоветовали принимать участие в общественной работе.

— Ты же комсомолец, фронтовик, — укоряла второй секретарь райкома, симпатичная темноволосая девушка, — а к нам ни разу не зашел. Забился в дом к бывшим подкулачникам. Чем они тебя приманили? У нас девушки не хуже.

— Ладно, хватит. Он и так красный сидит, — подвел черту первый секретарь. — Ты, Федор, снайпером был?

— Почему был? Я им и остался. Просто временно определили в военкомат после ранения.

Проболтали целый вечер. Отвечал на многочисленные вопросы о том, как воевал, что представляют из себя немцы. Как и большинство молодежи в тылу, они имели слабое представление о войне. Для них она воплощалась в подвигах Зои Космодемьянской, Олега Кошевого, Александра Матросова. У меня хватило ума не вспоминать такие вещи, как в июне сорок второго года легкий танк Т-1 расстреливал в спины убегавших красноармейцев. Что наши истребители я первый раз увидел в начале сорок третьего года, когда лежал в госпитале. В целом мой рассказ произвел впечатление.

— Как же получилось? — спрашивали они. — Ты, Федор, полсотни фашистов уничтожил, а награжден всего одной медалью?

— Писали представление, но я в госпиталь два раза попадал.

— Напиши запрос, узнай, в чем дело.

— Напишу, — соглашался я. — Выговор-то объявили без занесения в учетную карточку?

— Без занесения, — засмеялись все.

Смотрел на них и думал, что через полгода-год кого-то из них тоже призовут в армию, и увидят они войну собственными глазами. С райкомовской молодежью я подружился. Отсиживать долгие зимние вечера в военкомате при свете керосинки было скучно. А здесь я опять почувствовал себя как дома. Выступал раза два в школе, перед комсомольцами птицефабрики, ходил на танцы. Второй секретарь глядела на меня блестящими глазами, кажется, я ей нравился. Но дальше провожаний до дома дело не пошло. В селе все на глазах, она опасалась за свою репутацию, а я, обжегшись на хозяйской дочке, не решался сказать о своих чувствах. Она мне тоже нравилась. Любовь закончилась, не начавшись, когда девушка уехала в область учиться.

Нашу военкоматовскую команду называли в Старой Анне «инвалидной бригадой», а когда злились (это случалось в дни призыва), зло шипели: «Тыловые крысы! Прижухли в теплом месте, а наши дети воюют». Насчет инвалидной команды я не обижался. Когда шли втроем, над нами только и оставалось, что смеяться. Михаил Игнатьевич, сгорбившись, осторожно нес свою высохшую руку, старший лейтенант Балакин заметно хромал. Я выглядел поздоровее, но из-за сломанной трижды ключицы одно плечо оставалось выше другого.

Из наград мы имели на троих всего две медали. Мою «За отвагу» и «За боевые заслуги», которую вручили Михаилу Игнатьевичу Горяеву в областном военкомате к празднику 26-й годовщины Октябрьской революции. Скромно! Случалось, инвалиды возвращались в село с орденами или несколькими медалями. А два офицера и снайпер-сержант (самозванец?), весьма скромно отмеченные, надолго засели в тылу. За какие заслуги?

Может, особых заслуг мы действительно не имели, но каждый из троих хлебнул войны. Судьба старшего лейтенанта Балакина сложилась, без преувеличения, трагично. Он окончил училище связи в тридцать шестом или тридцать седьмом, повышался по службе, получил под командование роту. Как и многие другие, дважды попадал в сорок первом и сорок втором в окружение. Оба раза терял свою роту. Что там говорить, если целые дивизии исчезали в немецких котлах.

После второго окружения Балакина промурыжили месяц в фильтрационном лагере и отправили на фронт, доверив всего лишь пехотный взвод. Спустя короткое время тяжело ранили. Старший лейтенант месяцев восемь пролежал в госпитале, его признали, как и меня, негодным к строевой службе.

С семьей вообще произошла драма. Жена с детьми жила в эвакуации, младший сын умер от болезни и недоедания. Получив сообщение, что муж пропал без вести, она с кем-то сошлась. Позже родила дочь, сожитель исчез. Сергей Балакин с трудом отыскал семью, но простить жене измену не мог. Уехал, оставив лишь немудреные подарки. Осенью сорок третьего, не выдержав, вызвал жену в Старую Анну и снова зажили вместе. Не слишком гладко, со взаимными упреками и скандалами.

К сожалению, на тихой военкоматовской должности Балакин продержался недолго. Он, как и Горяев, крепко выпивал. По утрам его трясло, он похмелялся самогоном, который тащили в военкомат каждый день. Кроме того, стал принимать подношения в виде продуктов, а они стоили на рынке большие деньги. Относил кур, яйца, масло в семью, чтобы подкормить ослабевших после голодухи детей и жену.

В то голодное время трудно было устоять от соблазнов, да еще имея на руках семью. Люди предлагали за отсрочку от призыва для их детей немалые подношения. Однажды столкнулся в одной из деревень со следующей ситуацией. Пасечник, у которого болел сын, предложил мне бидон меда, килограммов тринадцать-пятнадцать.

— Скажешь, что не видел моего Ваську, — уговаривал он. — Я на отшибе живу, никто ничего не узнает.

Мед мне прописывали врачи, бидон решил бы проблему лечения на всю зиму. Подумав, я отказался, хотя Михаил Игнатьевич мне доверял. Пасечник не успокоился и обещал в придачу половинку свиной туши. Я ничего не взял и поторопился уйти. Потом я подсчитал, на рынке «эти подарки» тянули тысяч на двадцать рублей, не меньше.

Люди в Старой Анне хоть и неплохие, но, обозленные после многочисленных похоронок, замотанные тяжелым трудом, возмущались: «Наш лейтенант военкоматовский тащит живым и мертвым, а жена его потаскушка. Неизвестно, от кого ребенка родила». Действительно, Сергей, сам того не замечая, потерял чувство меры. В область послали анонимку, приехала комиссия, быстро во всем разобралась.

Балакина собирались отдать под суд, но поглядели на искалеченную ногу и пожалели. Отправили на фронт. Мы проводили Сергея по-человечески. Организовали стол, пригласили приятелей и знакомых. Проводы в войну мало отличались от поминок. Плакала жена и крепко выпивший старший лейтенант. Словно оба чувствовали, с войны он не вернется. Так и получилось.

Однажды я сопровождал группу призывников до станции. Набралось человек восемь. В основном мальчишки и кто-то постарше, с кого сняли броню. Райсовет выделил подводу. Все машины и более-менее крепких лошадей реквизировали для нужд армии. Призывники сильно не торопились, шли пешком, наливая на каждом километре «за возвращение». Уговорили выпить и меня.

По дороге чего только не болтали. Смеялись, лезли ко мне обниматься. День выдался морозный, с ветром. Остановились передохнуть в затишке, под насыпью одноколейки, ведущей на заброшенный кирпичный завод. Я нес за плечами винтовку. Не то что кого-то охранять, а так требовалось. Офицерам полагались «наганы», мне — винтовка. Пока отогревали ладони дыханием и выпивали очередную порцию самогона, заговорили про наше и немецкое оружие. Мол, у немцев автоматов завались, а наши солдаты до сих пор с трехлинейками воюют.

— Чем она плохая? — защищал я честь родного оружия. — Глядите.

И шарахнул шагов с десяти в проржавевший рельс. Пуля пробила насквозь перемычку миллиметров 13-15 толщиной и сплющилась о второй рельс.

— Вот так! Фрица вместе с каской навылет бьет с трехсот метров.

Возле станции один из мужиков заявил, что болеет, и решил возвращаться в село. Пьяный, ничего не соображал. Его с трудом удержали. Крепко выпившую команду на сборный пункт не повел, а пошли ночевать в железнодорожный клуб. Утром сдал всех под роспись. Дежурный лейтенант оглядел опухшие лица призывников, но ничего не сказал. Я привел команду строго по списку, никто по дороге не потерялся.

Случалось всякое. Злостных дезертиров было немного. Но иногда мальчишек скручивала такая тоска, что они убегали сломя голову. Исчезали и те, кто получал отпуск по ранению. Они хорошо знали войну, тоже нервы не выдерживали. Большинство вскоре являлись в военкомат. Остальных я разыскивал вместе с участковыми милиционерами по домам. Рапорта и прочие обвинительные бумаги никогда не писали, так распорядился Михаил Игнатьевич. Некоторые могли просто загреметь под суд и уйти на фронт в качестве штрафников, что означало верную смерть. За это Горяева уважали и сельчане, и районное начальство. Работникам райкома и райсовета лишние нарекания были ни к чему.

А я, пройдя туда и обратно по морозу шестьдесят верст (ночевка в холодном клубе), сильно заболел. Легкие напомнили о себе, заработал воспаление. Отлежал сколько-то в больнице. Кормили там жидкой похлебкой два раза в день да кипяток на ужин. Лекарства отсутствовали, из окон сильно дуло. Больные укрывались принесенными из дома ватными одеялами, а я шинелью. Долечивался в своей комнатке при военкомате. Затем ездил снова проходить окружную комиссию и получил отсрочку еще на три месяца.

Весной вместо Сергея Балакина прислали нового заместителя. Это оказался не фронтовик, а прочно окопавшийся в тылу чиновник. Служил раньше в областном военкомате. Чтобы не загреметь на фронт, напросился в глушь. Из глубокой норы таких крыс труднее вытаскивать. Он начал подковерную возню, хотел убрать Михаила Игнатьевича, постукивал в особый отдел.

Пытался втащить в эту борьбу и меня, но я его быстро отшил. Пусть Горяев и запивоха, но он был свой брат, окопник. Мужик справедливый и честный. Тыловая жизнь, с ее деревенской нищетой, бесконечными слезами матерей, мне уже изрядно надоела. Хотя моя собственная мама радовалась за меня и уговаривала держаться крепче за свою должность.

Сразу несколько событий поторопили мое решение уйти на фронт. После нескольких запросов меня нашла одна из обещанных наград. Вызвали в окружной военкомат, вручили медаль «За боевые заслуги» и поинтересовались, готов ли я снова служить в действующей армии. Я этого ожидал, но растерялся. Промямлил, мол, надо закончить и передать кое-какие дела. Кадровик понял ситуацию и сказал, чтобы особенно не торопился. Оставалось еще месяца полтора до очередной медкомиссии.

Одно за другим пришли несколько писем из дома. Вначале сумбурное, зачеркнутое во многих местах письмо от матери: «Вернулся Саша, весь искалеченный, но ты не переживай. Он живой, а это главное». Обычно спокойная мама на сей раз паниковала, я мало что понял. Тут же отправил ответное письмо, с вопросами, как и что. Больше всего боялся, что Сашу отпустили домой умирать. Случалось и такое. Но вскоре получил послание от брата, написанное чужой рукой. Он рассказал, что горел в танке, лечился, ампутировали правую кисть, а остальное все нормально. Я дважды перечитал страничку, жалость к младшему брату заставила меня заплакать. Сашке ведь недавно восемнадцать исполнилось. Стал подсчитывать, сколько же ему довелось воевать. Оказалось, очень недолго. Возможно, в первом же бою и подбили. Через несколько дней заявил Горяеву:

— Михаил Игнатьевич, я на фронт ухожу.

— Может, подождешь?

— Чего ждать? Стыдно людям в глаза смотреть. Младший брат инвалидом с войны вернулся, ребят в семнадцать лет в армию забирают, а я повестки разношу.

— Жалко. Привык к тебе.

На прощание собрал наших военкоматовских (кроме заместителя) ребят и девчат из райкомата, еще кое-каких знакомых. Хорошо выпили, желали мне удачи и орденов. Уезжал на подводе с зерном, захватив вещи, твердо уверенный, что в Старую Анну не вернусь. Прошел окружную медкомиссию. Врачи насчет легких сказали что-то невразумительное. Мол, надо избегать переохлаждения, простуды. Я с ними согласился и вскоре отбыл эшелоном на запад. Выгрузился в Венгрии, вот куда меня судьба забросила.

Глава 10.

ТРЕТИЙ КРУГ ВОЙНЫ. ВЕНГРИЯ, ОСЕНЬ СОРОК ЧЕТВЕРТОГО

Сначала немного истории. Медаль «За взятие Будапешта» учредили 9 июня 1945 года. Именно она висела на груди солдата из знаменитой песни «Враги сожгли родную хату», которую мы пели после войны, не сдерживая слез.

В шеститомнике «История Великой Отечественной войны Советского Союза», изданном в начале шестидесятых годов, есть главы, посвященные освобождению стран Восточной Европы от фашизма. Если в отношении Болгарии, Румынии, Югославии и некоторых других авторы использовали слово «освобождение», то насчет Венгрии сказано несколько расплывчато, а глава называется так «Поражение немецко-фашистских войск в Венгрии и выход ее из войны».

Венгрия всегда доставляла Советскому Союзу немало хлопот, как во время войны, так и после. Страна являлась одной из наиболее верных союзников фашистской Германии. Венгры, ввязавшись в авантюру Гитлера, сражались неплохо, особенно на конечном этапе войны. Достаточно сказать, что боевые действия в Венгрии продолжались пять с лишним месяцев, причем бои за Будапешт длились с начала ноября 1944 года до 13 февраля 1945 года. В этой стране, доламывая страшную войну, погибли 140 тысяч наших солдат и офицеров. Венгрия потеряла 340 тысяч военнослужащих. Сравнительно большие потери Красной Армии обусловлены в первую очередь тем, что в Венгрии находилось значительное количество немецких войск.

Во второй половине сентября сорок четвертого года наш полк, входящий в состав 53-й армии Второго Украинского фронта, стоял недалеко от города Арад, в двадцати километрах от румыно-венгерской границы. Румыния прекратила боевые действия против Советского Союза еще в августе. Сформировалось новое правительство, а румынские корпуса и дивизии воевали против фашистской Германии. Если с Румынией уже все было ясно, то в Венгрии царила неразбериха.

Двадцать второго сентября глава венгерского государства Хорти обратился к США и Англии с просьбой тайно от немцев заключить перемирие. Переговоры в Италии вел от имени Хорти генерал-полковник Надаи. К чести наших союзников, которых не уставали хаять все послевоенные десятилетия, они отказались от сепаратных переговоров. Заявили, что Красная Армия подошла к границам Венгрии и вести переговоры можно только с советским командованием.

Первого октября 1944 года в Москву прибыла венгерская делегация. Она получила от Хорти указание подписать соглашение о перемирии, если Советский Союз согласится на участие американцев и англичан в оккупации Венгрии и на свободный отход немецких войск. Гитлер узнал о намерении венгров предать Германию и двинул в район Будапешта крупные танковые силы. Шеститомник сообщает, что «клика Хорти» не осмелилась противостоять немцам и боялась прихода Красной Армии, которая создаст условия для развертывания в стране классовой борьбы против буржуазии и помещиков.

Далее наши историки довольно невразумительно рассказывают о роли компартии Венгрии, которая (дословно!) «приняла решение серьезно улучшить работу партии». Чтобы не утомлять читателя, скажу с полной ответственностью, что декларации остались лишь на бумаге, а нам предстояли долгие и кровопролитные сражения. Ни в одной из стран Восточной Европы национальная армия не оказывала такого сопротивления, как в Венгрии. Конечно, главную роль играли немецкие войска. Например, нашему 2-му Украинскому фронту противостояли группа армии «Юг» и две венгерские армии, состоявшие из 29 дивизий и 5 бригад, оснащенных вполне современной техникой.

Новая дивизия и новый полк Меня назначили помощником командира взвода в третий батальон. Здесь я воевал продолжительное время, поэтому хорошо запомнились многие командиры и бойцы. Ротой командовал капитан Зиборов Александр Матвеевич. Он был из тех военных, кто упорно тащил на себе воз войны с сорок второго года, имел четыре ранения, считался опытным командиром. Высоко его не двигали, зато не обходили наградами: два ордена Красной Звезды и медали. Командир взвода, белорус Иван Данкевич, родом из Витебской области, жил и работал в эвакуации. После окончания офицерских курсов воевал с лета сорок третьего, а последние месяцы — в роте капитана Зиборова.

Полтора года провел я в тылу. С любопытством смотрел, как изменилась армия. Вооружение взвода составляли в основном трехлинейки. Прибавилось автоматов. На тридцать пять человек имелось штук десять ППШ, в сорок втором их количество не превышало двух-трех на взвод. Кстати, я сам никогда раньше с автоматом дела не имел, привык к винтовке. На этот раз пистолет-пулемет Шпагина стал моим штатным оружием. Он показался не слишком удобным, никак не мог пристроить на плечо, мешал емкий круглый диск. Сходил вместе с Данкевичем на временное полковое стрельбище, выпустил по мишеням с полсотни пуль очередями и одиночными выстрелами. Прицельность мне понравилась, за двести метров в фанерную фигуру фашиста укладывал короткую очередь, лишь последняя пуля уходила вверх.

На триста метров автомат уже «сыпал» с большим разбросом, но одиночные выстрелы поражали центр мишени. Данкевич тоже стрелял неплохо, но в небольшом соревновании я выбил на несколько очков больше. Значит, не отвык еще от оружия.

На уровне роты сразу отметил появление нового станкового пулемета Горюнова, без водяного охлаждения, с металлической лентой и легче «максима» на двадцать шесть килограммов. Позже я смогу оценить его достоинства в бою, когда сам буду вести из него огонь. В полку появились новые противотанковые пушки ЗИС-2 калибра 57-миллиметров, пробивавшие на дальности полкилометра практически любую броню. В сорок втором мы могли только мечтать о крупнокалиберных пулеметах, которые в достатке имелись у немцев (также у итальянцев). Эти мощные пулеметы эффективно поражали цели на земле и в воздухе. В полку была рота из девяти крупнокалиберных пулеметов ДШК.

Конечно, прибавилось техники. Автомашины «ЗИС-5», полуторки, очень проходимые «Студебеккеры» (их называли тогда королями дорог), трехтонные «Шевроле» с металлическим кузовом и механизмом самовытаскивания, легкие вездеходы «Виллис». Возле штаба видел счетверенные зенитные установки американских пулеметов «кольт» калибра 12,7-миллиметров. Имелось их всего две или три, считали, что защиту войск от ударов с воздуха хорошо обеспечивают истребители. К сожалению, это оказалось не совсем так.

Можно долго перечислять новую технику, но лучше остановлюсь на том, что запомнилось. Взвод на три четверти состоял из солдат, призванных в сорок четвертом году, лишь слегка обкатанных в боях, а то и вовсе не имевших опыта. Костяк взвода составляли солдаты и сержанты, воевавшие с сорок третьего года, но их было немного. Тех, кто призывались в сорок первом и сорок втором, насчитывались единицы. Во взводе из таких стариков я запомнил лишь сержанта Молодку, начавшего свой путь от Ростова.

В последние дни сентября полк и дивизию выдвинули к венгерской границе. Румыния почти не запомнилась, постоянно находились в боевой готовности. Лишь однажды командир роты Зиборов послал меня вместе со старшиной купить вина и еды в румынской деревушке. Дал с собой пачку румынских денег, розовые банкноты достоинством в 100 лей, похожие на наши червонцы.

— Глянешь, Федор, как заграница живет. Да и последние события отметим.

Под событиями он имел в виду успешное наступление наших войск в Прибалтике, освобождение от фашистов Таллина, выход к Балтийскому морю. Имелся также и другой повод хорошо выпить: младший лейтенант Данкевич получил вторую звездочку на погоны. Старшина роты носил фамилию Щусь, ну а прозвище получил соответствующее должности и фамилии — Щука. Как и все старшины, выдвинулся благодаря сметливости и хозяйственной жилке. Сумел пройти два года войны, начав ее рядовым бойцом и отделавшись пустяковыми ранениями. Впрочем, трусом он не был, в чем я впоследствии убедился.

Старшина Щусь относился ко мне с долей настороженности, даже ревности. Он считал себя вторым по значению человеком в роте, ведал немалым хозяйством (одних лошадей и повозок имелось с десяток), постоянно находился рядом с Зиборовым. Такого внимания удостаивался лишь командир первого взвода Данкевич, а теперь появился я. Зиборов несколько раз приглашал меня к себе, расспрашивал про снайперскую жизнь, вспоминали лето сорок второго. Когда людей вокруг оставалось немного, он отмахивался от моего «товарищ капитан», я его называл по имени-отчеству.

— Ну, как наша армия на твой взгляд? — спрашивал Зиборов. — Не сравнить с сорок вторым годом?

— Конечно, не сравнить, — соглашался я. — Только уж очень много в роте молодых бойцов, Александр Матвеевич.

— Ничего не поделаешь. Текучка. — После паузы уточнял. — Серьезные потери понесли. Даже в Румынии.

Большие потери мы несли всю войну. Глядя на молодняк, я вспомнил лобовые атаки весны сорок третьего. Хоть техника и новая, а генералы в основном старые. Кто их когда упрекал за гибель солдат в неподготовленных наступлениях? С тоской подумал, что теперь, став пехотинцем, хорошо испытаю все на своей шкуре.

Щусь запряг повозку, и мы поехали. Патрулей вокруг хватало, но к нам не цеплялись. Старшину в полку хорошо знали, чем он гордился, как и двумя медалями. У нас имелась бумажка за подписью командира роты, что едем за продуктами для бойцов. Впрочем, в той обстановке она мало что значила. Щусь предупредил, если попадемся офицерскому патрулю из дивизии, можем угодить на губу. По дороге старшина тоже задавал мне вопросы. Из них понял, что в роте некоторые думают, полтора года я косил от войны.

Разубеждать людей бесполезно, оценку дадут в бою. Я лишь старался не выпячивать снайперские результаты. Как говорится, дело было давно и неправда, старыми заслугами не проживешь. На вопросы старшины отвечал шутками, чем разозлил его. Нарываясь на ссору, Щусь снисходительно спросил:

— Ну а чего дальше в тылу не сиделось? Выпихнули на фронт, да?

Меня разозлила его бесцеремонность. Я сразу перешел на официальный тон, обращаясь к старшине строго по званию, на «вы». Щусь, хоть и не прямой начальник, но если пошел такой разговор, буду строго соблюдать субординацию. По этой причине я отказался пробовать вино, которое нам предложили в одном из дворов. Хотя выпил бы с удовольствием, да и есть хотелось. Словно испытывая меня, Щусь не спеша выцедил кружку вина и стал заедать крупными сливами. Ах, сволочь, я из-за тебя слюни пускать не намерен!

Не раздумывая, протянул хозяину собственные деньги и фляжку. Крестьянин показал на трехлитровый кувшин, мол, разве не хватит? Я объяснил знаками, чтобы он налил мне отдельно и принес поесть. Щусь сообразил, ссориться со мной невыгодно, вечером я тоже приглашен к ротному. Сказал, обращая все в шутку:

— Ну, ты и фрукт, Федор.

— А ты овощ, Петро.

— Считай, поладили, держи мосол, — засмеялся старшина.

Он протянул руку, и мы помирились. Купили вина, винограда, увесистую лепешку соленой брынзы, а для ротной кухни подсолнечного масла, перца и лука. Кормили во втором эшелоне так себе, слабо. Но в румынской деревушке ничего существенного приобрести не удалось. Насчет мяса отвечали отказом, возможно, боялись, конфискуем барана и не заплатим, а может, не водилось лишней скотины, война ведь четвертый год идет. Загрузили повозку кукурузными початками, крупными помидорами, виноградом, сливами. Кроме вина, приобрели литра три крепкого самогона из фруктов, уговорили хозяйку продать курицу и десятка три яиц.

Дома под соломенными крышами выглядели бедно, детишки бегали в рванье. Женщины, похожие на цыганок, закрывали лицо платками. Справедливости ради скажу, что и в Старой Анне жили не лучше. Молодых мужчин и парней мы не видели, наверное, спрятались. Мужики постарше, в домотканых штанах и самодельной обуви, носили высокие бараньи шапки. Некоторые говорили по-украински, мы их с трудом, но понимали.

На прощание снимали шапки, однако подобострастия или испуга я не наблюдал. В Румынии (в отличие от Германии) наши солдаты вели себя мирно, даже сочувствовали крестьянам, как пострадавшим от фашистов. Кстати, одна из самых бедных стран Европы, боярская Румыния понесла во Второй мировой войне едва не самые большие потери, 300 тысяч человек.

Вечером собралась компания: трое взводных, старшина, командир батареи полковых пушек, кое-кто из сержантов. Выпивали аккуратно, так как Зиборов употреблял алкоголь в небольших количествах и не позволял молодежи расслабляться. Из женщин присутствовали две связистки. Как я понял, одна являлась подругой старшего лейтенанта-артиллериста, а другая пришла за компанию. Возможно, на нее имел виды Зиборов, но женщин обычно забирало под свое покровительство полковое и батальонное начальство.

Посидели неплохо, я снова почувствовал, что нахожусь среди своих. Младшие лейтенанты похожи на наших взводных сорок второго года, такие же молодые, непосредственные, мечтающие о будущих боях. Я, как и другие сержанты, ушел пораньше. Кому-то следовало оставаться во взводе, а Данкевич имел полное право обмыть свою звездочку. Спустя три-четыре дня снова закрутилось колесо войны.

Соединения 53-й армии, в том числе наш полк, прорвали оборону 3-й венгерской армии и продвинулись вперед. Первый день наступления запомнился стремительным маршем. Мы шли вслед за бригадами 6-й танковой армии. Танки пробили брешь в обороне, но на всем пути встречались подбитые и сожженные машины. Массивные танки Т-34-85, которых я до этого не видел, в одном месте еще дымили. Я насчитал восемь подбитых машин. Тела танкистов и десантников лежали возле перепаханных венгерских траншей.

Убитых венгров попадалось много. Видимо, они оказывали ожесточенное сопротивление. Трупы солдат в форме цвета хаки лежали повсюду. В немецких касках или пилотках с высокой тульей, обутые в ботинки с войлочными гетрами. Легкое стрелковое оружие в основном венгерское. Винтовки «манлихер» (короче наших трехлинеек сантиметров на пятнадцать), автоматы «кирали», с деревянным цевьем и характерным вырезом в казеннике, сквозь который виднелась боевая пружина. Они не показались нам достаточно надежными. Почти у всех открытый казенник забило землей. Но несколько укороченных автоматов со складными прикладами бойцы подобрали.

Противотанковые немецкие пушки, знакомые мне 75-миллиметровки, разозленные танкисты сплющили вместе с расчетами. Прошли мимо брошенного дивизиона тяжелых гаубиц на конной тяге. Трофеи и лошадей охраняли наши солдаты. Вдоль дороги валялось множество разбитых повозок, стояли сгоревшие и просто брошенные автомашины. На коротком привале солдаты полезли за трофеями, однако поиски прервал налет «Мессершмиттов». Три пары немецких самолетов сбросили бомбы и прострочили батальонную колонну из пушек и пулеметов. Появились они, как всегда, внезапно и на небольшой высоте. Наших истребителей и зенитного прикрытия не оказалось, это напоминало сорок второй год. Понесли первые потери. В батальоне погибли трое-четверо бойцов, несколько человек получили ранения. Тела отнесли на обочину, возле них оставили раненых и небольшую охрану. Батальон двинулся дальше.

В окрестностях города Сарваш приняли бой. Полк разворачивался под артиллерийским обстрелом, открыли огонь наши орудия. Восьмая рота штурмовала поместье, превращенное в узел обороны. В центре стоял большой двухэтажный дом, его окружали многочисленные постройки. Сразу почувствовали, что это не Румыния, жили здесь гораздо богаче. Толстостенный дом из красного кирпича, приземистый каменный амбар, хозяйственные постройки. Отовсюду неслись в нашу сторону пулеметные трассы, взрывались мины.

Атаковать в лоб капитан Зиборов не стал. На прямую наводку поставили две легкие пушки из батареи знакомого старшего лейтенанта. На «полковушки» обрушились мины, одну разбили, а вторую пришлось откатить подальше. Наш взвод обходил поместье с левого фланга. Сделали круг с километр и пытались ударить с тыла. Но и там нас встретил пулеметный огонь. Венгры (может быть, немцы) били с расстояния трехсот метров. Погиб сержант, командир отделения, тяжело ранили солдата, который лежал на открытой лужайке. Взвод спрятался в придорожном кювете и за вязами вдоль дороги. Данкевич смотрел на раненого бойца, возможно, хотел кого-то послать его вынести. Понял, что это обернется новыми жертвами, и, пожевав губами, мрачно сказал, ни к кому не обращаясь:

— Если они его добьют, — он назвал фамилию бойца, — то в плен никого брать не будем.

Раненый зашевелился, попытался уползти. Из дома сразу открыли огонь, вокруг него заплясали фонтанчики влажной земли, перехлестнули тело. Венгры словно торопились отрезать все пути к отступлению или сдаче в плен. Солдат, пробитый несколькими пулями, неожиданно стал подниматься. Одиночный выстрел из окна второго этажа свалил его вниз лицом на траву.

— Ну, все, наигрались, — Данкевич повернулся ко мне. — Егоров, бери трех бойцов и вышиби гадов из амбара.

Амбар, сложенный из хорошо подогнанных камней, преграждал путь к дому — главному узлу обороны. Я понял, что взводный хочет увидеть, как я буду действовать. Сначала показалось, что его приказ бессмысленный. Я испытывал состояние, которое знакомо многим фронтовикам, попавшим на долгое время в тыл и снова вернувшимся на передовую. Сковывал страх, его надо было преодолеть.

Снял вещмешок с запасным диском (еще один висел на поясе), коробкой патронов, гранатами, завернутыми в тряпки. Гранаты, легкие РГ-42 переложил в карманы брюк и затолкал за ремень. Трое бойцов тоже снимали вещмешки и готовили гранаты.

— «Лимонки» не берите, — предупредил я. — Своих осколками побьете.

Данкевич не вмешивался, только глянул на часы, намекая, что желательно поспешить. Когда, пригнувшись, двинулись вперед, я словно нырнул в холодную воду. Обернувшись, попросил:

— Прикройте огнем.

Лейтенант ничего не ответил, махнул рукой, показывая направление. Сначала перебежками, затем ползком пересекли открытое место, огибая трупы сержанта и бойца. Из-за деревьев застучал «Дегтярев», но помочь он нам не мог. Вылазка сразу не заладилась. Когда возле сарая стали намечать следующий бросок, очередь со второго этажа ранила неосторожно сунувшегося солдата. Ему перебило кисть руки, сильно текла кровь. Минут пять заняла перевязка, парень мог просто истечь кровью.

Я не знал, что делать дальше. На правом фланге шла стрельба, вели бой второй и третий взводы. Топтание на месте расценят как трусость. Подтверждая мои мысли, услышал команду Данкевича:

— Егоров, не телись! Вперед.

Охватила злость. Куда вперед? Под пулеметный огонь. Неужели нельзя подождать подхода артиллерии? Приказал обоим солдатам оставаться на месте, сам лихорадочно искал выход. Увидел небольшое окошко в стене сарая.

— Ребята, подсадите.

Перевалился внутрь на солому, смешанную с навозом. Нашу возню услыхали, сразу открыли огонь. Пули пробивали стену насквозь. Я бежал к дальнему концу, уходя от бесконечной очереди станкового пулемета. Следом заскочили оба моих бойца и догнали меня. Остановились возле полуоткрытых ворот в торце сарая. Молодые ребята лет восемнадцати тяжело дышали и ждали команды. Я знал, что многие бойцы во взводе с гранатами дел не имели. Обучить их не успели, так как боевое метание в линейном полку запретили.

— Гранаты умеете бросать? — все же спросил я.

— Умеем.

— Бросали когда-нибудь?

— Только учебные.

Ничего не изменилось за это время. Жалеют, как и раньше, боевых гранат, а точнее, не хотят проводить рискованные занятия, во время которых порой происходят несчастные случаи. Зато не пожалеют нас венгры.

— Сидите здесь, когда услышите взрывы, открывайте огонь. Не вздумайте высовываться.

До амбара оставалось метров тридцать. Амбразура с пулеметом находилась с другой стороны, зато с крыши-чердака за нами наблюдал автоматчик. Я пополз вдоль ограды, загребая всем телом навоз. Лучше так, чем подняться и получить пулю. Автоматчик дал очередь. Не дожидаясь взрывов, оба помощника открыли огонь из ППШ, жестяная крыша амбара трещала под ударами пуль. Теперь медлить нельзя! Перемахнул через ограду и на несколько секунд оказался под обстрелом пулемета из кирпичного дома.

Увернувшись от пуль, добежал до амбара и прижался к теплым камням. Хорошая, солнечная осень в Венгрии! Как бы ее пережить! Готовя гранаты к броску, обнаружил, что, пока полз и перемахивал через забор, из автомата вылетел диск. Эх, раззява! Впрочем, это было слабым местом наших автоматов, при толчках и ударах диски вылетали из пазов. Вставил запасной, потом, высунувшись за угол, бросил две гранаты. Они взорвались перед амбразурой, которую выдолбили в полуметре от земли. Так ее труднее достать артиллерией, зато ручные гранаты искрошили осколками края амбразуры и, как позже выяснилось, продырявили водяной кожух и пламягаситель старого кайзеровского пулемета МГ-08.

Пулемет замолчал. Я подбежал к амбразуре и дал длинную очередь внутрь. Две оставшиеся фанаты бросил под дверь, обитую железом. Ее вышибло из петель, а сквозь проем ударил автомат. Соваться в амбар без гранат было слишком опасно. Позвал своих помощников. Но пока они бежали, одного свалил снайпер из двухэтажного особняка. Уцелевший боец судорожно сглатывал, глядя на убитого наповал товарища.

В тот момент я подумал, что получилось бы больше пользы, если б я действовал снайперской винтовкой. Про мою профессию тогда никто не спрашивал. Я забрал у растерянного бойца гранаты и швырнул их в проем, который пытались закрыть изнутри. Потом ворвались внутрь амбара. Тело венгерского лейтенанта, с шестиугольными серебристыми звездочками на петлицах, лежало возле двери. Один из пулеметчиков сидел у стены, закрывая ладонью лицо, из-под пальцев текла кровь.

Третий пулеметчик, отступив в темноту, стоял с поднятыми руками. Я не сразу разглядел, что он сдается, и дал очередь. Венгр упал, зашевелился. Боец тоже открыл огонь, простреливая углы и закоулки амбара. Вскоре к нам присоединился весь взвод, но продвинуться вперед не могли. Двухэтажный особняк огрызался огнем из нескольких окон. Данкевич, чем-то недовольный, приказал:

— Егоров, беги к Зиборову. Сообщи, что мы застряли.

Лейтенант мог послать кого-то из рядовых бойцов, но упорно гонял меня, словно мальчишку. Хотелось крикнуть ему в лицо: «Тебе легче станет, если попаду под пулю?» С не меньшей злостью ответил «есть» и снова повторил обратный путь к дороге. Снайпер довольно точно приложился вслед, пуля прошла в десяти сантиметрах от головы, когда я перебегал лужайку с убитыми бойцами. Вначале их было двое, теперь лежали три человека: двое солдат и сержант. Мы несли потери у какого-то вшивого поместья, пройдя маршем полсотни километров. Может, поэтому злился Данкевич. Ротный Зиборов, выслушав доклад, сначала удивился:

— Чего ты бегаешь? Послать некого?

— Приказ.

— Ладно, отправляйся назад. Подвезли мины, дадим огня из «самоваров», затем штурм по сигналу зеленой ракеты.

Пробираясь к своему взводу, увидел на дороге две тяжелые самоходки СУ-152. Бросился наперерез, попросил лейтенанта, сидевшего на краю люка, помочь нам. Он полминуты раздумывал, затем выплюнул папиросный окурок.

— Не могу, сержант. Снарядов мало, нас впереди ждут. Там бетонные укрепления, а домишко сами возьмете.

Обдав меня выхлопом дыма, самоходки двинулись дальше, а я в третий раз проделал хорошо знакомый путь. Минометы четверть часа долбили особняк. Стены пробить не удалось, но вложили несколько мин в окна. Затем началась атака и, потеряв еще сколько-то убитых, мы вышибли из укрепленного поместья венгров. Вернее, не вышибли, а уничтожили. Спастись сумели всего восемь-десять человек, вырвавшись на вездеходе и двух мотоциклах.

На ночь рота разместилась в доме, флигеле и хозяйственных постройках. Я впервые увидел, как живет Европа, которую, не щадя жизней, освобождали от фашистов и всяких угнетателей. Здесь обитал фермер, занимавшийся разведением лошадей. Он поторопился убраться, считая, что хорошего от нас ждать нечего.

Хотя окна вышибло, а кое-где огонь повредил паркетный пол, стены и мебель, я ходил по дому, как по музею. Вызывали удивление дорогие портьеры, мягкие диваны, красивые шкафы, ряды книг с золотыми тиснениями. Нагляделся на нищету в Старой Анне, да и наш домик в Сызрани показался сейчас убогим.

Единственную роскошь по тем временам, которую позволила себе моя семья перед войной, это покрыть полы зеленой вагонной краской. Отец купил в депо по большому блату два ведра некондиции. Мы очень гордились крашеными полами, потому что у большинства соседей они оставались лишь обструганными. Мытье полов раза два в месяц превращалось до этого в сплошное мучение. Накопившуюся пыль и грязь соскребали широким ножом «косарем» вместе со слоем древесины, а потом долго промывали. Слой краски избавил нас, детей, от участия в утомительном занятии. И мебель оставалась у нас полностью самодельной, за исключением металлической кровати родителей, остальные спали на деревянных кроватях и топчанах.

Ко мне подошел командир отделения сержант Молодка. Фамилию носил бодрую, а выглядел после нескольких ранений плоховато, весь сморщенный, с пятнами седины в волосах, хотя было ему лет двадцать пять.

— Чего смотришь, Федор?

— Да вот, удивляюсь.

— Ты меньше удивляйся, а лучше прихвати что-нибудь из тряпок, пока возможность имеется. Сам знаешь, какая у нас нищета.

В роте я находился недавно и не решался рыться в шкафах. Толком меня не знают, подумают, что крохобор. Тогда Молодка принес мне рулончик срезанной с кресел кожи, пары три женских чулок и синий шерстяной джемпер. Я затолкал все это в вещмешок Джемпер я надел под гимнастерку, когда наступили холода, а кожу и чулки привез домой, сохранив в долгих предстоящих боях.

Вечером, когда покормили солдат, за длинным столом на втором этаже собрались командир роты, старшина, взводные лейтенанты, трое-четверо сержантов. В подвале обнаружили вино, консервы. Сварили свежее мясо с картошкой. Запомнились вкусный перец в банках, фаршированный овощами. Очень острое блюдо пришлось мне по вкусу, правда, потом расплачивался резью в желудке. Данкевич, по-прежнему недовольный, упрямо не замечал меня. Ужин еще не закончился, когда он коротко приказал:

— Егоров, иди проверь посты.

Проверить посты было делом десяти минут, но я понял, что меня гонят из-за стола. Вмешался Зиборов:

— Не надо, Иван Филлипович. Посты в порядке. Федор вроде неплохо сегодня воевал, огневую точку уничтожил. Так, что ли?

— Так, — кисло отозвался Данкевич. — Орден ему за это!

— Ты чем недоволен?

— Чему радоваться? Три десятка венгров кое-как выбили. Во взводе четыре человека погибли. С такими потерями через неделю без людей останемся. А насчет Егорова… ковырялся слишком долго. Примеривался, рассчитывал. Дал ему троих бойцов, одного убили, второго ранили. Диск от автомата потерял, пока в навозе ползал.

Раздраженный тон Данкевича показался мне неоправданным. Венгров было не тридцать, а гораздо больше. Кроме стрелкового вооружения, они имели два миномета, которые закидали в горячке гранатами и уничтожили вместе с расчетами. Одних убитых собрали и оттащили за сарай около тридцати. Человек двенадцать взяли в плен и отвели в штаб полка. Кроме автоматов, винтовок, захватили станковый пулемет МГ-34, ящики с боеприпасами, гранатами, фаустпатронами. Обеспечили запасом мин приданный батальону взвод 82-миллиметровых «самоваров».

Рота потеряла убитыми семь бойцов. Основные потери пришлись на наш взвод. Конечно, жертв оказалось бы меньше, если бы помогли самоходные установки, но у них имелась своя задача. Оживленный разговор подвыпивших командиров понемногу затих. Данкевич являлся неофициальным заместителем ротного. Зиборов с досадой проговорил:

— Вечно настроение портишь.

— Могу уйти.

— Сиди. Нам только дрязг в роте не хватало. Если Егоров тебя не устраивает, переведу во второй взвод.

— Как хотите.

Минут через пять я все же ушел. Догадался, что разговор насчет меня не закончен. С испорченным настроением вернулся во взвод, сходил проверил посты, потом сидел на скамейке, курил, рассматривая звезды. Теплая в Венгрии осень. В наших краях дожди моросят, скоро подмораживать начнет, а здесь в гимнастерке даже ночью не холодно.

Подняли нас перед рассветом. Начался марш по дороге, вслед за танками. Отношения с лейтенантом Данкевичем у нас наладились. Он вообще по характеру был смурной, лишь изредка оживляясь. В Белоруссии погибла почти целиком его семья и многие родственники. Но он не страдал излишним самолюбием, как мой покойный взводный Егоров на Дону. Когда я начал уставать на марше (давала знать старая глубокая рана на ноге), лейтенант позвал меня в свою повозку, конфискованную в поместье вместе с лошадьми.

— Садись. Чего ковыляешь?

— Дойду потихоньку.

— Обижаешься? Ну и зря. Садись, тебе говорят.

Так и ехал с ним весь долгий остаток марша. А шли мы с короткими передышками двое суток.

Потом начались сильные бои на подступах к городу Дебрецен, третьему по величине городу Венгрии. Здесь, кроме венгров, нам противостояли немецкие части, сопротивление оказывали ожесточенное. Признаться, такого не ожидал. Когда пришел в полк, думал, что теперь, в конце сорок четвертого года, отступающие на всех фронтах немцы уже сломлены морально. Но хорошо отлаженный механизм прусской закалки продолжал четко действовать. По-прежнему фрицы дрались до последнего, не желая сдаваться в плен.

Венгерскую 2-ю армию зимой сорок второго — сорок третьего года разгромили под Воронежем. Венгры потеряли 150 тысяч убитыми и пленными. Но здесь, в своей стране, они сражались совсем по-другому. Под Дебреценом полк и дивизия понесли большие потери, в том числе в уличных боях.

Александра Матвеевича Зиборова назначили командиром батальона, вместо него на роту поставили Ивана Данкевича. Я знал, что Зиборов возражал, последнее время у них с лейтенантом происходили размолвки. Взводный действовал порой необдуманно, терял людей. Однако в штабе полка решили по-своему. Данкевич выделялся среди других командиров решительностью и личной храбростью. Александр Матвеевич согласился, хотя не удержался от спора с командиром полка, самолюбивым молодым подполковником. Этот спор обошелся ему задержкой очередного звания, хотя он полтора года ходил в капитанах, а должность комбата была майорской.

Во время уличных боев за Дебрецен Зиборов провел небольшую реорганизацию. Отобрал в ротах пять-шесть лучших стрелков, назначил меня старшим и вручил трофейную снайперскую винтовку «маузер», с хорошим четырехкратным прицелом. В полку имелись два или три снайпера, они подчинялись штабу и вели «охоту» по всей полосе наступления. Когда я попытался согласовать наши действия с сержантом, командиром отделения, тот удивленно глянул на меня. Прекращая едва начавшийся разговор, заявил:

— Не лезь в наши дела. Думаешь, если винтовку получил, сразу снайпером стал?

Я повернулся и ушел, не став объяснять, что успел достаточно повоевать в качестве снайпера. Зиборов, узнав о встрече «коллег», лишь усмехнулся:

— Избаловал их комполка. Ордена и медали вешает, не скупясь. Ладно, хрен с ними!

У меня даже не оставалось времени хорошо пристрелять винтовку, осваивал новое оружие в бою. Мое отделение перебрасывали в места наибольшего сопротивления противника. Так я снова временно стал снайпером, официально оставаясь на должности помкомвзвода.

Запомнилось, как на узкой улице, застроенной высокими четырехэтажными домами, немцы и венгры подбили из фаустпатронов две наших «тридцатьчетверки». Пехоту также вынудили отступить. Из окон велся сильный огонь, действовали снайперы. Я прибыл туда с отделением во второй половине дня. Один танк стоял с закрытыми люками. Холодная мертвая машина, экипаж которой погиб от кумулятивной струи фаустпатрона. Второй танк догорал, рядом лежали несколько трупов.

От меня и отделения ждали, что мы немедленно уничтожим расчет немецкого пулемета и наиболее активных стрелков. Это оказалось не простым делом. В первые же минуты один из моих ребят неосторожно высунулся и получил пулю в лицо. Хорошо, что рядом оказалась санитарка, которая сумела остановить кровь.

— Господи, раненых не успеваем относить, — пожаловалась она. — И все тяжелые.

Спустя полчаса я подстрелил на крыше снайпера в необычном серо-коричневом костюме, отлично маскирующем его среди серых, мокрых от дождя городских строений. Снайпер бежал по скату крыши, меняя позицию, и подставился так же неосторожно, как мой боец. Покатился вниз, но успел схватиться за край водосточного желоба. Винтовка упала на тротуар и разлетелась на куски.

В снайпера били из всех стволов обозленные потерями солдаты, он так и остался лежать на крыше, вцепившись в железяку. Но продвинуться вперед мы не могли. Кроме пулемета, вели огонь десятка два стрелков с автоматами и винтовками. В конце улицы выкатили легкую полковую пушку и стали всаживать снаряд за снарядом в окна домов. Воспользовавшись замешательством, мы сделали несколько удачных выстрелов, но вскоре погиб сержант из отделения, а на моих глазах (как полтора года назад в Балаклее) расстреляли артиллеристов.

По расчету вели огонь сверху вниз, с третьего и четвертого этажей, щит орудия не спасал. Уцелевшие пушкари пытались откатить «полковушку», но свалился на булыжник убитый командир орудия, а двое бойцов убежали. Небольшая пушка так и осталась под окнами. Затем по ней ударили раз-другой из фаустпатронов, и она опрокинулась на бок. Появился Данкевич, получивший недавно «старшего лейтенанта». Отдал приказ роте двигаться вперед.

— Иван, ты что делаешь? — не выдержал я. — Побьют людей.

Он обернулся ко мне и крикнул в лицо:

— Рота ведет боевые действия, а вот ты бездельничаешь. Полвойны в тылу просидел, на старых заслугах хочешь выехать?

Мне ничего не оставалось, как принять участие в очередной неудачной атаке. Двигаться по улице было невозможно, сильный огонь подметал ее насквозь. Снова отступили, оставив несколько неподвижных тел. Данкевич командовал на другом участке и мне не мешал. Я собрал остатки своего отделения, ко мне присоединился командир взвода, младший лейтенант, сержант Молодка и десяток бойцов.

Для взводного этот бой оказался первым и последним. Во дворах нас встретили огнем, а когда мы прижались к стене дома, сверху полетели гранаты. Тяжело ранили младшего лейтенанта и двух солдат. Остальные шарахнулись, кто куда. Три человека, изрешеченные осколками, ворочались, пытались уползти, но сверху продолжали лететь гранаты, пока все трое не перестали шевелиться. Я подозвал Молодку и показал на подъезд дома с распахнутой дверью.

— Веди огонь по окнам. Мы выбьем их изнутри.

Вбежали в подъезд. Из дверей на верхних этажах бросали гранаты. В тесной шахте подъезда они взрывались оглушительно, без вспышек Повисла известковая пелена отбитой штукатурки. Дым сгоревшей взрывчатки забивал нос. Хорошо слышалась стрельба на улице, атака продолжалась, и оставаться на месте мы не имели права.

Снова двинулись по лестнице, перешагивая через мертвые тела. Впереди шли автоматчики и вели непрерывный огонь. За полминуты выпускали диски, их сменяли следующие, тоже полосовали лестничную клетку, двери. Так мы продвигались до третьего этажа, где в многокомнатной квартире оказался узел сопротивления. Вышибли дверь и, бросив несколько гранат РГ-42, ворвались внутрь. Винтовка, не слишком эффективная в ближнем бою, висела за спиной, я бежал с массивным «вальтером» калибра 9-миллиметров.

В упор расстреляли четверых венгерских солдат под командой старшего капрала. В комнате громоздились ящики с немецкими гранатами-колотушками и корзины с длинными узкими бутылками вина, переложенные соломой. Часть бутылок разбилась, красное вино смешалось на полу с кровью.

Мои спутники сразу кинулись к корзинам. Бутылки оказались с плотными пробками, их выковыривали ножами, штыками, пили кисловатое вино прямо из горлышек, как воду. Оружие у венгров было немецкое, в том числе новый длинноствольный автомат «хенель», с остроносыми патронами, похожими на винтовочные, только поменьше. Нам этот штурм обошелся в шесть-семь убитых и тяжело раненных. В ближнем бою чаще убивали наповал, чем ранили. Стреляли в упор, не жалея патронов.

Снова гибли люди, в основном новички. Сержант Молодка, несмотря на болезненный вид, действовал быстро, сказывался двухлетний боевой опыт. К нам поднялись еще трое бойцов во главе со старшиной Щусем. Тоже принялись откупоривать бутылки. Старшина сделал несколько больших глотков и, отдышавшись, показал мне дырку на бушлате, из которой торчали клочья ваты.

— Ты-то здесь как оказался? — удивился я.

— Спасибо новому ротному, — Щусь заматерился. — Ему же наплевать, кто вас жратвой будет обеспечивать и повозки с барахлом охранять. Глянь на дырку, чуть не убили в конце войны.

— Чем ты лучше других?

— Я не говорил, что лучше. Два диска выпустил, пока вас прикрывал. Взводного убили, жалко "мальчишку.

Я согласился, что жалко. Посидели, покурили, набили патронами по одному диску. Затем дал команду выходить наружу. И здесь я столкнулся с неожиданной ситуацией. Двое-трое ребят помоложе встали, остальные, в том числе старшина Щусь и сержант Молодка, остались сидеть.

— Мужики, пошли быстрее.

— Куда спешить? Под пули?

— Молодка, не дури.

Приказывать старшине я не имел полномочий. Остальные, в основном из моего взвода, были обязаны мне подчиняться. Однако все смотрели на Щуся. Тот понял, что может вляпаться в историю, кашлянул и вышел из комнаты. Поддерживать бойцов он не хотел, дело пахло неподчинением в бою, а он среди нас являлся старшим по званию. Поэтому предпочел уйти. Молодка заявил:

— Я ногу вывихнул.

Кто-то пожаловался на контузию. Стали сворачивать самокрутки. Я их понимал. Кому охота лезть под пули в чужом венгерском городе, когда все уже видели конец войны.

— Ребята, как хотите. Можете оставаться. Только не забывайте, Данкевич себя не щадит, а вас тем более. Загремите под суд, или ротный сам вас расстреляет.

Поднялись еще два белоруса, земляки старшего лейтенанта, за ними остальные. Рассовывали в глубокие карманы шинелей трофейные гранаты, оставшиеся бутылки с вином. Говорят, что от спиртного притупляется реакция. Может, и так. Но без вина и трофейной водки было бы невозможно пережить страшное напряжение нервов во время уличных боев.

Потом дело пошло быстрее. Несмотря на потери, продвигались вперед. Иван Данкевич шел среди атакующих и тоже стрелял. Ординарец менял ему магазины к легкому автомату Судаева. Ночь провели в квартирах отбитого дома. Спали по очереди на кроватях, перинах, сброшенных на пол, пуховых одеялах, которые я видел первый раз в жизни. Батальонная кухня отстала, мы не знали даже толком, где находятся седьмая и девятая роты. Данкевич хотел послать связных, но раздумал. В темноте, в незнакомом городе, бойцы могли просто исчезнуть. С ужином проблему решили за счет продуктов, найденных в квартирах. В основном это оказались консервированные овощи и фрукты в стеклянных банках. С патронами к автоматам дело обстояло хуже. Многие вооружились трофейными МП-40, а свои ППШ предстояло таскать за спиной. За потерю штатного оружия спрашивали строго, особенно после боев.

На рассвете я стоял на посту у окна. Цепочка венгров, покинув позиции, уходила вдоль улицы. Некоторые перебинтованы, кто-то хромал, опираясь на самодельный костыль. Никакой жалости к раненым я не испытывал и расстрелял в них всю обойму. Двое остались лежать, остальные убежали, а я едва не попал под пулеметную очередь. Пули смели край подоконника, пробили перегородку, рикошетили от стен. Проснувшиеся бойцы ругались и прятались за мебель. Эти бои продолжались дня три, затем нас отвели на отдых.

В батальон поступило пополнение, в основном из освобожденных районов Украины и Белоруссии. Про украинцев, особенно «западников», лучше промолчу, а белорусы воевали отлично. Они пережили оккупацию, участвовали в партизанском движении, кое-кто имел медали. Меня снова вернули в роту Данкевича, так как не хватало командиров. Несмотря на ухабистые отношения со старшим лейтенантом, он назначил меня взводным.

Я приходил на совещания вместе с другими офицерами, обещали присвоить звание «младший лейтенант». Почему-то не получилось. Более того, за Дебрецен многим вручили награды, а меня обошли. Иван Данкевич получил орден Отечественной войны. Старшину Щуся наградили медалью «За боевые заслуги», хотя в уличных боях он принимал участие всего один день. Стало обидно. Под Дербеценом я уничтожил не меньше десятка фашистов, не вылезал с переднего края. Поговорил начистоту с Данкевичем.

— Знаешь, Иван, мне до фонаря эти награды. Дело в другом. Я полтора года находился в тылу, то в госпитале, то в военкомате. Помнишь, как вы все на меня косо поглядывали?

— Ну и что?

— Во все дырки совали, проверяли, кто есть я. Кажется, проверили, а дальше что?

Данкевич помолчал, затем стал объяснять. Оказывается, меня представили к ордену Отечественной войны, однако наверху посчитали, что награжденных получается слишком много, и часть представлений зарубили.

— Маху дали, — почти оправдывался ротный. — Надо было к «Отваге» представить, медаль бы точно получил.

Возможно, кому-то покажется, что я слишком заостряю внимание на орденах-медалях. Мол, настоящий солдат или офицер о наградах говорит скупо и тем более их не выпрашивает. Пусть будет так. В сорок втором и начале сорок третьего на эту тему не спорили. Награждали мало, Красная Армия терпела неудачи. Но к осени сорок четвертого года солдаты и сержанты на передовой с удивлением обнаружили, что даже писари ходят с несколькими медалями. Например, у нас в полку женщина в звании «младший лейтенант», никогда не покидавшая штаб, носила два ордена Красной Звезды. Ей покровительствовал комполка и, не стесняясь, представлял к наградам. Вот так обстояло дело.

В ноябре полк снова вступил в бой. Нас развернули на юго-запад в направлении города Сольнок. Он ничего особенного из себя не представлял. Так, небольшой городок. Однако от него оставалось менее ста километров до Будапешта. Мы были уверены, что преодолеем расстояние до венгерской столицы за короткое время. Для этого имелись все основания. За неполный месяц наступления войска 2-го Украинского фронта продвинулись вперед на 150-200 километров, разгромили крупную группировку противника в северной части Венгрии, вышли к Дунаю.

Мы видели перепаханные авиацией и тяжелой артиллерией вражеские траншеи, массивные доты, расколотые, как орех. Сгоревшая и раздавленная немецкая техника показывала, каким мощным было наступление наших танков. В одном месте наткнулись на черное поле, которое напомнило мне роман Герберта Уэллса «Война миров».

Видимо, сюда обрушился залп десятков «катюш», возможно, применялось другое оружие. Целый час мы шли, увязая в грязи, смешанной со слоем сгоревшей травы. Редкие деревья стояли без ветвей, одни обугленные стволы, сломанные на высоте трех-четырех метров. Мы обходили трупы (непонятно, венгров или немцев), превращенные в головешки. Когда случайно наступали на них ногой, раздавался хруст, и сапог погружался в золу, все, что осталось от человека. Я видел тяжелое орудие с расплавившимся стволом, от колес остались металлические ободья. Какой же высокой была температура горения, если мощный ствол из лучшей стали потек, как масло, покрывшись фиолетовой окалиной.

Передвигались в основном пешим ходом, изредка подбрасывали на грузовиках передовые батальоны. Наступление шло тяжело, во встречных боях снова несли потери. Климат в Венгрии мягче, чем в России, во время оттепели техника вязла в грязи, выручали лошади. Да и сами мы нагружались боеприпасами не хуже лошадей. На смену теплу ударяли морозы, хоть и небольшие, пять-семь градусов, однако пронизывающий ветер не давал согреться и на привалах.

Равнинная болотистая местность с озерами, прудами, дамбами продувалась насквозь. Возле одной из дорог батальон столкнулся с отступающей немецкой частью. Командуя взводом, я одновременно вел огонь из пулемета Горюнова. Получил третье за войну ранение. На этот раз пуля оказалась милосерднее, пробила мякоть левой ноги выше колена под кожей. Еще день прошагал сгоряча вперед, нога опухла, и меня отправили в полковую санчасть, а затем в санбат дивизии.

Санбат размещался на берегу озера, среди редких деревьев-кустов акации. В палатках стояла такая же температура, как и снаружи, брезент под сильным ветром не держал тепло. Кто мог, сбивались у печки, жарили хлеб, так как кормили плохо. Раненых всегда старались поддержать, но снабжение почему-то прекратилось, зато вспыхнула канонада на востоке. Санбат готовился к эвакуации, ждали транспорт. Из остатков муки сделали лепешки и напоили всех крепким, очень сладким чаем. Главврач зашел в нашу палатку и посоветовал:

— Ребята, кажется, немцы провели контрудар. Кто может шагать, не ждите машин.

Собралась группа, человек тридцать под командованием капитана, адъютанта начальника штаба. У некоторых офицеров сохранились пистолеты, раздали также винтовки из небольшого склада при санбате. Мне винтовки не досталось, но я имел трофейный «вальтер» с шестью патронами в обойме. В ночь двинулись вдоль озера и сразу вляпались в болото. Мокрые по колено, шагали всю ночь. Некоторые отставали, помочь им мы ничем не могли, так как сами от усталости едва двигались. Рана на ноге открылась, в сапоге хлюпала кровь и болотная жижа.

Утром послышался гул танковых моторов, мы спрятались среди кустарника в низине. Осталось человек восемнадцать. Колонна танков прошла километрах в полутора, если бы нас заметили, то просто бы раздавили. Однако немцы сосредоточенно двигались вперед. Мы сидели в оцепенении, сжимая в руках оружие. Скажу без всякой рисовки, в тот час все прощались с жизнью. Молодой лейтенант, сидевший рядом со мной, попросил:

— Слушай, сержант, если на нас пойдут танки, застрели меня. Страшно под гусеницами погибать.

Я молча кивнул, хотя не представлял, как буду стрелять в своего товарища. Напряжение достигло такого предела, что один из бойцов непроизвольно нажал на спусковой крючок винтовки. Выстрел показался оглушительно громким, но с дороги его не услышали. У старшего лейтенанта из саперной роты отнялись ноги, хотя он имел ранение в плечо. Когда поднялись, он сообщил, что идти не в состоянии. С ним остались двое ослабевших бойцов. Начштаба батальона пытался их поднять, но не смог.

— Вас здесь убьют! — крикнул он. — Нести некому, гляньте на остальных. Сами едва идут.

Мы пошли, заковыляли дальше, оставив трех человек в кустарнике. Выжили они или нет, неизвестно. Выходили из окружения двое суток. Никогда не думал, что снова окажусь во вражеском кольце в конце сорок четвертого года, когда бои шли уже в Германии. Следующую ночь провели под открытым небом, наломав для подстилки камыша. На рассвете развели небольшой костер, совали окоченевшие ладони прямо в огонь. Кто-то отморозил пальцы на ногах, хотя температура держалась на уровне одного-двух градусов ниже нуля. Я выбросил мокрые портянки и обернул ноги разорванной надвое нательной рубашкой. Не успев надеть шинель, услышал голос капитана:

— Сидеть спокойно. Без команды не стрелять.

Мимо прошла группа немецких солдат. Смотрели друг на друга настороженно, ни они, ни мы стрелять не рискнули. Немцы выглядели такими же измотанными, тоже пробивались к своим. Молодец капитан, сумел удержать людей от бездумной стрельбы. Когда они исчезли, у молодого лейтенанта началась истерика.

— Что, испугались! — выкрикивал он. — Жаль, у меня автомата нет, я бы их перебил.

Лейтенант вскоре успокоился, даже извинялся перед остальными. Думаю, затей мы стрельбу, шансов уцелеть у нас бы не осталось. Все ранены, три-четыре винтовки, пистолеты. Капитану очень не понравилась выходка лейтенанта. Он знал, что после выхода из окружения (если выйдем!) нас обязательно допросят особисты. Лейтенант, изобразивший из себя героя, мог наболтать лишнего. Мол, начштаба запретил вступать в бой с фашистами, струсил. Хотя это был бы не бой, а чистое самоубийство. Остальные в нашей группе предупредили лейтенанта:

— Забудь про эту встречу. Если ляпнешь языком, напомним, что ты оружие брать отказался.

Когда вышли к своим, обошлось без разбирательств. Кое-где и особисты и политработники попадали в окружение. Самих себя, что ли, допрашивать? Через несколько дней я оказался в своей дивизии, а затем и в полку. Несмотря на мытарства, рана стала затягиваться. Хотя и хромал, но остался в батальоне. Комбат Зиборов меня обнял, приказал старшине найти мне новые брюки и шинель. Ротный Данкевич организовал хороший ужин. Я жадно глотал куски, спирт на меня не действовал, просто в конце ужина прилег на кровать и проспал часов пятнадцать.

Если посмотреть на карту боевых действий в Венгрии в конце сорок четвертого года, сразу обращают на себя внимание три подковообразных оборонительных полосы, упирающиеся флангами в Дунай. Здесь немцы построили мощные оборонительные сооружения. Бои на подступах к городу затянулись. Наша дивизия вместе с другими частями 53-й армии осуществляла удар с фланга с целью окружения Будапештской группировки.

Эту задачу выполнили к концу декабря. В боях погиб старший лейтенант Данкевич. По слухам, его представляли к званию Героя, но, кажется, заменили на орден Красного Знамени. Впрочем, самому Ивану Филипповичу было уже все равно. Мы похоронили его недалеко от города Вац. За время боев с декабря сорок четвертого по февраль сорок пятого полк дважды отводился на пополнение людьми и техникой. Я не успевал как следует познакомиться с бойцами взвода, личный состав постоянно менялся.

В окруженном Будапеште немецкие и венгерские части оказывали ожесточенное сопротивление, хотя 28 декабря новое правительство Венгрии объявило войну Германии. Бои в Будапеште закончились лишь 13 февраля 1945 года, ликвидировали немецкую группировку войск, насчитывающую около 200 тысяч человек. Александр Матвеевич Зиборов, получивший к тому времени звание «майор», забрал меня в штаб батальона, где я и заканчивал войну. Демобилизовался осенью сорок шестого года и вернулся в свой родной город.

Глава 11.

О ЖИЗНИ ПОСЛЕВОЕННОЙ И О СНАЙПЕРАХ

Как и у большинства людей моего поколения, жизнь после войны складывалась непросто. Железнодорожный техникум я закончил в начале пятидесятых. Вернувшись в депо, работал несколько лет инструментальщиком. Получилось так, что я остался главным кормильцем в семье. Брат Саша, воевавший в танковой бригаде, вернулся не только с ампутированной кистью руки, но и с многочисленными ожогами, частичной потерей зрения. Устроиться смог лишь вахтером, получая очень небольшую зарплату и пенсию по третьей группе инвалидности. Младшая сестра Катя училась в семилетке, мама крепко подорвала здоровье за время работы на железной дороге.

Постепенно все наладилось. Отремонтировали все вместе наш дом, сильно обветшавший за годы войны. Потом неожиданно быстро женился Саша, а вскоре и я. Моей женой стала Таня, с которой когда-то учились в школе, а я получал от нее на фронте письма. Она же настояла, чтобы я продолжил учебу в техникуме. После его окончания работал мастером, затем начальником ремонтно-механического цеха. У нас родились две дочери, а сейчас стали взрослыми уже внуки. Время летит неумолимо.

В первые послевоенные годы День Победы праздновали очень скромно, затем глава страны Никита Хрущев вообще отменил этот праздник, и восстановили его лишь в шестидесятых. Тогда же начали происходить первые встречи ветеранов, впрочем, ветеранами мы себя не считали, исполнилось нам лет по сорок, можно сказать, молодые.

С Александром Матвеевичем Зиборовым встречались раза три, затем в начале семидесятых его перевели на работу в Таджикистан, если кто не помнит, была такая республика в составе Советского Союза. Последующие годы, до девяносто первого, постоянно переписывались. Затем письма приходить перестали, а люди, бежавшие оттуда, посоветовали мне тоже не посылать ему писем, чтобы не принести товарищу неприятностей. В суверенном Таджикистане в тот период сложилась, мягко говоря, очень неспокойная обстановка. Шли боевые действия, и доставалось в первую очередь лицам «некоренной национальности». Число русских беженцев, согласно газетным статьям, составило за два года 300 тысяч человек, осталось немногим более 100 тысяч. Какова дальнейшая судьба комбата Зиборова, не знаю.

С Веней Малышко встречались часто. До его села в Пензенской области от Сызрани всего двести километров. Однако в послевоенные годы по гостям не разъезжали, поезда ходили переполненные, и не до гостей было — нужда, работа, семьи заводили. Мой бывший напарник сам отыскал меня и пригласил к себе. Без преувеличения, сказочные места на реке Сура в верховьях Волги. Хотя речку крепко отравили отходами с какого-то предприятия, но рыбалка в пойменных озерах получалась отличная.

Веня Малышко уцелел на войне лишь потому, что в начале сорок третьего года, после ранения, получил направление на офицерские курсы. Вышел оттуда младшим лейтенантом-связистом. Парень расторопный, его забрали вскоре в штаб полка, где он командовал связью. Получил еще два ранения, но это все же не окопы на переднем крае. Как и во многих сельских семьях, Малышко имел большую семью, двух сыновей и две дочери.

Веню наградили орденом Красной Звезды и тремя медалями. Я получил после войны медали «За отвагу» (представил комбат Зиборов) и «За победу над Германией», остальные наградные листы где-то затерялись. Зато высоко поднялся бывший сержант, а затем старший лейтенант Ангара. Я прочитал о нем статью в газете, он имел на счету более сотни уничтоженных врагов, а на фотографии разглядел ордена Красного Знамени, Отечественной войны, Красной Звезды, пять или шесть медалей. Через редакцию нашел его адрес, написал, а затем созвонился. Ангара приглашал к себе в Красноярский край. Слишком далеко, так я и не собрался. Ангара в ответ на мое приглашение лишь засмеялся:

— Чего я у вас в городе не видел? Лучше ты ко мне приезжай, глянешь на Сибирь, в тайгу сходим.

Еще из однополчан разыскал в семидесятых годах бывшего комбата Морозова Степана Назаровича, с которым вместе воевал под Балаклеей. Он дослужился до командира полка, но в шестидесятых ушел по хрущевскому сокращению армии на пенсию. С ним удалось увидеться на встрече ветеранов дивизии. Вот, пожалуй, и все однополчане, с которыми я встречался или разговаривал после войны.

В отношении встреч снайперов дело обстояло сложнее. Насколько я знаю, официально встречались в Москве лишь выпускницы Центральной женской школы снайперской подготовки, которую организовали в июне 1943 года. На эту тему есть хорошая и правдивая книга «Девушка со снайперской винтовкой», написанная снайпером Юлией Жуковой. Читая об их встречах в газетах, я даже завидовал. Почему завидовал, постараюсь рассказать коротко, затронув прошлую боевую профессию.

Жизнь снайпера на войне коротка и начисто лишена той приключенческой авантюрности, которую ей приписывают. Захватывающие поединки, всякие хитрости, вроде соломенного чучела или каски на палке, чем приманивают глупого врага. Все проще и одновременно сложнее. На Дону мы выходили на позиции, как на утомительную и опасную работу. Со второй половины дня стрелять уже нельзя, солнце светит в глаза, и ждешь темноты. Сыро, зябко, трясешься от холода. Так проходят долгие часы.

Под Балаклеей в снегу или талой воде належишься, мокрый с головы до ног, а еще ползти домой по нейтралке в темноте, прячась от взлетающих ракет и пулеметных очередей. Пехота, конечно, всегда несла огромные потери, но и редкий снайпер безнаказанно вел свою охоту больше, чем месяц-два. Либо ранение, как правило, тяжелое, либо убьют. На нас ведь тоже охотились, не жалея боеприпасов. На Дону, через два месяца с небольшим, из шести человек нашего отделения остались всего двое. Три человека погибли, я попал в госпиталь с тяжелым ранением. Спустя пару недель убыл по ранению мой напарник Веня Малышко. Таким образом, остался один снайпер, Иван Прокофьевич Ангара, самый опытный из нас.

Под Балаклеей я продержался на передовой месяца полтора. За это время погиб старший сержант, Олег Будько, а мой новый напарник Саня Ваганов получил пулю в лицо. Выжил он или нет, я так и не узнал. За эти неполные четыре месяца я прошел премудрости снайперского ремесла, и поверьте, четыре месяца — огромный срок.

Мы не щадили врагов, они не щадили нас. Это не громкая фраза, а наша работа. На Дону комбат Ефимцев, под Балаклеей комбат Морозов требовали результатов. Мы и без понуканий воевали на совесть. Если итальянцы и фрицы нас ненавидели, то свои офицеры и солдаты снайперов не любили. Гнали подальше от своих позиций, так как хорошо знали: за наш меткий выстрел они получат хорошую порцию снарядов и мин в траншеи. Немцы мстили за своих убитых.

Попасть в плен снайперу означало смерть, порой мучительную. Я вспоминаю обгоревший труп, висевший на проволоке, и воткнутую рядом трехлинейку с оптикой. Кстати, под Балаклеей мне показывали тело немецкого снайпера. Его захватили в плен во время наступления.

Наши бойцы пленных снайперов не сжигали. Поступили просто, но тоже жестоко. Среди боеприпасов нашли патроны с разрывными пулями, приказали немцу идти, не оглядываясь, и всадили такую пулю в спину. Немного понаблюдали, как он ворочается и стонет, затем добили.

Я понимал такую ненависть. Разрывные пули применялись немецкими снайперами не слишком часто. Не потому, что фрицы жалели красноармейцев, а из-за того, что такие пули легче обыкновенных и на расстоянии 400-700 метров имеют иную траекторию, чем пули со свинцовым содержимым. Если разрывная пуля попадала в цель, то раны оставляла тяжелые, часто смертельные. Фельдшер нашего полка рассказывал, как к ним в санчасть доставили бойца с ранением в живот. Разорвавшаяся пуля мелкими осколками издырявила весь кишечник, не оставив парню ни единого шанса выжить.

Расскажу еще об одной особенности фронтовой жизни. Нашей пехоте крепко доставалось, командиры и бойцы очень не любили, когда рядом устанавливали полевые орудия, ложились в засаду снайперы. Я сталкивался с несколькими случаями, когда мне настоятельно советовали не стрелять по врагу, чтобы не вызвать ответный огонь артиллерии и минометов. Но я все же стрелял, тем более меня поддерживали комбаты. А вот снайперу, затем пулеметчику Устименко Василию Пантелеевичу, воевавшему под Ленинградом, командиры категорически запрещали вести прицельный огонь. На вопрос о количестве уничтоженных врагов он пожимал плечами:

— Мне не разрешали стрелять.

Кстати, снайпером он провоевал очень недолго и убыл по ранению.

Насчет наград? Здесь, как и в мирной жизни, многое зависело от удачи. Меня неоднократно представляли к орденам, но из-за ранений и по другим причинам наградные листы откладывали в сторону. Награждали в первую очередь тех, кто оставался в строю. Для поднятия духа. Из всех моих коллег по профессии лишь один Иван Филиппович Ангара получил заслуженные ордена и медали. Но он был снайпер от Бога, целую вражескую роту уничтожил.

Мне бы хотелось закончить свою историю на оптимистической ноте. Несмотря на все мелочи, вспоминаю войну как самый яркий, хоть и тяжелый период в жизни. На передовой я приобрел настоящих друзей. Жили там как одна семья, очень переживали, когда кто-то погибал или получал тяжелое ранение, под огнем вытаскивали друг друга с поля боя. В победе над фашизмом есть и наша небольшая крупица.

Content

Владимир Першанин.
Не промахнись, снайпер!
Роман

От автора

Глава 1. ПЕРВЫЙ ВЫСТРЕЛ

Глава 2. ВТОРОЙ ВЫСТРЕЛ

Глава 3. ОБОРОНА ПОД КРУЧАМИ ДОНА

Глава 4. ГИБНУТ ТОВАРИЩИ

Глава 5. БОЛЬШОЙ БОЙ

Глава 6. САНБАТ, ГОСПИТАЛЬ, ЗИМА

Глава 7. ВЕСНА, РАСПУТИЦА, ОБОРОНА

Глава 8. НАСТУПЛЕНИЕ. КРЕПОСТЬ ПОД САМОЛЕТОМ

Глава 9. СНОВА ГОСПИТАЛЬ. ГОДЕН К НЕСТРОЕВОЙ

Глава 10. ТРЕТИЙ КРУГ ВОЙНЫ. ВЕНГРИЯ, ОСЕНЬ СОРОК ЧЕТВЕРТОГО

Глава 11. О ЖИЗНИ ПОСЛЕВОЕННОЙ И О СНАЙПЕРАХ