Шелест Игорь Иванович

Крылатые люди

Игорь Шелест

Крылатые люди

Аннотация

Книга посвящена мужеству советских летчиков, штурманов, радистов и техников авиации дальнего действия. Описываемые события происходят в годы Великой Отечественной войны. Легендарный героизм советских летчиков, летавших во вражеский тыл с особым заданием, — бессмертная страница Великой Отечественной войны. Автор показывает поведение людей в обстоятельствах, где проверяются воля, выдержка, целеустремленность.

Предисловие

Отечественная дальняя авиация… Историки склонны исчислять ее трудный и славный путь от "Ильи Муромца" — первого в мире четырехмоторного самолета-гиганта, созданного еще в 1913 году на Русско-Балтийском заводе в Петербурге, — до современного сверхзвукового ракетоносца… Словом, 67 лет — почтенный возраст!

Вместе с тем надо признать, что подлинное становление дальней авиации началось лишь в советское время, особенно в годы первой и второй пятилеток, когда и авиатехника достигла определенного совершенства, и наша тяжелая промышленность развилась настолько, что оказалась в состоянии освоить производство крупных цельнометаллических самолетов, обладавших большой дальностью полета. Не случайно поэтому во второй половине тридцатых годов наши прославленные летчики смогли удивить мир беспосадочными рекордными перелетами — и вдоль всего континента нашей огромной страны, и через Атлантику в Канаду, и, минуя Северный полюс, в США, — убедив этими выдающимися достижениями всех, даже закоренелых скептиков, в прогрессе советской науки и конструкторской мысли, в мирных устремлениях советских людей.

И все же, как ни вправе был гордиться тогда своей авиацией советский народ, поистине бессмертный подвиг авиаторам предначертано было совершить во время Великой Отечественной войны.

Что же касается доблестных действий советской дальней авиации, то, являясь оперативно-стратегическим ударным средством Ставки Верховного Главнокомандования, она активно воевала на всех фронтах — от Баренцева моря до Кавказских гор, от Москвы и Сталинграда до Берлина, принимала участие во всех важнейших операциях наземных войск, наносила удары по объектам глубокого тыла фашистской Германии и ее союзников. Летный состав дальней авиации летал чаще всего ночью и практически при любых условиях погоды. Проявляя массовый героизм, летчики, штурманы, воздушные стрелки, радисты, инженеры и техники навеки увенчали себя немеркнущей славой. В рядах дальней авиации воспитано около 300 Героев Советского Союза. Шестерым храбрейшим из них это почетное звание присвоено дважды. Естественно, что богатейший опыт дальней авиации, особенно военных лет, достоин самого разностороннего исследования.

В своей новой повести "Крылатые люди" Игорь Иванович Шелест, собрав исключительно интересный и поучительный материал о суровых военных буднях летчиков АДД (авиации дальнего действия), о мужестве и героизме воздушных воинов-дальнебомбардировщиков, задался целью в литературно-художественной форме познакомить массового читателя с волнующими эпизодами из боевой жизни своих героев — ветеранов АДД, а главное, показать истоки их необыкновенной духовной стойкости.

Многим известно, что наша авиация в ответ на бомбардировку фашистскими самолетами Москвы наносила ответные удары по гитлеровскому логову — Берлину. Читая эту книгу, узнаешь, каких сил и какого напряжения требовали эти полеты!..

За годы войны АДД выполнила около 215 тысяч самолетовылетов, и рассказ о них представляет не только познавательный интерес, но и поучителен для современных авиаторов, для молодежи, которая, несомненно, станет брать пример с таких прославленных советских асов, как Эндель Пусэп, Георгий Молчанов, Сергей Сугак, Сергеи Ульяновский, Константин Иконников, Владимир Пономаренко, Владимир Драгомирецкий, Вениамин Зенков, Виталий Гордиловский, Ефим Васенин…

В повести "Крылатые люди" описано много боевых эпизодов. Они как бы продолжают и дополняют друг друга, последовательно обобщая происходящее.

Игорь Иванович Шелест — летчик-испытатель старшего поколения. Оп приобщился к полетам еще в начале тридцатых годов, семнадцатилетним юношей, сперва научившись строить планеры, а затем оказавшись в гуще авпационно-спортивных событий коктебельских, теперь уже кажущихся нам легендарными, планерных слетов. Там блистали имена Арцеулова, Антонова, Ветчинкина, Ильюшина, Королева, Пышнова, Степанченка, Юмашева, Яковлева — ныне всемирно известных авиаконструкторов и летчиков. В эту плеяду со временем влились и молодые мастера планерного спорта — комсомольцы Анохин, Симонов, Шелест, Расторгуев, Сухомлин. Все они вскоре стали летчиками-испытателями.

С Игорем Ивановичем я познакомился лет двадцать пять назад, когда только начал работать летчиком-испытателем. Увидел его вблизи, в повседневной жизни и работе.

Конечно, мне, желторотому юнцу, хотя и дипломированному летчику-испытателю, такие люди казались если не богами, то уж чародеями и волшебниками точно. Они — Анохин, Галлай, Шелест, Шиянов, Эйнис — были действительно кудесниками, мастерами летного искусства, и не только в моем воображении.

Игорь Иванович всегда был немногословен, точен в своих рассуждениях и оценках, умел указать на ошибки, не обижая собеседника. С нами — молодежью — всегда держался, как с равными. Таким же, как на земле, он был и в воздухе, — мне приходилось не раз с ним летать на больших самолетах. Таким я его знал и в последующие годы.

Но вот, несколько лет назад, попала мне в руки повесть Игоря Шелеста "Лечу за мечтой".

Поразила меня эта книга. Я понял, что Игорь Иванович не мог, не имел права не поделиться с читателем своими мыслями и наблюдениями. Он знал многих удивительных людей, осваивал более ста летательных машин, вошедших теперь в славную историю советского самолетостроения. В силу этого, очевидно, и проза автора — не описание личной жизни, а живая летопись ярких эпизодов развития нашей авиации, история ее "живого сердца", художественный дневник целого поколения. Читая повести И. Шелеста "С крыла на крыло", "Лечу за мечтой", "Крылатые люди", мы прочно входим в мир крылатых людей, интерес к жизни и деятельности которых никогда не ослабевает.

Большой заслугой писателя я считаю не только умение вглядеться в психологию пилота при драматических ситуациях в воздухе, но и умение рассказать об авиационных буднях.

Герои Шелеста предстают перед читателем во всем многообразии непридуманной жизни.

Как часто приходится слышать разговоры о том, каким должен предстать положительный герой перед современным читателем! И вот в книгах Шелеста — целый легион положительных героев. И каждый самобытен, ярок, самоотвержен в своем повседневном служении Родине. И так как люди эти — реальные, живые, биение их сердец не может не вызвать ответный отзвук в сердцах читающих людей.

Мне, профессиональному летчику-испытателю, кажется, что в литературе, на мой взгляд, правомерен такой вопрос: чему учит молодых граждан то или иное произведение? В данном случае книга И. Шелеста учит творческому трудолюбию, глубочайшей честности, беззаветной преданности Родине и выдержке в тяжелых жизненных ситуациях.

В. ИЛЬЮШИН, Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель СССР, лауреат Ленинской премии, генерал-майор авиации

От автора

Теперь и самому не верится, а ведь наш подмосковный аэродром был когда-то прифронтовым аэродромом.

Днем мы здесь испытывали боевые самолеты, но к ночи хозяевами аэродрома становились летчики соседствующей дивизии АДД — авиации дальнего действия. С наступлением сумерек их бомбардировщики, вздымая клубы пыли, начинали медленно двигаться из-под сосен к взлетной полосе. И потом всю ночь до рассвета то и дело слышался гул их многомоторных самолетов: одни улетали куда-то далеко в тыл врага, другие возвращались из-за линии фронта. И так чуть ли не каждую ночь, практически во всякую погоду.

Редко кого из «ночников» днем можно было увидеть. И тем больший интерес они к себе вызывали. На всю жизнь мне запомнилось, например, как у нас на приангарной площадке появился летчик АДД Герой Советского Союза капитан А. И. Молодчий. Все-то было в нем под стать фамилии!

Испытатели обступили знаменитого капитана (позже он стал дважды Героем) и затеяли разговор о его любимом самолете Ил-4. Молодчий рассказал, как в ночь на 27 августа сорок второго года его «ил», преодолев страшную грозу на пути к фашистской столице и находясь в самом центре рейха, избежал аварии, хотя он, Молодчий, вынужден был отвесными падениями на крыло дважды вырываться из сгустка прожекторных лучей, когда кругом рвались снаряды.

Тогда он и радировал в Москву, в Кремль: "Нахожусь над Берлином. Задание выполнил. Молодчий".

О Герое Советского Союза гвардии капитане Решетникове мы знали из газет. Он водил свой Ил-4 на Берлин, Данциг, Тильзит, Кенигсберг, Инстенбург, Анненбург. "Жизнь моя принадлежит Родине. Для меня борьба за свободу и счастье своего народа — великая честь", — так сказал он в сорок третьем году, отмечая свой двухсотый боевой рейд. Совершив более трехсот дальнебомбардировочных полетов, провоевав всю войну, заслуженный военный летчик СССР генерал-полковник Василий Васильевич Решетников и ныне в строю.

О подвигах авиаторов АДД регулярно сообщалось в сводках Совинформбюро. Имена героев-дальнебомбардировщиков то и дело упоминались в газетах… Прекрасно помню, как в первые дни войны ошеломил всех великий подвиг капитана Гастелло… Тоже ведь был дальнебомбардировщиком.

И не проходило в те великие годы дня, чтоб страна не узнала имени хотя бы еще одного авиатора-героя. Вот, к примеру, характерное для того времени сообщение в газете «Правда»:

"В ночь на 19 августа 1942 г. большая группа наших самолетов бомбардировала военно-промышленные объекты Кенигсберга, Данцига и Тильзита… При налете особенно отличились капитан Брусницын, старший лейтенант Гаранин, капитан Писарюк, Герой Советского Союза Молодчий, майор Ткаченко, капитан Несмашный и многие другие…"

И многие другие… Может быть, в их числе оказались и герои этой повести. В ней автору ничего не понадобилось придумывать. Не изменил он и имен героев подлинных событий, хотя понимал, конечно, как ограничивает этим полет собственной творческой фантазии. Но сердцем автор чувствовал и другое, а эта, очевидно, главное: рассказывая о героических деяниях своих друзей — авиаторов АДД, раскрывая духовную сущность людей реальных, выявляя истоки их высоких нравственных качеств, автор сможет показать, как богат смелыми, воистину мужественными людьми наш советский народ и как много среди нас неприметных героев.

Часть первая

Глава первая

Только к вечеру 15 августа 1941 года, когда их перебрасывали на «Дугласе» из-под Ленинграда в тот же тыловой город М, откуда они стартовали шесть дней назад, Георгий Молчанов увидел сообщение в газете об их налете на Берлин.

Облокотись на сумку с парашютом, Георгий то ли вслушивался в дребезжащий гул фюзеляжа, то ли разглядывал конусные головки заклепок на полу, часто-часто наклепанные, чтоб не скользили ноги по дюралю. В поле зрения попали кирзачи этого веселого парня — механика из экипажа «Дугласа». Увидев, что Молчанов не спит, парень протянул ему подшивку:

— Товарищ майор, вот «Правдочка», — крикнул, наклоняясь к уху, — здесь о вас пишут…

— А-а… Благодарю.

Еще не отойдя от своих мыслей и уже чуть удивляясь, Георгий увидел комплект газет, старательно подобранный, стиснутый по корешкам отполированными плексигласовыми пластинками. Взглянув на механика, спросил:

— Скажи мне, сержант… Тебе кто-нибудь поручал это вот так… ну, что ли, любовно сделать?

— Никак нет! — ответил механик. Сам все же зарделся: — Агитпроп по вдохновению, так сказать. Мое дело, как понимаете, товарищ майор, бортач…

— Понятно.

…В номере за первое августа его внимание привлекло короткое сообщение:

"31 июля И. В. Сталин имел вторую беседу с личным представителем президента Соединенных Штатов Америки г-на Франклина Д. Рузвельта — г-ном Гарри Гопкинсом. Беседа продолжалась два часа". Сводку с фронтов он читать не стал. За последние пятнадцать дней августа немцы изрядно продвинулись на восток, и при всей лаконичности сводок Совинформбюро сердце обливалось кровью, когда голос диктора вещал, что "после упорных и кровопролитных боев наши войска оставили города…".

С каждым днем Молчанову становилось все очевидней, насколько глупо ждать свержения Гитлера в Германии (об этом люди с надеждой поговаривали в первые дни войны). И вообще, считал он, хватит надеяться на "второй фронт".

Перелистывая подшивку, Георгий улыбнулся: "Ай молодец этот бортач!.. Каково: "Агитпроп по вдохновению!" Кому бы пришло в голову на боевом самолете иметь подшивку газет? А он смекнул: самолет военно-транспортный, возит взад-вперед по двадцать человек, тут людям как раз и время почитать газету.

"Попытка налета немецких самолетов на Москву в ночь с 1 августа на 2 августа.

К городу прорвались 3–4 самолета. Сбито 2 самолета. Зажигательные бомбы и очаги пожаров в окрестностях столицы были быстро ликвидированы".

Георгий пробормотал:

— Им теперь куда ближе к Москве, чем нам до Берлина.

Листая подшивку далее, увидел две фотографии: портрет молодого летчика, как ему показалось, совсем мальчика, и снимок сбитого им ночью самолета. Остатки фюзеляжа, взрывшего землю, задранный хвост со свастикой. Кругом обломки. Под снимками короткий текст:

"В. В. Талалихин, протаранивший в ночь с 6 на 7 августа немецкий бомбардировщик «Хейнкель-111».

Тут же был помещен и Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Виктору Васильевичу Талалихину звания Героя Советского Союза.

"Ничего не скажешь, за дело парню!.. А-а вот оно! — обрадовался Георгий, увидев заголовок: "Налет советских самолетов на Берлин".

Он думал, что это об их налете, но с первой же строчки понял, что опередили их летчики-бомбардировщики Краснознаменного Балтийского флота, руководимые генералом Жаворонковым, под командованием командира полка Преображенского и штурмана Хохлова… В сообщении говорилось, что в ночь на восьмое августа 1941 года советские самолеты совершили первый налет на Берлин. В результате бомбовых ударов в городе возникли пожары, сопровождающиеся сильными взрывами.

— Ну что ж, должно быть сообщение и о нашем налете… Вот оно!

"Налет советских самолетов на район Берлина. В ночь с 10-го на 11 августа имел место новый налет советской авиации на район Берлина. Были сброшены зажигательные и фугасные бомбы большой силы. В Берлине наблюдались пожары и взрывы".

Георгий перечитал снова и снова сообщение, подумал о его лаконичности, решил, что так, собственно, и надо, так звучит деловитей. В памяти его возникла совсем недавняя картина растревоженной фашистской столицы. "Я бы добавил, — подумал он, — наблюдались пожары и взрывы… да еще какие!"

Чтение газеты пришлось вскоре прекратить: моторы вдруг стихли, самолет шел на посадку.

Майор Молчанов взглянул в круглое окошко, увидел чуть откинутое назад крыло, за ним взволнованную, расчесанную вихрями от винтов высокую, сочную, не знавшую в тот год косы траву; увидел несколько громадных килей тяжелых кораблей ТБ-7, возвышавшихся среди длинного ряда приземистых, блестящих свежим лаком пикировщиков.

Самолет газанул сразу обоими двигателями, винты провернулись еще по инерции, и стало тихо. Механик, тот самый "агитпроп по вдохновению", пробежал мимо и, открыв дверь, с грохотом спустил дюралевую лесенку:

— Прибыли в город N! — бойко крикнул он. — Товарищи, не забывайте свои пожитки и парашюты!

Георгий встал, взвалил на плечо парашютную сумку и направился к выходу.

К бараку летно-испытательной станции шли гуськом, с командиром эскадрильи Александром Курбаном во главе. Прежде всего надо было сдать парашюты.

За ужином Молчанова «схватили» молодые штурманы: "Зайдите к нам, Георгий Павлович, расскажите, как там у вас все было".

Хоть и настроен он был мрачновато, а пришлось согласиться.

Идти к общежитию молодых нужно было минут пятнадцать, и ему многое вспомнилось, начиная с того воскресенья 22 июня…

…Солнце уже высоко поднялось, и было жарко, когда Георгий вышел к шоссе, возвращаясь с ночной рыбалки, и увидел в клубах пыли танки. Их башни были прикрыты березовыми ветками, листья уже успели скрутиться и поблекнуть. Он крикнул лейтенанту, что возвышался над люком с флажком в руке:

— Что, маневры? И услышал в ответ:

— Какие там маневры… Война, брат.

Георгий сразу же бросился к своему начальнику в научно-испытательном институте генералу Стерлигову (под его командованием Молчанов воевал еще в финскую кампанию). Вместо ожидаемого внушения Борис Васильевич предложил ему сесть и сказал:

— Тут отчаянные головы, побросав испытательную работу, иницнативно формируются, намереваясь на чем придется улететь сегодня же на фронт. Я предупреждаю: никакой отсебятины. Такой штурман, как вы, должен быть в стратегической авиации.

— А где она, эта стратегическая, товарищ генерал?

— Не кипятитесь, будет.

Вот почему, в последующие дни, когда друзья с усмешкой спрашивали: "Жора, где она, твоя "стратегическая"?" — он отвечал, хоть и хмуро, но упрямо: "Будет!"

Все же почувствовав, что ждать придется невесть сколько, Молчанов решил действовать на подхвате и оказался на правах штурмана-поверяющего в экипаже военно-транспортного самолета.

Первого июля они летели к месту боев на запад, в район Орши, имея на борту боеприпасы для 401-го истребительного полка Степана Павловича Супруна — известного летчика-испытателя, Героя Советского Союза, коллеги Молчанова по НИИ ВВС. И вот когда они уже подлетали к полевому аэродрому назначения, в их самолет Ли-2 угодил артиллерийский снаряд.

Летчик инстинктивно убрал газ. Высота не превышала тридцати метров, самолет сравнительно плавно снизился на рожь в тот момент, когда разрушилась и отлетела простреленная хвостовая часть.

Выбираясь наружу, летчики удивились, что целы, и увидели бегущих к ним бойцов с винтовками наперевес. Кричат, стреляют в воздух… Оказывается, приняли их за переодетых немцев. Но быстро разобрались и помогли к ночи доставить привезенные Супруну боеприпасы.

Ночевать экипажу пришлось в расположении 401-го полка. Была теплынь, спали прямо в лесу, в трех километрах от летного поля. В самый крепкий сон, чуть стало рассветать, какой-то техник, должно быть балагур, вдруг прокукарекал, громко захлопал руками, будто крыльями, и всех перебудил. Ворча и ругаясь, двинулись в сторону аэродрома… А через полчаса налетела девятка «юнкерсов». От той рощицы и полянки, где они только что спали, остались бурелом и взрытая земля.

— Везучий ты, Георгий Павлович, — сказал ему с теплой улыбкой Супрун, когда к вечеру второго июля потерпевшему экипажу Ли-2 представилась возможность улететь на другом самолете.

Через два дня Степан Павлович Супрун погиб в воздушном бою. А спустя некоторое время был посмертно награжден второй Золотой Звездой Героя.

Наконец 6 июля приказом НКО началось формирование 412-го дальнебомбардировочного полка тяжелых кораблей ТБ-7 (Пе-8). Георгий Молчанов был назначен штурманом этого полка и тут же выехал к месту формирования в тыловой город N.

Его порадовало, что помощником но штурманской службе он был назначен к опытному командиру полка Викторину Ивановичу Лебедеву. С боевыми свойствами корабля ТБ-7 Молчанов был знаком. Еще в 1938 году в НИИ ВВС были закончены госиспытания опытного ТБ-седьмого (при постройке он назывался АНТ-42). В акте о результатах этих испытаний говорилось: "Самолет обладает большим, чем у современных истребителей, потолком; высокая маневренность на высотах 8000-10000 м обеспечивает прицельное бомбометание и хорошую защиту от огня зенитной артиллерии. Все эти качества делают самолет практически неуязвимым для современных средств нападения".

Но на серийном ТБ-7 не оказалось центрального высотного наддува, и потолок самолета снизился на 2 тысячи метров. А установка на самолет новых, еще недостаточно освоенных дизель-моторов М-40 выявила ряд острейших проблем, которые надо было срочно решать.

На летном поле огромного авиазавода, как раз против главных ворот сборочного цеха стояли восемь почти готовых дальних четырехмоторных бомбардировщиков ТБ-7, и заводские специалисты днем и ночью работали на них, производя отладку дизелей и самолетных систем.

Авиазавод работал в три смены, а выпускал лишь по одному кораблю ТБ-7 в месяц. Основные же силы завода были переключены на выпуск новейших пикирующих бомбардировщиков Пе-2, и этих машин завод давал ежедневно три — пять готовых к бою. В возникшей обстановке иначе быть и не могло: война сразу же выявила жизненную необходимость дать воздушным силам тысячи пикировщиков, способных преграждать путь рвущимся на восток фашистским полчищам.

Георгий счел, что лучше, чем по книгам, сможет изучить свой самолет ТБ-7 непосредственно в цехах завода. Расспросив полковника Лебедева, он приступил к делу.

Начал с кузнечно-прессового цеха. Все здесь поражало воображение. И гидравлические прессы с усилием до 30 тысяч тонн, и кривошипные, в которых раскаленные поковки вмиг приобретали форму замысловатого узла. Здесь глухо пульсировала горизонтальная ковочная машина, бухал вертикальный молот. В цехе трудились пожилые рабочие. Помогали им мальчишки-"фабзайцы".

В механическом цехе из поковок высоколегированной стали мало-помалу выявлялись узлы крепления крыльев, кронштейны управления, сочленения подмоторных рам. Куда ни глянь — станки. И фрезы будто без напряжения вгрызались в тусклые шершавые заготовки, оставляя за собой сверкающую синеватым отблеском поверхность. Когда рабочий, заметив на гимнастерке боевой орден Красного Знамени, удостоил Георгия взглядом, штурман осторожно спросил, что за деталь он фрезерует и с какими допусками обрабатывается ее рабочая поверхность. Мастер отвечал лаконично. Постояв немного, Георгий перешел к другому станку, к другой детали.

В конце концов, обойдя весь цех, он ощутил в себе некое подобие зависти к этим людям, со всей очевидностью сознающим важность создаваемого их умелыми руками.

Стапель сборки центральной части корабля — центроплана представлял собой трехэтажное ферменное сооружение на массивном бетонном основании. В одном из таких стапелей рабочие с помощью центрирующих штифтов и зажимов укрепляли точно на свои места все элементы будущего каркаса. Потом на готовый каркас «наживлялись» отштампованные до нужной кривизны и выпуклости, плотно прилегающие один к другому листы дюралевой обшивки.

Когда началась клепка, в цехе раздался такой отчаянный визг электродрелей, такой грохот пневмомолотков по резонирующему металлу, что и привычному к шуму авиатору захотелось заткнуть уши.

А люди на стапелях сверлами по копиру ловко пронзали металл под заклепки. За сверлильщиками шли клепальщики, в таких же заплатанных, вылинявших комбинезонах, в беретах, с молотками и поддержками в руках, и на месте пунктира из отверстий возникал пунктир чечевицеобразных заклепочных головок. Георгий присмотрелся к лицам на всех этажах стапеля и заметил, что здесь работают женщины и подростки…

Но почувствовал Георгий себя нужным и почти счастливым только в последних числах июля, когда среди бела дня прозвучал сигнал боевой тревоги и 412-й полк построился у своих кораблей, прямо против сборочного цеха, на бетонке.

Штурман полка прилагал все старания, чтобы не пропустить ни единого слова в речи только что прибывшего командира 81-й дивизии Героя Советского Союза генерал-майора Водопьянова. Заметно было, что слишком новый мундир еще сковывает всего несколько дней назад произведенного генерала. И хоть комдив налегал на зычный голос, ему не удавалось одолеть ни смущения, ни мучительной жары.

Но вот Михаил Васильевич сказал, что Верховный главнокомандующий на днях поручил ему принять руководство стратегической дивизией, таким образом возложив и на 412-й полк задачу исключительной важности.

Строй всколыхнулся волной радостного одобрения.

"Вот он перед нами, знаменитый Водопьянов! — думал тогда Георгий. — Теперь уж скоро… А то, право, затянулось наше формирование так, что от стыда перед рабочими людьми хоть «дезертируй» на фронт с первым проходящим пехотным эшелоном!"

Все звучало в речи комдива безграничной верой в произносимые слова, но штурман ощутил в себе досадливое нетерпение: "Ай, Михаил Васильевич, если б ты знал, как давно мы горим желанием действовать! Нужно ли в огонь плескать бензину?!"

И Водопьянов будто уловил это настроение, перешел к кульминации.

— …Вчера и сегодня я знакомился с вашим и соседним полками. Нашел их готовыми через несколько дней выполнить любую задачу. С радостью доложил об этом Верховному командованию и получил для нас конкретную цель. Действовать будем стремительно и в самое короткое время нанесем сокрушительный удар возмездия по врагу! Надеюсь, что в вашем лице я вижу достойных этой задачи смельчаков! Я лично, если понадобится, готов умереть за Родину, не дрогнув!..

Строй прогрохотал в ответ троекратным «ура». Затем последовала команда разойтись для продолжения работ на самолетах.

— Порох! — взглянул на своего друга, комэска Александра Курбана, Молчанов, когда они подошли к бочке с песком покурить.

— Фью! — присвистнул Курбан, сворачивая самокрутку. — Поймешь, почему этот горячий человек так стремился к Северному полюсу… Вот так, штурман, готовь маршрут! Только вопрос, куда?

— Знаешь, комэск, — потеплел Молчанов, — давно сверлит голову мысль о Берлине… И даже слова из песенки времен гражданской войны так и просятся на язык: "Даешь Варшаву, дай Берлин…"

В самом деле, потребовалось еще десять дней и ночей, чтобы закончить подготовку ТБ-седьмых к боевому полету. И вот все пристрелки оружия в тире, трудоемкие и канительные снятия девиации компасов, бесчисленные гонки и отладки дизелей, контрольные и приемо-сдаточные испытательные полеты — все осталось позади. Настал наконец солнечный день девятого августа сорок первого года. Вторая эскадрилья комэска Курбана приготовилась к старту.

Начальный этап маршрута предусматривал короткую остановку на аэродроме в Пушкине под Ленинградом. Далее маршрут пока был неизвестен.

Когда усаживались в самолет, кто-то обронил фразу, будто из Москвы эвакуируют все заводы в глубокий тыл. У многих в Москве остались семьи. На борту сразу притихли. Каждому захотелось хоть на минуту повидаться с близкими… Ведь на войне как на войне…

Только Курбан, весельчак Курбан, уже при запущенных дизелях, срываясь с деланной строгости, давал последние указания стрелку-радисту:

— Ты у меня прежде всего следи за воздухом, потом все остальное… Ты кто?

— Стрелок-радист.

— То-то!.. В первую очередь — стрелок, а потом — радист. Упустишь противника — пеняй на себя!

…"Оторвались!"

Сколько бы вы ни летали — первый раз в жизни или каждый день вот уже четверть века, — все равно, отрываясь от земли, вы проговорите это слово хотя бы про себя.

"Отор-ва-лись!" — тявкнула последней амортизационная стойка шасси и повисла между небом и землей.

Деловитые, как всегда, механики — на своих местах, в центроплане. Старший уставился на приборы. Георгий посмотрел вперед, увидел в остекленной штурманской кабине спину молодого штурмана, только что прибывшего в полк из академии. При такой отличной погоде, при слабом ветре на заданной высоте полета в 500 метров нужно только поточней держать компасный курс с поправкой на девиацию и склонение и «топать» пару часов, не заботясь особенно о детальной ориентировке. В этом смысле полет не представлял трудности. Последнюю ночь Георгию пришлось много работать, готовя полетные карты, и он уже мечтал о том, как великолепно сейчас подремлет.

В воздухе болтало, но ведомые корабли старательно выдерживали дистанцию и интервал, эскадрилья шла слитным строем. Комэск Александр Курбан и второй летчик Арсен Чурилин сидели у себя "на втором этаже" друг за другом, освещенные солнцем. Курбан был в самом лучшем расположении духа. По-видимому, на всех кораблях все было в порядке, так что комэск то и дело поднимал руку в перчатке с торчащим вверх большим пальцем и при этом, поглядывая в стороны ведомых — то влево, то вправо, — дарил им свои «голливудские» улыбки. Однако из этой мимики штурман Молчанов заключил, что радиосвязи между кораблями нет…

Все же погода была на редкость хороша, и в этом прозрачном воздухе даже такой старинный метод общения между командирами кораблей не навеивал опасения за исход полета к аэродрому в Пушкине. Пристроившись на моторных чехлах, Молчанов вскоре заснул.

Вдруг он почувствовал, что его будят. Приоткрыв глаза, увидел веснушчатого парня с выгоревшими бровями — третьего механика, успевшего закоптиться у дизелей.

— Товарищ майор, вас просит к себе командир.

— А что там?

— Не знаю… Там карту крутят перед носом. Молчанов, однако, заподозрил, что Курбан вздумал его разыграть; трудно было поверить, что экипаж заблудился, летя в ясную погоду. Но выражение "крутят карту перед носом" в авиации, очевидно, еще от первого перелета Петербург — Москва стало синонимом потери ориентировки. Георгий поднялся к Курбану, тронул его снизу через люк за ногу, сказал нарочито по форме:

— Штурман полка майор Молчанов слушает вас, товарищ командир!

Курбан взглянул на него весело:

— "Академик"-то мой полчаса не может сказать, где находимся… Посмотри-ка, Жора, а то, чего доброго, заблудимся. Вот сраму-то будет!

Георгий так и не уловил, шутит ли Курбан или говорит серьезно. Все же ему показалось, что его хотят проверить, сумеет ли он спросонья быстро определить их местонахождение. С этим он и направился к штурману, которого Курбан назвал «академиком». (Штурман был последнего, ускоренного, уже военного времени выпуска академии.)

— Ну, как дела? — спросил Молчанов добродушно. Молодой офицер встревоженно обернулся, и по его глазам Георгий вмиг догадался, что ориентировка давно и безнадежно потеряна.

— Сейчас, сейчас… Сию минуту, сейчас скажу, где мы. — Молодой штурман и в самом деле как-то странно покрутил перед собой карту маршрута.

"Да, Курбан не шутит".

Взглянув на часы, Георгий прикинул: "Летим два часа двадцать минут…" Внимательно посмотрел вперед-вниз, не увидел никаких характерных ориентиров. Поля, перелески. В стороне дымок костра, ветра почти нет. Высота полета пятьсот метров. Спросил:

— Вы не меняли курса в полете?

— Нет. Курс постоянный.

Стрелка указателя скорости колебалась возле индекса «300». С учетом небольших поправок получалось, что самолет мог пролететь 660–680 километров. Молчанов сказал:

— Вот здесь, примерно… Минут восемь — двенадцать пройдете, и будет речка, вот эта… А там и пересечение железной дороги. Когда определитесь, сами доложите командиру.

Молчанов вернул карту, понимая, что тот и сам бы сообразил, не обрушься на него Курбан, когда новичок и без того был взволнован: шутка сказать, вести эскадрилью тяжелых кораблей на такое задание!..

— Ладно, успокойтесь и идите так же, как и шли, прямо, — тепло улыбнулся Георгий. — А я там посижу у бортачей. Когда понадоблюсь, зовите, не стесняйтесь.

Прошло еще часа два. Погода осталась такой же ясной, как была, день клонился к вечеру, болтанка стала поменьше. Полет подходил к концу, и Георгий снова прошел в штурманскую кабину. Местность теперь была ему хорошо знакома: в этих местах он много летал в финскую.

Вскоре они увидели Красный бор, показалась Октябрьская железная дорога. Ее пересекли под острым углом, — она отошла немного севернее к Ленинграду. Еще через несколько минут Молчанов сказал:

— Ну вот и Пушкин. Доложите командиру, аэродром левее.

И снова Георгий ушел к механикам, присел там у небольшого иллюминатора и, когда крыло уставилось в клубящуюся зелень парков, он приплюснул к стеклу нос: "Лицей… Грот и Эрмитаж. Чесменская колонна. Неповторимые дворцы. Растрелли. Камерон".

Командирам кораблей указали, куда рулить, самолеты расставили подальше один от другого по краю летного поля. Здесь сразу почувствовалось, что линия фронта недалеко. В воздух то и дело уходили попарно истребители на перехват разведчиков противника. А когда почти над аэродромом на высоте трех-четырех тысяч метров завязался воздушный бой и вражеский самолет загорелся, стал падать, тут уж по-настоящему запахло порохом.

Немецкий летчик спасся на парашюте. За ужином о нем шли разные толки. Говорили, что на допросе он вел себя нагло, вызывающе и, в частности, сказал: "Не знаю, победим мы или нет, но воевать русских научим!"

На другой день, 10 августа, в Пушкин прилетела 1-я эскадрилья ТБ-седъмых 412-го полка. Ее привел опытный полярный летчик Эндель Пусэп. С ним на борту был командир дивизии Михаил Водопьянов.

Вскоре сюда же на аэродром прилетел со своим полевым штабом командующий ВВС генерал Павел Федорович Жигарев. Тут и последовали приказания: "Самолеты заправить горючим по пробки. Немедленно приступить к подвеске пятисоткилограммовых фугасных авиабомб, по шести штук на корабль".

В 18 часов по сигналу экипажи кораблей собрались для получения задания.

Командующий ВВС Жигарев извлек из кармана кителя свернутый вчетверо лист бумаги и, ко всеобщему удивлению, сказал:

— Я зачитаю обращение к вам Верховного главнокомандующего, написанное им от руки перед моим отлетом сюда.

"Летчики, штурманы, бомбардиры, механики и стрелки!

Фашистская клика в своей прессе и по радио обманывает мирное население Германии, говоря, что Военно-Воздушные Силы Советского Союза уничтожены, что ни один советский самолет не появится над Германией.

Боевые орлы! Вы должны показать, что советская авиация есть и способна бомбить любую точку, любой объект фашистской Германии. Обрушьте свой смертоносный груз на логово фашизма — на Берлин, на его военные объекты. Народ, вся страна ждет от вас сокрушительного удара возмездия!.."

Георгий четко представил себе задачу. Он и раньше был уверен, что точкой прицеливания будет Берлин. И все же… Слушая срывающийся от волнения голос командующего Военно-Воздушных Сил, видя, как Жигарев вытер пот со лба, поправил фуражку, Молчанов почувствовал, что и у него к горлу подступает комок…

— Вылет по готовности, начиная с двадцати часов. Очередность: 1-я эскадрилья — Пусэп, на борту командир 81-й дивизии Герой Советского Союза Водопьянов. Затем 2-я эскадрилья — Курбан. Вылет со стоянок без выруливания на старт. Интервал одна минута. Есть вопросы?

— Ясно! — ответили летчики. Вдруг голос Курбана:

— У меня вопрос. Все смотрели на него.

— Что у вас?

— У меня нет штурмана корабля.

— Вот те раз… Кто штурман полка?

Молчанов, выступив вперед, доложил, что штурман есть, но Курбан ему не доверяет: молодой штурман допустил временную потерю ориентировки. Жигарев нахмурился.

— Разберитесь, назначьте другого.

— Другого нет. Лететь могу я, — предложил Молчанов, — если разрешит командир полка Лебедев.

Лебедев:

— У меня возражений нет. Командующий к Курбану:

— Вы удовлетворены?

— Так точно.

— Тогда по самолетам.

Время старта первой эскадрильи подошло. Почему тишина? Почему на кораблях не запущены двигатели? Неужели вылет отменяется?

К стоянке ведущего корабля эскадрильи Курбана мчится автомобиль. Из него выскакивает штабной офицер от командующего. Задирает голову вверх, кричит Курбану:

— Вы готовы к вылету?

— Так точно! — Командующий приказал немедленно вылететь вашей эскадрилье. Вылет первой задерживается. Повторяю: вылет со стоянок, интервал одна минута.

Команда на запуск.

Из своей хорошо остекленной кабины Георгий видел, как дружно, один за другим, закрутились пропеллеры сперва на их корабле и тут же на соседних кораблях их эскадрильи — слева, справа. В шлемофоне услышал голос Курбана:

— Жорка, ну как тебе нравится изменение очередности взлета?.. Дадут нам, первым, зенитки жару…

— Не дрейфь, Саша! — усмехнулся Молчанов. — Первым всегда лучше!

Курбан прибавил всем четырем дизелям газ, продолжая выдерживать машину на тормозах. Крикнул всем по СПУ:[1]

— Экипаж, внимание! Взлетаем!

Георгий отметил в бортжурнале время: 20.20 — и тут же почувствовал, как ревущий корабль тронулся, закачался, вабирая скорость. Еще тридцать — тридцать пять секунд, и колеса повисли в воздухе.

Как было условлено, с минутным интервалом взлетели и другие корабли их эскадрильи. Не делая круга, взяли направление на Лужскую губу — исходный пункт маршрута. Все на борту в лучшем виде. Георгий взглянул на крылья: на дизелях не видно следов выброса масла, «палки» крутятся исправно, мягко, не слишком шумно. Он поймал себя на мысли, что по привычке металлические винты корабля называет «палками», как в прошлом называли пропеллеры в авиации, когда выклеивались они из прочных пород дерева.

Корабль над морем, на траверзе Таллина. Солнце спряталось в вечерней дымке, затянувшей бескрайние воды Балтики. Курбан приказал всем неотрывно следить за воздухом. Будто почуяв что-то, отдал приказ по СПУ:

— Управление огнем, ведение боя с воздушным противником возлагаю на штурмана корабля Молчанова!

Внизу все гуще сумерки, а над кораблем, где-то там, выше, такая яркая, веселая синь неба! Все на борту примолкли, в ушах только шуршание дизелей да резонирование каких-то дребезжащих предметов в штурманской кабине.

Светлая безлунная ночь. Видны очертания берегов Балтики, острова. Земля как бы уснула. Лишь где-то в стороне иногда вспыхивают зарницы артиллерийского огня. Чуть выдают себя поблескивающие лучи прикрытых сверху автомобильных фар — двигаются мотоколонны. Высота заданная — 6500. Впереди море и море. Полное впечатление неподвижности: так спокоен воздух. Летчикам Александру Курбану и Арсену Чурилину и управлять самолетом будто бы не нужно. Сказали умному кораблю: "На Берлин топай!", он и делает свое дело.

Курс 223°, скорость 380. Стрелки на приборах почти неподвижны, лишь чуть заметно их трепетанье; значит, живы. Но одна бежит по кругу — не знает устали… И бежит-то как!.. Нервными шажками, как-то быстрей обычного, — а может, только так кажется?.. Ее не слышишь, а словно бы со звоном бежит, и звон этот отдается в висках собственным пульсом. Георгий посматривает на эту стрелку часто и наконец, дождавшись, помечает время:

"22.30. Слева — Лиепая. Справа — Готланд. Курс 223°, Все в порядке".

То же молчание в шлемофонах: ни кашля, ни дыхания. Лишь шумно дышат дизели. Штурман периодически дотрагивается то до одного, то до другого щитка, прибора… Нет, не он. "Вот, подлый, надоел своим зудом нещадно!"

Как ни торопится секундная стрелка, а путь ее долог. За час надобно сделать 3600 шажков!

Георгий снова берется за карандаш, пишет в бортжурнале:

23.30. Впереди вижу остров Рюген: первая контрольная точка на побережье Германии. Сейчас повернем строго на юг. Все в порядке".

Еще несколько минут безмолвия на борту, и Молчанов произносит:

— Командир, разворот влево, курс 180°. Под нами Рюген.

— Ясненько, курс 180°. Сейчас сделаем, — спокойно твечает Курбан. И оба они, и Курбан и Молчанов, с некоторым удивлением воспринимают свои голоса. Георгий знает, что и другие девять душ сразу же встрепенулись: нервы напряжены до крайности.

Все так же шлепает перед глазами секундная стрелка, фосфоресцируя, как и другие: неугомонная, выглядит бойким светлячком.

— Впереди, левее по курсу — Штеттин: запасная цель, — басит Георгий. — Пушкари, стрелки, не заснули?!

— Никак нет! — перебивают друг друга голоса, грохочут в шлемофоне.

— Смотреть в оба!

Все населенные пункты и города Германии затемнены. Но с высоты шести с половиной тысяч метров в эту звездную безоблачную ночь все они видны, воспринимаются мирно спящими, спящими так спокойно, будто на свете и нет войны. Еще лучше просматриваются озера, реки. Корабль идет точно на юг. Ему нужно выйти к слиянию рек Варты и Одера. Отсюда — поворот вправо на девяносто градусов на запад: выход на боевой курс.

Теперь томительно идут минуты, секундный светлячок словно бы поутомился, бежит не так проворно. В голове настырный мотив: "Даешь Варшаву, дай Берлин…"

"0.08. Сл. Варты — Одера. Выход на БК.[2] Курс — 270°. Все в порядке", — помечает Георгий и произносит по СПУ, не узнав своего голоса:

— Командир, выход на БК вправо, курс 270°.

— Понял! — подхватывает Курбан. — Выход на боевой курс вправо, 270°! Разворачиваюсь…

Теперь до цели семь минут. Молчанов снова уточняет истинную скорость, снос. Германия словно вымерла… Или притаилась?

Никто не беспокоит. Ни огонька, ни зарева внизу. Мрак ночи, неподвижность. А над головой мирнады ярчайших звезд. Георгий нажимает кнопку СПУ:

— Саша, видишь, впереди логово?..

— Вижу, Жора! Все в твоих руках теперь. Действуй, — отвечает штурману летчик. И уже ко всему экипажу: — Товарищи, внимание! Мы у цели: впереди фашистская столица! Открыть бомболюки!

Створки люков заскрежетали, стала чувствоваться пульсация завихренного воздушного потока позади внизу. Георгий напряженно склонился, прильнул глазом к трубе прицела, ощутил биение пульса в висках. Пульс отбивает время, больше ничего не слышно. Медленно наплывает серая громада притаившегося города. "Где же ты, рейхсканцелярия, где Гитлер? Вот бы…"

— Так держать, замереть! Сейчас бросаю… — произносит вслух штурман. Все на борту, стиснув зубы, ждут мгновения, когда отделится первая пятисотка. И как бы отвечая людям, корабль вдруг вздрагивает всем своим могучим телом. "Первая пошла… Вторая, третья, четвертая, пятая…"

"Неужели просчитался? — Быстрый взгляд на индикатор: — Пять сброшено, одна, шестая, зависла. — Георгий рвет рычаг бомбосбрасывателя… Снова и снова… — Зависла, сволочь!"

— Одна бомба зависла, — докладывает бортинженер.

— Знаю! — досадливо кричит Георгий. — Надо бы что-то сделать!

Корабль в развороте, уже видны разрывы бомб внизу: пять ярких всполохов… Пять.

Молчанов снова производит отработку бомбосбрасывателя.

— Ни черта не получается, — докладывает Курбану, — зависла, окаянная!

— Полтонны взрывчатки надо бы здесь оставить, — бормочет Курбан. — Жора, борттехник полез туда к ней; может, зубилом ей пособит?

С минуту на борту все молчат. Слышится лишь шуршание дизелей. Потом голос техника в наушниках:

— Командир, замок перекошен, открыть не могу.

— А, ч-черт!..

— У, проклятье! — вторит Курбану Молчанов. — Закрываю бомболюки.

Самолет закончил разворот, вышел на обратный курс. Георгий взглянул вниз через плечо. Как раз в этот момент увидел каскад из шести рвущихся бомб с последующего корабля…

И тут Берлин проснулся!.. Несметным множеством вспыхнули прожектора, заерзали лучи по черни неба. И, вторя им, будто горстями брошенные вверх, пучки разрывов заградительного огня. Но много ниже, тысячи на две метров. Там, на земле, видно, не предполагали, что краснозвездные корабли могут лететь так высоко.

— Пушкарям, стрелкам! За воздухом следить в оба!

— Следим!.. Следим!

В напряженных голосах заметны и восторженные нотки. Берлин мало-помалу остается за хвостом. В юго-западной части, там, где склады, видны пожары. Вокруг — будто раскаленная добела сетка беснующихся прожекторов. В ней гроздьями, вздыбливаясь и клубясь, вскипают снарядные разрывы. И всю эту катавасию словно кто поливает снизу из лейки прохладой сине-зеленых трасс…

"Варево самой преисподней!" — думает Георгий, и спину его перетряхивает нервический холодок.

Но как ни медлительны эти напряженнейшие минуты, буйство фашистской противовоздушной обороны все дальше и дальше отодвигается назад. А воздух чист, ни облачка вокруг, и пока не подошли к Рюгену, все еще видели за собой зарницы растревоженного не на шутку Берлина. Курбан сказал радисту:

— Передай Москве: "Отбомбились по основной цели. Видим взрывы бомб, пожары военных складов в Берлине. Идем обратно".

И сразу на борту чуть ли не все заговорили, голоса в СПУ перепутались. Каждому хотелось что-то сказать, поделиться только что пережитым… Даже раскричались, перебивая друг друга. В конце концов Курбан резко одернул:

— Прекратить болтовню! До дома еще далеко!..

И будто сглазил. Корабль разворачивался над островом Рюген, выходя на основной свой курс домой, и тут трах-бах! Резко встряхнуло весь корабль. Не сразу даже поняли, в чем дело. Ага! Что-то с четвертым двигателем. Винт остановился. Несколько секунд тишины, и голос инженера:

— Командир, четвертый дизель заклинило напрочь, не проворачивается.

Арсен Чурилин громко выругался. Курбан, еле сдерживаясь, попытался подбодрить экипаж:

— Ничего, братва, не паниковать… Дойдем на трех: теперь кораблю куда как легче!

— Кривая девка — славная! — съязвил Чурилин. Георгий вспомнил: "А шестая-то бомба на борту! Черт те что!"

Под ними распластанное Балтийское море. Корабль двигается с чуть заметным креном в сторону исправно работающих дизелей. Георгий взглянул на приборы: скорость уменьшилась на пятьдесят пять километров. Имея несимметричную тягу двигателей левого и правого крыла, корабль упрямо стремился к развороту вправо. Удерживать его на курсе можно было лишь "перекосом рулей", создавая скольжение влево. В единоборстве двух асимметрий и продолжался полет. Но получалось так: ослабит чуть летчик усилия на штурвал, на педали, и самолет уже ушел с курса градусов на пять, на восемь. Георгий предупредил Курбана, чтоб выдерживал курс поточней. Однако проходило время, внимание и руки летчиков уставали, и самолет опять уползал с курса. Курбан с Чурилиным то и дело сменяли друг друга, управляя поочередно, — управлять «косым» самолетом было нелегко.

Вот когда Саша Курбан узнал Жоркин жесткий характер. Штурман не давал летчикам ни малейшей поблажки, зная, что они смогут выйти на Лужскую губу, идя над водами Балтики, лишь точно выдерживая компасный курс, как бы это трудно ни было.

В борьбе летчиков с перекошенным самолетом, штурмана — со взмыленными летчиками прошел не один час полета. Впереди забрезжил рассвет, в нем все отчетливей проявлялась черная гряда облаков. Снижаясь постепенно, на высоте 1200 метров подошли к верхнему покрову облаков. Штурман делал все, чтоб выйти прямехонько к себе на базу. Пеленгированием по двум радиостанциям Георгий уточнил местонахождение корабля: оставалось двадцать минут полета. За это время надо было пробить облака, под ними пройти южнее Ленинграда и сесть в Пушкине.

Радиополукомпас показывал, что они идут прямо на контрольный пункт маршрута — Лужскую губу. Все ярче просматривается горизонт. Облака под крыльями — бескрайнее снежное поле. Где-то там, впереди, пока под облаками, угадывается восходящее солнце. Курс прямо на восток, на веер солнечных лучей. Вот-вот покажется краюшка солнца.

Вдруг стрелка радиополукомпаса качнулась резко, показав пролет радиостанции. Лужская губа под ними. Георгий сказал летчикам, чтоб шли под облака. И корабль разом весь окунулся в облачный сумрак. Стало болтать, облака оказались плотными, сырыми. Чем ниже опускались — тем темнее. «Гуляет» курс, но штурман теперь примолк: пилотировать корабль, летящий на трех двигателях при неподвижном четвертом пропеллере в "слепом полете" еще труднее. На борту все с нетерпением ждут выхода корабля из облаков. Штурман ни на мгновение не упускает из глаз быстро склоняющуюся влево стрелку высотометра. Говорит четко, чтоб слышал Курбан:

— Пятьсот… Четыреста… Триста… Двести… Высота сто пятьдесят метров. Показались гребешки волн внизу. Море. Серая, неприветливая вода. Георгий выдохнул воздух. Самолет в правом развороте, впереди виден берег. Вдруг отблеск сбоку. Ого! Трасса огня! С берега, с моря?.. Палят явно по самолету.

— Черт возьми! — прошипел Курбан. и, не мешкая, стал входить снова в облака.

До отчаяния было мерзко. Вывалиться на неисправном самолете из облаков у самой воды, чтобы тут же угодить под артиллерийский обстрел!

"Неужели немцы с подводной лодки? Или свои не узнали?" — Георгий стиснул зубы.

Опять на борту все затаились. Сразу прорвался в уши напряженный и низкий гул дизелей. Георгий выждал, когда набрали с грехом пополам пятьсот метров, и сказал Курбану:

— Командир, пройди так минут пять — семь и снова выходи под облака. К этому времени они будут от нас далеко.

Утро входило в свои права. Все такие же непроглядные облака стали светлее. По остеклению фонаря муаром расползалась расплющенная сырость. Минутная стрелка подошла к намеченной цифре, и Георгий нажал кнопку СПУ:

— Можно снижаться, командир. Пошли под облака.

— Понял. Начинаю снижение… Жора, смотри в оба! Докладывай высоту!

— Есть!

— Четыреста… Триста… Двести… Сто пятьдесят… Вижу землю. Под нами…

Он не успел произнести слово «лес». Мгновенно оценил: "Остаться в носу — быть раздавленным!" — и метнулся со своего места в центр фюзеляжа. Корабль стремительно снижался к макушкам деревьев, и опытный штурман сразу понял, что не успеет выровнять самолет. В силу чего корабль так «сыпанулся» вниз в последний момент, Молчанов знать не мог. Только Курбан и старший борттехник успели понять, что отказали один за другим еще два дизеля, не выдержав длительной напряженной работы.

Юркнув в центроплан, Георгий успел лишь вспомнить о бомбе, что зависла у них там, в чреве фюзеляжа: "Конец всем!"

Рубка корабельных сосен крыльями продолжалась, должно быть, секунд пятнадцать. Потом настала тишина. Ти-шипа — как сумасшествие. Что-то из небытия.

"Здесь я или в газообразном состоянии?" — подумал Георгий.

Но вот взглянул наверх, увидел Курбана: склонился на штурвал, недвижим. Глаза закрыты. Георгий потянулся к нему, тронул за ногу. Курбан открыл глаза:

— Мы живы?

— Никого не слышно.

— Скомандуй, Жора, кто цел, пусть выходят.

— Э-гей!.. Отзовись, кто жив! Все из самолета! Первыми будто вылупились из-под крыла мотогондольные стрелки. Черные как трубочисты. Жуть, белки глаз да зубы. До чего ж прикоптили их за восемь с половиной часов дизели!

Через минуту выяснилось: все целы. Лишь одному придавило ногу. А так чепуха: ссадины, синяки.

Столпились поодаль, руки у всех дрожат, никак не прикуришь. Кое-кто уже успел затянуться. Смотрят с явным интересом друг на друга. Как с того света.

— А-а? Бомба-то, бомба!.. Пятисотка! Ну повезло!.. Не взорвалась!..

Под крыльями поваленные сосны. Нос фюзеляжа смят. На крыльях сверху, как маскировка: хаос веток, макушки сосен. За хвостом просека, бурелом…

— Ну чудеса! Живые все!.. Курбан сказал своему штурману:

— Надо точно определить местонахождение и сообщить командующему в Пушкин о выполнении задания и наши координаты. Бери с собой стрелка и отправляйся в ближайший населенный пункт, где попадется телефон. Действуй.

Молчанов со стрелком вышли на лесную тропу, она вывела их на проселок. И тут им повстречался крестьянин. Однако, завидев их, бросился наутек. Они за ним: кричат, что свои, что советские летчики, а тот бежит не оглядываясь.

— Откуда я знаю, что вы свои?.. Теперь и немцы маскируются под советских военнопленных. Ишь какие рожи чумазые, небритые!..

— Выходит, не поверил нам?

— И сейчас не верю… Бог знает, кто вы?

— "Кто, кто"… Говорят тебе — свои, русские. — Молчанов усмехнулся: — Ладно, считай, что ты нас арестовал и веди к ближайшему населенному пункту, где есть телефон.

Было еще раннее утро, когда они пришли к бывшей школе. На первом этаже — винтовки в пирамидках, солдатские койки. Дежурный сказал, что пост связи наверху. По узкой лестнице Георгий поднялся на второй этаж, увидел столик с телефоном, молоденького солдата в обнимку с винтовкой.

— Я штурман, майор Молчанов, из экипажа потерпевшего здесь аварию бомбардировщика. Нужно срочно доложить командующему ВВС, прошу связать меня со штабом.

— А что передать? Дайте текст.

— Пиши: "Экипаж Курбана задание выполнил. В результате отказа двигателей при возвращении потерпел южнее КПС[3] аварию. Жду указаний. Экипаж невредим, Передал Молчанов".

Телефонист стал связываться со штабом. Как и предполагал Георгий, это оказалось делом непростым. Телефонист без конца вызывал какую-то «Ладогу», а ему все мешала «Заря». Георгий сказал своему стрелку, чтоб тот отправлялся назад, к Курбану, и доложил обо всем. Сам решил дождаться здесь ответа.

— Слушай, товарищ, будь другом, — обратился он к телефонисту, — скажи, где можно немного отдохнуть?

Телефонист показал ему на комнату, в которой был диван. Георгий рухнул на него и тут же провалился в небытие.

Проснулся он от легкого прикосновения. Открыл глаза: не чудится ли? Девушка в белом халате — в этот момент ему представилось, краше он и не видел — держала его за руку. Серые глаза расширены.

— Вы живы? — спросила.

— А как же! Очень даже жив.

Георгий ощутил необыкновенную радость от прикосновения этих теплых, милых рук. Вспомнив почему-то о плитке шоколада "Золотой ярлык", что осталась от бортпайка, вскочил с дивана, протянул плитку девушке, сам смутился.

— Да берите же! Я в благодарность, что разбудили. Ей-богу, проспал бы сутки! — И, сообразив что-то, спросил вдруг: — А почему вы решили, что я мертвый?

— Вы — Молчанов? — спросила она, зардевшись. — Я.

— Меня послали уточнить вашу телефонограмму: там в конце сказано: "Экипаж жив, погиб Молчанов".

Молчанов получил срочное предписание явиться в Москву. В депеше из штаба ВВС было сказано: "Немедленно отправить штурмана Молчанова любыми средствами".

Георгий помчался на аэродром, но заводской Ли-2 ушел чуть раньше. Пришлось звонить Лебедеву. У того в голосе появился металл:

— Ищи любой попутный самолет и исчезай немедленно! Звонили опять из штаба ВВС: запрашивают — в который раз! — вылетел ли Молчанов?

Георгий вышел из барака летной станции на воздух. Беспокойство все больше овладевало им. Он счел, что в таком состоянии лучше походить, и направился вдоль линейки новых, ночью выведенных из сборочного цеха пикирующих бомбардировщиков Пе-2.

"Хороши "пешки"!" — разглядывал их с восхищением Георгий.

Пе-2 выделялся удивительной гармоничностью форм: круглый, заостренный с носа и особенно к хвосту фюзеляж заканчивался разнесенным хвостовым оперением, с овальными «шайбами» килей по концам стабилизатора; по бокам отлично остекленной кабины летчиков, на задористом крыле моторы в снарядоподобных гондолах. Молчанов шагал неторопливо вдоль длинного ряда блестящих свежим лаком и источающих сильные запахи красок и масел «пешек». Во втором ряду за ними возвышались хребты ТБ-седьмых. Гудят моторы, деловито снуют люди у машин. Вздымая пыль, очередная «пешка» круто разворачивается, чтоб вырулить на старт. Трудовое утро летно-ис-пытательной станции авиазавода набирает силу.

Облака!.. Среди них он прожил часть жизни… Каких только не видел, какие не кромсал крыльями за годы летной работы… Самые красивые, конечно, кумулюсы-нимбусы- высоченные, в несколько километров башни. Снизу синие, будто густые, а чем ближе к солнцу, тем ослепительней в своей оранжевой белизне. В любых облаках непроглядно, мрачно, сыро, но во многих случаях сравнительно спокойно… А в нимбусах беспрестанно кипит работа, как в мельничных жерновах. Здесь потоки могут терзать самолет, как вихрь терзает клок газеты.

Молчанов прислушался… Вскочил: глядишь, оказия!

В самом деле, «Дуглас» заходил уже на посадку. Нужно было поспешать к месту, куда он должен был прирулить.

Георгий немало удивился, когда его догнал на «газике» полковник Лебедев. Посадив штурмана в машину, Викторин Иванович сказал, что прилетел их новый командир дивизии, подполковник Голованов.

— Но ты исчезай с глаз моих на любом самолете, лишь только появится возможность! — строго добавил командир полка.

В этот момент Голованов, высокий и подвижный, легко сбежал по гибкой лесенке. Лебедев представился сам и представил Голованову Молчанова.

Голованов очень просто и деловито поздоровался. Пожимая руку Молчанову, сказал:

— Так это вас в штабе ВВС обыскались?

— Да вот же, — не зная что сказать, заулыбался Молчанов. — Вы, товарищ подполковник, часом не знаете, зачем я им так срочно понадобился?

— Знаю, но сказать не могу, — отпарировал добродушно Голованов. — Вот что… Георгий Павлович, если не ошибаюсь?..

— Так точно.

— Вы все равно до вечера не улетите, а вечером я возьму вас с собой. За это время ничего там не случится, подождут. — И, уже повернувшись к Лебедеву: — Так, Викторин Иванович, познакомьте меня с вашим полком.

Через несколько минут 412-й полк построился у своих кораблей, и новый командир дивизии стал обходить строй.

Уже поздно вечером самолет Голованова приземлился на подмосковном аэродроме, где находился тогда штаб 81-й дивизии. Именно сюда, к начальнику штаба Марку Ивановичу Шевелеву, прежде всего и нужно было явиться Молчанову.

Едва завидев Георгия на пороге, начштаба сказал:

— Наконец-то! Отправляйтесь сразу же в ДКА,[4] разыщите там парикмахера: пусть приведет вашу шевелюру в порядок. После этого разденьте его — он примерно вашей комплекции, — в его костюме и обязательно при галстуке отправляйтесь там же к фотографу; по этой записке он вас сфотографирует. Здесь указаны размер и количество фотокарточек. Предупредите, что фотоснимки должны быть сухими к двадцати четырем часам.

— Зачем все это?

— Сам не знаю, — пожал плечами начштаба. — Завтра отправитесь к девяти в ВВС, там будет ясно.

Когда утром на другой день Молчанов появился в штабе Военно-Воздушных Сил, там уже собралась большая группа летного состава. Многие Георгию были знакомы по совместной службе в НИИ ВВС. Все были взволнованы какой-то предстоящей особо важной командировкой: о ней вполголоса велись толки, но никто ничего путного пока не знал. Ожидали приезда из Ставки Героя Советского Союза Громова. Ему была поручено возглавить собранную здесь группу.

Появление Громова сразу вдруг угадалось по наступившей в мгновение тишине. Георгий обернулся, увидел комбрига, неторопливо проходящего к столу.

— Товарищи! — проговорил он неожиданно тихо. Все затаили дыхание. — Несколько минут, назад я получил от Верховного главнокомандующего задание для нас. Все, что я сообщу, пусть будет строго между нами. По информации советского атташе, торгпредством в США закуплены пять четырехмоторных бомбардировщиков "летающая крепость". Нашей группе поручено перегнать эти бомбардировщики в Советский Союз. Скажу вам кратко о плане предстоящих действий. Итак, первое: в США нас доставят на гидросамолетах северным путем. Второе: после изучения американской техники и тренировочных полетов мы должны перелететь на «крепостях» в Англию. Третье: дозаправившись на одном из аэродромов Великобритании и подвесив бомбы, мы возьмем курс на восток, по пути сбросим бомбы на Берлин, не разворачиваясь, пойдем дальше и посадку произведем на одном из подмосковных аэродромов.

Здесь Громов сделал паузу, продолжая смотреть вдаль, словно бы поверх голов собравшихся. Георгию казалось, что Михаил Михайлович прислушивается к биению сердец, взволнованных дерзновенностью идеи…

Георгию вспомнились газеты, пестрящие портретами Громова еще в 1925 году… Крики мальчишек-газетчиков: "Грандиозный перелет советского летчика Громова Москва — Пекин — Токио завершен! Император Японии поздравил советского героя-летчика!.." А через два года: "Покупайте газету! Читайте!.. О новом, самом быстром перелете вокруг Европы в три дня летчика Громова на цельнометаллическом аэроплане «Пролетарий» конструкции Туполева!.." И еще через два года: "Трехмоторный пассажирский самолет "Крылья Советов" покоряет Европу! Его пилотирует прославленный летчик Громов!" И наконец самый большой триумф. 1937 год… К этому времени мальчишек-газетчиков на перекрестках улиц уже не стало. Вещают мощные репродукторы: "Советские летчики Громов, Юмашев и Данилин установили новый мировой рекорд дальности полета, пролетев на самолете АНТ-25 из Москвы в Сан-Джасинто (США, Калифорния) через Северный полюс! Весь мир рукоплещет советским героям!.." С полминуты Громов стоял неподвижно.

— Я разделяю вашу радость, — сказал он, — но это радость порученного дела. Само ведь дело, позвольте вам заметить, еще впереди… И чтобы выполнить его с честью, нужно со всей строгостью отнестись к себе. Как будем действовать в США — станет ясно на месте. А пока что нам предстоит на днях совершить перелет на двух летающих лодках, принадлежащих «Главсевморпути», вдоль побережья Ледовитого океана по маршруту Химки — Архангельск — Игарка — бухта Тикси — Анадырь — Ном — остров Кадьяк — Ситка — Сиэтл. Расстояние около 12 тысяч километров. Утвержденный состав экипажей я объявлю. На все вопросы получите ответы у своих командиров.

Михаил Михайлович развернул лист бумаги и стал чет ко оглашать фамилии.

Пять закупленных "летающих крепостей" — пять командиров корабля, пять вторых летчиков, пять штурманов, пять радистов, пять бортинженеров. И соответственно все другие специальности.

Штурман Молчанов оказался в экипаже полковника Кабанова.

Прежде чем продолжить основное повествование, я должен кое-что рассказать о гидроавиации.

Сейчас осталось не так уж много летчиков, хорошо знакомых с гидроавиацией. Сухопутные самолеты свели морскую авиацию — гидросамолетную — почти на нет. А в те тридцатые годы гидроавиация развивалась едва ли не равномерно с сухопутной, имея множество своих приверженцев.

В юности да и позже, работая уже летчиком-испытателем, я имел удовольствие полетать и на небольших летающих лодках, и на огромной. Это было впечатляюще. Особенно для человека сухопутного, неморяка.

Помнится, получая инструктаж, как нужно выводить амфибию Ша-2 на редан при взлете, как производить посадку на летающей лодке, я выслушал и гидроавиационные анекдоты. Меня предупредили, например, чтоб, приводняясь и пожимая руку механику, я не шагнул за борт по сухопутной своей привычке. Так будто бы бывало с рассеянными летчиками, впервые вылетевшими на гидроаэроплане.

Этого со мной не случилось. Но при первой моей посадке в коктебельской бухте я был изумлен «жесткостью» воды. Нет, лодка моя не ударилась о воду днищем. Ни в коем случае! Она была подведена к поверхности воды так плавно, что, казалось, должна была заскользить по легким волнам темно-синей от тени Карадага бухты, как по маслу.

Каково же было удивление, когда я почувствовал, что лодка загрохотала днищем по воде, как по камням. Правда, ощущение угрожающей жесткости воды так же быстро исчезло, как быстро погасла скорость лодки. Она погрузилась в воду. Как-то сразу осев на полкорпуса вниз, лодка заколыхалась на волне, плескавшейся совсем рядом с сиденьем.

А мой первый взлет с воды произвел на меня еще более сильное впечатление. При первой же попытке оторваться от воды я поспешил заглушить двигатель. Но через несколько секунд приятно удивился, что лодка все же на поверхности. Правда, одежда моя намокла, а на дне посудины плескалось некоторое количество воды.

Уяснив таким образом, что все было нормально и нужно только терпение, я набрал в легкие побольше воздуха, взял полностью ручку руля высоты на себя и снова пошел на взлет, видя перед собой зеленую стену воды, ждал и ждал, пока лодка заглиссирует. И в самом деле, стена воды перед глазами вдруг исчезла, никаких брызг, вокруг чистейший воздух, и лодка, дробно, жестко глиссируя, все еще стучала о слегка взволнованную поверхность.

Тут, казалось бы, все: мгновение — и в воздух!.. Нет. Вовсе не мгновение. Лодка никак не отрывается от воды, продолжая глиссировать. Бегут секунды, десятки секунд, и вот уже кажется, что лодка напрочь прилипла к воде. Легким движением руля высоты пробую осторожно раскачать «прилипшую» лодку… Движения ручкой приводят к внезапному прыжку — в сухопутной авиации он называется «козлом», в гидроавиации куда красивее и элегантнее — «барсом», — и повисаешь в воздухе на высоте четверти метра.

Дальше все проще и мало чем отличается от сухопутного взлета, если не считать, что лодка вовсе не торопится набрать эволютивную скорость, необходимую для безопасного подъема. Но тем и хорош морской «аэродром»: он безграничен. Так что минуту терпения, и вы окажетесь на высоте нескольких сотен метров над заливом.

Теперь последний взгляд себе под ноги, чтобы убедиться, что вода из лодки не вытекла и днище, следовательно, цело, даст вам успокоиться и, полетав еще, сколько вам будет угодно, подготовить себя к неизбежной посадке. И здесь, однако, стоит посматривать на воду, чтобы сесть, не дожидаясь, когда по волнам забегают белые барашки. Это, конечно, лишь мое первое юношеское впечатление от маленькой легкомоторной летающей лодки-амфибии Ша-2, подарившей острейшее восприятие гидроавиации.

Утром 28 августа 1941 года группа летчиков Громова, подкатив на автобусах к речному вокзалу Химки, увидела возле причала на противоположном берегу две большие летающие лодки. Несмотря на скверную погоду — дождь и облачность, нависшую над самыми деревьями, — там, на гидросамолетах, готовились к полету, двигатели были расчехлены.

На катерах подошли к лодкам. Георгий Молчанов оказался на борту гидросамолета полярного летчика Задкова и штурмана Падалки. Командиром другого гидросамолета был известный полярный летчик Черевичный.

Провожал их начальник «Главсевморпути» Иван Дмитриевич Папанин. Очень взволнованный, он сказал на прощание:

— Браточки, не ударьте лицом в грязь, не посрамите земли Русской!

Запустили моторы. Полный газ — и машина ринулась вперед. Потоки воды, брызги захлестнули лодку, стекла кабины. Треск, создаваемый ударами воды о металлическую обшивку, о днище лодки, оглушает, даже страшит. Но вот буханье мало-помалу стихает, и теперь лишь слышится правильный гул моторов. Лодка в воздухе. Георгий взглянул на часы: 12.20. Итак, курс на Архангельск. Впереди, в дымке моросящего дождя, между мокрой землей и космами нависших облаков повисла лодка Черевичного. Он лидирует, и перед нами первый этап маршрута: 1200 километров — шесть часов полета!..

От монотонного гула моторов клонило в сон. Когда Молчанов проснулся, увидел знакомые берега Северной Двины. «Архбумстрой», остров Ягодник. Теперь остров был в зелени, но так же безлюден, как и зимой. Притихли моторы — Задков снижался на посадку. Лодка Черевичного виднелась уже на причале.

На другой день, 29 августа, гидросамолетам предстояло пройти расстояние в два раза большее — до Игарки. Проснулись очень рано.

В течение нескольких часов впереди простиралась беспредельная голая тундра с массой мелких озер. Все это время Георгий смотрел вокруг и не нашел заметных признаков жилья. Вдали виднелось сумрачное море. Однообразный и унылый пейзаж.

Вскоре после Нарьян-Мара, небольшого поселка в десять — пятнадцать домов, вошли в облака и потеряли сразу из поля зрения впереди идущую лодку Черевичного. Облака сперва прижали к земле до высоты 20 метров, и Задков стал набирать высоту по приборам. Так и пришлось лететь вслепую несколько часов: тихоходны летающие лодки. Наконец, когда позади оставили еще 800 километров непроглядных для глаз облаков, в космах разрывов показались сразу земля и солнце.

К Игарке подошли на закате, отчего совсем черным представился прекрасный, как тушью выведенный Енисей.

С воздуха Игарка выглядела крупным поселком у берега залива. Но основную площадь здесь занимали склады лесных матерналов, уложенных рядами в штабеля. Их-то и приняли сперва за дома и улицы.

Очень порадовала проголодавшихся прекрасная столовая в порту. До гостиницы громыхали по бревенчатой мостовой на грузовике. Деревянные небольшие домики, аккуратно срубленные, напоминали белорусские поселки. Оказалось, что жителей в Игарке несколько тысяч человек.

А 30 августа на рассвете снова в путь. Люди к лодке уже стали привыкать, и она все больше нравилась теперь сухопутным авиаторам. Георгий, правда, заметил, что для штурмана в ней плохой обзор. Падалке приходилось метаться от окна к окну. Но опытный штурман легко справлялся со своим делом. Вообще, всем было заметно, что в экипаже Задкова люди сработались и понимают друг друга с полуслова. Бывалые, выносливые, спокойные. Настоящие трудяги арктического неба!

Путь на Нордвик, бухту Тикси. Тундра. Однообразная и все же поиестрей картина: множество небольших рек, ручьев. Холмистая местность с отдельными небольшими пиками. Множество гусей, уток, даже красавцев белых лебедей встречается в пути.

Но что делать в таком длительном полете, когда на тебе, авиаторе, лишь обязанности пассажира?

Андрей Юмашев коротает время с большим блокнотом в руках. Зарисовал пилота, штурмана за работой. Летчики по очереди помогают Задкову пилотировать лодку. У них время проходит не так томительно, как у штурманов. Но вот и радость! Все бросаются к окнам: лодка планирует, впереди бухта Тикси. Задков искусно подводит к воде машину. В воздухе пробыли 8 часов 20 минут и оставили позади еще 1600 километров.

Задкова, его экипаж и здесь встречают, как родных. Шутки, смех, обмен новостями, разговор об общих знакомых.

Завтра предстоит пройти 2200 километров — последний этап над землей советской. Велика ты наша матушка-Родина!.. На одном краю — битва, какой земля еще не знала, на другом не слышно разрывов снарядов.

Разница в Тикси с Москвой по времени — десять часов. 31 августа. Чуть рассвело. Вдали на рейде пароходы в огнях. В бухте тихо-тихо. Не слышно даже крика чаек, всплеска рыб. В прозрачном воздухе улавливается морозная прохлада, хоть и плюс пять. И уже когда выруливали на взлет, на горизонте появилась ярко-красная лента с переливами радуги. Но солнце вспыхнуло, когда поднялись ему навстречу за облака.

Почти весь путь до Анадыря прошли над облаками за 11 часов 40 минут.

Пока лодки рассекали грудью хмурые воды залива, Георгию казалось, будто уже совсем недалеко отсюда "край земли".

Но вот причалили и сразу попали в объятия к добрым, сердечным людям. Начались было расспросы, обмен впечатлениями, и тут кто-то крикнул:

— Хватит, товарищи! Люди устали, голодные. Скорей, скорей в столовую!

За ужином на каждом из столов было по миске кетовой икры — ешь хоть ложкой. На второе — внушительный кусок «бычка» — так называют здесь оленину. Мясо нашли вкусным, хоть и пришлось поработать зубами. Потом на столах появились кипящие самовары, и здесь народ московский не растерялся. Пять ведерных самоваров опустошили!

Спали в новом бревенчатом доме на оленьих шкурах. Великолепно! Заснули под крики мечущихся чаек и отдаленный шум волн.

А утром снова в путь, к берегам Аляски.

Перелет Анадырь — Ном совершался советскими летчиками впервые.

Над Беринговом проливом сперва была низкая облачность, и лодки, летя строем, совсем прижались к воде. Потом они угодили в морской туман и сразу потеряли друг Друга из виду. Задков тут же пошел вверх, и уже на высоте четырехсот метров оказался над туманом. Здесь сияло солнце, торжествовало чистое небо, а внизу — сырость и непроглядный мрак до самой воды. Вся надежда на моторы: если они вдруг откажут, сесть нельзя… Ну разве лишь чудом.

И так пять часов подряд, не видя моря. Берега Аляски крутые, гористые, поэтому бесконечно идти над облаками нельзя, надо выходить под них. К счастью, облака редеют, появляются разрывы, все чаще проглядывает море, погода лучше и лучше.

А вот и темно-голубые берега Аляски, открытой в XVIII веке нашими мореходами. Радиокомпас точно выводит лодку Задкова на город Ном. Тут же заметили в прозрачном воздухе лодку Черевичного. Все хорошо. Задков пристроился к ней. Стали кружить вместе, к ним подошли два американских самолета, в знак приветствия покачали крыльями. Американцы подходят к нашим летающим лодкам еще ближе, так близко, что великолепно видны улыбающиеся лица пилотов. На наших лодках все прилипли носами к окнам, радуются встрече в воздухе с самолетами союзной державы.

Ном расположен на берегу моря. Здесь нет ни заливов, ни причалов для гидросамолетов. Море, как на зло, взбудоражилось, бушует, волны с громадной силой бьют о скалистый берег. Невозможно садиться без риска повредить лодку. Американцы жестами показывают куда-то вдоль берега вперед: мол, туда идите.

В самом деле, повернули туда, и увидели озеро у берега моря. Благополучно произвели посадку. Озеро оказалось мелкое. Партиями по четыре-пять человек на резиновых лодках переправлялись на берег.

Вскоре появились автомобили: один, второй, третий… Из первого донесся голос: — Хау ду ю ду, мистерс!

Автомобили все подкатывали, появились люди, недурно говорящие по-русски. Публика настроена тепло, гостеприимно. Американцы с интересом разглядывают костюмы и лица русских, то и дело обмениваясь между собой первыми впечатлениями.

После недолгих переговоров хозяева предложили гостям отправиться в город. Георгий Молчанов попал в автомобиль неизвестной марки, хозяином которого оказался общительный и крайне любознательный фермер. Он останавливался перед каждым встречным, чтоб поделиться впечатлениями о прилете русских.

Наши летчики ему втолковывали, как могли, и словом, и жестом, чтоб он не задерживался, а он, выражая на лице величайшее умиление, кивал головой и что-то непрерывно тараторил, однако снова и снова останавливался, не проехав и мили. Наконец въехали в город. У одного магазинчика он притормозил и, не вылезая из авто, крикнул:

— Алло, Фру-Фру!

В дверях показались старички — тетушка и дядюшка, толстые и добродушные. К немалому удивлению пассажиров, они заговорили на чистом русском языке, пояснив, что еще в молодости покинули Москву, и вот с тех пор живут здесь, в Номе, на самом краю света.

— Не хотите ли, добрые молодцы, с устатку тяпнуть винца или виски? — лучезарно сияя, предложила тетушка Фру-Фру. Нужно было как-то выходить из положения, чтоб не обидеть стариков. Стали благодарить, извиняться, сказали, что времени нет, что ждут товарищи. Когда тронулись, старики заморгали, в руках у них появились белые платки. И пока машина не скрылась за поворотом, они все стояли у своей двери и прикладывали к глазам платки.

Ном — небольшой городок. Домики деревянные, ладные. Зелени в городе нет, а смотрится он приятно.

Расквартировали гостей в казармах военных летчиков. Здесь нашлась горячая вода, чтобы принять душ перед обедом.

И вот все сидят за длинным столом, накрытым белой клеенкой. Сперва отхлебнули из бокалов томатного соку. Затем им предложили винегрет из фруктов. Сразу же черный кофе, а за ним жареный бекон с картофельным пюре. Дальше блины с вареньем, пирог с фруктами и в заключение снова кофе. Георгий тут же подметил: съел — вмиг предложат новую порцию. Не хочешь — торопись кричать «ноу», иначе придется есть.

Пока с этим освоились, наелись так, что дышать стало трудно. А в общем, и гости и хозяева вышли из-за стола в отличном настроении.

Третьего сентября взяли курс на юго-восток. Погода благоприятствовала, шли в паре вдоль побережья Аляски, иногда пересекали полуострова. Сперва встречались небольшие горы, а в целом пейзаж долгое время оставался однообразно-хмурым. И только с приближением к острову Кадьяк ландшафт стал привлекательней. Вскоре увидели впереди красивую, закрытую со всех сторон бухту, куда и пошли на посадку.

Встретили их военно-морские летчики. Так же приветливо, как в Номе. Кадьяк — архипелаг в Тихом океане у Аляски. Коренное население — эскимосы и алеуты, около двух тысяч человек.

С несколькими товарищами Георгий Молчанов попал на ночлег к артиллеристам. После ужина гостей навестили человек двадцать офицеров. Появился и переводчик, солдат-поляк, кое-как говорящий по-русски.

Сперва все больше смеялись, не понимая друг друга: поляк запутался с переводом. Но вот речь зашла о войне с фашистской Германией — и глаза у всех преобразились, многое и без слов стало понятно. Американцы принялись ругать Гитлера. И тут кто-то из русских сказал, указав на Георгия, что он участвовал в налете на Берлин. Офицеры повскакали с мест, старший из них поднял бокал в честь советского боевого штурмана. Несколько смущенный, Георгий встал, и ему долго аплодировали.

Беседа затянулась так, что дежурному офицеру пришлось напомнить всем, что гостям завтра рано вставать.

Итак, пройдено еще 1700 километров пути.

Тысячекилометровый путь от Кадьяка к Ситке летели 4 сентября около шести часов. Само местечко — Ситка и порт — показалось с воздуха весьма живописным. Здесь берег океана испещрен множеством мелких островков, и все они в яркой растительности. Так радостно было смотреть после длительного перерыва на буйную зелень.

Несколько минут кружения над бухтой, окаймленной впечатляюще-зелеными горами, и вот уже по зеркалу воды, одна за другой, вздымая пенистые брызги, заскользили серебристые летающие лодки.

Ситка. От высокой горы падает тень на причал. Радуют глаз кудрявые деревья. Еще одна заправка бензином, осмотр моторов, обед из консервированных фруктов, салатов, кофе и бекона и отдых, чтобы завтра на рассвете снова уйти в воздух.

О прилете группы Громова в Сиэтл раззвонили американские газеты. И в порту у летающих лодок, и по дороге к гостинице, и у самой гостиницы «Олимпус-Сити» русских летчиков фотографировали и репортеры, и кому только не лень. Фоторепортеры здесь въедливы до невозможности.

Что же, по существу, можно было сказать корреспондентам?..

Сиэтл — последняя точка путешествия наших летчиков из Москвы в США на советских летающих лодках. От Ситки до Сиэтла — 1400 километров — 5 сентября пролетели за семь часов. А весь длиннейший путь — 11700 километров! — вдоль северных берегов СССР и Аляски был пройден за 64 летных часа.

Спросили:

— Зачем прилетели? Громов ответил с улыбкой:

— С дружественным визитом…

— Как будете двигаться по Америке?

— Полетим на ваших самолетах.

За ужином в отеле распрощались с экипажами замечательных полярных летчиков Черевичного и Задкова. На другой день им предстояло вылетать обратно.

А утром 6 сентября Михаил Михайлович Громов объявил, что летчики могут отдыхать, пока выясняется обстановка.

В городе не столько удивила интенсивность автомобильного движения, сколько отсутствие пешеходов. Можно было подумать, что американцы совершенно не ходят пешком…

За последние дни сколько-нибудь обстоятельной информации о положении на фронтах у них не было. И уж, конечно, никто из них не мог тогда знать о личном послании Сталина г-ну Черчиллю, отправленном 3 сентября 1941 года, то есть за два дня до их прилета сюда.

А в этом послании со всей прямотой говорилось, в частности, следующее:

"Дело в том, что относительная стабилизация на фронте, которой удалось добиться недели три назад, в последние недели потерпела крушение вследствие переброски на восточный фронт свежих 30–34 немецких пехотных дивизий и громадного количества танков и самолетов, а также вследствие большой активизации 20 финских дивизий и 20 румынских дивизий. Немцы считают опасность на Западе блефом и безнаказанно перебрасывают с Запада все свои силы на Восток, будучи убеждены, что никакого второго фронта на Западе нет и не будет. Немцы считают возможным бить своих противников поодиночке: сначала русских, потом англичан.

В итоге мы потеряли больше половины Украины и, кроме того, враг оказался у ворот Ленинграда.

Эти обстоятельства привели к тому, что мы потеряли Криворожский железорудный бассейн и ряд металлургических заводов на Украине, эвакуировали один алюминиевый завод на Днепре и другой алюминиевый завод в Тихвине, один моторный и два самолетных завода на Украине, два моторных и два самолетных завода в Ленинграде, причем эти заводы могут быть приведены в действие на новых местах не ранее как через семь-восемь месяцев.

Все это привело к ослаблению нашей обороноспособности и поставило Советский Союз перед смертельной угрозой".[5]

Каково же было разочарование наших прибывших в США летчиков, когда, появившись на аэродроме 7 сентября, они увидели закупленные аэропланы!.. Это были вовсе не те машины, о которых мечтали, о которых привыкли думать, с которыми связывали предстоящие боевые вылеты и о закупке которых были информированы в Москве.

Вместо обещанных четырехмоторных «крепостей» американцы, оказывается, продали нам пять двухмоторных бомбардировщиков "Норт-Америкен Б-25" среднего тоннажа и средней дальности; если эти бомбардировщики чего-то и стоили как боевые самолеты, то уж, конечно, океан на них не перелетишь!

Вот так штука! Обступили Громова: ]

— Не брать этих «каракатиц»! Москва ведь нас ждет на "летающих крепостях". Как будем смотреть товарищам в глаза?!

Громов и сам изумлен до крайности, с трудом сдерживал себя. Решил ехать немедленно в Вашингтон и хоть у самого президента США Рузвельта добиться «крепостей». Пока же, подумав, приказал:

— Поскольку куплены — принимать и изучать эти самые Б-25.

В первой половине сентября советские авиационники изучали неожиданную для себя технику. Штурману Молчанову Б-25 сперва не понравился, но, полетав на нем в составе нашего экипажа, он записал: "Аэронавигационная аппаратура на борту работает безукоризненно".

В качестве инструктора с ними летал американский летчик. Переговаривались в основном посредством мимики и пальцев. Но в воздухе специалистам договориться легче, чем на земле: авиационный язык интернационален.

Полет над американской землей продолжался один час пять минут. С воздуха видели строящуюся гидроэлектростанцию с большой плотиной — внешне почти законченное сооружение.

В воскресенье ездили к ней на экскурсию, а через день с утра снова летали на Б-25 по кругу над аэродромом, потом по маршруту в 500 километров. Георгий со всей тщательностью опробовал работу радиокомпаса и маяков. Полетом остался доволен. Конечно, машина не «крепость», но что делать?..

Громов, Юмашев и Байдуков пока в Вашингтоне, известий от них нет. Казалось бы, что от тебя зависит?.. Изучай добросовестно технику и жди, когда скажут! Нет, ждать тяжко. Каждый из прибывших понимает, что все эти многие часы неопределенности удлиняют пребывание здесь, когда каждый человек там, на Родине, сейчас нужен.

Из газет явствует, что положение на фронтах скверное, особенно у Ленинграда и на юге. Настроение — жуть! Видеть никого не хотелось и смотреть на этот самодовольный американский город было противно.

Вечером в гостинице объявили, что завтра отлет в другое место. Куда? Пока секрет.

И вот вся группа Громова на трех американских «дугласах» в полете, держит курс через континент с запада на восток. Ночь. В разрывах туч внизу показался большой город, весь в цветах электричества. Погода заметно улучшилась — циклон остался позади.

Мощный луч прожектора ложится плоско на посадочную полосу, в нем крадется на посадку самолет, прилетевший первым. Спустя несколько минут все три «Дугласа», подрулив, выстроились у ангаров.

Выходя, наши летчики пожимают руки американцам. Глубокая ночь. Итак, город Дайтон.

Утром 25 сентября Громов ознакомил советских летчиков с положением дел. "Летающих крепостей" не дают военные, несмотря на согласие главы правительства США — президента Франклина Д. Рузвельта.

Несколько дней продолжали изучать американскую технику. Занимались прицелом «сперри», давно знакомым нашим летчикам и штурманам. Создалось впечатление, что у американцев, при их отличной технике, хромает методика преподавания. Впрочем, в какой-то мере мог быть виноват и переводчик. В результате занятий могло показаться, что ученики знают о прицеле «сперри» больше, чем сам преподаватель.

Возвращаясь в гостиницу, Молчанов грыз себя нещадно: "Еще день скоротали… Проклятье! Дни бегут за днями: ни себе, ни государству!.. Месяц пролетел ни за понюх табаку… Хоть беги из Америки! Осточертела эта торговля…"

Оказавшись в номере, развернул газету на русском языке. На фронтах дела плохи, особенно под Ленинградом. Подумал с горечью: "Как-то там наш красавец — город Пушкин? Неужели все сокровища искусства в нем разрушат, гады?!"

В Москве выпал первый снег, а здесь плюс 22°.

Теснимый горестными мыслями, штурман долго не мог заснуть и в эту ночь.

А утром опять всех собрал Громов.

Первое сообщение: приказано брать «двадцатьпятые». Как выяснилось, предстоят закупки в большом количестве. Лететь домой на них, конечно, не придется: у машин не хватит духу.

Второе: поставлена задача изучить материальную часть и океанским пароходом вместе с несколькими самолетами Б-25 возвращаться домой. Предположительно — дней через десять. Наконец-то!

Гурьбой тронулись к самолету. У зданий и ангаров множество людей. Провожают взглядами. Георгию все чудятся насмешливые улыбки. Хочется провалиться сквозь землю, не ощущать себя участником этого грустного шествия. Что на лице каждого из них в эту минуту?.. Конечно, ярость. Ярость ко всем и самому себе. Пробыв больше месяца, возвращаться пароходом. Таковы дела!

"Еще не пришлось бы кормить собой акул. Ведь поплывем Атлантикой, где немало немецких подводных лодок".

Прощальный круг над Петерсон-Филдом.

Мелкохолмистая местность с небольшими лесами, уйма отдельных ферм, "одноэтажная Америка"… Путь все дальше по континенту на восток.

Постепенно холмы исчезают, начинается равнина. Погода превосходная. Сквозь дымку впереди выявляются причудливые скалы. Они все ближе, ближе. Да, это небоскребы! Впереди Нью-Йорк.

Против их отеля, через улицу, возвышалось четырнадцатиэтажное здание белошвейной фабрики. Из окон своего номера летчики могли видеть все циклы деятельности этого огромного предприятия, где работали только женщины. За стеклами этажей было видно, как они бегут сперва к своим рабочим местам, как шьют, гладят, расправляют, ловко укладывают в коробки готовую продукцию. Но наши летчики не догадывались, что и на них смотрят глаза с той стороны… Особенно по утрам, когда они делают на балконе физзарядку.

Как-то, выйдя на балкон и взглянув через улицу, Георгий Молчанов увидел прибившуюся к их балкону бумажную хлопушку на нитке. Он сперва не поверил глазам своим: так это было странно. Все же, проследив по нитке вверх, заметил, что из окна белошвейной фабрики ему улыбаются две молоденькие женщины.

Вместе с Петром они сумели поймать «почту». Каково же было их удивление, когда онр прочли по-русски короткую записку: "Интересуемся, как с Вами познакомиться?" Это показалось, во всяком случае, занятно. И Петр тут же изобразил на картонной коробке крупно цифру «5» и стрелку вниз. Друзья знали, что фабрика кончает работу в пять часов.

С настроением, знакомым каждому, кто хоть однажды отправлялся на свидание, друзья к назначенному времени спустились к вестибюлю здания напротив.

Они всматривались в лица молодых женщин, и те, взглянув, проходили мимо. Но вот наконец они заметили двух девушек: те стояли и улыбались.

— Это они, должно быть, — шепнул Георгий Петру. Тот кивнул и сделал первый шаг. Все четверо пошли навстречу друг другу, улыбаясь…

— Здравствуйте, товарищи! — услышали они приветствие на русском языке.

— Как вы узнали, что мы русские?.. — Не выдержал первым Георгий.

— А наша старшая мастерица Брет — она очень наблюдательна — сказала, что там, напротив, на балконе, несомненно русские: они целыми днями не выходят из номера, и лица у них серьезные, грустные. Ведь проклятый Гитлер рвется к Москве, и сердца этих людей, видно, обливаются кровью…

— Вы хорошо знаете русский? — осторожно поинтересовался Петя.

— Наши родители — поляки, прекрасно говорят по-русски… И мы с детства научились русскому языку. Сейчас, когда мы здесь так сочувствуем русским, в нашей семье особенно любят говорить по-русски.

Через минуту выяснилось, что Ева и Ванда живут на 221-й стрит и добираться туда нужно сперва на метро, потом на троллейбусе, что живут они большой семьей, что их родители, брат Ежи и муж Евы Конрад будут несказанно рады, если товарищи навестят их и расскажут, как воюет Советская Россия с Гитлером.

Друзья отправились на окраину огромного Нью-Йорка.

Действительно, мать и отец сестер оказались необыкновенно приветливыми. Столько стараний проявили, чтоб угостить летчиков по-домашнему и повкусней. Люди хотели выразить свою бесконечную симпатию героически борющейся Советской России.

Сколько на друзей посыпалось вопросов в связи с войной! И особенно когда приехали с работы Ежи и Конрад. Поначалу, услышав их шаги в передней, наши летчики несколько встревожились: "Черт их знает, как еще будут реагировать эти американцы на столь неожиданно появившихся в их доме мужчин?" Но двери раскрылись — и те же смеющиеся, радостные лица, глаза ясные, теплые, ни намека на самый легкий холодок подозрительности, тем паче — ревности!

— Верите ли вы в вашу победу?

— Несомненно.

— И мы, ваши друзья в Америке, в нее безгранично верим!

— Мы у себя на фабрике собираем средства в фонд помощи борющейся с Гитлером России. Уже закуплена большая партия пенициллина. Очень скоро она будет в ваших госпиталях.

— Пенициллин — это важно, продовольствие — тоже важно, но нам нужны и самолеты…

— О'кей! О'кей! — закричали все хором — мужчины и женщины — так, будто только от них все и зависело, и они готовы сделать самое невероятное, чтобы самолеты появились у русских летчиков в необходимом количестве: — Очень скоро мы будем отправлять вам самолеты по ленд-лизу. Об этом уже говорил президент Рузвельт!

После ужина хозяева пригласили наших друзей посетить с ними "Русский клуб", где можно потанцевать. Отказаться сочли неудобным.

В клубе на первом этаже — буфет, холлы для бесед, столы для игр. Здесь собираются люди постарше.

Вся компания поднялась на второй этаж, в зал для танцев. Тут тоже буфет — пиво, сосиски, легкие закуски.

Женщины курят, не против слегка выпить, но не едят будто бы вовсе — до невозможности худые. В зале много девушек. Наши летчики танцевали. И сразу выяснилось: несмотря на то, что клуб называется русским, здесь мало кто говорит по-русски.

Вечер прошел весело. Спутницы и спутники наших друзей предложили подвезти их к отелю. Проезжая по Бродвею, Георгий попросил сидящую рядом с ним Ванду перевести смысл красочной рекламы.

— О!.. "50 красивейших женщин Нью-Йорка приглашают Вас потанцевать!" — весело перевела она.

— И в самом деле они так хороши собой?

— Одна лучше другой, и в каждой есть что-то свое. Вы заинтересовались? — спросила она, взглянув на него смеющимися глазами.

— Как вам сказать?.. Я подумал: "Каково танцевать с самой неотразимой красавицей, для которой ты как бы только пляшущий робот или медведь? Ведь они поди это делают за хорошие деньги?..

— Протанцевав с ней танец, вы должны преподнести ей розу. И только, — продолжая улыбаться, пояснила Ванда.

— Вот как? Все кавалеры приходят туда с букетами?

— С букетом приходить туда нельзя. Розы продаются там же, в дансинге: пять долларов цветок! Тот, что в цветочном магазине, стоит пятнадцать центов.

— Понятно. Сама красавица с кавалера денег за танец не берет?

— Ни в коем случае. Она только танцует и нюхает цветы.

— Ясно… Ну вот мы и приехали. Спасибо за доставленное удовольствие и передайте самый теплый привет вашим матушке и отцу. Прощайте…

— Счастливого пути! — американки высунулись в открытые окна машины. — До свидания, милые русские мужчины. Полной победы вам и счастья!

Еще с парома увидели в бухте красный советский флаг. Он развевался на товарном пароходе «Декабрист». Четверть часа — и они на борту. Корабль — ветеран: участник войны с японцами в 1904 году.

Лишь часть группы Громова — 20 человек — поплывет на «Декабристе». Столько же отбудут другим пароходом. Сам Громов, с ним Юмашев, Байдуков и еще несколько товарищей хотят добираться воздушным путем, на попутном самолете.

И вот прибывшие на «Декабрист» уже в кубрике. Койки в два этажа.

— Братцы-ленинградцы! — крикнул электрик, взбивая подушку (он сам родился в Ленинграде). — Ну теперь-то мы завершим свой путь вокруг «шарика»!

Другой парень, возясь с чемоданом, осадил с усмешкой:

— Если не будем торпедированы!

Остальные промолчали. Но тут техник, что сидел на корточках у своих вещей, вдруг с диким криком швырнул в угол ботинок:

— Здесь крысы!

Все свесившие с коек ноги мгновенно их подобрали. Георгий рассмеялся:

— Веселей будет плыть! Все же живые твари!..

В 6.00 отправились в кают-компанию обедать. Обстановка домашняя, кругом свои люди, родная речь. Корабль в 18 тысяч тонн водоизмещения, 70 человек команды и 20 пассажиров — чем не частица Родины?

На палубе два самолета Би-25 (из закупленных пяти), два танка; в трюмах авиационный бензин, боеприпасы.

Георгий обнаружил, что на «Декабристе» неплохая библиотека. Для начала взял Джека Лондона, "Морской волк". Улыбнулся по-мальчишески: "Вот кстати!"

Утром вышел на палубу, увидел: Нью-Йорк закрыт туманом. Корабль почему-то не у причала. Возле него трудятся четыре буксира. Вот оно что: при переходе к другому причалу на догрузку «Декабрист» сел на мель. Причина — большой отлив. "Стало быть, сегодня опять не уйдем".

Прошелся по палубе. Долго рассматривал танки. За завтраком сказал капитану, что в случае необходимости можно использовать оружие танков для отражения атак вражеских самолетов. Капитан, сугубо гражданский моряк, тут же назначил Молчанова артиллерийским начальником на «Декабристе».

Георгий решил продумать все до тонкости. Танки расставлены на корабле так, что из основных орудий палить, конечно, невозможно. Одна надежда на скорострельные малокалиберные пушки и пулеметы. Войдя в кубрик, Георгий крикнул:

— Ну кто, братва, в мою артиллерийскую команду? Молчанова обступили:

— Запиши!

— Добро. Сейчас составим приказ. Нужно пять человек. Ты, Петро, первый?..

6 ноября весь день догружались боеприпасами и пресной водой. На рейд вышли уже в темноте, но тут опустился туман, и не стало видно огней большого города.

Глава вторая

7 ноября 1941 года Георгий Молчанов проснулся от шума винтов на корме. "Легкое покачивание — значит, плывем".

Посветил спичкой на часы: 5.10. Кое-как оделся, вышел на палубу покурить. Нью-Йорка уже не было видно, море вокруг.

На востоке стала чуть заниматься заря. Океан все так же спокоен. Все спят, только не дремлет вахта.

День двадцать четвертой годовщины Великой Октябрьской революции решено было отметить подготовкой «Декабриста» к обороне.

Занявшись чисткой пушек и пулеметов, люди не заметили, как пролетело время. К вечеру море заштормило. Пароход стало основательно качать, но за работой на танке Георгий этой качки не замечал. Однако несколько человек из авиационников оказались подвержены морской болезни и, почувствовав себя плохо, вынуждены были лечь.

Ночью шли при полном затемнении, никаких огней. Сразу почувствовалась боевая обстановка.

А утром — кутерьма! До какой же степени нарушился за ночь порядок судов в караване!

Эсминцы из эскорта снуют озабоченно, стараясь расставить корабли по своим местам. Ветер ревет, океан вспенился, обрушивает на палубу огромные волны. Низкие облака нависли пеленой над мачтами кораблей. Похоже, близится циклон.

"Декабрист", пожалуй, самый крупный корабль в караване. Длина его 165 метров, 18 тысяч тонн водоизмещение, глубокая осадка. Шторм воспринимает сравнительно спокойно. Другое дело мелкие суда: глянешь — страшно становится, так швыряет их безжалостный океан! Погружаются в пучину почти до мачт.

И тут хлынул ливень… Кругом вода! Нахлобучивая капюшон, Георгий усмехнулся: "Вот уж поистине сверхмокрядь!"

В кают-компании за обедом нужно было превратиться в жонглера, чтобы справиться с миской супа.

Анна Ивановна, офицнантка и буфетчица, женщина тучная, носилась по кают-компании из угла в угол. На вопрос: "Как жизнь?" — отвечала: "Слава богу, что я толстая, а то совсем бы не устояла на ногах!"

К вечеру океан остервенел совершенно: девятибалльный шторм с проливным дождем. Ночь в Атлантике. Вот так ночка!.. Не то что предметов на пароходе, вытянутой вперед руки не видно.

Капитан выдерживает направление по компасу, скорость хода — по команде флагмана. Вахтенные — впередсмотрящие промокли, что называется, до мозга костей.

Было уже около полуночи, когда шторм разыгрался так сильно, что стало невозможно лежать на койке. Вещи в каюте как бы ожили: чемоданы, свертки, ботинки так лихо шаркали из стороны в сторону, что казалось, будто они обрели полную независимость, самостоятельность в жизни.

Кругом словно все взбунтовалось: возникли доселе небывалые скрипы, удары, непонятные стоны… О сне не могло быть и речи. Кренения парохода доходили до сорока градусов. Наверху, над каютой, что-то тяжело грохотало, будто падало прямо на голову. От шума, треска, писка и беспрерывных глубоких кренений голова шла кругом.

Вдруг сильнейший удар — и Георгий оказался висящим между потолком и полом на руках, вцепившихся мертвой хваткой в балку… "Вот и все!" — мелькнула мысль. И тут же: "Нет, не все…" Корабль выравнивался, на удивление. Георгий выждал чуть и снова попытался улечься, сообразив, что только инстинкт спас его от падения на пол. Не успел он занять горизонтальное положение, как новый сокрушительный удар вышиб его из койки… Взметнув руки к балке, как вратарь к мячу, Георгий опять повис в воздухе.

В эту кошмарную ночь на корабле никто не сомкнул глаз. В нескольких местах на пароходе снесло поручни, смыло с палубы какой-то ящик, недостаточно прочно принайтовленный.

Утром океан стал чуть стихать. Георгию удалось проскочить в кают-компанию. Он застал там несколько человек, пьющих чай. Все так же, как в каютах, разбросано. Битая посуда, сливочное масло на полу. Анна Ивановна, бедняга, хлопочет. Кое-как, балансируя, удалось выпить три чашки чая с лимоном. Вот что такое девятибалльный шторм!

Утром после завтрака снова приступили к отладке оружия. Наконец все подготовлено, все проверено, патроны набиты в ленты. Пушки и пулеметы стреляют отлично. Теперь Молчанов спокоен: отразить атаку врага есть чем.

Вечерело, и он, свободный от дел, долго стоял на палубе, вглядываясь в океан. Серый и необозримый, он казался взволнованно-грустным. Как-то нелепо, неизвестно зачем метались у парохода чайки.

Вечером прибыли в канадский порт Галифакс. Лежа на койке, Георгий слышал, как гремели якорные цепи. Итак, от Нью-Йорка прошли 600 миль. Все ближе к Родине.

15 ноября все еще стояли в Галифаксе. В кубрик вошел старпом:

— Вас просит к себе на мостик капитан.

Окинув взглядом бухту с трапа, Молчанов увидел, что другие пароходы зашевелились. Капитан сказал, чтобы "артиллерийский начальник" был готов пробовать установленную на корме канадскую пушку: в 10 часов на борт прибудет инструктор.

"Декабрист" стал мало-помалу двигаться, и с кормы прекрасно было видно, как за ним выстраиваются суда. Норвежские, английские, американские флаги развевались на мачтах. Океан на редкость спокоен, день исключительно благоприятный. Вскоре на катере прибыл инструктор. Короткий разговор, и приступили к делу. Устройство пушки образца 1904 года было, разумеется, проще простого. Но Молчанов со своей артиллерийской командой с готовностью восприняли инструктаж.

Раздалась команда:

— Огонь!

На миг оглушил выстрел. Далеко-далеко ответило эхо, и снова воцарилась тишина.

Пушку опробовали четырьмя выстрелами. «Артиллеристы» довольны: "Порядок!", "О'кей!".

Инструктор отбыл на другие суда, и еще долго там слышалась контрольная стрельба.

Головная часть каравана теперь заметно двигалась вперед. К вечеру караван шел со скоростью восьми мил т, в час. Георгий считал суда и насчитал их около пятидесяти. Суда шли колоннами, по пять-шесть кораблей в кильватере. Между каждой колонной около мили. За обедом капитан сообщил, что в караване шестьдесят пять судов, не считая военного конвоя.

Ночью опять шли без огней. Даже удивительно: в строю такая уйма судов, и никто никого всю ночь не видел! И без происшествий…

В ночь на 18 ноября опять разыгрался шторм. К утру караван принял малый ход, так как некоторые суда стали совсем неуправляемыми. На «Декабристе», однако, все хорошо. Машины работают безотказно. Но шторм есть шторм: люди лежат, мучимые морской болезнью.

Чтобы попасть в кают-компанию без риска быть смытым волной, нужно, глядя в иллюминатор, выждать момент, когда вода начнет стекать за борт, и тут очень шустро перебежать на мостик.

После обеда Георгий прилег. Но только задремал, услышал явно подводные взрывы. Помчался на капитанский мостик. Мысль работала поспешно: "Подлодка? Торпеда?

Мина?"

— В чем дело? — переводя дух, спросил у капитана. Тот не слыхал никаких взрывов. Позвонил в машинное отделение: там подтвердили — взрывы были. Позже выяснилось: один из конвойных эсминцев для острастки подлодок бросал глубинные бомбы.

26 ноября. Море, как никогда, спокойное, ход хороший. Днем кому-то из вахтенных почудился гул самолета. Подняли воздушную тревогу. Артиллеристы Георгия Молчанова быстро изготовились. У всех желание вступить в драку, но грозного врага так никто и не увидел. Позже выяснилось, что это капитан учинил ложную тревогу для проверки.

А вообще-то, старик капитан в разговоре с Молчановым заметил, что самолеты кораблям — как слону дробина. Георгий возразил с улыбкой:

— Не хотелось бы мне, капитан, в вашем обществе отведать этой "дроби"!..

Выяснилось, что шестьдесят судов отделились от каравана и взяли курс на Англию. А наши летчики поначалу надеялись, что весь караван предназначен для СССР! Увы, лишь пять судов — и все советские (четыре корабля присоединились в Галифаксе). Теперь эта пятерка под конвоем четырех военных кораблей шла курсом на Рейкьявик.

29 ноября в первом часу ночи все девять кораблей — транспорты и конвой — пошли с огнями: впереди уже был виден порт. Через час отдали якоря в Рейкьявике.

Прибывший под утро на «Декабрист» лоцман рассказал, что следующий караван, вошедший в бухту часом позже, был торпедирован у берегов Исландии немецкими подводными лодками. В два судна попали торпеды, но оба корабля благополучно прибуксированы в порт. Тот же лоцман сказал, будто бы всплывшую подлодку удалось потопить с поврежденного корабля удачным выстрелом из пушки.

Вечером слушали по английскому радио о положении на наших фронтах. На Южном фронте большой успех у Ростова: немцы с огромными для них потерями оттеснены к Таганрогу. На Центральном наши тоже имеют успех, атакуя врага с крупными для него потерями на Калининском направлении. На подступах к Мурманску английскими подлодками потоплено восемь немецких военных транспортов, шедших на мурманский фронт.

Рейкьявик, 30 ноября. Ночью радист в своей рубке старался поймать Москву. Рядом с каютой — Ленинская комната, где установлен громкоговоритель, поэтому все его поиски были слышны Георгию через открытую дверь каюты.

Ровно в два ночи (в 6 часов по московскому времени) он услышал на родном русском языке знакомый голос диктора! "Говорит Москва!" Георгий соскочил с койки как ужаленный, влетел в комнату. Передавали марши и боевые песни.

Собралось много народу. Прибежали даже несколько человек из душевой, боясь пропустить голос родной Москвы. Наконец услышали: "Говорит Москва! Передаем последние известия…"

Абсолютная тишина.

Передали о крупном успехе на юге. Немцы изгнаны из Ростова и в беспорядке, с большими потерями отступают к Таганрогу. Говорили и об успехах нашей авиации, уничтожившей за последние дни шестьдесят самолетов и несколько сотен танков. Успешные бои велись также в районе Клина…

И тут начались помехи. На той же волне стала работать, очевидно, немецкая станция, издавая звуки воющей пилы. Иногда можно было лишь различить отдельные слова, строить догадки по ним. Проскользнуло слово нота. Упоминалась Япония, к чему — непонятно. Дальше слушать из-за помех стало и вовсе невозможно, но люди, довольные, еще долго не расходились, шумно делясь мнениями.

Днем Георгий вызвался помочь коку — Карпу Ивановичу — лепить пельмени. Тот подумал, что Молчанов шутит. Когда же Георгий привел в камбуз еще и товарища — нужно было готовить на девяносто человек — Карп Иванович, пораженный, растрогался и бормотал что-то, прося их не беспокоиться, уверяя, что они сами как-нибудь одолеют.

Георгий, однако, уверил кока, что любит стряпать. Надев халаты, принялись за дело. Так они ловко, за разговорами и шутками, вчетвером управились к обеду, изготовив тысячу штук пельменей и порадовав в тот день по случаю успехов на фронтах любимым сибирским угощением всех до единого человека на корабле.

11 декабря уже под вечер шли ходко, море спокойное. Капитан рассматривал в бинокль океан. Вскоре стали различимы силуэты трех военных кораблей. Они шли на сближение. Капитан приказал объявить боевую тревогу. Все кинулись к своим штатным местам. С орудий и пулеметов сбросили чехлы. Но тут приближающиеся корабли просигналили огнями, что они свои и что пришли сменить два небольших конвойных судна. Тревоге дали отбой. Вскоре крейсер и два эсминца развернулись и заняли места с боков каравана. Идти стало веселей. Ободренные люди разошлись по своим кубрикам.

В 14.30 стало совсем темно.

Второй помощник капитана, войдя в кают-компанию, сообщил, что Германия и Италия объявили войну США. Все притихли за столом, не в состоянии сразу переварить эту новость.

— Ну а как на фронтах? — спросил все же кто-то.

Второй помощник довольно улыбнулся:

— Новости приятные. По всему Центральному фронту — успешное наступление. Наши войска теснят немцев от Москвы. Гитлеровцы несут большие потери. Отогнали их от Тулы. Освобождено около ста населенных пунктов,

И на другой день погода отличная. Безоблачно. Мелкая зыбь. Светлого времени всего 4 часа 30 минут.

Из Лондона по радио получены сообщения: наши войска взяли города Калинин, Клин, Сталиногорск, Тихвин и четыреста деревень. На всем фронте — успешное наступление наших войск. Настроение на корабле приподнятое. А Георгия мучает бессонница. Голова кругом от мыслей: "Когда же доплывем?!"

14 декабря. Все перепуталось: непонятно, когда же настоящая ночь?

В 6 утра слушали Москву — «Известия». Немцы с большими потерями отступают от Москвы. Взяты Шестаков, Ново-Петровское, Волово (юго-восточнее Тулы).

На корабле спят. Море на удивление тихое. Георгий бодрствует с книгой. Прочел Горбатова "Мое поколение".

19 декабря. Вошли в Баренцево море. Здесь основной караван судов откололся, направляясь к Архангельску. «Декабрист» в сопровождении части военного конвоя судов взял курс на Мурманск.

Холодно. Море начинает штормить. На корабле идут приготовления к завершению пути.

20 декабря. Этот день останется в памяти Георгия Молчанова на всю жизнь.

На рассвете, в двенадцатом часу, увидел родные берега Кольского полуострова. От волнения даже зазнобило, и он сперва заглянул в кубрик, но тут же понял, что сам не знает, зачем сюда явился. С этим чувством и повернул в кают-компанию обедать. Вот здесь-то он и услышал сигнал тревоги и пулеметную стрельбу.

Бросившись вверх по трапу, Георгий тут же оказался на палубе. Грохот моторов только что низко пронесшегося самолета, пулеметная трескотня в тот же миг потонули в серии взрывов бомб за бортом: три гигантских водяных снопа взметнулись один за другим к небу. "Перелет!" — отметил чисто профессионально штурман, кидаясь стремглав к корме, но, заметив издали, что у пушки уже действуют его люди, резко повернул к носу судна, туда, где стояли танки. Впереди и была сосредоточена основная оборона корабля: две легкие танковые пушки и два пулемета по бортам.

По палубе еще метались явно растерявшиеся от первой воздушной атаки люди из судовой команды. Сверху им кричал кто-то: "Полундра!.." — и от этого сумятица становилась еще больше.

— Что вы, дьяволы, одурели?! — закричал на бегу Молчанов. — По своим штатным местам, живо!

Вахтенный помощник сверху крикнул: — Слева по борту атакует второй самолет! Георгий вовремя подскочил к своим огневым точкам. «Юнкерс-88» — а это был именно он, Георгий его сразу узнал по силуэту, — снизившись и дымя двигателями на форсажном режиме, прямехонько устремился на корабль.

— Огонь, братва! Огонь по стервяку! — скомандовал Георгий, оглядываясь на капитанский мостик и не понимая, почему корабль, подставив борт врагу, не пытается изменить курс, хоть как-то маневрировать…

— У, проклятье!.. — вырвалось у Георгия. — Но и эти, и последующие его слова затерялись в грохоте начавшейся стрельбы. С тяжелым сердцем Молчанов видел, что стрельба их танковых установок по низко летящему самолету с качающегося корабля лишь чисто случайно могла дать нужный эффект. Помимо энтузназма и смелости, нужно было исключительное мастерство морских артиллеристов.

Летчик на «юнкерсе», как видно, не новичок, тоже понял, с кем имеет дело. Он мчался на корабль остервенело, нагло. С каждой секундой рос юнкерсовский напряженный лобовой силуэт. Вот открылся люк, из брюха высыпалось несколько бомб. С этого мгновения Георгию все стало видеться как в замедленном изображении на экране.

Бомбы падали сперва маленькой стайкой плашмя и одна за другой коснулись поверхности воды… Но, будто обжегшись, тут же взмыли и, рикошетируя, устремились снова вверх. Три из них взвились одна выше другой и выше борта корабля. Две же последние ухнули прямо в борт.

Б-ббям! — гулко отзвучил им старый борт парохода, тяжелым колоколом врываясь в пулеметный перезвон. «Юнкерс» почти в тот же миг прошел над дымящими трубами, успев дать очередь по капитанской рубке. Посыпались стекла… Но и их звон, и грохот пальбы с корабля, и крики людей — все потонуло во взрывах бомб за бортом.

Метнув туда взгляд, Георгий увидел позади корабля выше труб водяные столбы. Все это было так ошеломляюще, что не сразу он воспринял величайшее чудо из чудес.

"Не взорвались?.." — сперва спросил он себя чуть слышно. Но тут же, ища глазами своих артиллеристов, прокричал исступленно:

— Не взорвались, братва! — И кинулся к борту корабля. Глянув вниз, махнул товарищам рукой и со всех ног понесся к трапу, на капитанский мостик.

Люди, стоически выдержавшие у огневых точек две бомбовые атаки, изумленно проводили штурмана глазами, но, обретя способность двигаться, устремились к поручням пострадавшего борта. Там и увидели две бреши в боку судна, много выше ватерлинии. Стало ясно, что бомбы не взорвались, но они здесь, в трюмах.

Можно было порадоваться своей удивительной судьбе, но каждый из авиационников прекрасно понимал, что это не все, что «Юнкерс» на этом не успокоится и предпримет еще, может быть последнюю, атаку…

В ту же секунду Георгий влетел в капитанскую рубку. — Ты куда? — остановил он штурвального, столкнувшись с ним носом к носу в дверях. Угадал, что тот, бросив штурвал, хотел бежать. — Где капитан? — схватил он парня за плечи и толкнул к штурвалу. Сам с трудом переводил дух. Матрос, бледный, не на шутку перепуганный, подчинился.

Левая сторона окон в рубке оказалась без стекол.

— Он ранен, капитан? — беспокойно взглянул Георгин на онемевшего матроса.

— Я не знаю, где он… — выдохнул наконец тот. Пули разбили стекла…

— А ты все равно стой! Умри, а штурвала не бросай!.. Вот что, слушай-ка сюда: при следующей атаке, как крикну, быстро меняй курс, что есть мочи крути! Маневрировать надо, не подставлять врагу бока!

— Есть, маневрировать!

— То-то же. Словом, не дрейфь!

Напряженно всматриваясь в сторону моря, Георгий вскоре заметил крадущийся низко над водою «Юнкерс»: издали он разворачивался на корабль. Много левее дымили корабли ушедшего вперед конвоя.

— Какая у нас высота фок-мачты? — спросил он у штурвального.

— Сто футов.

Так… Значит, около тридцати метров. Точнехонько жмет, мрак, на этой высоте, — не отрывая глаз от «мрака», проговорил Георгий. Матрос вопросительно взглянул на него, но увидел только, как у штурмана вздулись на щеках желваки. "Бомбит способом "по фок-мачте", — продолжал мысленно Георгий. — Когда-то и меня этому учили. Не думалось тогда, что придется этот способ испробовать на своей шкуре…" И уже вслух: — Ах, паразит, жмет как!.. Дым из всех щелей прет. Остервенел, гад!

Еще три — пять секунд, и самолет вышел прямо на них, лег на боевой курс. Молчанов сглотнул слюну и крикнул штурвальному:

— Эй, парень! Крути свое колесо живо, поворачивай носом к фашисту!

Штурвал завертелся, не стало видно ручек. Но мог ли восемнадцатитысячетонный корабль развернуться быстро? Нет, не мог. Молчанов это видел, чувствовал всем телом, ему захотелось помочь старому доброму пароходу своим плечом: "Ну же, служилый, пошевеливайся, выручай, браток! "

"Юнкерс" был уже метрах в четырехстах, когда Георгий, прислонив капитанский рупор к губам, крикнул через разбитое стекло:

— Огонь по Гитлеру! Крошите его, не зевайте!

В голосе Молчанова проскользнуло даже отчаянное озорство, словно бы бросающее вызов смерти. Сам же он уловил в сердце глубокую боль: "Вот она, смерть летит".

Пароход, однако, успел развернуться под три четверти к атакующему самолету, чуть спутав ему расчет. Конечно, помогли и бухающие с танков пушки: трассы снарядов, хоть и рассеялись огромным конусом, но все же нервировали фашиста. «Юнкерс» сбросил на этот раз единственную, но крупную бомбу. С трех десятков метров высоты она шлепнулась о воду и тут же взмыла в рикошете и где-то перед носом корабля скрылась из глаз. В тот же миг впереди взметнулся ужасающий столб воды. Море будто разверзлось гигантской пастью, и нос корабля на глазах Георгия повалился в нее. Зеленые потоки пучины рванулись на палубу, вздыбились вокруг. В чреве корабля болезненно застучали машины, вращая повисшие в воздухе винты. Корабль потерял управление, стал крениться, будто ввинчиваясь носом в бездну бушующей вокруг воды…

— Все! — прошептал Георгий. И в следующие секунды не поверил своим глазам.

Нос корабля стал выравниваться. Тут же воды помчались с палубы, приниженные, жалкие, словно чего-то испугавшись. Корабль выровнялся из крена и стал приподнимать нос. Еще секунды, и только что мелькнувшее виденье ада показалось сном. Заледеневшее было сердце забилось учащенно, залило грудь радостным теплом. Корабль шел, обретя управление, внизу мягко пульсировали машины, все стало так, как было до взрыва. Лишь торчащие кое-где зубья стекол в окнах рубки убеждали, что это был не сон.

Георгий огляделся: пулеметчиков не смыло. Танки на местах, и артиллеристы тоже. Вроде бы и повреждений в носу корабля нет. «Юнкерс» исчез неслышно. Конвойные эсминцы, дымя, торопятся навстречу. Молчанов обернулся:

— Я подержу штурвал, а ты смотайся вниз, узнай, что с капитаном.

Матрос бросился к трапу, застучал подковками башмаков по железным ступеням.

— Постой! — крикнул ему Георгий. Тот обернулся, — Слушай… А где же английские сигнальщики, что были там, на верхотуре, в «бочке»?

— Там! — показал вниз штурвальный.

— Ладно, сыпь!

Несколько минут Молчанов оставался в рубке один. Эсминцы из конвоя теперь уже были в полумиле. День, пятидесятиминутный день декабрьского Заполярья, склонился к сумеркам. Откуда ни возьмись, вдруг прогрохотали в небе четыре советских истребителя. Веселей стало. Появился бледный капитан, медленно поднимавшийся по ступеням.

— Что с вами, Аркадий Федорович?

— Сознание потерял, Георгий Павлович. — Капитан сумрачно огляделся, сдвинул ногой осколки стекол: — Ну что? Ушел?

— Докладываю: две бомбы в трюмах. Не исключено, замедленного действия. Надо поскорей извлекать их.

Капитан взялся за рупор, руки его будто налиты были свинцом. Да и весь он осунулся. И голос его прозвучал тихо:

— Старпом! Свистать всех наверх. Аврал. Обшарить корабль, отыскать бомбы. Обезвреживанием их будет руководить майор Молчанов. — И уже к Георгию: — Так ты того, Георгий Павлович, поосторожней с ними…

— С бомбами?

— Ага…

Одна из бомб — двухсоткилограммовая фугаска — покоилась в четвертом трюме среди бочек с высокооктановым бензином. Старпом уже распорядился, и люди энергично раздраивали трюмные люки. Дело спорилось; из трюма потянуло бензином, бомба изуродовала несколько бочек.

Вторую бомбу, поменьше, обнаружили в соседнем отсеке трюма.

Когда верхние ряды бочек с бензином вытащили на палубу, стало легче подобраться к фугаске. Георгий, склонившись к корпусу бомбы, нащупал резьбовой штифт, стопорящий взрыватель. Штифт, не успев вывернуться, очевидно, погнулся при рикошетировании бомбы о воду. Георгий крикнул боцману:

— Эта не взорвется! Давайте сюда брезент, накатим ее, и айда наверх!

Через пять минут бомба уже была на палубе. К этому времени подобрались и ко второй, что поменьше. Но беды она могла наделать много, не откажи в ней тем же удивительным образом взрыватель. Даже корпус у этой бомбы не выдержал удара, раскололся, и из него частично высыпалась взрывчатка, а взрыватель «устоял».

Собрав все на брезент, матросы вытянули и эту «штуковину» на палубу.

Возню людей на «Декабристе» заметили английские моряки на эсминцах: конвой уже совсем сблизился с пароходом. На одном из миноносцев замелькали флажки сигнальщиков.

— Запрашивают: чем это мы так усердно занимаемся? — расшифровал старпом.

Георгий усмехнулся:

— Просигнальте им: "Занимаемся физкультурой!" Между тем на «Декабристе» сняли поручни и подтащили бомбы на брезентах к самому краю, и обе бомбы плюхнулись в воду и пошли на дно.

Вот когда на корабле облегченно вздохнули, шумно стали поздравлять друг друга. Теперь можно было и посмеяться над случившимся, над тем, кто как вел себя в трудную минуту. Но галдеж тут же прервался, едва громовой голос боцмана, наводившего порядок, возвестил:

— Сюда, скорее! Здесь еще одна!

Что и говорить, с лиц мигом слетели улыбки.

Среди канатных бухт валялся оторванный стабилизатор от бомбы, сильно помятый, со свастикой на боку. Самой бомбы нигде не было: оставив вмятину на палубе, она свалилась за борт… тоже не взорвавшись.

— Кто же из нас здесь родился в рубашке? А таковой, хлопцы, есть, ручаюсь! — оглядел всех Георгий.

С мостика донесся голос капитана:

— С конвоя передали, чтобы невзорвавшиеся бомбы на корабле не трогали до прихода в порт Мурманск.

— Усе, с ними усе! — рассмеялся боцман. Прибывший затем на катере лоцман провел корабль в бухту порта. В 16 часов 20 декабря 1941 года пароход «Декабрист» бросил якорь на рейде родного Мурманска. Все затемнено: и город, и порт, и корабли. И только в зарницах отдаленной артиллерийской стрельбы нет-нет да и появляются черные контуры портальных кранов, труб и мачт. В наступившей после грохота якорных цепей тишине кто-то звонко пропел:

Мамонька моя, Родина,

Фронтовая моя полоса,

Я вгрызаюсь в твои складки мерзлые,

И бушлатик не греет плеча…

Глава третья

В воскресенье 22 июня, в первый день войны, штурман Константин Иконников, разминаясь перед обедом, крутил на турнике «солнце», и ему улыбалось жаркое таежное солнце. И вдруг в час дня по забайкальскому времени тишину дремотного аэродрома прорезал сигнал тревоги и люди бросились к самолетам. Торопливо принялись расчехлять моторы, прокручивать винты, подвешивать бомбы, ничего пока не понимая. Думали — нападение с востока. Но комиссар объявил, что война пришла вовсе не с той стороны, с какой ее здесь привыкли ждать.

Через четыре дня дальнебомбардировочный полк в тесном строю из семидесяти двух самолетов ДБ-За[6] вылетел на запад. Настроение у летчиков было боевое. Почему-то каждому казалось, что все это ненадолго; направят их сразу на Берлин, а там и войне конец. Парни шутили, намереваясь при случае профланировать по Унтер ден Линден.

Когда пролетали над любимым Байкалом, вспомнили поверье: если пролетаешь над Байкалом, брось в него серебряную монету, — тогда ты вернешься сюда, в эти края, тебя не постигнет беда. И вот командир полка покачал крыльями, у всех машин приоткрылся верхний люк, высунулась рука, и за борт посыпались мелкие деньги. Засверкали, запестрели, оседая к водам Байкала, исчезая из виду.

Великая война для штурмана Кости Иконникова началась от Борисоглебска.

Кстати, несколько слов об этих двухмоторных самолетах конструкции Ильюшина.

В печати у нас до войны их называли ЦКБ-30. На таком самолете Владимир Коккинаки установил тогда несколько высотных рекордов, а в конце апреля 1939 года предпринял беспосадочный перелет через Атлантику из Москвы в Канаду. Канадцы тогда говорили, что своей «Москвой» — так назывался его самолет — Коккинаки прорубил окно в Канаду.

Но в первые недели войны нашим дальнебомбардировщикам ДБ-За пришлось действовать, по сути, как обыкновенным фронтовым самолетам. Задержать танки! — это была главнейшая задача. Если ударом с воздуха удавалось задержать их на часы — и то было неплохо. На сутки — совсем хорошо. Нужно было выиграть время, дабы накопить на оборонительных рубежах силы, способные преградить путь врагу к важнейшим центрам, к Москве.

Сперва Иконников летал с Шкутко. Отличнейший был летчик Алексей Васильевич, задорный, веселый.

Летали они в первые дни отчаянно: без истребительного прикрытия, средь бела дня, летали низко, бомбили иногда с высоты 300–400 метров. Ходили в строю, плотно сомкнувшись, и видели нередко, как рядом идущая машина загоралась, как летчик стремился сорвать пламя. Запомнилась Косте на всю жизнь такая картина.

Вышли они на боевой курс, только отбомбились, и откуда ни возьмись, несколько «мессеров». Прижались бомбардировщики плотно один к другому, и стрелки их не зевают, стучат перекрестным огнем по нападающим из пулеметов. Но исхитрился один «мессер» и полоснул по ведомому.

Загорелась идущая сбоку машина. Летчик, как видно, скомандовал своим прыгать. Штурман прыгнул, а стрелка-радиста не видать: наверное, ранен. Машина горит, секунды на исходе. И вот летчик вылез из объятой пламенем машины на крыло, стоит, держась руками за борт и за штурвал, все ждет, пока прыгнет стрелок. А тут заходит еще «мессер», и как дал несколько трасс… И не стало стоящего на крыле летчика. Соскользнул он с плоскости и исчез внизу.

Были случаи, когда от прямого попадания крупнокалиберного снаряда самолет разметало в клочья. Что ж… Может быть, так умирать было и легче.

Но худо было тем, кого враг, лишив сперва возможности обороняться, готовил к смерти постепенно, по сути добивая раненых. Разумеется, этакой «практикой» могли тешить себя вражеские истребители в первые месяцы войны, используя создавшееся для них преимущество в воздухе.

И вот какой однажды произошел случай с командиром самолета старшим лейтенантом Гетманом.

5 октября 1941 года на своем бомбардировщике советский летчик после бомбежки вражеских позиций возвращался к себе на базу и тут был атакован немецкими истребителями. Стрелок-радист, защищая своим пулеметным огнем самолет с хвоста, сперва отчаянно отстреливался, но вдруг затих и на вызовы летчика не откликнулся.

Оглянувшись, Гетман обомлел. Сбоку, вплотную к его крылу пристроился немецкий истребитель. Он увидел нагло улыбающееся лицо молодого вражеского летчика. Из кабины своего Ме-109Е тот показывал на пальцах: сейчас тебе сделаю «капут», а потом выпью за помин души.

Отчаянная ярость охватила нашего парня. Но ярость, увы, бессильная: он понимал, что целиком "на мушке" у немца.

А тот, бравируя своим летным уменьем, чуть ли не положил свое крыло на крыло обреченного бомбардировщика. Он явно тянул время, производя "психическую атаку". Вероятно, хотел увидеть, как станет нарастать отчаяние у «руспилота», как он, может быть, запросит пощады…

И тогда наш летчик в неистребимой злобе, резко, как только мог, качнул свой самолет в сторону немца. Удар, треск, скрежет. Быстрый взгляд на крыло: у «мессера» свернулась в сторону консоль крыла и оторвалась. Над головой наглеца вспорхнула прозрачная часть фонаря, когда его истребитель стал, падая, вращаться. А дальше все скрылось под крылом нашего ДБ.

Тут летчик увидел, что и его крыло повреждено на конце, и самолет теперь стремится в крен. Штурвал почти заклинило, нужно было огромное усилие, чтобы препятствовать кренению. Но немца сбоку нет! Больше нет его нагло ухмыляющейся рожи!

Самолет кренился, удерживать его было очень трудно, и летчик попытался помочь себе поперечным триммером, но не смог сдвинуть штурвальчик. Тут-то герой наш вполне осознал, что все это явь, что это не галлюцинация. Кто бы видел, как он стал хохотать, как чуть не задохся от спазматического смеха, торжествуя свою необыкновенную победу над врагом!..

Потом, когда у него на поврежденном крыле отказал мотор и летчик, сразу же придя в себя, понял, что теперь самолета ему не удержать, он заметил, что давно не слышит своего штурмана. Заглянул в переднюю кабину и содрогнулся: штурман лежал ничком, кожаный шлем на нем был окровавлен.

Закрыв лицо руками, летчик бросил штурвал.

И все же, почувствовав, что тело его виснет на ремнях — самолет падал, перевернувшись навзничь, — он сдвинул над собой фонарь и выдернул шпильку из пряжки привязных ремней, скрещенных на животе. Ремни распались, и он отделился от кабины.

Немало мытарств пришлось испытать летчику-бомбардировщику, таранившему вражеский истребитель, пока он смог вернуться к себе в часть, чтобы продолжать великую войну с фашизмом. О подвиге этого человека в "Кратком очерке истории дальней авиации" сказано следующее:

"Продолжительное время считалось, что воздушный таран был присущ только истребителям… Командир корабля 752-го полка старший лейтенант С. И. Гетман 5 октября 1941 г. был атакован группой истребителей, смело вступил в неравный бой, в котором таранным ударом сбил истребитель".[7] Так и приходилось им на первых порах летать на бомбежку, стиснув зубы, сквозь шквал огня, отбиваясь самоотверженно от нападавших стай поджарых, как голодные волки, истребителей. И дерзость велика была: хоть прямо на огонь!

Но вскоре, уже пообожженные, обстрелянные и пулями и снарядными осколками, оставлявшими рваные дыры в дюрале, нередко прилетавшие, как тогда пелось в песне, "на честном слове и на одном крыле", стали понимать они, что умирать, упрямо стиснув зубы, — это все-таки как ни героично, но не совсем то. А что же то?

Да то, что немца надобно одолевать не только отчаянным, жертвенным напором, а более уменьем, хитростью, разумной тактикой.

И тогда стали летать иначе. На знаменитую переправу через Березину шли не прямо с востока, а заходя с боков или с запада, со стороны солнца, обойдя оборону, и там, с тыла уже, без разворота, набирая скорость, проносились над целью неожиданно, сбрасывали бомбы, а уходя, еще давали возможность своим стрелкам расстреливать пехоту врага из пулеметов.

Когда же подступила первая военная осень и небо нахмурилось многослойными облаками, наши дальние бомбардировщики еще внезапней стали появляться над целью, выскакивая из облаков. Потери самолетов уменьшились намного. Но такие полеты потребовали от летного состава безупречного владения "слепым полетом" и радионавигацией. Именно таким мастером всепогодных полетов проявил себя в боевой работе командир Ил-4 Борис Китновский. Вместе с ним летал штурман дальней авиации Константин Иконников. Борис Александрович Китновский до войны был линейным летчиком Гражданского воздушного флота. Часами он мог, не зная усталости, водить самолет в облаках. Умел, как скрипач свою скрипку, тонко настроить капризничающий радиополукомпас; мог, в минуту пеленгируясь, определить местоположение самолета, летящего вне видимости земли. Так что боевому штурману Константину Иконникову нашлось чему и поучиться у своего командира.

Вот когда Костя Иконников понял, что до войны у них в полку недооценивали радиосредства в самолетовождении. Да и летать предпочитали в ясную погоду. И только в ГВФ, на линиях воздушных сообщений, летный состав обязан был владеть радионавигацией в совершенстве; иначе полеты по расписанию на наших широтах были бы немыслимы.

Базировался их полк на аэродроме в пойме Оки. Отсюда и летали в глубокий тыл врага Китновский с Иконниковым, а помогала им — и как помогала! — радионавигация…

Но с каждым днем в ту осень обстановка на фронте осложнялась все более.

В одну из ночей Константин Иконников проснулся от артиллерийской стрельбы. Он опустил ноги, сел на койке, прислушался. "Да, несомненно, это не зенитки, не авиабомбы. Бьет артиллерия и бьет осколочными. Ишь какие резкие хлопки! И калибр не меньше семидесяти пяти… Что бы это могло значить?"

— Слушай, Борис! — Костя попробовал разбудить Китновского. Тот повернулся на другой бок, промычал:

— А черт с ней, с артиллерией, утром разберемся, спи!.. Костя еще посидел так несколько минут, но огонь становился ближе.

— Борис, вставай, сдается мне, немцы!

Это подействовало на Китновского, как ушат воды. Он вскочил, вслушиваясь, стал натягивать шаровары. Проговорил вполголоса, будто боясь, чтоб не услышал кто:

— Похоже, танки.

— Черт тебя возьми, не добужусь никак, — вспылил Костя, выбежал босиком в коридор общежития. В темноте мелькали торопливые фигуры — бежали те немногие, кто не слышал сигнала тревоги.

Костя влетел обратно. Стал натягивать сапоги. Портянки заминались, сапоги, казалось, подменили ночью — до того их голенища стали узкими. Проклиная и сапоги и портянки, Костя крикнул:

— Пулей на аэродром! И то, если не поздно!

— С бугра бьет, — сказал Китновский. — По-видимому, хочет блокировать аэродром.

Оба быстро оделись и бросились бежать.

Танки били где-то за аэродромом, и можно было ждать, что они вот-вот появятся на поле.

Но летчики бежали и бежали в темноте, а танки продолжали постреливать из пушек все там же, на возвышенности, почему-то не спускаясь в низину. Кто-то их сдерживал там.

Чуть забрезжил рассвет, было около шести часов, когда летчики прибежали на поле и в серой мгле увидели, что ближайших самолетов на стоянке нет.

— Улетели! — обожгла страшная догадка, — Проспали, черти! — сплюнул Костя в отчаянии.

— Погоди, наш там, в низине, — пробормотал, переводя дух, Китновский. — Ну да, конечно, вон, гляди, чуть виден.

И впрямь, кончик носа их ильюшинского бомбардировщика торчал из-за кустов. Еще несколько минут они бежали на втором дыхании, ощущая на себе прилипшие рубахи, и оба оказались у самолета. Возле — г никого.

— Проклятье, где же механик? — забеспокоился Борис, — неужто проспал вроде нас?

Но тут механик, волочивший за собой баллон со сжатым воздухом, показался из-за кустов.

— А-а, товарищи командиры! Самолет готов… Думал, уж крышка мне от них, коли вы не подоспеете.

— Ладно, ладно, давай воздух поживей! — торопил Китновский, взбираясь на крыло. Потом, обернувшись к штурману: — Будем держать на Ростошное, а дальше — на Задонск, согласно предписанию.

— Так точно, — подтвердил Иконников.

Стоя на крыле, оба надели парашюты, полезли в самолет.

Костя расположился у себя на штурманском кресле в носу, а Борис запустил моторы Ил-4, когда они увидели бегущего к ним человека. Судя по замасленной одежде, это был механик.

Подбежавший яростно замахал руками, не давая тронуться самолету с места. Он ловко вспрыгнул на крыло и, придерживаясь правой рукой за фюзеляж, прилип к кабине Китновского. Тот открыл форточку.

Из-за шума моторов Костя не мог разобрать, что кричал в форточку Борису подбежавший, но, оглядываясь назад, по жестам догадался: в балке, чуть поодаль, было что-то важное, и это очень нужно было захватить.

Борис сдвинул назад подвижную часть фонаря, встал на сиденье, стукнул по люку. Костя приоткрыл верхний люк и, высунувшись, наклонился к Борису.

— Слушай, Костя, — крикнул Китновский, — не смог бы ты угнать отсюда совершенно новый У-2? Механик взмолился, не хочет оставлять немцам самолет, просит помочь.

Иконников поежился: с одной стороны — завидная честь, с другой — какой он летчик?

…Мальчуганом поступил в планерный кружок в тридцать третьем. Стал учиться летать на «стандарте» Антонова. Начал чуть понимать, а тут — бац! — представилась возможность поступить в летную школу Осоавиахима.

Стал летать с инструктором на У-1, на «аврушке», как назывался тогда этот учебный биплан английского происхождения. И вскоре не повезло. Видно, инструктор передоверил ему, как планеристу. Уже на седьмом, не то на восьмом полете разрешил делать посадку. А планерист-то он какой был? Начинающий! Словом, ткнул он самолет колесами, подпрыгнул и… сломал противокапотажную лыжу…[8]

Еще не остановились они на пробеге, как ухо заныло от крика инструктора по подключенной к шлему трубке. А когда спрыгнули на землю, тут уж стал он поносить Костю самым жутким образом. А Костя понуро смотрел на сломанный носок проклятой лыжи и, как сквозь сон, вдруг услышал:

— Ни черта, Иконников, из тебя не выйдет!

Так в памяти и застряли эти слова. Приговор, разбивший на всю жизнь летную мечту…

Костя встряхнул головой. Но Борис упорно смотрел на него, уверенно так смотрел: мол, что ты, не дрейфь, все будет ладно!

— Знаешь, я подожду тебя, — сказал он Косте. — Ты взлетишь, тогда и я за тобой, идет?

После таких слов отступления для Кости не могло быть. Штурман открыл люк и спрыгнул на траву.

— Ну, где он? Пошли скорей! — крикнул механику деловито. А запустится? — Биплана среди перелесков видно пока не было.

— С первого оборота, товарищ командир, не сомневайтесь. Машина новенькая, с иголочки, зачем такую оставлять фрицу?!

Сердце Иконникова колотилось, как никогда еще, даже перед самым трудным боевым полетом. Он и слышал бегущего за ним механика и не хотел слышать его. Он совершенно точно улавливал в себе самый презренный страх и понимал: не будь тут Бориса, не скажи он так, после чего поступить иначе ему было уже невозможно, — он, конечно, ни за что бы не полетел.

"Зачем оставлять фрицу, оставлять фрицу?.." — передразнил про себя спутника. — Вот я сейчас твою "с иголочки" приложу на взлете! И оба мы, если соберем кости, угодим в лапы к этим самым фрицам! Тогда что ты, голубчик, запоешь?!"

Но вот и «кукурузник».

Мотор, на который у Кости была еще маленькая «надежда», и в самом деле запустился сразу же. Чихнул раз и затарахтел всеми пятью цилиндрами. "Теперь только вперед", — сказал себе Костя, будто намереваясь перейти по канату через пропасть.

Презренный страх улетучился в тот самый момент, когда он дал мотору полный газ. Попрыгав по неровностям почвы, У-2 — умник же! — спокойно оторвался и полетел низко, слегка покачиваясь, скорей оттого, что Костя ему чуточку мешал. Впереди на холме в сумерках раннего утра то и дело ярко вспыхивали орудийные выстрелы. Ступеньками, то слегка креня самолет, то тут же в недоверии его выравнивая, Костя мало-помалу развернул самолет к лесу и тогда увидел, как Борис Китновский стал разбегаться на их Ил-4.

Костя уже летел «стригущим» над макушками деревьев, когда Китновский на внешнем круге обогнал его и покачал крыльями: "Все хорошо, пошли, порядок!"

Через полтора часа Иконников благополучно, к своему немалому удивлению, посадил У-2 на аэродроме. Здесь собрались все прилетевшие их самолеты. Когда Константин, ощущая в себе нечто похожее на умопомрачение, выключил мотор, к нему на крыло вспрыгнул Китновский. На лице его светилась счастливейшая улыбка. А у Кости словно бы отнялись руки и ноги — он продолжал сидеть в кабине. Борису пришлось тряхнуть его раза три за плечи, чтоб снять окостенелость.

Когда они отошли в сторону покурить, Борис проговорил мечтательно:

— Эх, Костя, если б не война, отпраздновали бы мы сегодня с тобой в белом зале гранд-отеля твой первый самостоятельный вылет!

— Если б не война, Боренька, у меня никогда не было бы первого самостоятельного вылета. Вот посмотри… — Константин показал тихой улыбкой на скрюченные пальцы правой руки: от длительного напряжения они не разгибались.

Глава четвертая

3 ноября, под праздник 24-й годовщины Великой Октябрьской революции, немцы разбросали над Ленинградом листовки. В них было сказано примерно следующее:

"Готовьтесь! 5-го и 6 ноября мы будем вас бомбить.

В праздник же свой — 7-го и 8-го — найдется для вас дело: будете хоронить!"

В тот же день к летчикам 125-го бомбардировочного полка явилась делегация старых питерских рабочих. По их просьбе командир полка Владимир Александрович Сандалов собрал летный состав. И вот люди в ватных телогрейках, кожанках, в комбинезонах обступили седовласых ветеранов-кировцев.

Первым взял слово старый литейщик. Извлек из кармана скомканную бумажку и спросил:

— Товарищи красные летчики!.. Читали?..

Летчики сумрачно молчали, и было ясно, что содержание листовки всем известно.

— Неужто так будет? Я из числа тех, кто штурмовал Зимний. И вот теперь обращаюсь к вам: неужели зарвавшийся враг рода человеческого учинит такое злодеяние в нашем священном городе?.. Нет, товарищи, соберите все силы, используйте до предела технику, сделайте, наконец, невозможное, но сорвите чудовищное смертоубийство, затеваемое врагом в великий праздник! Обрушьте на вражеские аэродромы все ваши бомбы, чтоб от «юнкерсов» и «хейнкелей» клочья полетели! Защитите Ленинград, ленинградцев!

Потом вперед вышла пожилая работница. Пальтецо не скрывало ее худобы. А глаза, ввалившиеся, большие, серые, светились ясно, когда она вглядывалась в лица летчиков. И взгляд ее остановился на Владимире Ромашевском — ладном, могучем парне, с чубом непокорных светлых волос, выбивавшимся из-под фуражки. Он и впрямь мог представиться в эту минуту олицетворением мужества русского народа. И женщина шагнула к нему и дрожащими, трепетными руками протянула свои цветастые варежки.

— Я прошу тебя, сыночек, принять от меня подарок, чтоб у тебя не стыли руки, когда ты поведешь свой самолет на врага, грозящего растерзать наш Ленинград. Ты не прогневайся, что эти варежки из двенадцати разноцветных ниток — это все остатки, что нашлись у меня, — но варежки очень теплые, они согреты моим сердцем. Они согреют твои руки, как бы ни было холодно! Летай же с победой, дорогой ты наш богатырь!

Летчик склонился низко, она поцеловала его в лоб, а он прильнул к ее сморщенным, посиневшим рукам.

В тот момент всем наблюдавшим, очевидно, подумалось, что и ее бедным рукам пригодились бы варежки. И каждый понимал, конечно, что отказаться от подарка немыслимо… Когда «Ромка», кусая губы, комкал в своих ручищах варежки, трудно было ему побороть в себе подступающие слезы.

На другой день, 4 ноября, на ближайшие немецкие аэродромы, где враги, обнаглев, сосредоточили несколько сотен своих самолетов, налетели бомбардировщики Ленинградского фронта. Вражеская авиация, уже не ожидавшая от наших потрепанных во многих боях авиационных соединений серьезного противодействия, тут понесла столь сокрушительный урон (уничтожено и повреждено было до 260 фашистских самолетов!), что в течение последующих двух недель не предпринимала никаких попыток бомбить Ленинград.

Отлегло от сердца! Одержав такую победу, летчики 125-го полка торжественно праздновали день 24-й годовщины Октября.

Вот как об этом, уже в наши дни, вспоминает бывший старший инженер одной из эскадрилий 125-го полка, ветеран дальней авиации гвардии полковник Леонид Иванович Захаров:

"Комиссар полка Марьяновский Я.Ф. и начштаба майор Шней В.М. нашли в блокадном Ленинграде эстрадный ансамбль под управлением Коралли, где пела Клавдия Шульженко, и пригласили их к нам на праздник 7 ноября.

Начальник штаба решил удивить нас и гостей изысканной кухней. Он разыскал знаменитого на весь Ленинград шеф-повара из ресторана «Астория» и привез его. Все офицеры полка (нас тогда было около 35 человек) договорились 7-го на завтрак и обед не ходить, а все, что полагалось на сутки, приготовить на ужин, чтобы хватило и гостям.

Кроме ансамбля — семь человек — были приглашены летчики прикрывавшего нас истребительного полка — человек пятнадцать.

Вечер прошел очень хорошо. Гвоздем кулинарной программы шеф-повара было блюдо, состоящее из одной целой запеченной картофелины среднего размера, из тех, что привез командир, и отдельно какая-то каша.

После того как пропустили по фронтовой, аппетит разгорелся еще больше и обнаружилось, что хлеб уже кончился. Чтобы не ударить перед гостями в грязь лицом, отрядили делегацию к начпроду с просьбой отпустить еще по двести граммов хлеба. Просьба была удовлетворена. Зато потом образовавшуюся хлебную задолженность с нас удерживали долгих пять суток".

В числе тех, кто громил тогда немцев и кто принимал участие в застольном праздновании, были два закадычных друга, два сибиряка — Владимир Ромашевский и Иван Черных.

Летчиками 125-го бомбардировочного полка они стали еще в 1939 году. Их полк СБ[9] дислоцировался тогда в Могилеве. Они были в звене у Виталия Александровича Гордиловского: маленький, щуплый Черных и рослый блондин с золотым зубом для красоты, Ромашевский. «Ромка», "Рома" — иначе летчики полка его и не называли, забыв, что настоящее его имя Владимир.

Воевать они начали с первого дня войны.

И вот в один из первых труднейших дней, когда полк атаковал наступающую вражескую колонну, в самолет Ромашевского угодили снарядные осколки; моторы, лишенные охлаждающей жидкости, один за другим заклинило, и Ромке ничего не оставалось, как выбрать подходящую площадку и садиться. Но каково было ему приземлять машину на три точки, когда нигде вокруг не видно было никаких укрытий: ни кустов, ни лесочка! А вдалеке, у деревни, уже пылили гитлеровские мотоциклисты. Надежды, казалось, никакой.

Выбираясь из кабины, он горестно взглянул в сторону улетавших самолетов своего полка, и тут — о чудо! — увидел, как один СБ, отколовшись от строя, пошел на снижение; круто разворачиваясь, направлялся к их беспомощному теперь, с застывшими винтами среди поля, бомбардировщику.

— Братва! — вскрикнул Ромашевский, обращаясь к своему штурману и стрелку-радисту. — Да это Ваня Черных! Чтоб мне не сойти с этого места, ручаюсь вам! Вот это друг!..

Сорвав с себя шлем в радостном порыве, летчик принялся яростно размахивать им, как вымпелом, сам не зная зачем. СБ низко шел к их полю, намереваясь поточней примоститься рядом с подбитым самолетом. Несколько десятков секунд, и Черных, не выключая моторов, выскочил на крыло. Ромка и его два парня кинулись к остановившемуся самолету. Черных уже кричал им:

— Скорей на мое место, Рома!.. Я к тебе на колени; так и поведу машину. А штурман и стрелок пусть лезут к моим в кабины. В тесноте, да не в обиде! Скорей, скорей! Немчура уже в овраге. Благодарить будете, когда долетим.

Через час Черных, сидя на коленях у Ромашевского, привел самолет на базу.

За ужином Ромашевский, обращаясь к боевым товарищам, к командиру полка, попросил его выслушать.

— Товарищи, я несказанно счастлив, что опять с вами. А был момент сегодня, когда и не думал, что вас увижу. И вы знаете прекрасно, что наш экипаж не угодил сегодня в лапы врага исключительно благодаря Ване Черныху.

Вот он, глядите, уткнулся в тарелку. Никогда не забуду, Ванюша, твоего подвига во имя дружбы! И если тебе будет трудно, клянусь перед полком, поспешу к тебе на помощь!

Нет, не знал Ромка, что не в силах будет помочь Ивану. 15 декабря, в хмурый день, Ваня Черных вылетел на одиночном самолете Пе-2 № 67 бомбить вражеские батареи. С наших передовых позиций было видно, как возле его самолета разорвался снаряд. Машина вспыхнула. И тогда Ваня Черных направил свой № 67 круто вниз, прямо на вражеские батареи…

В один из ноябрьских дней того же первого года войны между Москвой и Ленинградом висела низкая облачность, налетали снежные заряды. Это радовало Сергея Сугака: в такую погоду едва ли можно было встретиться с вражескими истребителями. С легким сердцем он отправился в очередной рейс в осажденный город на Неве, имея на борту своего ТБ-3 более трех тонн мясных консервов, сала, масла, медикаментов.

Бывшего учителя литературы Сергея Сугака Великая Отечественная война застала на службе в Военно-Воздушных Силах командиром тяжелого бомбардировщика ТБ-3.

Конструкции 1930 года туполевский четырехмоторный самолет имел толстое крыло с гофрированным дюралевым покрытием, брусковатый, малообтекаемый фюзеляж, естественные для своего времени открытые кабины для летного состава, неубирающееся шасси с торчащими огромными колесами — почему и мог развивать скорость не более ста пятидесяти километров в час.

На таких самолетах впервые в мире летчики Водопьянов, Молоков, Алексеев и Мазурук совершили посадку на Северном полюсе. И все же эти заслуги старого трудяги ТБ-3 не прибавляли ему ни скорости, ни маневренности и не могли достаточно обнадеживать Сугака, когда он со своим экипажем начал на ТБ-3 воевать в 1941-м.

Но летать на ТБ-3 ночью даже в тот, самый трудный, период войны оказалось возможным. И это доказали многие наши летчики, в их числе Сергей Савельевич Сугак.

"Благословенна ночь для влюбленных и… сверхгромоздких тихоходов, как наш ТБ!" — думал Сергей, вылетая в свой первый рейд на запад, к переправе, где скопилось множество вражеской техники, и чувствуя себя затерявшимся в небе среди звезд очень короткой летней ночи.

И ночь воистину укрыла от врага краснозвездный размашистый корабль Сугака. Помогли и облака. С высоты 2500 метров полетели на врага бомбы, и, не получив пробоин, ТБ-3, летя за облаками, под утро возвратился на свой аэродром.

Так началась война для бывшего учителя русской литературы, и экипажа его «везучего» ТБ-3.

В короткие летние ночи они производили налеты на железнодорожные узлы между Могилевом, Борисовом, Гомелем и другими городами на западе от Москвы, сдерживая наступление немцев. Но вот нависла хмурью еще более трудная осень. Особенно тяжко стало под Ленинградом. И тогда корабли-ветераны были переброшены на транспортную работу для снабжения осажденного города. Сугак и его товарищи стали возить в Ленинград продукты и медикаменты. Тут уж приходилось летать и днем, и, чтобы не встречаться с вражескими истребителями, в самую скверную погоду.

Обычно они летели вдоль железной дороги, затем пересекали Ладогу и выходили к Пулковским высотам, на аэродром. Тут же разгружались, не мешкая — по аэродрому то и дело била тяжелая артиллерия, — и шли обратным курсом, взяв на борт больных женщин и детей.

Так Сергей Сугак и его славный экипаж на ТБ-3 выполнили четырнадцать рейсов в героический, многострадальный город. И вот в пятнадцатом рейсе, когда они летели между космами облаков и макушками деревьев, в корабль Сугака угодили сразу четыре снаряда от немецкой скорострельной пушки.

За несколько секунд до этого Сергей подозвал к себе штурмана Александра Жукова, хотел спросить его о чем-то, и когда Жуков наклонился к командиру самолета, рванул первый снаряд в носовой части фюзеляжа. Осколок попал Жукову в шею, кровь брызнула по сторонам, ослепила Сугака, залила ему лицо, глаза, переднее ветровое стекло. — Держи штурвал! — крикнул Сергей второму летчику, еще не понимая, почему в мгновенье все стало таким красным. Потрясенный, он обхватил голову меховыми рукавицами и, не почувствовав боли, торопливо стал размазывать по лицу кровь.

Чтобы хоть как-то прозреть, потребовалось несколько секунд. Они, правда, показались долгими. Но и открыв глаза, Сергей обомлел от ужаса. Ветер, завихрясь в открытой кабине, развеивал вокруг хлещущую из шеи штурмана кровь. Саша Жуков осел к педалям, и Сергей, ринувшись к нему, зажал рукавицей рану:

— Ну, кто там! Живей на помощь!

Этот момент, может быть, был труднейшим в жизни Сугака. Вспоминая и теперь свое состояние, он удивляется, как не грохнулись тогда на землю: ведь оба летчика, и первый и второй, были ослеплены, и некоторое время их старик ТБ-3 на высоте ста метров «топал» сам по себе, никем не управляемый…

Один из техников, перехватив Серегину рукавицу, прижатую к горлу Саши, оттащил раненого назад, в фюзеляж. Там ему попытались оказать посильную помощь.

Как ни трагичен, как ни ужасен был момент, корабль продолжал лететь, почти касаясь колесами вод Ладоги. Эти минуты потребовали от Сергея сверхчеловеческого напряжения. Все: и самолет, и люди на борту, и продукты для голодающих ленинградцев — все было в его руках.

Кое-как протерев глаза, стиснув до боли зубы, Сергей вел тяжелый бомбардировщик. Вот тут-то старший техник приблизился к нему и сказал, что второй снаряд, не разорвавшись, прошил с борта на борт фюзеляж за спиной Сугака, в нескольких десятках сантиметров от его кресла, и едва не угодил в бензобак. Третий снаряд (все той же очереди) разорвался в хвостовой части фюзеляжа, ранил стрелка и перебил три троса управления. Четвертый снаряд пробил навылет руль направления, оставив в нем брешь.

На таком корабле Сергей Сугак и прилетел в Ленинград. Раненых из экипажа взяли в санитарную машину. Прощаясь с Сашей Жуковым, своим штурманом, с которым начал вместе летать еще задолго до войны, Сергей заплакал. Когда наклонился поцеловать друга, услышал его шепот:

— Прощай, Сережа… Больше я с тобой не полетаю…

Распорядившись, чтоб побыстрей готовили самолет, Сергей сам осмотрел повреждения. О ремонте здесь нечего было и думать. Посоветовавшись, решили возвращаться в Москву как есть, с пробоинами.

Ни больных, ни детей на этот раз с собой, разумеется, не взяли. Нельзя было рисковать. Оставшиеся в управлении тросы могли и подвести.

Часть вторая

Глава первая

Мне казалось, что иного пути в авиацию нет, кроме увлеченности ею со школьной парты, влюбленности в авиацию с юных лет. Да какой любовью! Чуть ли не окаянною: всепрощающей, мучительной, без сна и покоя, с вечной жаждой полетов и ожиданием их, как свидания со счастьем.

Да, так казалось, пока я не услышал от Вени Зенкова его историю. Вас, может быть, удивит это, как удивило меня, но должен вам сказать, что в авиацию он попал совершенно случайно. По правде говоря, даже помимо своего желания.

В юности он мечтал, как многие, быть моряком, плавать на боевых кораблях, испытывать лютые шторма и побывать на краю света. С этими лучезарными надеждами он и поступил в Ленинградское военно-морское училище имени М. В. Фрунзе.

Не буду утомлять подробностями, как учился, прежде чем надеть столь желанную форму морского командира пятой категории, как поступил на боевой корабль, как на нем плавал. Правда, далекие страны посмотреть Вене не удалось: из Балтийского моря нашему флоту выходить тогда практически не приходилось. Но все же боевая работа на корабле ему нравилась, и он считал себя счастливым.

Да, я не сказал — по специальности он был штурман.

И вот однажды — это было в 1929 году — вызывают их, целую группу средних командиров, в штаб и, построив, зачитывают приказ о том, что надлежит им отправляться в Севастополь на девятимесячные курсы морских летчиков-наблюдателей.

Никто из них никогда и не думал о полетах, и для них сие оказалось угнетающей неожиданностью. Попробовали задавать вопросы, выражать нежелание менять море на воздух, но им напомнили о военной дисциплине.

Словом, выдали предписание на руки, и через трое суток — тогда так ходили поезда — они оказались на месте.

Учиться на летнаба, хоть и морского, Вениамину Дмитриевичу Зенкову не хотелось. Поэтому, отнесясь к учению с полным равнодушием, он втайне надеялся, что его вскоре отчислят и вернут на флот. Но здесь Веню раскусили. Старается он на зачетном экзамене отвечать на двойку — ему ставят тройку…

А время шло, и надоело канючить, постепенно втянулся в дело.

Практику полетов "авиаторы поневоле", прибывшие с Балтики, проходили сперва на «авро», затем на МР-1 — поплавковом варианте известного в ту пору боевого разведчика Р-1, с мотором М-5 в четыреста лошадиных сил.

Биплан этот, имевший каркас из сосновых и ясеневых реек с полотняной обшивкой, был довольно строгим в пилотировании самолетом, с небольшим диапазоном скоростей, примерно от 90 до 170 километров в час. Морской же вариант этого самолета, снабженный вместо колес шасси двумя большими поплавками наподобие байдарок, имел максимальную скорость и того ниже.

Поплавки самолета, тоже из деревянных реек, березовой фанеры, проклеенные льняным полотном, пропитанные водостойким лаком, обладали обтекаемой формой и позволяли самолету в тихую погоду, когда волны на море ничуть не. больше двухсот миллиметров, держаться на воде.

Время шло быстро, и не успел Вениамин оглянуться, как пришла пора практических экзаменов. Штурманское Дело он знал прекрасно — на флоте его изучали более глубоко, чем на девятимесячных авиационных курсах, — и Зенков чувствовал себя вполне уверенно.

Выпускной экзамен летнаба состоял в полете на МР-1 с летчиком, тоже курсантом, сдающим выпускной экзамен. Они должны были пройти над морем вдоль Южного берега Крыма, от Ялты развернуться в сторону моря и отойти на 50 километров, по расчету времени и по скорости (с учетом поправки на ветер), отметить свою точку на карте и, развернувшись, возвратиться на базу. Контроль за этим осуществлялся их инструктором-штурманом со второго самолета, летящего позади и сбоку.

Все шло великолепно. Было это 28 июня 1929 года. Погода солнечная, теплая, ласковая, такая, какая может быть в Крыму, и только в Крыму. Наши экзаменуемые подлетели к Ялте, держась недалеко от берега на высоте 1500 метров, по пути видели пляжи и счастливую вольницу беззаботных купающихся; затем развернулись в открытое море, и как шли в паре, так и стали удаляться прямо на юг.

Теперь под ними было бескрайнее море, довольно спокойное, как можно было оценить сверху. По его синему тону отчетливо выявлялись более светлые, в зелень разводы; кое-где море сгущало свой и без того темно-синий цвет.

Но, удаляясь от берега, легко было заметить, что предполагаемая линия горизонта совершенно размыта. Море впереди утрачивало свою определенность, терялось в белесой дымке, и трудно было избавиться от впечатления, что оно поднимается ввысь, смешиваясь воедино с таким же белесым небом.

Так они и летели минут двадцать на юг, видя перед собой ровный тон дымки, похожей на серо-оранжевую кисею, и ощущая над собой ослепительное солнце, висящее почти в зените.

Зенков определил, что вышли на заданный рубеж. Пометив на карте время и точку удаления от берега, он поднял вверх руку. Летчик-инструктор — он вел свой самолет за ними сбоку — принял условный сигнал и вышел вперед, стал разворачиваться обратно. Экзаменующиеся последовали его примеру.

Я уже говорил, что МР-1 отличался известной строгостью в пилотировании, допускал лишь ограниченные эволюции в воздухе, развороты с креном до тридцати градусов, и никаких фигур. Правда, наши курсанты о фигурах толком ничего не знали: на девятимесячных курсах много ли летных тонкостей ухватит человек с морской душой…

Вот почему и о штопоре курсант-летчик и курсант-летнаб знали лишь то, что МР-1 из штопора не выходит, и что в силу этого штопор на нем запрещен.

И вот… Это Вене запомнилось на всю жизнь необычайно ярко. Разворачиваются они, смотрят на ведущий самолет, и тут почувствовал наш штурман, как задуло ему как-то неприятно в скулу, сбоку, непривычно, так, как ни когда еще не ощущал, и самолет кренится круто, так круто что с непривычки Веня уронил карандаш; он тут же полез искать его на полу, боясь, как бы не застрял в роликах проводки тросов управления, — ронять что-либо в кабине категорически воспрещалось.

Да, склонился он в кабине к полу, ищет карандаш, а чувствует, как жмет его к борту неведомая сила, и вообще с самолетом творится что-то неладное. Поймал он карандаш, не без усилия приподнимает голову и видит: самолет «сыплется» вниз какой-то непонятной спиралью, и вода — вот она, совсем рядом. "Труба! — съежилось сердце. — Падаем!" Мигом взглянул на летчика, увидел с затылка нервно-подвижные плечи — тот двигал ручкой управления, решил: "Бесполезно!" Эта мысль включила самого Веню в действие. Откуда взялись проворство и удивительная сила: схватил за обшлага кожанку, не расстегивая пуговиц, разорвал на себе и тут же скинул с плеч. Только успел, как самолет ударился о воду… И треск, и стену брызг воспринял как-то мягко, приглушенно, не материально, как во сне. Все это проявилось ярким кадром и потухло.

Курсанту-летчику все же удалось каким-то образом вывести самолет из штопора, и, уже снижаясь полого, самолет ударился левым поплавком о воду вскользь. Теперь можно говорить об этом как о чуде, но когда Веня Зенков пришел в себя, то увидел, к своему немалому удивлению, что самолет их на плаву и лишь левая полукоробка крыльев биплана погружена в воду, а правая, наоборот, устремлена под углом в небо; хвост фюзеляжа тоже задран, зато нос с мотором и обломком орехового пропеллера прильнул к воде, будто пьет жадно, никак не напьется.

Еще больше удивило Веню то, что он вовсе не в кабине, а на нижней плоскости правой полукоробки крыльев, У самых распорных бипланных стоек; сидит, держась руками за одну из стоек. Когда и как сюда попал — непонятно.

Летчик, которого он тут же увидел, был в своей кабине и как раз подал признаки жизни. Веня закричал, чтоб он лез на крыло, на самую высокую над водой точку. (Кабина отчасти была затоплена водой.) Летчик перешагнул через борт, пробрался между расчалок по крылу и обхватил руками соседнюю с Веней стойку. Немного успокоившись, они увидели, как второй их самолет, снизившись, покружил над ними и, надо полагать, убедившись, что они живы и на крыле, направился к берегу.

Он не стал садиться рядом с ними. Да и что он мог сделать, чем помочь? Взять на борт к себе? Некуда поместить. И самолет не смог бы подняться с двойной нагрузкой. Словом, инструктор предпочел побыстрей лететь на базу в Севастополь и организовать им помощь.

Гул мотора вскоре затих, и они, вглядываясь ему вслед, заметили очертания гор Южного берега Крыма, похожие на нежные облака. А кругом колыхались ослепительные блики на лазурной, в тон неба, бескрайней воде.

Они рассудили так: пока долетит, организует им подмогу, пока прибудет сюда катер, пройдет часов пять-шесть. Нужно было устраиваться поосновательней. С этой мыслью Зенков перебрался в свою кабину: там у них был аварийный бортпаек. К большому огорчению, он обнаружил уже успевшие размокнуть в соленой воде галеты и такой же раскисший шоколад. Все оказалось непригодным для еды. Тогда он перелез в кабину летчика, где справа от приборной доски был прикреплен белый жестяной бачок с запасом питьевой воды. Повозившись, сумел его снять и забрать с собой на плоскость. Захватил с собой еще и швартовый конец — длинную, тонкую и прочную веревку с грузом на конце, да еще съемную ручку управления в качестве подсобного, на всякий случай, инструмента.

Они смогли утолить жажду.

Но наступил вечер, и Веня с Максимом поняли: ночевать придется на крыле, ибо ночью их не найдут, если даже и будут искать.

Держась за стойки крыла, они продремали всю ночь. Вода и воздух были достаточно прогреты, и только под утро стало прохладно. Подул свежий бриз, и море заволновалось: волны пошли размеренной чередой, и некоторые из них даже вспенивались гребешками. Полотняно-реечный «остров» стал изрядно колыхаться. Левый поплавок, торчавший из воды вверх носом, заметней погрузился. Глубже опустилась и левая полукоробка крыльев, крен увеличился.

Уцепившись за стойки, сидя на нижнем правом крыле они сохраняли бодрость духа, не сомневаясь, что их спасут в наступивший день. В самом деле, их видели, знают где они, остальное представлялось нетрудным. Появится судно, возьмет их на борт, доставит в Севастополь.

Не чувствуя на своей совести вины за случившееся, Зенков воспринимал "соленую купель" сперва как приключение. Но время меняло это настроение. Солнце, прогрев с утра им спины, днем заставило жаться под верхнее крыло, позже и эту тень прогнало в море и, озверев, стало налить прямо в глаза. От него не было мочи.

Но вот, покраснев, и солнце утихомирилось, окунулось в волны. В сумерках заблестели первые звезды, а там и черная южная ночь пришла, вторая ночь их плавания на полотняных крыльях. Ночь принесла им новые разочарования: они видели шарившие издалека прожекторы, понимая, что их ищут и, как иголку в стогу сена, найти не могут.

Теплилась еще какая-то надежда на утро. Но рассвело — и ничего вокруг. Только неутомимые волны. Много воды, а нужно экономить: к питьевому бачку лишь изредка прикасались губами.

Раньше, плавая на корабле, Веня считал, что "девятый вал" — это так… поэтическое понятие. Однако в состоянии потерпевшего ему пришлось на третий день изменить свое мнение о «девятом»… Море все более разыгрывалось, и Веня, не испытывая в душе ничего, кроме элементарного страха, с трепетом выискивал, который же этот "девятый вал"?.. Да и как было не струхнуть, когда под ударами «девятого» и прочих валов левый поплавок самолета совсем расшатался, в какой-то момент отделился от самолета и поплыл самостоятельно, гонимый ветром. Левая полукоробка крыльев круче погрузилась, и крен Достиг 45°. Глубже ушла под воду и носовая часть фюзеляжа, вместе с мотором. Над водой покамест оставались правая полукоробка плоскостей, два скрючившихся на ней человека и хвостовая часть самолета с оперением.

С риском свалиться и утонуть, держась за конец, подвязанный к стойке, Зенков подобрался к пока державшему их поплавку и путем мучительных и долгих стараний изловчился накинуть петлю на торчащее кольцо поплавка. Теперь появилась надежда не упустить поплавок, если он оторвется, и, держась за него, плыть.

А вероятность такого исхода становилась все очевидней. Волны громили хлипкий островок с возрастающим упорством, окатывая с ног до головы примостившихся на нижнем крыле, угрожая их смыть. Тут и возникла мысль перебраться на верхнее крыло. Но на нем не за что было держаться сверху, и тогда решили пробить над собой в крыле дыру, что и удалось сделать единственным орудием — ручкой управления.

Протиснувшись туда, «расчалив» себя в крыле, летчики приподнялись над волнами. Но и волны в ответ словно взбеленились. Торчащее пока над водой крыло с каждым часом все больше оседало.

К полудню волны так расходились, что некоторые их валы накрывали робинзонов даже в их гнездах. Всегда ли то был "девятый вал" — кто мог об этом теперь думать?..

Темно-зеленый, полупрозрачный, накрывал он их, грозя не дать им больше увидеть неба над собою. Мучительно долго удерживал под своим пластом. Воздуха не хватало, приходилось то и дело глотать воду, и разум иногда смирялся: "Вот так и тонет моряк!.." Но нет, спасительное небо появлялось над головой, рот жадно хватал воздух, сплевывая соль воды.

В борьбе уже шел третий день. Силы иссякли, и каждый «девятый» мог стать для них последним.

И вот неожиданно — а как ведь ждали! — услышали гуденье самолетов. Не показалось ли? Нет, в самом деле, к ним летят!

Что за радость была у потерпевших — легко себе представить. Волны, брызги мешали смотреть, но они все же увидели сразу три летающие лодки "дорнье валь".

Надо пояснить здесь, что в двадцатые годы в нашем воздушном флоте имелись неплохие летающие лодки "дорнье валь". До прихода Гитлера к власти мы покупали у Германии некоторые самолеты. "Дорнье валь" летали в нашей Арктике. На них совершали полеты летчики Чухновский и Бабушкин.

И сейчас они шли, три "дорнье валь", широко разойдясь по небу, чтобы обозревать большую площадь воды.

Вот где началось волнение!

Один самолет летел прямо на них, и Веня сразу понял, что этот пройдет над ними, их не увидят, они будут скрыты под его днищем. Так и получилось. С отчаянием Зенков взглянул на другой самолет: тот был слишком удален, и на него нельзя было рассчитывать. Третий шел с некоторым отставанием и, хоть и стороной, но ближе: на него была вся надежда.

Веня взвыл отчаянно, исступленно. Максим тоже орал во всю силу измученных легких. Нет, потерпевшие авиаторы, конечно, не мыслили, что там, в небе, их услышат. Орали так, рефлекторно, от бессилия. Но тут Веню вдруг осенило: он выхватил из-за пазухи прижатый к груди питьевой бачок, стал яростно размахивать им, пока не набежит волна, не вырвет его из рук. Так и получилось, но Веня рассчитывал, что блеск жести на солнце могут с лодки заметить.

Прошло совсем немного времени и, отплевывая очередной раз порцию солено-горькой воды, Веня увидел, что летающая лодка кренится, явно намереваясь сделать разворот над ними.

— Ура! Заметили! Увидели! — завопили оба, не отрывая глаз от лодки. И она, огромная, вся из дюраля, в плавном развороте тоже не теряла их из виду. Теперь были заметны ее моторы-тандем; один за другим они возвышались по центру над большим прямоугольным крылом, снизу похожим на снятую с петель дверь.

"Дорнье валь", сделав круг, опустилась совсем низко и прошла над ними так, что они разглядели летчиков и других людей из экипажа: те по плечи высунулись из носовой кабины.

Однако лодка снова ушла на круг, и их настроение погасло. Даже мелькнула мысль: "Ушли докладывать!"

Но что в этом проку? Хотя волны будто бы чуть ослабли, несчастные могли погибнуть в любую минуту: самолет, истерзанный волнами, готов был погрузиться на дно при каждой последующей волне.

Снова радость! Летчик летающей лодки, видно, решил идти им на помощь. Они снова стали неистово кричать, размахивать руками. Оба обросшие, выполосканные до того, что на лицах не стало ни кровинки. А глаза… глаза опять засияли надеждой.

Тем временем летающая лодка стала снижаться в направлении к ним и поперек волны. "Неужели летчики решили сесть при таком волнении?" Это даже в положении потерпевшего Вене показалось отчаянным предприятием. Никак не мог поверить.

Да, снижается. Вот, вот… Чирк, пена, брызги, накат, перекат… Их накрыло волной. Чуть не захлебнувшись, потеряли лодку из виду. Они под водой. "Неужели как раз в такой момент, когда появилась надежда, когда к ним спешат люди, подвергая себя огромному риску, сейчас суждено погибнуть?"

Нет, еще не время. Это Веня понял, снова набирая спасительный воздух в легкие, встряхивая падающей от усталости головой, пытаясь среди брызг осмотреться: "Где же они?"

— Вот, вот! Максим, Максим! Они рулят к нам! Они рулят к нам! Смотри!

И тут он заметил, что Максим захлебнулся, поник головой, потерял сознание. Веня принялся его трясти так яростно, как ему могли позволить его последние силы. И Максим зашевелился.

В это время летающая лодка приближалась к ним. Было очевидно, что люди там, на борту, понимали всю сложность затеянного ими предприятия. Соблюдая величайшую осторожность, они приблизились мало-помалу, насколько это было возможно, чтобы не потопить остатки самолета. Когда нос лодки занял относительно удобное положение, оттуда швырнули смотанный в кольцо конец, С первой же попытки шнур перекрыл их крыло. Затаив дыхание, рискуя вывалиться из своего гнезда, Веня ухватился за конец и, не подумав, быстро намотал его на руку. В следующую секунду веревка врезалась в руку. Он сообразил, какую сделал ужасную глупость. Лодка, хоть и медленно, но все же двигалась на работающих моторах, двигалась с намерением пройти рядом, и это было единственно возможное состояние ее управляемого движения среди волн. Вот тут-то сознание и подсказало Зенкову: сейчас он будет вытащен из гнезда и утонет или ему оторвет руку…

Все же ему удалось освободиться от веревки.

А шнур, с таким риском и трудом перекинутый, оказался в воде. Лодка, конечно, прошла мимо, и нужно было ей снова зайти на круг, чтобы повторить всю эквилибристику с переброской шнура.

Отплевывая воду, отряхивая с глаз брызги, они сквозь воспаленные веки жадно всматривались в череду одурманивающих волн, боясь хоть на секунду потерять свою надежду.

Рассчитал ли так искусно летчик, или повезло на этот раз, но лодка так близко подошла к ним, что двум находившимся в ее носу удалось буквально за волосы вытащитъ и Веню и Максима из шатких «гнезд». Их перетащили по корпусу и уложили на моторные чехлы. Борттехник сказал, чтоб спали. Пояснил, что лодка теперь подняться не может, что при посадке произошли повреждения и они будут пробираться к базе рулением по бурному морю.

Рулить на "дорнье валь" — солидной летающей лодке — оказалось возможным. Но рулить потребовалось около 150 километров: так отнесло их за трое суток на северо-запад.

Летчик летающей лодки Слаботченков вопреки своей фамилии был вовсе не слабак. Садясь к ним в нарушение инструкции при значительном волнении, он рассудил так: "Если полечу на базу, они могут погибнуть. Да и сам не найду их, вернувшись через пару часов обратно". Решившись на риск ради спасения двух парней, будущих летчиков, он пошел на посадку.

Выяснилось, как ему удалось их обнаружить. Оказывается, он почувствовал на лице какой-то блик света, зайчик. Ему показалось, что под ним иностранная подводная лодка, — своих подлодок в данном квадрате в это время не было, Слаботченков это знал точно. Он стал кружить над странным перекатом волн, но, только снизившись, понял, что это те, кого безрезультатно искали моряки.

Руление летающей лодки продолжалось с 3 часов дня до 11 вечера. Сияние севастопольских огней, опрокинутых в гладкую чернь бухты, взволновало их души. От радости у Вени на глазах навернулись слезы. Когда приблизился буксирный бот, Зенков подумал: "Это море мне мстило за то, что изменил ему, согласившись летать!"

Несколько дней Зенков отлеживался на койке, набираясь сил. Было время поразмыслить. Море звало его, считая его своим, а он позволил себе нарушить его волю. Теперь море не пощадит его, если он полетит снова. Пораскинув мозгами, Веня решил добиваться возвращения на флот. Но как? Надумал пока канителить, не проявлять никакого рвения, сочинить похитрей рапорт…

И только лишь это придумал, как на прогулке встретил своего инструктора. Хотел увильнуть от встречи, а тот окликнул:

— Эге, Зенков, ты ведь еще не выполнил зачетный полет. Как себя чувствуешь? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Знаю, хорошо, я так и думал — моряк! Словом, собирайся, браток, и айда в воздух. Сейчас и полетим с тобой. Маршрут тот же.

У Зенкова не хватило духу сказать инструктору, что больше летать не хочет, что мечтает стать настоящим моряком, а не морским летчиком-наблюдателем. Что ему это на роду написано, что он обожает море и прочее. Вместо этого Зенков, удивляясь себе, ответил:

— Есть собираться! — и пошел за планшетом и кожанкой, чтоб одеться в полет.

Почему он не сказал инструктору того, что собирался сказать? В силу привычной дисциплины? Или не хотелось, чтоб подумали, будто он струсил?..

Веня собрался и, больше не говоря ни слова, полетел. И выполнил на этот раз задание без малейших замечаний и происшествий. Через несколько дней Вениамину Дмитриевичу Зенкову было присвоено звание летчика-наблюдателя.

Форма, накапливаемый опыт приспособили его к новому состоянию. Форма у морских летчиков — морская, только на рукаве тогда нашивались крылышки авиатора…

Некоторое время он летал летчиком-наблюдателем в морской авиационной части. Но, учитывая штурманские способности, Веню решили направить в Ленинград на курсы авиационных инженеров. Это было уж слишком!

В отчаянии он написал начальнику ВВС Якову Ивановичу Алкснису письмо, где объяснил, что просился переучиться на летчика, а командование части возымело намерение сделать из него инженера, не считаясь с его, Зенкова, желанием. На пакете Веня сделал сверхсмелую пометку: «Лично». С мрачным чувством, не надеясь ни на что, отправился он с предписанием в Ленинград. Когда же обратился в окошко за пропуском, услышал удивившее его обращение:

— Зенков? Вениамин Дмитриевич? — Так точно.

— Получено предписание начальника Военно-Воздушных Сил направить вас в Борисоглебск в летную школу для переучивания.

Через два года Вениамин Дмитриевич Зенков стал военным летчиком бомбардировочной авиации. Сперва летал на универсальном в то время Р-5, а с 1938 года на нльюшинском дальнем бомбардировщике ДБ-За.

Но воевать в Великую Отечественную войну он начал на бронированном штурмовике Ил-2. И уже тогда, на одноместном самолете без пулевой защиты хвоста молодой летчик-штурмовик Вениамин Дмитриевич Зенков умудрился сделать пятнадцать боевых вылетов на штурмовку врага, каждый раз возвращаясь на свой аэродром без существенных повреждений.

Нетрудно догадаться, что уже первые удачные полеты этого парня не прошли незамеченными, и друзья стали поговаривать о Вене как о везучем человеке. Когда же и после восьмого, так сказать, «заветного» боевого вылета самолет Зенкова подрулил к стоянке и техник не обнаружил на нем опасных осколочных пробоин, тут уж к нашему штурмовику стали присматриваться куда внимательней в полете.

И что же заметили летчики? Оказывается, перед выходом на цель для атаки Зенков как-то особенно готовится. Почему-то снимает с рук одну за другой краги-перчатки. Ерзая на сиденье, подсовывает их под себя. И кое-кому из друзей почудилось, что он неспроста это, что он священнодействует.

И вот, когда после боевого вылета они гурьбой шли в штаб, один из летчиков с усмешкой взглянул на Веню:

— Вень, а Вень… А ты опять колдовал в полете?

— Как это? — удивился Зенков. — Что ты хочешь этим сказать?

— Будто не знаешь… Ерзал по кабине перед атакой, все прятал под себя краги.

— А, ты вот о чем! — рассмеялся Веня. — Какая чепуха! Да ведь удобней без перчаток пальцами на гашетки пушек нажимать. Нет, правда. Какого черта вы на меня уставились?

Друзья с веселым любопытством разглядывали Веню, а тот, кто затеял этот разговор, и вовсе решил подначить:

— Все же колдун ты, Веня, не хитри!..

Так, потехи ради, Веню и стали в полку называть колдуном. Обладая прекрасным чувством юмора, он посмеивался на это, но решил в очередном полете не снимать перчаток, зная, что друзья опять будут следить за малейшими его действиями.

Но в силу укоренившейся уже привычки, сосредоточившись на задании, он к моменту выхода на штурмовку совершенно позабыл о каких-то там перчатках. И вот после полета, оказавшись в столовой, он услышал:

— А ты опять, Веня, в полете колдовал.

— Как? Не может быть! — изумился летчик. — Точь-в-точь, как прошлые разы…

— Тьфу ты! Да шут с ним! Забыл, должно быть…

Если уж говорить всерьез, то «колдовство» Вени было вовсе не в том, что он снимал краги перед атакой. Приобретя уже кое-какой боевой опыт, он выработал свой метод каждый раз безошибочно и точно выходить на заданную цель, и хитрость эта была будто бы малоприметная, а существенная.

Еще готовясь к полету, прокладывая свой путь на карте, он против заданной цели сбоку намечал какой-то хорошо заметный ориентир: озерцо, изгиб речки, холм, лесок или что-то еще, и уже в полете, поравнявшись с видимым ориентиром, безошибочно начинал разворот на цель, пусть она была сперва неразличима, тщательно замаскирована, и без проскока и лишних маневрирований, с первого захода оказывался перед целью, зная наверняка, что она здесь.

Таким образом, обычно маршрут строился с выходом на цель сбоку, сзади, но не в лоб. Это, естественно, создавало больше возможностей для внезапности атаки и снижало в какой-то мере вероятность больших потерь.

Но не всегда это удавалось. Были случаи, когда боевая обстановка заставляла незамедлительно штурмовать, скажем, вражеские батареи прямо в лоб. Так было и в шестнадцатом боевом полете Вени Зенкова.

Враг был на противоположном берегу Волхова, и штурмовики вышли на атаку прямо с ходу, на бреющем перемахнули реку, стали бить по огневым точкам, хоть и замаскированным, но выдававшим себя своим же огнем. По огням-то они и целились, разойдясь для атаки вширь. И вот тут Веня вдруг получил сильнейший удар в свой самолет, такой удар, что самолет словно бы остановился в воздухе на мгновение. Ослепило, как шаровой молнией, и тут же в кабину пахнуло горячим маслом. Не медля ни секунды, Веня хватил ручку руля высоты на себя, вместе с тем сильно креня машину, и она, как летела на максимальной скорости, взвилась в боевом развороте метров на четыреста и оказалась над Волховом в направлении своих позиций.

Еще десяток секунд мотор ревел на полной мощности, а потом, как и ожидал Веня, резко тряхнул стальную кабину и замолк. Стало до умопомрачения тихо.

Сперва мелькнула мысль «плюхнуться» на лед Волхова, но, понимая, что тут же и накроет его вражеская артиллерия, он за счет набранной высоты стал, планируя, тянуть к своему берегу. Перед ним земля, изрытая воронками, зигзагами окопов, левее лес. Больше уж не раздумывая, Зенков успел повернуть влево.

Далее воспринял все, как во сне, наблюдая свои действия словно бы со стороны… Перехватив ручку управления в левую руку, правой уперся в прицел; спасаясь от удара о него, отклонил голову и так, глядя на макушки деревьев, выбрал машину из угла.

Разрушая по бокам крылья и оседая, самолет оставлял за собой в лесу просеку. Но бронированный «футляр» "ила" уберег Веню от каких-либо серьезных травм. Это и позволило ему после небольшого перерыва получить новый самолет и продолжать счет своим боевым полетам.

А все же, как и прежде, друзья с улыбкой называли его колдуном.

Немцы очень боялись наших штурмовиков, у них были все основания называть их "черной смертью", ибо только эти самолеты, атакуя с бреющего полета, оставались относительно неуязвимыми. Во всяком случае, пули и мелкие снарядные осколки им вреда не приносили.

Но и враг выработал свою тактику борьбы с «илами». Его артиллерия стала пропускать атакующие «илы», стреляя по ним лишь частью своих пушек, вызывая, естественно, огонь штурмующих самолетов на эти пушки. Едва лишь наши самолеты пролетали артиллерийские позиции, Другая часть вражеских пушек, замаскированных и повернутых в хвост улетавшим самолетам, начинала ожесточенно и результативно палить, поскольку со стороны хвоста наши «илы» защиты не имели. Надо ли говорить, какое беспокойство вызывала создавшаяся ситуация.

Известен, например, факт, когда Сталин вызвал Ильюшина и приказал, чего бы это ни стоило, в недельный срок спроектировать и установить на самолете бронированную кабину для хвостового стрелка с крупнокалиберной пулеметной установкой и немедленно перейти на выпуск последующих серийных Ил-2 в двухместном варианте.

И самое удивительное, что в этот невероятный срок задание было с честью выполнено. Об этом не грех особо напомнить, показав, как самоотверженно люди тыла умели работать над военными заданиями.

Но в тот момент, когда таких «илов» еще не было, когда немцы в ярости рвались к Ленинграду и Москве, нужно было сразу же выработать контрмеры, дабы не давать возможности немецким замаскированным пушкам сбивать безнаказанно наши штурмовики.

И эти контрмеры были придуманы самими летчиками-штурмовиками. Отправляясь группой самолетов на штурмовку, они имели позади себя на некотором расстоянии еще один-два «ила», которые, завидя вспышки в хвост пролетевшим самолетам, тут же устремлялись на эти огневые точки врага, поливая из всех стволов, включая и реактивные снаряды. Не очень-то вольготно стало вражеским артиллеристам стрелять по уходящим самолетам, когда в спину метится атакующий, откуда-то возникший «ил»!

Эффект от этих самолетов, образно окрещенных фронтовиками «подметалами», не замедлил сказаться: потери наших штурмовиков уменьшились.

Линия фронта на Ленинградском направлении проходила по реке Волхов. Северо-западная сторона — немцы. Юго-восточная — наши. Вот здесь на небольшом полевом аэродроме базировались два полка: штурмовиков Ил-2 (тогда еще одноместных) и истребителей ЛаГГ-3.

В серенький день первых чисел марта 1942 года эскадрилья «илов» комэска Вениамина Зенкова уже слетала на штурмовку. Думалось, что больше по погоде вылета не будет. А тут вдруг летчиков вызвали в штаб и поставили задачу: проштурмовать крупную вражескую мотомеханизированную колонну (около трехсот машин), которая, по только что полученным данным воздушной разведки, движется между Шимском и Новгородом. Тем, у кого самолеты исправны, приказано было срочно готовиться к вылету.

Через полчаса наготове уже были шесть «илов»: по три самолета из двух эскадрилий. Зенкову поручили вести эту группу в сопровождении девяти истребителей.

Нужно было сразу же пересечь линию фронта и идти в лоб вражеской колонне, по шоссе. Натягивая на себя комбинезон, Вениамин все думал, как потолковей выполнить боевую задачу: с меньшим риском потери своих машин и товарищей и с большим уроном для врага. Он понимал, что внезапно на колонну они не налетят: немцы сумеют предупредить своих, и те успеют рассредоточиться. Тогда эффект от штурмовки будет ничтожен.

Вениамину пришла в голову несколько иная идея выполнения этого важного задания. Вместе с тем очень уж не хотелось ему обращаться к командиру полка, человеку сумрачному, не склонному к проявлению каких-либо эмоций. Все же скрепя сердце он решился:

— Товарищ командир, а что, если зайти сбоку, пройдя предварительно вдоль линии фронта по нашей стороне, достичь Ильмень-озера, где-то в центре пересечь его и ударить по колонне либо с тыла, либо сбоку?

— Вы приказ слышали? — сухо спросил командир полка.

— Так точно, — козырнул Зенков.

— Выполняйте.

Пошли на взлет. За ними поднялись «лагги».

Сперва высота облачности была немногим ниже тысячи метров, и они шли несколько минут к линии фронта под облаками. Потом облака прижали их к земле до трехсот метров, и командир истребителей прикрытия сказал Зенкову по радио:

— Мне со своими дальше нельзя — низко. Я возвращаюсь.

Веня ничего не ответил.

"Лагги" ушли назад, и тогда комэск решился действовать, как задумал. Он не стал пересекать линии фронта, повернул влево. На высоте ста метров его шестерка помчалась вдоль Волхова. Вскоре летчики увидели скованное льдом Ильмень-озеро. Его пустынное пространство ни одна из воюющих сторон не занимала, на десятки километров здесь простиралась снежная равнина. Пройдя вдоль своего берега штурмовики развернулись на северо-запад, чтоб выйти к небольшой рыбачьей деревеньке на противоположном, захваченном немцами берегу. От нее рукой подать было до нужного им шоссе. А там, как надеялся Зенков, подоспеет и вражеская колонна.

То, что была низкая облачность, придавало им лишь больше уверенности в успехе дела: в такую погоду встреча с вражескими истребителями практически исключалась. Все шло хорошо, и они вскоре увидели рыбацкую деревеньку. Когда пролетали над ней, заметили разбегавшихся в испуге немецких солдат. Их не тронули — не они цель. Понеслись дальше и вскоре заметили шоссе. Веня кинул быстрый взгляд влево, вправо и чуть удивился, что шоссе абсолютно пустынное. Нигде ни души, не говоря уже о технике.

Отнесясь к этому все же сравнительно спокойно, Зенков решил, что "колонна к встрече запоздала" и движется где-нибудь в стороне Шимска.

— Разворачиваемся влево! — скомандовал комэск, придавая голосу максимум бодрости. Ведомые, пять «илов», последовали за ним.

Но вот они прошли по направлению к Шимску минут пять, а шоссе перед ними было все таким же пустынным.

"Что за оказия?" — Тут Веня забеспокоился. Но, выждав еще немного, решил, что ошибся и пошел не в ту сторону, что колонна уже ушла по шоссе в направлении Новгорода.

Он развернул свою группу и понесся на максимальной скорости вдоль шоссе в обратном направлении, видя все так же сбоку чернеющую пустынную дорогу.

Пролетели минут пятнадцать, оставив позади большую часть пути, а никаких следов колонны не обнаружили.

Когда же в дымке горизонта наметились холмы древнего Новгорода, Вене пришла в голову ужаснувшая его мысль: "А что, как проклятая колонна уже в Новгороде и рассредоточилась среди его каменных развалин? Тогда все, брат! Капут тебе, Веня!"

Он живо представил себе, как дружно их встретят в Новгороде вражеские зенитки, но не это ужаснуло его. Нет, не зениток он испугался, нет, нет и нет! Он ощутил в себе отчаяние куда большее, чем какой бы то ни было страх. Он понял, что в городе колонна практически неуязвима… И произойдет это исключительно по его, Зенкова, вине: это он, и только он, нарушил боевой приказ, исказил его, вопреки прямому указанию следовать навстречу колонне!

Мысли в его голове теперь скакали. Вот «повезет», положим, и вернутся на свой аэродром, не причинив вражеской мотомехколонне ни малейшего вреда, станет он докладывать о невыполнении приказа. А командир полка бросит на него полный презрения взгляд…

"Так здорово было все задумано, и так бесславно кончить?.." — в отчаянии подумал летчик, видя перед собой пустынный въезд в город.

И вдруг сквозь треск в наушниках Веня услышал крик ведомого:

— Командир, под девяносто влево!

Комэск кинул взгляд вниз и обмер: в трех-четырех километрах от шоссе среди снегов выделялось огромное черное пятно.

"Так вот где она! На ночлег устроилась, проклятая!.."

— С ходу за мной, по колонне! — скомандовал Зенков и повалился в левый крен, разворачиваясь на цель со снижением. Два «ила» слева, три справа последовали за ним.

При такой низкой облачности немцы никак не ждали налета наших самолетов. К тому же появление «илов» с тыловой стороны было ошеломляюще неожиданным. Вражеская противовоздушная оборона не успела сделать ни единого выстрела с земли!

Растет на глазах огромный черный квадрат. Сотни грузовиков под брезентами, множество брюхатых бензовозов. Установлены тесно, борт о борт, неподвижны, не видно между ними и мечущихся солдат. Поди в оцепенении ждут неотвратимой небесной кары. Зенков лишь крепче стиснул зубы.

Громы и молнии пушечно-пулеметных трасс, огненные клинки реактивных снарядов вспороли во многих местах притаившееся черное стойбище. Оно заклокотало, закипело желтыми брызгами, вспенилось черно-багровым дымом. Этот дым и этот огонь сперва лениво распластались, будто не зная, как поступить. Потом, словно решившись, вздыбились к небу, к нависшим низким облакам. И тогда не стало видно черного стойбища — заклубилось оно огненным покрывалом.

Идти на второй заход по колонне не понадобилось. Там шло самоистребление адовой техники.

Когда шестерка штурмовиков уходила к Ильмень-озеру, летчики еще долго видели на стеклах кабин отблески зарниц, оставленных за собой. Самолеты шли на бреющем, Зенков не без гордости думал, как доложит об успешном выполнении важного задания. И только унесся на минуту в свое честолюбивое воображение, как тут же вдруг похолодел от неожиданности.

Одиночный истребитель показался ему сперва мухой на стекле, так не хотелось в него верить. Зимой — и муха? Он поморгал глазами: «Мессер»! Сейчас станет щелкать нас по одному, начиная с хвостового…"

Комэск дал команду быстро подтянуться к нему. Штурмовики «вспухли» к самой кромке низких облаков, чтоб истребитель не мог атаковать их сверху. Мгновенно было решено: лишь только «мессер» приблизится, выстроиться в круг и "крутить карусель", дабы хвост товарища защищал своими пушками за ним идущий самолет. Этот маневр для шестерки одноместных «илов» — без огневой точки в хвосте самолета — был единственно возможным в смысле самообороны.

Но истребитель почему-то медлил с атакой. Сперва шел позади и сбоку на почтительном расстоянии, а теперь вышел вперед, стал чуть ближе.

"Кажется, хочет начать с меня", — подумал Веня. Уже готовясь сманеврировать, Зенков метнул взгляд назад-вбок и тут только разглядел, что это вовсе и не «мессер», а самый наисоветский истребитель ЛаГГ-3!

Все же Веня не без тревоги продолжал обшаривать глазами краснозвездный истребитель. Тут и услышал на своей волне незнакомый голос:

— Ну, «горбатые», довольны своей работой?

— Ты еще, друг, откуда? — отпарировал Веня. (Всегда было не по нутру, когда «снобы-истребители» называли его любимцев Ил-2 "горбатыми".)

— Вот те раз! Мотаюсь за ними, прикрываю им хвосты, а они ворчат.

— Ого! — смекнул Зенков. — Ты не из девятки ли, что вернулась из-за низкой облачности?

— А хоть бы из девятки, — обиделся лагговец. — Вернулись восемь. Я — девятый.

"Лагг" настолько приблизился к крылу Зенкова, что Веня отлично видел загорелую физиономию парня в шлемофоне. Тот тоже глядел на него с интересом.

— Эх, черт! — расплылся Веня. — Грешным делом, думал: нет героя нынче завзятей, чем я сам! И тут на тебе!

— Не фасонь, комэск, я тебя знаю! — усмехнулся истребитель.

— Прекратить болтовню в эфире! — оборвал чей-то голос. Они уже пересекли Ильмень-озеро и летели к своему аэродрому.

5 марта 1942 года, когда шестерка «илов» Зенкова заходила на посадку, в Кремле готовилось к подписанию постановление Государственного Комитета Обороны о соединении действующих дальнебомбардировочных частей в авиацию дальнего действия (АДД) с подчинением непосредственно Ставке Верховного Главнокомандования.

Разумеется, никто из наших скромных героев о подписании этого постановления в то время ничего не знал. Вместе с тем именно в АДД, как мы увидим, решалась дальнейшая их судьба.

Вениамин Дмитриевич Зенков как бывший летчик-дальнебомбардировщик был приказом переведен в АДД в самом начале лета 1942 года. Штурмовики с грустью расставались со своим любимцем — «колдуном» Веней. А военком 175-го штурмового авиационного полка, расцеловав его по-русски троекратно, вручил ему такое письмо:

Боевому другу, другу дней священной Отечественной войны, истинному герою в борьбе за нашу социалистическую Родину против озверелого фашизма — В. Д. ЗЕНКОВУ.

Помни 175-й ШАП,[10] его славу, его боевые дела, в которые ты вложил много сил и энергии. Полк тобой гордился и будет гордиться. Память о тебе в полку будет двигать всех нас на новые подвиги, на новую славу.

ЗА РОДИНУ!

Желаю успеха на ново и работе.

Военком 175-го ШАП А. ФЕДОРОВ

Волховский фронт. 15.6.42 г.

Глава вторая

"Думать надо!" — любил говорить новый командир особой дальнебомбардировочной группы Борис Владимирович Бицкий.

Он смотрел летчику в глаза, но говорил доверительно, не намереваясь обидеть, а лишь желая напомнить очевидную истину.

— Значит, договорились: впредь будем думать. И пожалуйста, не стесняйтесь напоминать это почаще подчиненным. А то немцы обходят нас там, где мы ленимся глубоко думать.

Бицкий пришел в дальнебомбардировочиую авиацию из Гражданского воздушного флота. Как на гражданской службе, так и на военной сам он этой истины — что весьма полезно думать прежде, чем делать, — никогда не забывал, и дела его группы стали выделяться изобретательностью, нередко дававшей успех там, где его можно было уже и не ждать.

Штурман Константин Иконников не раз с улыбкой повторял про себя это бицковское "думать надо!". Особенно, когда ловил себя на неотразимом желании проделать все в ином порядке: сперва сделать, а потом уж посмотреть, что из этого получилось. Вот тут-то напоминание Бицкого и избавляло его от легкомысленного экспериментирования.

Однажды, это было в конце зимы 1942 года, командир группы Бицкий вызвал к себе Константина.

— Штурман Иконников, слышал о вас. Вы летали с Шкутко, с Китновским. Да-с… А вызвал я вас вот зачем: намерен поручить вам выполнение особого задания, возложенного на нашу группу. Суть его — свободная охота.

Бицкий внимательно поглядел на Иконникова. Костя ждал, что командир вот-вот скажет: "Сами понимаете, определение "свободная охота" говорит о том, что нужно очень крепко подумать…"

— Вот именно!.. — улыбнулся Бицкий. — Вы уже догадались, что недотепу посылать на такое задание не только бессмысленно, но и вредно.

Иконников вытянулся и щелкнул каблуками. Глаза его смеялись, вид был уверенный, и это Бицкому понравилось.

— Ну вот и хорошо. О самой задаче я еще скажу. Теперь хочу спросить, с кем из летчиков вы предпочли бы лететь на это исключительно важное задание? Могу предложить двух: лейтенанта Вихорева и…

— Товарищ командир, разрешите лететь с Вихоревым, — попросил Костя.

— Вы не дослушали. Оба летчика друг друга стоят: оба отлично владеют техникой слепого самолетовождения.

— Уверен в этом и готов лететь с первым, кого вы назовете.

— Вы знаете Вихорева?

— Нет, не знаю.

Бицкий вызвал адъютанта, приказал пригласить Вихорева.

Вошел невысокий, худощавый человек в фуражке ВВС, но в кителе и брюках гражданского летчика (брюки были заправлены в кирзовые сапоги). Иконникова несколько удивила его экипировка, а летчик как-то странно козырнул, сложив ладонь ложечкой.

— Летчик первого класса Вихорев явился но вашему вызову.

Сдерживаясь, чтоб не улыбнуться, Бицкий сказал:

— Знакомьтесь. Ваш штурман, старший лейтенант Иконников.

Вихорев опять же странно, совсем по-граждански сложил в ложечку ладонь и подал ее Иконникову сверху, будто огибая невидимую волну перед собой.

— Здравствуйте, Вихорев. И к Бицкому:

— Зачем, простите, мне штурман? Четырнадцать лет летал без штурмана и ни разу не заблудился. Полагаю, что и на войне могу летать без штурмана.

Бицкий возразил:

— Вы не учитываете, что на войне нужно не только летать, но и бомбить. Вы ведь никогда не бомбили?

— Нет. Но надеюсь и это освоить.

— Все же лучше, если будет штурман. Словом, знакомьтесь, притирайтесь друг к другу, а затем я вас вызову и дам задание.

Как выяснилось из задания Бицкого, "свободная охота" имела целью блокировать три западных аэродрома, откуда предпринимались немцами налеты на Москву.

Эти аэродромы были известны, и теперь лишь требовалась исключительная дерзость в действиях одиночного экипажа.

В одну из следующих ночей Вихорев и Иконников, как следует все обсудив, вылетели на своем двухмоторном бомбардировщике Ил-4 на эту самую "свободную охоту".

Снегу в зиму сорок второго года выпало много. Ночь выдалась ясная, морозная, звездная, как в сочельник. Летят они — и видят под собой сказочное сверкание снегов, таких близких душе русского человека.

Прошли на запад на высоте четырех тысяч метров, благополучно миновали линию фронта южнее Вязьмы, обойдя самую гущу вражеских зениток, и совершенно беспрепятственно приблизились к одному из вражеских аэродромов.

Вот теперь вообразите: видят они немецкий аэродром, как на макете в классе. Вне всякого сомнения, идут полеты. То и дело вспыхивают прожекторы, освещая взлетно-посадочную полосу. Даже глазам не верится: "Как в мирное время!"

Их, конечно, здесь не ждали. Гул их моторов смешался с гулом немецких самолетов. Иконников предложил Вихореву зайти вдоль взлетной полосы, по оси ее, что тот и сделал, а штурман послал вниз две бомбы, всего стокилограммовых. Бросил их с небольшим разрывом, чтобы повредить первую и последнюю трети укатанной полосы и помешать, во всяком случае в эту ночь, тем, кто еще не взлетел, взлететь, а тем, кто в воздухе, сесть. Не отрываясь от прицела, Константин убедился, что попал, и дал Вихореву курс на Оршу, на другой заданный аэродром.

Пришли и сюда таким же манером, никем не замеченные, опять бросили парочку бомб и пошли дальше.

Идут на следующий, третий. И так им это дело понравилось, что настроение — хоть в пляс. Вдруг оба увидели идущий параллельным курсом с ними какой-то остроносый самолет. Еще посоветовались: "Не «ил» ли?"

Он шел с огнями, освещенный, как пассажирский самолет, словно бы на линии воздушных сообщений. Увидел их, помигал огнями. Они ему поморгали точно так же, и тогда Вихорев сказал Косте:

— Слушай, это фриц — «Хейнкель-111», клянусь своей тещей! И главное, он принял нас за своих. Давай зажжем огни, пристроимся к нему и потопаем следом. Он нас и приведет куда надо.

Иконникову предложение понравилось.

Вместе с «хейнкелем» они подошли к Витебску. Увидели внизу действующий аэродром. Вспыхивают огни, идут полеты, все чинно, мирно. Немец пошел на снижение, и Вихорев за ним снижается по кругу. «Хейнкель» дал зеленую ракету, выпустил шасси, и наш самолет проделал за ним все то же. Немцы зажгли прожектора, и он пошел на посадку, а наши в это время были на четвертом развороте. И тогда Вихорев убрал шасси и вышел на прямую вдоль полосы. Она была прекрасно видна, освещенная прожекторами.

Вихорев сказал: "Действуй, Костя! Сейчас мы их накроем".

Иконников прильнул к прицелу и увидел, что визирная линия как раз тянется вдоль выстроенных самолетов, стоявших на линейке крыло к крылу, очевидно, готовых к отлету или только что прилетевших. Штурман послал на них первую бомбу, за ней вторую…

Следующая пришлась точнехонько в крышу трехэтажного здания на краю поля. Иконников увидел, как она утопила его в клубах огня и дыма.

Между тем Вихорев уже набирал высоту и в развороте, оглядываясь назад, видел оставшиеся на аэродроме пожары.

В бомболюках бомб больше не оставалось, задание было выполнено. Они уходили все дальше и дальше и поднялись уже высоко. В ясной морозной ночи еще долго видели мерцание все не смирявшихся огней. Довольные собой и результатами своей первой "свободной охоты", они шли курсом на восток и теперь оживленно делились впечатлениями. И стрелки их, что были в задней кабине, Кувшинов и Ширяев, тоже живейшим образом включились по СПУ в обсуждение удачных попаданий бомб… И — увы! — в это время не наблюдали за воздухом.

Вдруг раздался страшный треск, словно бы разорвался фюзеляж. Иконников, ничего еще не понимая, увидел впереди над собой вылетевшее в одном из переплетов фонаря стекло. И тут же в поле зрения мелькнуло тускло-белесое брюхо ночного истребителя Ме-110. Вот когда он почувствовал, что спину его обдало зябким ветерком. Это был двухмоторный «мессершмитт». Теперь уж как-то слишком ярко светила луна, и на фоне снегов она. вероятно, и помогла немецкому асу — ночному истребителю — найти в бескрайнем ночном небе наш одинокий самолет.

Только Иконников сообразил, в чем дело, как Вихорев толкнул штурвал от себя, и самолет под крутым углом понесся к земле. Высота стала падать катастрофически. От пикирования появилась резкая боль в ушах, Константин торопливо глотал слюну, не слыша теперь уж и гула моторов, и тут взгляд его упал на торопливо склоняющуюся влево, мерцающую светляком стрелку высотомера "Триста метров! Прыгать, что ли? Нет, поздно…"

Он сжался весь, зачем-то закрыл лицо руками, будто они могли защитить от удара, и приготовился к встрече с землей…

Но нет. Видно, еще было не время. Совершенно неожиданно для себя Константин ощутил вдруг огромную перегрузку, и радостное тепло согрело грудь: "Вихорев жив!" Да, мелькнувшая уж было страшная мысль, что Вихорев убит, самим выходом самолета из пике опровергалась. Ясней ясного стало, что летчик сам свалил так круто машину, чтобы ускользнуть от повторной атаки проклятого Ме-110. Теперь оставалось ждать и думать: "Удался Вихореву этот маневр или нет?"

Вздрагивая, трепеща крыльями от колоссального напряжения развитой скорости, самолет вышел в горизонтальный полет у самых макушек деревьев. Мелькали, бешено мчались под крылья, вблизи размываясь в сплошной серый тон, черно-белые пятна заслеженного леса. Все на борту затаились и молчали.

Но вскоре Константин почувствовал, что самолет их начинает как-то колебаться. Быстро обернувшись, увидел в тусклом лунном подсвете Вихорева: тот почему-то склонился к левому борту, держит на шее левую руку, а правой шевелит штурвал. На лице летчика темнеет пятно.

— Что с тобой? — беспокойно спросил Костя.

— Возьми управление, поведешь машину… — вяло проговорил Вихорев. — Я перевяжу рану.

Иконникова даже бросило в пот от этой новости. Тем не менее он торопливо выдернул из закрепления на борту запасную ручку управления, воткнул ее в гнездо перед своим креслом, поставил ноги на педали, попробовал, волнуясь, управлять, угловато покачивая машину.

В первую минуту это потребовало от него такого напряжения всех физических и духовных сил, что штурман не смог вымолвить нескольких слов, чтобы спросить, как там Вихорев. С необыкновенным старанием удерживая кое-как в горизонтали самолет, он долбил про себя одни и те же фразы: "Он ранен в шею! Хлещет кровь! Он ранен…"

Все же, спустя несколько минут, Константин чуть успокоился. Но управление занимало все его внимание. Он чувствовал, как устает, немеет правая рука.

Наконец, не узнавая своего голоса, он спросил:

— Командир… Что?.. Как ты там?.. Вихорев молчал.

Сколько-то секунд Иконников вслушивался в легкое жужжание наушников, но чем дольше не слышал в них ответа, тем острей и острей сознавал всю отчаянность положения экипажа. Константин был почти уверен, что в такую ночь сумеет выйти на аэродром. Но знал он и то, что не сумеет посадить свой дальний бомбардировщик.

Константин долго не решался заявить об этом. Потом, собравшись с духом, вызвал по СПУ стрелков Кувшинова и Ширяева, тоже как-то странно притихших в хвосте.

— Командир ранен, машину веду я, — проговорил он. — Что будет дальше, не знаю, но посадить самолет не смогу. Так что готовьтесь, придется прыгать.

На это Кувшинов ответил не сразу, но твердо:

— Прыгать не буду, что бы ни случилось, не могу оставить на произвол судьбы раненого Ширяева.

— Что с ним?

— Ноги перебиты… Что мог, сделал, раны перевязал.

— Дела!..

Крутанув головой, Константин увидел, как Вихорев притиснулся к борту, прижал к шее бинты и замер.

Тут самое время пояснить, что управлять из штурманской кабины посредством ручки (штурвала там не было) таким тяжелым, малоустойчивым в продольном отношении самолетом, каким был Ил-4, не так-то просто. Если же учесть более чем скромные навыки Иконникова в пилотировании и то, что он взялся за ручку управления в своем самолете впервые, тогда в какой-то мере можно будет представить всю отчаянную серьезность создавшегося положения.

Кое-как он приспособился к ручке управления, но как упряма и тяжела она была в его руках! И Константину приходилось то упираться в ручку от себя, то удерживать ее, чтоб она не ушла вперед. Штурман едва справлялся с «пудовой» ручкой двумя руками. Потом, вспомнив, что можно помогать себе триммером, прокручивая его рукоятку на борту под левой рукой, Костя мало-помалу приспособился снимать пики усилий, то и дело возникающие на ручке управления от руля высоты. Рукам стало полегче. Очень уставшая правая рука, дрожащая от напряжения, чуть разгрузилась. Но самолет никак не хотел лететь строго горизонтально. Он двигался по синусоиде, то наклоняясь вниз, то вздымаясь, отчего и высота полета непрерывно менялась. Но Иконников меньше всего об этом думал. Он думал о другом: "Угроблю я их, это факт! Не посадить мне машину!"

Больше часа пришлось ему, борясь с упрямой тугой ручкой, лететь, будто колыхаясь на волнах. Порой Косте казалось, что минутная стрелка стоит на месте. Но вот наконец среди заснеженных, мерцающих в морозном воздухе полей он различил свой аэродром.

"Как дать сигнальную ракету?.. Руки заняты. Ладно, черт с ней, с ракетой!.."

Угловато разворачиваясь, он повел самолет "по коробочке", всячески отдаляя выход на последнюю прямую. В эти секунды она ему представлялась в буквальном смысле последней… Так что торопиться с этим не хотелось. Он скорее почувствовал, а потом и увидел, что из-под моторных ниш выходят ноги шасси. Быстро оглянулся на Вихорева, полагая, что тот пришел в себя: кроме него, никто другой шасси выпустить не мог. Но Вихорев за штурвал не держался. С поникшей головой он привалился к левому борту.

Вот когда Иконникову вспомнились все его давние и очень немногие посадки. На учебном «стандарте» — планере Антонова. И на «аврушке», когда он сломал противокапотажную лыжу и был изгнан как неспособный из летной школы… Вспомнился ему, конечно, и единственный вполне самостоятельный полет на У-2, когда Китновский заставил его увести самолет из-под носа немцев. Пожалуй, этот-то полет и помог ему в данном случае.

Между тем Костя уже сделал три круга над аэродромом. "В последний раз, — решил он, — больше не стану уходить на круг: все равно сил не хватит!"

И как знать, если бы не чувство величайшей ответственности за жизнь раненых товарищей, если бы он один был на борту, возможно, у него и не хватило бы сил собрать всю волю, всю энергию, чтобы попытаться превзойти самого себя и все же приземлить машину на четвертом заходе.

Увы… Первая и последняя самостоятельная ночная посадка штурмана Иконникова, пилотировавшего двухмоторный бомбардировщик Ил-4, была выполнена далеко не на пятерку. Более того, оп ударился колесами так сильно, что, несмотря на снег, несмотря на исключительную прочность стоек шасси, они все же не выдержали.

Сперва отлетела одна нога шасси, и самолет повалился на крыло, вслед за этим вывернулась и вторая. Пропеллеры стали чиркать концами о мерзлую землю и загнулись в рога, моторы затихли, а самолет, все еще имея большую скорость, мчался на брюхе по укатанному снегу полосы. Теперь он был всецело во власти инерции, и штурману никак не подвластен. И вот тут, к ужасу своему, Константин заметил, что самолет стремится к краю полосы, где возвышается уплотненный снежный бруствер.

Эти последние две-три секунды перед неотвратимым столкновением со снежным уступом и поныне возникают в глазах Кости. Вот бугор рядом! "Мгновенье, остановись!" Вот уже застекленный нос вонзается в снег. Треск, скрежет раздираемого металла. Через проран внизу врывается снежный пресс. "Все!"

Сознание, очевидно, оставило его на какое-то время. Но вот он услышал крики и беготню вокруг самолета. До ушей донесся возглас: "Этот, впереди, готов!" Люди, как видно, занялись теми, кто был в кабинах позади.

Снег стиснул, замуровал Иконникова в носу фюзеляжа. Скрючились ноги под сиденьем. Ручка управления — он ее так и не выпустил из рук — уперлась в грудь. Масса снега, собранная при скольжении развороченного носа фюзеляжа, прижала его к стенке так, что он не имел возможности ни пошевелиться, ни вздохнуть.

Он скорей всего испустил бы дух, если б люди помедлили. Но вот кто-то прямо "с улицы" — подход был свободный — поскреб над его головой снег, и Костя услышал: — Да ведь он будто жив еще!..

И тут зазвенели лопаты, люди стали рубить снег. Второпях задели ногу штурмана. Он закричал от боли, а все обрадовались:

— Значит, жить будет, если так орет!

Костю вытащили из глыбы снега и перевязали рану, нанесенную лопатой, — она оказалась единственной.

В ту же ночь потерпевших доставили в госпиталь, и, когда им оказали необходимую врачебную помощь, к ним приехал командир группы Бицкий. Входя в палату, он спросил громко:

— Где тут капитаны Вихорев и Иконников? Медсестра, сопровождавшая его, тихо поправила:

— Лейтенанты, товарищ командир…

— Нет, я не ошибся, именно капитаны! — И, окинув всех взглядом, пояснил: — За блестящее выполнение боевого задания командующий произвел их в капитаны.

— Товарищи Вихорев и Иконников! — продолжал он. — Я доложил о вашей исключительно удачной "свободной охоте", сковавшей немецкие аэродромы. Доложил и о том, как вы, товарищ Иконников, довели и приземлили подбитую машину. Кстати, какой это по счету ваш боевой вылет?

— Шестьдесят шестой, — товарищ командир.

— А у Вихорева? — тихо спросил Бицкий, видя, что летчик в забытьи.

— Боюсь соврать.

— Ладно. — Бицкий внимательно заглянул Косте в глаза. — Ну молодцы, пошевелили немцев! Я представил вас к ордену Красного Знамени. Поправляйтесь. — Сказал, вставая: — Надеюсь скоро увидеть вас в строю. В час добрый.

Глава третья

В последние дни декабря 1941 года, когда пароход «Декабрист» разгружался в Мурманском порту, группа авиаторов, возвратившаяся из-за океана, вступила на твердую почву родной земли и поселилась в одной из гостиниц Мурманска.

Завершая кругосветное путешествие в разгар второй мировой войны, могли ли они надеяться, что о прибытии их в Мурманск родные и близкие будут вовремя информированы? И все же втайне каждый мечтал: "А вдруг да и привалит счастье, получу весточку!"

Нет, не привалило.

Возвратившись в гостиницу, советские парни в американских костюмах расселись по углам и долго строчили письма, украдкой вздыхая про себя.

В штабе ВВС Севморфлота наших авиационников ждало распоряжение из Москвы: "Группе оставаться в Мурманске, собирать самолеты, ждать приказа на перегон".

Фронт от аэродрома находился в сорока километрах. Помещение группе предоставили хоть и холодное, но большое, достаточно освещенное. Время близилось к полуночи, когда все собрались у репродуктора, чтобы прослушать поздравление Советского правительства народу и Красной Армии с наступающим 1942 годом.

Бьют куранты. Звучит «Интернационал». Друзья поздравляют друг друга с Новым годом. А в мыслях: "Что-то он сулит каждому?.." Но как все же бесконечно радостно после долгих странствий по белу свету оказаться у себя на Родине!

Георгию не спится. Прикрутив радио, слушает концерт. "Чуют пра-а-вду…", — звучит могучий бас Максима Дормидонтовича Михайлова.

Концерт вдруг прервался. Диктор затаенно-торжествующим голосом стал читать экстренное сообщение Сов-информбюро. Георгий вскочил с табуретки, прислонился ухом к репродуктору, жадно вслушиваясь в каждое слово. Увидел, как зашевелился бортинженер Лысенко, приподнял на него удивленные глаза:

— Что? Где? Георгий Павлович…

Мог ли Георгий сдержать в себе радость?

— Товарищи! Братишечки! Наши войска освободили Калугу, родину Циолковского! Ур-ра, братва, ур-ра!

Будто выстрелил над ухом каждого. Все повскакали с коек, стали обнимать друг друга, кружить, колотить по плечам.

В первой декаде января сорок второго года в Заполярье свирепствовала вьюга. А когда утихла, воздух заискрился на тридцатиградусном морозе. Сборка самолетов осложнилась еще и тем, что приспособления и запасные части оказались на других транспортах, ушедших в Архангельск. Пришлось побираться, упрашивать местные мастерские изготовить опоры для стыковки плоскостей. И вообще, сборка крыльев на морозе оказалась адским делом. Каждую из консолей нужно было присоединить к центроплану тремястами болтов, затянув каждый из них тарированным ключом и законтрив. А сделать это в рукавицах не было никакой возможности. Так что случалось, и нередко, пальцы липли к болтам, оставляя на металле кожу.

Обнаружилась серьезная неприятность: под действием морской воды, не раз хлеставшей через палубу, на одном из самолетов подвергся разрушительной коррозии обод колеса шасси. Попробовали ковырнуть его отверткой и продырявили насквозь в нескольких местах. Пришлось запросить запасное колесо из Архангельска.

Назначенный было старшим по прибытии сюда летчик майор Романов тут же экстренно улетел в Москву. Руководство группой было поручено майору Молчанову.

Как ни трудно было собирать на лютом холоде мало знакомую им еще заморскую технику, все же в первых числах февраля оба самолета были полностью готовы, моторы опробованы, все системы проверены. Хотя на одном из самолетов все еще не было колеса, прибытие которого из Архангельска задерживалось, Молчанов распорядился облетать для окончательной проверки оба самолета. И чтобы это выполнить, летчик капитан Диденко сперва слетал на том самолете, на котором оба колеса шасси были исправны, а затем, когда с этой машины колесо было переставлено на вторую, смог успешно облетать и эту машину.

"Скоро полтора месяца, как мы на Родине, — записал Георгий в дневнике, — а всего и сделали, что собрали и облетали два самолета. Теперь все, что могла сделать группа, сделано. Остается ждать приезда из Москвы Романова и запасного колеса".

В тревогах, в скверном настроении прошли еще две недели. И вот словно луч солнца прорвал тучи: 28 февраля прибыл майор Романов; вместе с ним «прикатилось» и долгожданное колесо.

Романов привез всем письма от родных и близких. Молчанов получил сразу три письма. Вот было радости!..

Какую зарядку дали эти письма, сколько влили энергии, бодрости, веселья!

Романов о многом рассказал, и самое главное было то, что о них в дальней авиации не забыли, что ждут их, ждут вместе с самолетами.

И вот пятое марта. Разрешение на вылет в Москву есть. Бортинженер Лысенко доложил:

— Самолет к вылету готов.

Короткий разбег, и укатанная снежная полоса начинает проседать под ними. Небо морозное, ясное. Солнце, по-весеннему настырное, разогрело кабину. В меховой робе жарко. Романов то и дело напоминает:

— Всем смотреть в оба за воздухом. Не подкачать! Штурману хочется приподняться повыше, просмотреть впереди местность, сличить ее с картой. Нет, только бреющим надо лететь, крадучись, над лесом. Местность убегает под самолет, чуть успев показаться. Иногда хмурь леса сменяет белизна заснеженных озер. Все на самолете исправно, настроение у экипажа приподнятое.

Бреющий полет требует неослабного внимания, и не только от летчика. Всем жарко. Романову особенно. По мере приближения к Москве все чаще нужно менять курс — обходить города, промышленные районы. Ведь самолет их никто еще на земле не знает: мало ли что может быть! Могут принять и за немцев.

Наконец-то! Аэродром, такой знакомый, родной аэродром впереди. С прямой на посадку! Полоса приглашает, свободна. Быстро гаснет скорость, стихает гул. Провисшие колеса бесшумно касаются уплотненного снежного покрова. Все. Теперь дома!

И уже через три часа командующий ВВС благодарит их за успешное выполнение правительственной командировки.

Сорок второй год, апрель. На предстартовой линии одного из подмосковных аэродромов три самолета Б-25. Подальше от них в хмуром одиночестве По-2.

Перед самолетами личный состав дальнебомбардировочного полка. Разбор полетов производит майор Романов. Молчанов узнал его издали: высокий, стройный, в руке развернутый планшет, чуть сдвинут на затылок летный шлем. Рядом с Романовым коренастый, среднего роста полковник. Планшет свисает почти к колену. "Это и есть комдив Титов", — догадывается Георгий. Выждав удобный момент, он докладывает, что явился в его распоряжение на должность штурмана дивизии.

Титов, крепко сжав его руку, отвел в сторону:

— Где ты, чертушка, пропадаешь? Давно тебя жду!

— Товарищ комдив, разрешите…

— Ну что ты хочешь доложить? — улыбается Титов.

— Причину задержки.

— Докладывай. Нет, погоди. Не время, потом. Давай лучше посмотрим на этих орлов, как они будут вылетать самостоятельно на американском.

Комдив не отрывает глаз от рулящих и взлетающих самолетов, от него не ускользает ни одно движение. А штурмана все эти тонкости освоения летных навыков на взлете и посадке мало интересуют. Куда интересней для него сам Титов. Стоя поодаль, Георгий наблюдает за ним. Но комдив и это видит:

— Да что ты все таращишь на меня глаза? Смотри, как молодцы наши взлетают!

Вечереет.

— Штурман, айда к По-2, - кричит Титов. — Полетим с тобой в штаб дивизии.

На этом самолете все по старинке: при запуске нужно крутить руками винт.

— Контакт?! — кричит Молчанов, дернув за лопасть.

— Есть контакт! — отвечает из кабины Титов. Кашлянув, мотор затарахтел. Прямо как стояли носом в поле, так и взлетели. Лихо развернувшись на курс, Федор Васильевич сбавил обороты, повернув голову, спросил:

— Управлять умеешь?..

— Могу, — кивнул Георгий.

— Бери!

Кругом все так знакомо, все так близко. Молчанову кажется, и. вслепую мог бы довести самолет до аэродрома. Он выдерживает режим полета старательно, как учили друзья-летчики: хочется, чтобы командир был доволен.

Все же рука устала с непривычки. Но вот и аэродром слева. Георгий начинает плавно разворачиваться, чтобы зайти "по коробочке". И чувствует, Титов взял управление. Сбавив газ, кричит:

— Горячее сейчас время! Вот как нужно, смотри…

В два глубоких разворота со скольжением почти до земли комдив притирает самолет у «Т».

Когда разделись в штабе, Титов заметил у Молчанова орден Красного Знамени.

— Когда успел получить? Твой бывший командир, полковник Лебедев, совсем недавно говорил, что тебя не было, когда вызывали в Кремль группу награжденных за Берлин.

— Да это мой первый орден, за финскую…

Они повели разговор об организации боевой работы полков и дивизии в целом. Молчанов высказал свои соображения о тренировке в облаках, в ночных полетах, настаивал на усилении внимания летчиков к радионавигации, к методике бомбометания, к отстрелу боевого оружия на учебном полигоне.

Наконец почувствовалось, что и комдив устал.

— Ну… тебе ясно, каким должен быть боевой экипаж нашей дивизии?

Георгий перечислил необходимые качества.

— Уморил я тебя. Ну иди. Постой. Ты где живешь?

— На соседнем аэродроме.

— Не дело, переезжай сюда. — Федор Васильевич кивнул в сторону окна. — Смотри, сколько освободилось площади…

Полки 222-й дивизии АДД формировались. Продолжали прибывать новые самолеты. Многие экипажи уже выполняли боевые задания. Сам командир дивизии то и дело давал «провозной» то одному экипажу, то другому, Добиваясь умения маневрировать над целью, сильно защищенной зенитной артиллерией противника. В этом смысле достойным, по определению Титова, "ночным боевым полигоном" был железнодорожный узел Вязьма.

Понятно, что и штурман дивизии предпринимал ночные рейды с другими экипажами в качестве наставника по специальности самолетовождения и бомбометания.

Таким образом, и комдив, и его помощник по штурманской подготовке еженощно находились среди летного состава полков; днем же занимались учебно-боевой подготовкой.

Титов проверил в воздухе уже многих, но все искал случая, как он говорил, «познакомиться» со своим штурманом на боевом маршруте. Однажды он сказал Молчанову:

— Штурман, никак не выберу почерней ночки, чтоб слетать с тобой на "боевой полигон". Вот что, сегодня учебный за нами. Планируй наш с тобой полет: хочу поглядеть, как ты бомбишь.

Полетели. Высота 2 тысячи метров. Впереди полигон. Виден знак: "Бомбометание разрешаю". Георгий уточнил ветер, произвел расчеты, дал командиру боевой курс.

— Первый заход — одна пристрелочная.

— Ясно! — ответил Титов.

Самолет вздрогнул: пошла первая. Георгий уткнулся в прицел: недолет.

— Командир, пошли на второй заход.

Внеся на этот раз поправку, он сбросил серию из трех бомб. Почувствовав, что они отделились, Титов сильно накренил самолет, чтобы самому видеть. Несколько секунд молчал, пока не заметил взрывы в меловом круге:

— Молодчага штурман!.. Я знал, что мне плохого не дадут! Пошли скорей домой.

Минут двадцать они летали, занимаясь каждый своим делом. Молчанов разглядывал местность, облака, но и не забывал следить за воздухом. На запад простиралась уплотненная облачность, на восток и юго-восток — с разрывами кучевые… Вдруг он спросил Титова:

— Командир, видите «пару»?

— Вижу. Это наши.

Георгий промолчал, но «пара» ему не понравилась. Вспомнилось, что при полете на Берлин им встретились тоже наши…

Между тем «пара» подошла вплотную, пристроилась — один справа, другой слева — так близко, что, будь кто-либо из летчиков знаком, его можно было запросто узнать. Но знакомых не оказалось.

Идущий справа вышел вперед и, покачав крыльями, дал сигнал "следовать за ним". Другой же, тот, что летел слева, так и остался у крыла.

Титов стал ругаться, стучать себя по лбу, повторял этот жест в сторону истребителя; показывал ему и свои полковничьи погоны, а в заключение дал команду выпустить шасси. Крикнул:

— Должен же он сообразить, что у немцев нет самолетов с трехколесным шасси?!

Но необычное шасси ничего левому истребителю не сказало. Правый же, что был впереди, продолжал сигналить, чтоб шли за ним.

Титов, однако, заупрямился, возмущенный действиями своих же истребителей. Ругаясь на чем свет стоит, он не сворачивал с курса. И тогда оба истребителя разошлись по сторонам, намереваясь предпринять атаку.

Видя, что Титов убирает шасси, Георгий крикнул:

— Командир, над нами облака, единственный ход…

— Правильно! — подхватил комдив и круто повел Б-25 в облака.

Облака были с разрывами, и самолет то и дело выскакивал из одного облака, чтобы тут же войти в другое. Все же их было достаточно, чтобы истребители потеряли из виду двухмоторный самолет.

Спустя некоторое время Б-25 благополучно приземлился на своем аэродроме. Выйдя из самолета, Титов не сразу сумел даже закурить, так был взбешен нелепыми действиями «пары».

Георгий спросил, желая отвлечь его:

— Ваши замечания?

— А?.. Что?.. Хм… Бомбишь отлично! — сплюнул Федор Васильевич. — Бездарные кретины! Сейчас же полечу к ним. Я покажу им, как атаковать своих!

— Да ведь ушли, Федор Васильевич. В облаках-то летать вы умеете…

Титов смягчился:

— Выходит, и ты меня проверил.

Федор Васильевич возвратился от истребителей уже поздно вечером. Крепко был не в духе ночью, до самого отбоя боевой тревоги. И даже отлично выполненное полками боевое задание, бесперебойная радиосвязь со всеми экипажами не смогли улучшить его настроения. Под утро он спросил Георгия:

— Штурман, у тебя все? — Георгий козырнул. — Тогда пошли.

По дороге домой Федор Васильевич предложил зайти к нему. Сказал:

— Ничегошеньки не поздно: меня Клаша всегда ожидает.

Обняв на пороге жену, комдив сказал:

— Есть предлог, Клаша! Собери чего-нибудь да налей нам по стопке для обмыва.

— Награды? — улыбнулась она.

— Нет… Черт-те что! Потом расскажу.

Накануне Дня Красной Армии — 23 февраля сорок третьего года — ночь была напряженной, каждый из полков 222-й дивизии умудрился выполнить по два боевых вылета на экипаж. Только к рассвету последовал отбой боевой работе. Командир дивизии Титов распорядился: н праздник разрешить подъем позже обычного, дать отдохнуть людям.

Во время завтрака, на нем присутствовали заместители Титова — полковники Ковалев и Аквильянов, а также штурман дивизии майор Молчанов, Федор Васильевич Титов вдруг обратился к Георгию:

— Штурман, а ведь сегодня, в честь праздничка, нам с тобой неплохо бы слетать на "боевой полигон".

— Что ж, товарищ комдив, сказано — сделано. Прикажете готовить самолет?

— Готовь.

Вместе они зашли на узел связи для разговора по прямому проводу с командующим АДД (командир дивизии летал на боевое задание с разрешения командующего АДД).

Получив согласие, Федор Васильевич сказал Молчанову:

— Второго летчика я подберу сам. Георгий направился к самолету.

На пути обратно в штаб Молчанов встретил командира 13-го полка Каторжина. Вместе с ним они вошли в кабинет Титова.

Доложив о боевом составе своего полка, Каторжин собрался было уходить, но Титов вдруг остановил его:

— Слушай, командир! А ведь я с тобой еще не летал на боевое задание. Пожалуй, вот и полетим сегодня. — И, повернувшись к Молчанову, добавил: — А тебе, штурман, подготовку нашего самолета отставить. Твое место сегодня на КП дивизии. — Показывая, что разговор окончен, крикнул адъютанту: — Швыркова ко мне!

В кабинет вошел начальник метеослужбы Швырков. Докладывая синоптическую обстановку, он сказал, что и период боевой работы ночью значительного ухудшения погоды не предвидится. Выслушав доклад, Титов (в который раз!) задал свой «устрашающий» вопрос:

— Швырков! Туман к моменту посадки самолетов будет?

Синоптик, не решаясь сразу ответить, уткнулся глазами в карту. Несколько секунд было очень тихо.

— Нет, — поднял Швырков глаза.

— Пиши расписку: "Тумана не будет".

Это своеобразное испытание синоптика все в дивизии воспринимали как шутку со стороны комдива, но Швырков к докладу о погоде готовился всегда тщательно, используя всю, не такую уж и обширную во время войны, информацию.

…Туманов предстоящая ночь не обещала. Ближе к рассвету ожидались снежные заряды.

Все шло успешно.

Самолеты удачно отбомбились и на обратном пути пересекли линию фронта, находясь теперь на пути к контрольному пункту маршрута. В это время зазвонил телефон:

— Из ГАМСа[11] говорят. Примите шторм-предупреждение.

В самом деле, погода быстро портилась. Прибежал Швырков, сказал, что через полчаса видимость в снежных зарядах может быть менее двухсот метров.

Но первые самолеты в это время уже садились, все шло благополучно. Относительно других самолетов, тех, что были еще на подходе, на командном пункте дивизии приняли решение: переадресовать их на запасной аэродром, где сохранялась благоприятная для посадки погода.

Спустя некоторое время и оттуда стали поступать сведения о благополучном приземлении самолетов. Только против двух индексов машин, значащихся в боевой таблице, Молчанов все никак не мог пометить время посадки. Со щемящей тоской в сердце он до рассвета не выпускал мела из рук, все надеясь получить сообщение. Но так и не дождался.

Радисты этих самолетов не приняли приказа о запрещении посадки на своем аэродроме, о том, что надлежит всем следовать на запасной аэродром. И командиры этих двух самолетов попытались произвести посадку на свой аэродром в сильнейший снегопад, когда включение посадочных фар оказалось равносильным свету от экрана. Посадить самолеты не удалось…

На борту одного из Б-25 был командир 13-го дальнебомбардировочного полка товарищ Каторжин. Вместе ним в боевом полете участвовал командир 222-й дивизии АДД светлой памяти Федор Васильевич Титов.

Глава четвертая

Мне помнится, что изредка у «ночников» бывали праздники. К ним приезжали в гости известные артисты, художники, писатели. Блистая орденами, «ночники» веселились, как могут веселиться люди молодые, много поработавшие, с чистой совестью.

Среди лихо отплясывающих заметен был Эндель Пусэп — прославленный герой, командир полка кораблей Пе-8. "Он белесый, малого роста, коренастый, светлоглазый, и очень хороша улыбка на чудном его лице", — таким увидел Энделя писатель Александр Фадеев.

Эндель Карлович не знал устали как в полетах, так и в танцах. Танцевал с девушками-зенитчицами, раскрасневшимися от счастья. В солдатских гимнастерках, перетянутые ремнями донельзя, они самозабвенно цокали подковами своих казенных кирзачей.

Тут же была жена Энделя — Ефросинья Михайловна. Нет, не воображайте, что кривилась в улыбке: "Ну, мой милый, приди только домой!.." Ничуть. Напротив, сама, как говорится, очертя голову отплясывала с парнями из полка, за которых, как и за мужа, не переставала волноваться, работая на командном пункте и зная каждую минуту, в любой час ночи, как там они летят.

Не случайно Энделю Пусэпу Советское правительство доверило доставку по воздуху через фронт в самый разгар войны (в конце весны 1942 года) наркома иностранных дел для важнейших дипломатических переговоров с премьер-министром Великобритании У. Черчиллем и президентом США Ф. Рузвельтом. В этой связи позволю себе привести отрывок из послания И. Сталина У. Черчиллю: "…Советское Правительство решило, несмотря на все трудности, направить в Лондон В. М. Молотова для исчерпания путем переговоров всех вопросов, тормозящих подписание договоров. Это тем более необходимо, что вопрос о создании второго фронта в Европе, поставленный в послании президента США г-на Рузвельта на мое имя с приглашением В. М. Молотова в Вашингтон для обсуждения этого вопроса, требует предварительного обмена мнений между представителями наших правительств.

Примите мой привет и пожелание успеха в борьбе с врагами Великобритании…"[12]

Здесь хотелось бы, чтобы читатель достаточно ясно представил себе смысл фразы: "…Советское Правительство решило, несмотря на все трудности, направить…" и т. д.

Тогда, в труднейший для нас год войны, с уровнем летательной техники — по отношению к сегодняшнему дню — сорокалетней давности, нужно было не только дважды пересечь Атлантику, но и дважды пересечь линию фронта, в течение многих часов лететь над оккупированной немцами Европой на высоте около семи тысяч метров, с кислородной маской на лице и при температуре в кабине, как и за бортом, минус сорок градусов. Вот почему это предприятие можно причислить к дерзновеннейшим. Идея этого маршрута принадлежала командующему АДД Александру Евгеньевичу Голованову.[13]

"Лично мне, — вспоминал он об этом, — наиболее выгодной и безопасной казалась трасса из Москвы на Лондон и далее через Исландию и Канаду в Вашингтон. Этот маршрут, хотя и через линию фронта, мне представлялся наиболее безопасным, даже если при всей секретности такого полета немцы через свою агентуру узнали бы, что кто-то из советского руководства собирается лететь в Вашингтон. Наверняка немцы примут всякие меры для диверсий по возможным маршрутам этого полета, но вряд ли они подумают, что руководители государства рискнут лететь через линию фронта…"

И далее:

"Как я и ожидал, при докладе… вариант с полетом через линию фронта вызвал недоумение. Но когда я высказал Сталину соображения, которыми я руководствовался, он признал их обоснованными. Обсуждение закончилось тем, что Сталин сказал:

— Мы вам верим и на вас полагаемся. Действуйте, как найдете нужным, так как вы в первую очередь несете ответственность".

Спору нет, привлекательность этого кратчайшего пути была немалая. Но и дерзость велика. И чтобы ее обосновать, было решено отправить сперва в Англию самолет Пе-8 для апробации маршрута. Пробный рейс прошел без осложнений, но поездка эта стоила жизни командиру корабля Сергею Александровичу Асямову: при перелете, уже в Великобритании, на английском самолете из города в город в воздухе случился пожар, и десять человек летевших — и экипаж, и пассажиры, и отважный наш летчик АДД Асямов — погибли.

Обратно в Москву корабль Пе-8 привел Эндель Карлович Пусэп.

"Вскоре после возвращения самолета, — вспоминает Голованов, — я был у Сталина. Он спросил, можно ли лететь к Рузвельту, и, получив утвердительный ответ, дал указание готовить самолет для полета в Вашингтон".

"На следующий день, — рассказывает в своей книге "На дальних воздушных дорогах" Эндель Пусэп, — мы рапортовали полковнику Лебедеву:

— Товарищ полковник, экипаж и самолет к полету готовы!

— Отлично! Но куда вы намерены лететь? — спросил полковник, улыбаясь.

— Куда прикажут!

— Хорошо сказано! Тогда я прикажу вам полететь в Соединенные Штаты Америки!

Вот это была новость так новость!

Мне почему-то сразу вспомнились полеты Героев Советского Союза Чкалова и Громова в Соединенные Штаты Америки через Северный полюс в 1937 году… Но не забывал я и о Сигизмунде Леваневском…"

Как ни тщательно готовился этот перелет, на пути экипажу встретились такие трудности, что только в силу необычайной энергии и мастерства летного состава не произошло катастрофы.

Но все — и грозу, и две тысячи километров над территорией, оккупированной врагом, и взлет на перегруженном самолете в Рейкьявике с ограниченной полосы, сбегающей прямо в океан, и посадку на строящийся аэродром в Канаде за несколько минут до того, как он закрылся непроницаемым для глаз туманом, и перегрев двигателей в тридцатиградусную жару при подлете к Вашингтону, когда приходилось по очереди выключать их, — все это сумел преодолеть замечательный экипаж АДД во главе с командиром Энделем Пусэпом. Дипломатическая миссия, сыгравшая огромное значение, состоялась. Президент Рузвельт, приняв в Белом доме Пусэпа и Обухова (второго летчика), сказал им такие слова:

— Поздравляю вас с успешным перелетом через океан. Поздравляю и ваших штурманов, которые помогли вам провести самолет точно по маршруту.

Доставив благополучно дипломатическую миссию в Москву, Эндель Пусэп стал командиром одного из дальне-бомбардировочных полков АДД. В начале лета 1942 года к нему на выучку, после «старика» ТБ-3, попал уже знакомый нам летчик, бывший учитель литературы в поселковой школе Сергей Савельевич Сугак.

В лютую зиму сорок второго года Сергей Сугак на своем ветеране ТБ-3 выполнил несколько удачных рейдов в тыл немцев для снабжения действующей там конницы Белова. Летчики не только сбрасывали нашим войскам боеприпасы и продукты, но в ряде случаев совершали посадку ночью в районах действий наших конников.

Ранней весной, в тот же трудный год войны, Сугак со своим экипажем участвовал в налетах на аэродромы противника. В одну из ночей им сопутствовала особенная удача. Они накрыли серией бомб только что прилетевшую группу пикировщиков "Юнкерс Ю-88", уничтожив часть из них и выведя из строя.

Надо сказать, Сергею Сугаку удивительно везло.

Судите сами. Пять ночей подряд тогда же, в мае сорок второго, он летал бомбить вражеские аэродромы, и его самолет не получил сколько-нибудь существенных повреждений.

Только выбравшись из самолета после пятой боевой ночи, Сергей присел на пахучую траву, а потом, не заметив как, свалился от усталости и заснул мертвецким сном,

И надо ж такому случиться… К их самолету на санях волокушах как раз трактор тащил бомбы, и тракторист похолодев, остановил гусеницы своего трактора у самых ног спящего в траве летчика. Механик, увидев последний момент этой сцены, счел нужным доложить командиру полка. А командир приказал Сугаку немедленно идти отдыхать в общежитие, решив не выпускать переутомленного летчика в полет на шестую ночь.

Отоспавшись за день, Сергей к вечеру отправился на аэродром и тут увидел, что экипаж его, в котором он себя чувствовал человеком родным, уже приготовился к полету на Брянск. Вместо Сергея в левом пилотском кресле ТБ-3 был другой летчик.

Механик самолета Анисимов — он все еще находился под самолетом — увидел Сергея, приблизился к нему:

— Эх, командир, — сказал с тоской в голосе, — непривычно как-то без тебя.

Сугак, удивившись, взглянул Анисимову в глаза:

— Да ведь ты, друже, сам сварганил мне этот отпуск. Стукнул командиру полка, что валюсь под трактор от усталости, а теперь стонешь…

Анисимов смиренно, тихо, как бы прося у него прощения, взглянул на Сергея и пробормотал:

— Чувствую, Сергей Савельич, не вернемся мы в эту ночь.

— Да ты что? Выбрось все эти мысли из головы. Все будет так же, как со мной!

Но механик улыбнулся как-то горько, сжал крепко летчику руку и поспешил в самолет.

Провожая долгим взглядом свой корабль, Сергей поймал себя на мысли, что видит его в воздухе впервые: все это время они были с самолетом неразлучны. Он смотрел ему вслед, пока не стало больно глазам, пока от напряжения они не заслезились, пока черточка крыльев не затерялась в сиреневом сумеречном небе.

В эту ночь Сергей не сомкнул глаз. А чуть взошло солнце — было около четырех утра, — он оделся и вышел из дома.

Шагая тропинкой среди высоких деревьев, он и слушал пенье птиц, и не слышал их, он и видел сверканье росы, но не радовался ей. Выйдя на опушку, откуда уже была видна стоянка самолетов, сразу же заметил, что его самолета нет. Идти дальше не имело смысла. Сорвав стебель травы, Сергей стал грызть его. Он машинально миновал лес и оказался в штабе.

Начальник штаба, небритый, хмурый, не поднял глаз, не оторвал их от бумаг. Сергей некоторое время смотрел молча, все уже понимая. Наконец тот проговорил:

— Да-с… Так-то, Сережа… Сбит твой корабль под Брянском-Вторым. Похоже, что и люди погибли.

Остался Сергей Сугак один: стал «безлошадным», как в ту пору называли летчиков, лишившихся самолетов.

Две недели дежурил на старте, а другие летали.

Потом пришел приказ о переводе его в АДД, в дивизию тяжелых кораблей ТБ-7 (Пе-8), которой командовал Викторин Иванович Лебедев.

С благоговением смотрел Сергей на незнакомый ему пока еще в воздухе самолет Пе-8. К нему подошел Эндель Пусэп, его новый командир полка.

— Ну что ж, Сергей Савельич, надевай парашют. Пойдем побродим в облаках. Хочу посмотреть, какой ты мастер.

И началась для Сергея новая глава его боевой авиаторской жизни. От полета к полету, на Данциг, Кенигсберг, Мариенбург, Инстенбург и другие города рейха. В этих полетах, день за днем, ночь за ночью, он все тесней сживался с новым своим экипажем, с новым своим могучим кораблем.

Штурманом с ним вскоре стал летать Константин Иконников. Сергей Сугак сразу оценил исключительную профессиональность штурмана и редкую теплоту его Души…

Лес вертикально стоящих прожекторов — и через этот лес нужно идти. И страшно, и сердце трепещет, а нужно. Константин требует точно, до градуса, выдерживать прямую на боевом курсе.

"Пошли, точно в штыковую атаку, — вспоминал потом Сугак. — Сначала нас «взял» один луч прожектора, потом, один за другим, — 18 лучей…" И так многие ночи. 150 дальних боевых рейдов. 150 ночей!..

Глава пятая

— Нет, что ни говорите, — сказал однажды Вениамин Дмитриевич Зенков, находясь среди новых своих дрзей — ночных бомбардировщиков, — а бреющий полет — это стихия!

— Уж так и «бреющий»! Ты бы нам, Веня, показал хоть раз «стригущий», — попробовал подначить штурман Яшин.

— И покажу! Хоть завтра, — не смутился Зенков. — Завтра намечен контрольный полет в зону после отладки мотора. Полетишь со мной — покажу.

— Ладно… Доживем до завтра, видно будет, — неопределенно ответил Яшин.

На другой день Зенков разыскал Яшина, уже собравшись в контрольный полет. Тот попытался отмахнуться, сказал, что не одет.

Вениамин успокоил:

— Да чепуха, здесь рядом, всего на полчаса, слетаешь в шинели.

Они поднялись и, выполнив в зоне задание для проверки работы моторов на разных режимах, развернулись к себе, в направлении аэродрома. И тут Веня сказал Яшину, — тот сидел впереди на штурманском месте в Ф-1:

— Сейчас покажу тебе, как летают штурмовики.

С этими словами Зенков снизил самолет на высоту деревьев и пошел огибать все неровности местности: над лесом летел так, чтобы только не зацепить за макушки деревьев, кончался лес — летел низко над пашней. Крался оврагами, взбирался на склоны холмов, огибая их профиль. Словом, прятался в складках местности, как это практикуют при своих полетах штурмовики, добиваясь внезапности появления над неприятелем. И сердце при этом у Вениамина билось восторженно; он ощущал всем существом своим четырехсоткилометровую скорость в нескольких метрах от земли захватывающе реально, во всем великолепии бешено мчащегося на него ландшафта. И тут Веню можно было понять, ибо ощущение бреющего полета поистине острейшее. Пожалуй, никогда летчик не чувствует себя таким окрыленным, как в бреющем полете. Он слит со своей машиной воедино. В руках, сжимающих чуткий штурвал, он ощущает послушное малейшей воле дыхание рулей. Словом, кто хоть раз побывал в бреющем полете, тот не забудет этого никогда.

Но впечатление, которое получил Яшин, все же оказалось из ряда вон выходящим.

Все шло хорошо, и Веня пылал гордостью. Деревушки, перелески, овраги, не успев появиться впереди, шмыгали самолету под брюхо, как в испуге. Мелькнули последние кустарники, и пошли пойменные луга. Там, впереди, аэродром, а пока вокруг зеленая гладь.

И тут случилось непредвиденное. Несметная стая грачей взмыла как раз перед самолетом. И ничего, ничего нельзя было уже поделать. В резерве не оказалось секунды, необходимой на этот крайний случай.

В самолет будто кто швырнул ковш угольных комьев. Они загрохотали по крыльям, как по крыше. И словно от взрыва впереди, вдребезги разлетелось стекло передней кабины. Веня ужаснулся: "Ведь там Яшин!"

В следующую секунду, еще не поняв, что с самолетом, Зенков увидел сбоку от своего кресла Яшина. Шинель в крови, вся в птичьих перьях. Штурман стоял возле кресла, не в состоянии произнести ни звука: его раскрытый широко рот был плотно забит перьями.

Оказывается, Яшин, заметив птиц, только успел раскрыть рот, намереваясь предупредить Веню, как птицы шарахнули по самолету. Закрыть рот без посторонней помощи он уже был не в состоянии.

Грачи пробили самолет в нескольких местах, но двигателям, крыльям и рулям существенных повреждений не причинили. Лишь переднему стеклу штурмана, будто нарочно, досталось более всего.

Посадка, тем не менее, была выполнена Зенковым наилучшим образом. На старте никому не бросились в глаза пробоины в самолете.

Зенков в хмуром настроении подрулил на стоянку. Рулил быстро, чтоб не заметили его самолет в птичьем оперении: не очень-то хотелось попадать на язык весельчакам.

Другое дело свои механики: как родные, всегда поймут, Жестоко не осудят. Здесь, как он надеялся, так и вышло: техники быстро принялись за дело, и к ночи самолет был готов отправиться на бомбежку.

В ночь Зенков отправился с визитом к немцам под Смоленск. Как и вокруг Вязьмы, там была создана противником особенно плотная зенитная защита. Считалось: тот из бомбардировщиков, кто побывал над Вязьмой или Смоленском и с честью выполнил задание — уложил бомбы в намеченную цель, — мог считать себя воздушным воином, побывавшим в настоящем деле, требующем железной выдержки и завидной отваги.

У Зенкова было уже немало полетов на Смоленск и Вязьму, занесенных в летную книжку, и вот он снова со штурманом Иваном Старжинским и вторым пилотом Иваном Долматовым отправился на своем Б-25 бомбить товарную станцию Смоленска.

К этому времени у бомбардировщиков АДД имелся уже немалый опыт. В каждом полете они применяли разные хитрости, чтобы сбить с толку вражескую оборону Делали зигзаги, чтобы обмануть зенитчиков и прожектористов, создавая видимость, будто проходят мимо, не интересуясь Смоленском. Так было и в этом полете.

Самолет Зенкова прешел сперва несколько стороной, а потом развернулся и выскочил с тыла на скопление эшелонов.

Настал самый ответственный момент — летчики АДД называли его между собой "минутой страха", — когда Старжинский процедил:

— Командир, идем точно на цель, держи прямую! К этому времени прожектористы все же изловчились скрестить на них свои «штыки». Теперь, когда Старжинский велел замереть, активность летчика была парализована. Здесь Вене оставалось стиснуть зубы и ждать. Попа дут — не попадут?

Нет, недаром боевую прямую при выходе на цель летчики называли "минутой страха". Страх обострялся вынужденным бездействием до мгновения, когда будут сброшены бомбы.

Вениамину казалось, что самолет его напоминает глупую бабочку, которая, не в силах оторваться от пламени свечи, так и стремится опалить свои крылья. Летчик, весь съежившись и как бы стремясь уменьшиться в размерах, почти не дыша, сжимал в руках штурвал, не отрывая глаз от лампочек сброса бомб, трепетно выжидая, когда они вспыхнут, ждал этого мгновенья как величайшего блага, чтоб сразу нырнуть вниз, выскочить из света прожекторов, вывести самолет из фонтанирующих вокруг снарядных трасс, из беснующихся клубов разрывов. Все это было так близко, что ноздри ощущали запах пороха, а спина самолета — дробную сыпь осколков.

Как же медленно тянулись здесь секунды!..

Наконец настал желанный миг, все на борту почувствовали: бомбы отделились от самолета. Веня дал резкий разворот вниз, а Иван Долматов, манипулируя крагой перчатки у самого Вениного лица, все старался загородить прожекторный свет, чтоб летчику легче было пилотировать.

Сергей Алексеевич Ульяновский начал войну с первого ее дня майором, командуя бомбардировочным полком.

В те первые дни войны, сколько раз увлекая свой полк В атаку, он видел с высоты полета, как наползает с запада огнедышащая лава. Она наползала по всем дорогам черными нескончаемыми ручьями, окутанная мраком взвешенного на сотни метров вверх пепла, все пожирающая и испепеляющая на своем пути. Он кричал тогда по радио: "За мной, серией, все вместе по черному врагу! Открыть бомболюки! За Родину!.." И, неистово вцепляясь в штурвал, командовал: "Плотнее строй!" А сердце готово было разорваться на куски, когда видел все еще жмущуюся к нему, уже пылающую, подожженную врагом машину товарища… И в трескотне наушников слышался ему знакомый голос: "Прощай, командир! Сережа!.."

И потом в немногие и мучительные часы сна он стонал, скрежетал зубами и вскрикивал: "Полк, за мной! Серией! Открыть бомболюки!.." Ему все снилась черная дьявольская лава…

Но вот к исходу третьей недели войны постигла и самого командира полка тяжкая доля. День тринадцатого июля едва не стал для него последним.

Его самолет был подожжен вражескими истребителями, он все делал, чтобы сбить пламя, но уже перед землей, когда огонь лизнул лицо, сбросил фонарь, приподнялся с сиденья и рванул на груди кольцо. И к счастью, при раскрытии купол парашюта выдержал огромный динамический рывок.

Глаза его заплыли от ожогов, и он не мог видеть людей, голоса которых возникли, как в тумане. Сперва сознание уползало от него, потом он снова услышал голоса и наконец понял, что говорят о нем.

— Надо бы его похоронить по-христнански, — проговорил старик, вздыхая. Другой — молодой голос — возразил:

— Что вы, диду! Нельзя… Он еще живой!

— И вправду, дышит. А обгорел-то как, сердешный! Все одно не жилец.

Второй голос, голос явно мальчика, опять запротестовал:

— Как это? Не грех вам, диду? Он ведь живой, наш. красный летчик. Помочь бы, спрятать его?..

Дед на это лишь раскряхтелся, стал кашлять. Но тут послышался женский голос.

Ульяновского куда-то понесли, он то и дело терял сознание. Когда очнулся, почувствовал запах сена.

Он оказался в сарае у колхозницы Багрицевой и ее пятнадцатилетнего сына.

Врача в деревне не было, и никто не мог определить степень ожогов у больного. Особенно сильно пострадало лицо: все в волдырях, заплывшее, глаз не было видно. С рук пришлось срезать перчатки вместе с кожей. С такими же муками с него снимали и сапоги. Со слезами на глазах женщина и ее сын делали это с величайшей осторожностью, стараясь хоть как-то уменьшить страдания несчастного, но ожоги оказались так обширны, что в течение нескольких суток летчик был на грани смерти.

Не имея медикаментов, Багрицевы лечили его народными средствами. В течение многих суток, сменяя друг друга, Багрицевы не оставляли Сергея Алексеевича ни на минуту.

В деревне Спасское был староста, назначенный оккупантами. Он знал, что Багрицевы прячут советского раненого летчика, но не выдал немцам. Трудно сказать теперь, что руководило им. Может, и не утраченное до конца человеческое чувство. Может, и страх перед местью партизан…

Так или иначе, а хочется склониться в земном поклоне перед героизмом простой русской крестьянки и ее сына. Это они, рискуя в течение многих недель жизнью, сумели выходить Ульяновского, вернуть ему здоровье, после чего он попал к партизанам, а спустя еще некоторое время перелетел на Большую землю и вернулся в строй дальнебом-бардировочной авиации.

Позже, когда наши войска освободили Белоруссию, командование авиации дальнего действия выступило с ходатайством перед Верховным Советом о награждении Багрицевой. Вскоре в деревню Спасское прибыл член военного совета АДД Григорий Георгиевич Гурьянов и вручил отважной патриотке боевой орден Красной Звезды.

Случай свел Сергея Ульяновского с Вениамином Зенковым. К тому времени, когда Ульяновский вернулся к летной боевой работе, Зенков уже был командиром бомбардировщика Б-25. Нередко он выполнял и инструкторскую работу, проверяя у летчиков технику пилотирования.

…Когда с Зенковым рядом в пилотской кабине оказался Сергей Алексеевич Ульяновский, Вениамина поразил его мрачноватый вид, усугубленный следами ожогов на лице.

— Не удивляйтесь, — сказал он Зенкову, — я ведь горелый.

Полетав с Сергеем Алексеевичем, Вениамин убедился, что «горелому» под стать самому проверять у него технику пилотирования: несмотря на годичный перерыв, опытный летчик летал превосходно.

В войну бензин особенно экономили, старались не тратить на тренировочные полеты, когда в них не было острой необходимости. Так было и с Ульяновским: в течение двух-трех дней освоив новый для себя самолет Б-25, он уже смог на нем отправиться в качестве командира бомбить врага в районе Смоленска.

Вскоре Ульяновский стал командиром полка, а Зенков его заместителем. И всю войну они были с Ульяновским неразлучны. Позже, когда Ульяновского назначили командиром дивизии АДД, Зенков, уже командир полка Б-двадцатьпятых, принял на себя обязанности заместителя комдива.

Петр Алексеенко перед войной, был линейным летчиком Гражданского воздушного флота. Работая в Ростовском аэропорту, летал по всей стране. Товарищи его помнят, на каком счету был Петр Тимофеевич. На стене аэровокзала в Ростове висел тогда плакат: "Равняйтесь на Алексеенко! Летайте так, как летает Петр Алексеенко!"

Но вот обрушилась война, и Петр Тимофеевич, опытный летчик "всепогодных полетов", оказался в военно-транспортном отряде по связи с партизанами.

Алексеенко сделал много вылетов в тыл врага, и все его полеты по доставке оружия, боеприпасов и медикаментов в условленные точки, когда приходилось ночью садиться на ограниченные, наскоро подготовленные и недостаточно ровные площадки, скупо обозначенные кострами, он выполнял блестяще.

Не менее важную работу, потребовавшую от него исключительного мужества и умения или, прямо скажем, героизма, он выполнил, летая через Ладогу в осенние дни и ночи 1941 года в осажденный Ленинград, подвозя туда продукты, боеприпасы, вывозя оттуда больных, раненых, детей. Генерал Говоров высоко ценил эту работу Петра Тимофеевича и по его просьбе подарил летчику свою фуражку (артиллерийскую) и маузер в деревянной кобуре. Петр всю войну очень гордился этой говоровской фуражкой. Не расставался он и с маузером.

Глава шестая

На втором году войны, когда Владимир Васильевич Пономаренко летал уже командиром корабля Пе-8 в дивизии АДД Викторина Ивановича Лебедева, в третьей декаде августа последовала команда готовить несколько кораблей к налету на Берлин.

Конечно, к августу сорок второго года враг уже был существенно отброшен от Москвы. Но фронт все еще оставался в каких-нибудь трехстах километрах и был в шесть раз ближе к Москве, чем к Берлину.

Я смотрю на карту оккупированной немцами в ту пору Европы, представляю себе громадную мощь тогдашней авиации вермахта, ослепляющую силу тысяч прожекторов над важнейшими центрами гитлеровской Германии, огромный вес снарядов тысяч зенитных пушек, вездесущность щупалец радарных установок… Прикидываю: им, нашим летчикам из АДД, чтобы достичь Берлина и возвратиться, требовалось пролететь по меньшей мере 3600 километров, пробыть в воздухе над территорией врага около одиннадцати часов. И все эти одиннадцать часов — на высоте 7500 метров, не снимая ни на секунду кислородных масок. Прекрасно представляю, как леденели постепенно их тела, пристегнутые к креслам на многие часы: на корабле Пе-8 не было герметических кабин — их тогда еще вообще не было — и температура в самолете, как за бортом, держалась около минус сорока градусов. При кислородном голодании нельзя делать резких движений, нельзя, как на земле в мороз, попрыгать, разогреться. И пусть ты в меху, пусть на тебе "весь табель" теплой спецодежды, — холод все равно в конце концов пробирается к самому твоему сердцу…

Однако эта опасность грозит тебе, когда в воздухе многие часы сидишь недвижно, тихо и убаюкивающе урчат моторы. А стоит попасть в грозу, в сгусток прожекторных лучей, почувствовать стон напряженного металла, воспринять явственно сквозь грохот двигателей разрывы тяжелых снарядов, — и сердце вмиг зальется жаром, движения станут четкими, голова ясной, воля непоколебимой: "Надо пробиться, достигнуть цели во что бы то ни стало!"

Да, поистине неистребима жизненная сила в этих людях! Именно такие и подобрались одиннадцать человек в экипаже капитана АДД Владимира Пономаренко.

Накануне вылета Владимир долго не мог заснуть. Расквартированы они были в дачной местности, примерно в трех километрах от аэродрома, и гудящие всю ночь самолеты их дивизии не давали ни на минуту заснуть. Под самое утро тяжелый сон как бы притиснул его к подушке.

Проснулся довольно поздно, взглянул по привычке в окно на небо, увидел на нем высокие перистые облака. Погода — лучше не придумаешь!

Днем можно было отдыхать, а дома не сиделось, не было никакой возможности отвлечь себя от предстоящего полета. "Пойду проверю механиков, узнаю, как там у них дела".

Сверху огромный самолет замаскирован зеленой сеткой, хвост укрыт в тени сосновых крон. Механики, по своему обыкновению, как муравьи, облепили самолет. Третьи сутки работают.

Владимир подошел к самолету. Старший механик, соскочив со стремянки, хотел рапортовать. Владимир остановил его движением руки. Поздоровались.

— Ну как?

— Все хорошо, командир, скоро закончим.

— Ну и ладно.

Вместе стали обходить самолет. Пономаренко всматривался в соединения дюралевых листов, в заклепки. Чуть выше среднего роста, в кожаной коричневой канадке, в синей пилотке набекрень, он то и дело вскидывал на самолет серые улыбающиеся глаза. Тут и заметил на крыле чумазого парня. Приободренный улыбкой командира, механик крикнул:

— Корабль не подкачает, командир! Он — как часы на Спасской!

— Что-то ты ластишься, Кучай? Поди опять станешь проситься с нами в полет?

— Я бы и просился, да знаю, в этот не возьмете. "Что-то уже пронюхали, черти, насчет маршрута, а ведь знаем только мы со штурманом. По каким-то признакам вычислили. Ай плуты!"

Надо сказать, просьбы наземного состава экипажа взять их с собой в боевой полет были вовсе не единичны. Владимир хорошо об этом знал. "Чем переживать за вас, летчиков, мытариться, пока вернетесь, лучше уж лететь с вами вместе. Так спокойней!"

И многие летали. Некоторые даже, как рассказывают, в качестве воздушных стрелков. Брали с собой ручной пулемет, проделав для ствола отверстие в борту фюзеляжа. Говорят, будто бы и стреляли с успехом.

Владимир заглянул в бомбоотсек. Вооруженцы занимались подвеской бомб. Четыре полутонные фугаски уже покоились на замках, одна лежала под брюхом в ожидании, еще одну подтягивали в люк лебедкой: "Давай! Стоп! Давай! Давай…"

Владимир отошел, сел на снарядный ящик. До старта оставалось семь часов с минутами.

К вечеру, когда за экипажем Пономаренко прислали «додж», шоферу кто-то крикнул с крыльца: "Люди давно ушли пешком!"

Оно и правда: полезно перед ответственным полетом пройтись через лес. Удивительно, как обостренным чутьем улавливаешь все запахи леса.

В лесу — истомленная солнечным днем тишина. Владимир идет своей любимой тропинкой, смотрит и не смотрит по сторонам. Нет-нет да и выхватит взгляд чуть пробившуюся на поверхность сыроежку, паука, повисшего будто бы ни на чем, перебирающего быстро лапками, и тогда Владимир забывает смотреть под ноги, спохватываясь лишь при гулком ударе подошвы по выступающему корневищу.

Он долго идет своей тропинкой.

Незаметно для себя он оказывается у самолета, перед строем. Их в строю всего двадцать, и каждому из них около двадцати. Бортачи, технари, пушкари, электрики, прибористы, радисты, вооруженцы… Одни летят с ним, другие остаются ждать. Сейчас они жадно всматриваются ему в глаза, выискивают в них для себя опору. Сейчас он для них бог. Их кумир. От него ждут чуда, и он должен свершить это чудо. Он должен вселить в их души твердую уверенность в успехе дела. Они должны почувствовать в нем неодолимую духовную силу, уверовать, что с ним не страшны никакие испытания!

Владимир видит застывшие лица, понимает, что нужно снять это напряжение. Знает, что здесь нужно какое-то особое удивительное слово, черт знает какое, чтоб оно вмиг вытряхнуло из них всю робость, всю разобщенную заземленность, связало их в клубок и опалило им сердца отчаянным горением и жаждой славы.

"Что же им сказать?.. Что?"

В этот момент Владимир увидел идущих к их стоянке девушек-зенитчиц из охранения аэродрома. Владимир уже замечал, как эти девушки, сперва очень робко, издали провожали их в боевой полет. Сейчас подошли поближе, вчетвером остановились живописной группой у сосен, позади строя. По-своему, по-девичьи кокетливо к ним приспособилась и солдатская одежда: туго затянутые ремнями рюмки-талии, короткие узкие юбки-хаки, аккуратно заштопанные на коленках чулки в резинку, раструбы начищенных кирзовых сапог и главное — буйство волос из-под выгоревших пилоток. На лицах взаимно-подзадоривающие усмешки. А глаза?.. Глаза все же выдают, глаза полны тревоги…

— Экипаж, смирно! — приказал Владимир. — Если б вы знали, кто на вас смотрит! Всем улыбаться! Ну вот, то-то же… Улыбаться, улыбаться, на вас смотрят такие глаза! — Владимир вышел вперед, подался в сторону: — Теперь… Кру-гом!.. Девушки, вы не глядите, что мы такие строгие. — Девчонки заливаются смехом, закрывают лица. — Знайте, перед вами самый что ни на есть цвет мужчин АДД! Ну вот ей-богу! Ведь это орлы! Все на подбор и с ними… гм… дядька Черномор. Когда вернемся, вам проще простого будет выбрать себе по сердцу. Не так ли? Ну и хорошо. Теперь, девчата, прошу прощения.

И, уже приосанившись, накинув строгость на лицо, Владимир отчеканил: — Кру-гом!

Строй четко шаркнул в два приема подошвами и задниками сапог, оказался снова лицом к самолету. Владимир молча и неторопливо прошелся вдоль строя. Парней как подменили: глаза сияют, раскраснелись лица. "Теперь с ними можно атаковать хоть преисподнюю".

Он все хорошо продумал. И в наступившей минутной паузе дал возможность каждому из своих парней почувствовать в груди накат клокочущей отваги, жажды отчаянных действий. И, довольный достигнутым, он заговорил, но уже тихо и спокойно:

— Теперь я должен вам сказать самое главное. Родина доверила нашему экипажу необычайно важное задание — нанести бомбовый удар по столице рейха, по самому Берлину!

Как ни догадывались уже парни об этом, все же услышанный из уст командира приказ вызвал в их рядах оживление. Владимир шагнул опять вдоль строя, ненароком поглядывая на лица: "Нет, не оробели".

— Больные есть?.. Нет. Хорошо. Все ли себе представляют исключительную важность задания?

— Представляем, командир.

— Так точно!

— Как не представлять!

— Вдарим по логову!

— Не посрамим, командир!

— Ладно, верю. Только знайте: Гитлер помирать не хочет! Как кошки, должны видеть в темноте! Не ждите, когда «мессер» прошьет нас трассой, опережайте его своим огнем. И коли даже промахнетесь, — он силы нашего огня не выдержит, сдрейфит. Ну, кажется, все. И помните: держаться будем до последнего вздоха. Поклянемся же не отступать!

— Не отступать!

— Что ж… Время. Можно и одеваться. Запуск — по ракете. Кто следит за ракетой?

— Я, Легкоступ, командир.

— Хорошо. Не прозевать.

— Есть не прозевать!

За год войны Пономаренко привык взлетать на предельно нагруженном бомбами самолете. Усаживаясь в свое кресло, он безупречно спокойным голосом приказал всем пристегнуться ремнями, подтянуть их покрепче. Парни выполнили это молча. Может быть, кое-кто из них подумал, что шесть пятисоток на борту — не фунт изюму!.. И хоть на них взрыватели и законтрены, а все же, не дай бог, если лопнет резина на колесе или сдаст двигатель в момент отрыва… Экстренная посадка с таким грузом на брюхо — это «амбец», как говорилось тогда. Тут уж и души вознесутся, и тела.

Такие мысли будоражили и Пономаренко в первые дни войны, когда он пересел со своего почтового Пс-40 на дальний бомбардировщик ДБ-ЗФ, груженный тринадцатью стокилограммовками. Но от полета к полету это ощущение телесной близости к смертельному грузу притупилось.

Солнце погрузилось за бугор чуть правее взлетной полосы, и Пономаренко, выруливая к началу бетонки, видел, как спряталась солнечная краюшка.

Вырулив точно на осевую линию бетонной полосы и затормозив машину, он даже не вспомнил, что сидит в трех метрах над шестью чудовищами, и тихим, предельно бесстрастным голосом попросил каждого на борту доложить о готовности. Первым доложил штурман:

— Капитан Легкоступ готов.

— За бомбардира старший штурман полка, майор Лебедев, к взлету готов.

— Второй летчик, капитан Макаренко, готов.

— Старший борттехник, капитан Дубовой, к полету готов.

— Кормовой стрелок, старшина Лысаков, готов. Всего на борту их было вместе с командиром одиннадцать, и все четко сказали «готов».

Осталось прожечь свечи, и Владимир коротко дал газ поочередно, начиная с первого (счет слева), всем моторам. Вслушиваясь в энергичное нарастание гула, он скорей подсознательно отмечал про себя: "Первый — порядок. Второй — тоже. Третий, четвертый — хорошо".

Неторопливый, основательный взгляд на приборы слева направо, и, не отметив никаких ненормальнстей. летчик высунул руку в открытую форточку фонаря. Дежурный командир, оглянувшись кругом, энергично выбросил вперед руку с белым флажком: "Взлет разрешаю!"

— Теперь пошли, — сказал тихо, будто сам себе, Пономаренко и плавно вывел все четыре двигателя на взлетный режим. Мощные тормоза пока еще удерживали корабль на месте, он как бы нетерпеливо вздрагивал всем телом. Руки на штурвале, ноги на педалях ощущают этот взволнованно-тяжелый трепет сильной машины. Владимир растормозил колеса, и самолет медленно начал свой бег. Владимир следит, чтоб самолет разбегался точно по оси полосы. Все идет нормально, и через пятнадцать секунд стрелка указателя скорости подобралась к индексу «130». Скорость нарастает еще быстрей, штурвал сам по себе постепенно возвращается к нейтральному положению, и вот на стасемидесяти километрах в час летчик легким движением "на себя" помогает тяжелому самолету оторваться. Впереди, метрах в трехстах, низкорослый забор из колючей проволоки. К этому месту нужно приподняться хотя бы метров на пять, чтобы перетянуть барьер и оказаться над рекой, над пойменными лугами, над низиной.

"Фу, ну вот, молодчина!" — говорит Владимир, обращаясь про себя к самолету, и командует:

— Убрать шасси!

Бросает быстрый взгляд на приборы. Все хорошо.

— Двигатели — нормально, — докладывает старший борттехник.

— Хорошо.

— Правая нога шасси пошла на уборку, — докладывает бомбардир.

— Хорошо, — ободряюще подхватывает Пономаренко.

— Левая нога шасси убралась…

Над лугами метров десять, шасси убрано. Самолет пока не скребется вверх, но зато скорость нарастает куда заметней.

— 220… 230… - говорит вслух Пономаренко. — Теперь можно плавненько выходить на подъем. — Он чувствует, что второй пилот тоже держится теперь за штурвал. — Вот так.

Потемневшая в сумерках трава пойменного луга начинает проваливаться под ними, а холм впереди и арка моста, что почти в створе, сравнялись высотою. Еще несколько секунд, и перед глазами раскрываются леса и перелески, а моторы уже гудят над самым бугром, он — последняя на взлете настораживающая неприятность. Высота — сто метров, можно убрать закрылки и полегонечку разворачиваться на курс, к исходному пункту маршрута. Подъем теперь заметней, взлетное напряжение с моторов снято, и они гудят мягко, ласково, довольно, умиротворяюще. Будто кони четверкой бегут нетрудной рысцой.

Выход на первый пункт — на Загорск. Отсюда начинается их точка отсчета на Берлин.

Давно надеты кислородные маски. Молчание. Ровно гудят моторы, и в этой умиротворяющей неподвижности атмосферы не чувствуется войны.

Воздух здесь тих, мирен, в небе ни облачка, звезды. Несколько ярких звезд уже пронзили лиловый сумрак предночного покрывала.

Вспышки зарниц все контрастней в сгустившейся тьме. Попадаются уже легкие рваные облачка, за ними исчезают звезды. Дробно так, будто после асфальта выскочили на булыжник, начало трясти. Владимир встревожился.

"Фронт впереди как пить дать!.. А вот грозовой фронт где-то под нами. Гроза-то упрячет нас от любых зениток, да пощадит сама ли?.."

И сразу стало темным-темно. Владимир чуть прибавил яркость подсветки приборов и вперился глазами в горизонтальную планку авиагоризонта.

Этот момент перехода от зрячего полета к слепому, или, правильней сказать, к полету по приборам, всегда нужно преодолеть усилием воли, твердо веря, что приборы совершенно надежны и ни в коем случае не подведут. Но дело в том, что в первую минуту, когда глаза за окном самолета уже ничего не видят, в силу особенностей нашего вестибулярного аппарата летчику начинает казаться, что самолет только что летел как надо, а теперь начинает почему-то крениться. Больше, больше… Ну просто катастрофически валится на крыло! Еще немного — и опрокинется навзничь. И надо сказать, это впечатление переворота на спину — реально, особенно для новичка. А между тем приборы показывают, что самолет летит вовсе без крена, совершенно нормально. И в этот момент не поверить им, приборам, вздумать бороться рулями с кажущимся кренением — значит погибнуть!

Опытный летчик Владимир Пономаренко почти незаметно для себя преодолел психологический рубеж от зрячего полета к слепому.

Минута-другая терпения, доверия приборам, и организм свыкается, пилотирование становится нетрудным, почти таким же, как и при видимости земли. Натренированный летчик может лететь так часами, видя перед собой «живую» планочку искусственного горизонта и трепетание приборных стрелок. Пусть за стеклом впереди и непроглядная тьма.

И вдруг эту кромешную тьму впереди разорвала ослепительным нервным росчерком молния. Владимир крепче стиснул штурвал, стараясь, однако, не мешать машине самой бороться с внешними возмущениями. (Корабль Пе-8 отличался достаточной степенью самоустойчивости.)

На борту напряженно молчали. Каждый из одиннадцати, впрочем, вслушивался в непрерывный теперь треск наушников шлемофона. Вдруг голос штурмана по самолетному переговорному устройству — Михаил сам удивился, услышав свой голос:

— Командир, фронт грозы прямо на пути.

— Как нетрудно догадаться… Что предлагаешь?

— Обходить правее, ближе к Балтике.

— …Давай курс.

— Десять вправо.

— Есть… Радист, рацию выключил?

— Так точно, командир!

Михаил Легкоступ подсветил карту, наметил на ней взятый курс, и тут совсем близко ударила молния. Он вздрогнул, кинул поспешный взгляд по сторонам: увиденное потрясло его воображение — пропеллеры вращались в нимбах голубых сияний. Впереди свет вспыхнул; штурман взглянул через плечо на своего помощника: бомбардир застыл как изваяние. Между стволами спаренных пулеметов нервными ручейками струился синий свет… или огонь. И от света или от огня кабина озарилась таинственным мерцанием, которое с каждой секундой набирало интенсивность.

Зачарованный, Михаил не в состоянии был оторвать от пулеметов глаз. Самолет, как конденсатор огромной емкости, до предела зарядился статическим электричеством. И емкость, словно дождевая бочка в ливень, выплескивает избыток тысячевольтного заряда вокруг себя. Источает не всей массой, а лишь с остроконечных, выступающих частей: с законцовок крыльев, с лопастей винтов, со стволов пушек и пулеметов, с антенн… Всем одиннадцати на борту казалось, что самолет, будто бы подожженный со всех концов, горит жутким и чарующим спиртовым пламенем… Штурман Легкоступ вспомнил: "Огни святого Эльма!" Так говорят люди, застигнутые грозой в горах, когда с ногтей их пальцев стекает кинжалами голубоватый свет.

Близкий разряд молнии вывел всех из оцепенения. В кабине стало светло как днем. Резко усилилась болтанка. Огромный самолет швырнуло вверх-вниз с неистовостью двенадцатибалльного шторма. Крылья застонали, и эти их холодящие душу стоны слышались явственно сквозь гул моторов и шум винтов. Провалы в воздухе и впрямь стали напоминать гигантские "воздушные ямы"; люди, на несколько секунд повисая на ремнях, цеплялись за что попало руками, чтоб надежней удержаться. А крылья, потеряв под собой опору, не желали больше держать самолет. Тело ощущало себя в лифте с оборвавшимися тросами. Стрелка высотомера, сбегая на глазах влево, едва успевала сбрасывать по сотне метров высоты. Сердце у командира корабля мучительно сжалось: острее других он чувствовал приближение последующего мгновения. Знал, падение вдруг прекратится, крылья сразу обретут утраченную опору, испытают троекратную перегрузку… Но выдержат ли?

Владимир ждет этого мгновения с трепетом. Вот оно!

Кресло становится упругим, жестким, толкает летчика снизу вверх. Толкает так, что позвонки сжимаются от перегрузки. Многотонный корабль в считанные секунды возносится на сотни метров. Владимир успевает убрать газ, видя, как чрезмерно нарастает скорость. Вперившись в приборы — в авиагоризонт, гирополукомпас, указатель скорости, — Владимир осторожными движениями рулей помогает самолету сохранить горизонтальное положение в этом свирепом, предельно наэлектризованном, взбудораженном пространстве. При очередном резком нарастании перегрузки сердце летчика сжимается. Он призывает к себе на помощь всю волю и самообладание и, стискивая штурвал до боли в пальцах, замирает, стараясь по возможности не дышать. Потом ему будет странно об этом вспомнить, но в этот момент кажется: еще чуть-чуть, малейший трепет, неосторожное дыхание — и крылья отлетят, корабль рассыплется.

Что это? Страх? А почему бы нет? Все подвержены чувству страха. И пилот — такой же сын земли.

Вспомните свою грозу, когда она застала вас в поле, у реки. Вспомните, было ведь страшно. А под ногами твердая почва. А тут — хрупкий воздушный корабль весь во власти грозы на высоте. И она в своем неистовстве швыряет его, корежит, избивает градом, леденит, стремится опрокинуть навзничь, пронзает молниями, в любой момент грозит разрушить, уничтожить. Страшило даже не то, что гроза не позволит спастись на парашюте, ибо станет носить в тучах, пока не обледенеешь, а что погибнешь безвестно, без малейшей пользы для дела, во вред ему. Еще подумают, что смалодушничали, снизились и бессмысленно погибли.

Именно это приводило Владимира в смятение. Сам того не замечая, он начинал шептать слова, похожие на заклинания: "Дружочек, не подкачай!.. Ну, еще немного!.."

И корабль, на удивление, то возносясь вверх до семи с половиной тысяч метров, то падая вниз до шести тысяч восьмисот, «топал» на северо-запад, упрямо продвигаясь к цели.

Вдруг новая напасть. Из микроскопических щелей — их в фонаре кабины оказалось достаточно — стала проникать мельчайшая снежная пыль. Ею покрылись стекла кабин, за ними запорошило все вокруг. Пыль, как мука, как пудра. Летуча, вездесуща и настырна. Белая пыль на приборах, на кислородной маске, на ресницах. Пыль, проникающая под веки. Никаких сил нет управлять машиной, и еще поминутно смахивай перчаткой пыль с приборных стекол!

Смахнув очередной раз снег с авиагоризонта, Владимир увидел, что визирная планка, указывающая положение самолета в пространстве, вдруг резко завалилась на бок. "Зашкалился!" — похолодел он, метнув взгляд на соседний прибор «пионер» — указатель скольжений и поворотов: его шарик и стрелка, нервно шевелясь, оставались в центре. Это означало, что не корабль опрокинулся, а лишь отказал «проклятый» авиагоризонт.

Худшего подвоха и придумать было невозможно. Как ни холодно было в кабине, Владимир ощутил на лбу жаркий пот. Теперь была одна надежда на «пионер» — прибор, трудный для пилотирования вслепую, — и указатель скорости. Он стал колотить перчаткой по авиагоризонту, но планка его, зашкалившись, так и осталась неподвижной. Пилот понял: снежная пыль забила трубку Вентури.

Не слишком доверяя авиагоризонту, Владимир всегда тренировался в любом слепом полете вести свой самолет, пользуясь лишь показаниями «пионера» и указателя скорости. «Пионер» позволял ему выдерживать прямую беа кренов и скольжений, а указатель скорости — держать самолет в продольном отношении горизонтально. Такое пилотирование для него, опытного летчика-ночника почтовых перевозок, было бы и не так уж сложно, если бы не гроза и не эта сводящая с ума снежная пыль.

Однако воля победила. Непрерывными движениями правой руки на штурвале, движениями ног на педалях он умудрялся выдерживать режим полета по двум приборам, с которых еще нужно было непрерывно смахивать снег. Эти минуты оказались наитруднейшими во всем его полете на Берлин.

А моторы АМ-35А — советские авиамоторы конструкции Александра Александровича Никулина — на редкость молодчаги. Гудят себе, будто в полном небрежении ко всему небесному кошмару. Временами, при сильнейших бросках, слегка меняют тон; а так тянут отменно. Хоть они радуют душу. Владимир привык к их мерному гулу, не видит их, почти не слышит. А услыхал бы тотчас, чуть стал бы один из них дурить.

…И так же внезапно все стихло, будто и не было грозы. Чуть еще покренило с боку на бок и затихло. А слева, между крылом и носом, откуда ни возьмись повисла вдруг луна.

— Командир! Луна!

— Гляди, ребята, луна!

— Да, луна, и я бы сказал, даже круглая, — тихо согласился Владимир. — Слушай, Макаренко, возьми управление, я малость передохну.

Пономаренко замер и сидел так некоторое время, по шевелясь. Потом, как бы намереваясь сбросить с себя первый слой усталости, приподнялся, разогнул ноги, стряхнул с себя снег. По голосам почувствовал, как мигом изменилось настроение на корабле: шутка сказать, миновали такой фронт грозы!

— Штурман, как слышите? — спросил Владимир.

— Отлично, командир, — спокойно, как всегда, ответил Миша, будто минутой раньше ничего не было. — Сейчас по Полярной определю местонахождение и доложу.

— И у своих запросите пеленг. Это я вам, радист. — Запросить пеленг, вас понял, командир.

— Отлично. Как у вас с горючим, капитан Дубовой?

— Остаток семь триста, командир.

— М-да, — неопределенно отреагировал Владимир.

Хорошо стало лететь. Хотелось отбросить мысль о новой грозе, но яркость вспышек все нарастала. Постепенно эти вспышки стали выявлять громады облаков во тьме горизонта. Еще несколько минут спокойного полета, и луна, звезды исчезли. Самолет стал нервно вздрагивать, как бы предупреждая, что дальше идти опасно. Отворачивая, Владимир еще больше накренил машину, чтобы лететь по краю грозового фронта, чтобы не угодить сразу в клубящиеся, зловещие тучи. Совсем близко вспыхнула молния и осветила молоко тумана вокруг. Вот он, где-то рядом с ними, новый хаос грозового столпотворения. Как обойти его, не оказаться в его нещадной пучине?

Четыре с половиной часа борьбы со стихией в полете. Им удалось счастливо миновать вторую и третью грозы. Крылья теперь застыли недвижно, "переводя дух" от тяжких дел. Схватка с циклоном, блуждание возле грозовых туч отняли еще час летного времени. Владимир понимал, что на обратный путь к своему аэродрому горючего и кислорода может не хватить. Земля была полностью затемнена и сливалась с тьмой ночи на горизонте, но тусклый свет луны теперь купался в безбрежных водах. Легкоступ доложил, что они над Балтикой, почти точно на маршруте, что через час пятнадцать минут будут над Штеттином, откуда рукой подать до рейхсканцелярии.

— Эй, друзья, — окликнул всех Владимир, — смотреть теперь в оба: небо ясное и мы в самом центре вражеской территории. За воздухом, за воздухом следить!

Тускло светит извечная спутница влюбленных. Они над Центральной Германией. Здесь будто и не ведают войны. Города, поселки, реки и земля — все спит. Мириады огней на небе, и ни единого на земле! Все мирно спит вокруг. Никак не верится, что внизу их уже ищут жерла пушек. Но ровно гудят четыре неутомимых мотора, и все на борту понимают, что там, внизу, их слышат, притаились.

Высота 7400. Вдруг голос штурмана:

— Командир, мы на боевом курсе! Берлин в тридцати километрах впереди.

— Проверь еще раз, он ли это?

Несколько секунд Легкоступ молчит, потом клокочет его голос:

— Сомнений нет, впереди он, Берлин!

— И все же немцы что-то подозрительно молчат.

— Это уловка, командир. Они не хотят себя обнаруживать одиночному самолету.

— Пожалуй, Миша, ты прав.

— Пять градусов влево, командир. Сейчас они заговорят!

Владимир молча давит унтой на левую педаль, и самолет слегка отводит в сторону нос.

— Хорошо. Так держать. Открываю бомболюки. Пошла решительная минута. Глухо скрипнули створки бомболюков, в кабине почувствовалось, как завихрившийся внизу воздушный поток стал монотонно ухать, словно пульсируя.

— Володечка, чуток правее. С волос… Тю, тю, ось!.. Эта минута — вся во власти штурмана. Владимир не дышит. Михаил ждет, уткнувшись глазом в прицел, замер, не шелохнется.

— Еще чуть вправо, командир. И… и… Отлично, так держать. Замереть!

Теперь Владимир отчетливо слышит биение собственного пульса. Бегут секунды, стучат, как пульс, в висках. И вдруг:

— Сброс, командир! Серией! Пошли…

И без его слов на борту поняли, что пошли. Самолет шесть раз подряд вздрогнул, все заметней облегчаясь, все больше «вспухая».

— Все шесть пошли, командир.

— Следите за разрывами, доложить результат.

— Еще бы… Слежу!

— Смотреть за воздухом, сейчас начнется.

И только лишь вспыхнул на земле первый разрыв, словно кто-то нажал кнопку! В мгновение небо рассек наискось луч голубого прожектора, за ним белой щетиной потянулись вверх сотни лучей, застригли тьму вокруг, нервно пересекаясь.

— А, зашевелились, гады! — прошипел Легкоступ, все еще не отрываясь от прицела. — Командир, Владимир Васильевич, хлопчики, бачу разрывы наших бомб! По цели! По самому логову! Ура, братва! Можно разворачивать обратно. Курс девяносто.

— Радист, доложите командованию: "Задание выполнено. Все шесть — на Берлин, по цели".

— Передаю, командир.

Сильно приглушив двигатели, Владимир почти успел развернуться на обратный курс, когда лучи прожекторов захватили в свой пучок корабль. И сразу зафонтанировали вокруг разноцветные трассы зенитного огня. И тут же вспышки, копны черных разрывов! Один совсем близко, так близко, что в кабине запахло порохом. Крыло, огромный фюзеляж прикрывали снизу кабину летчиков, и все-таки предметы в кабине словно купались в солнце.

Владимир делает вид, будто идет по прямой. На самом деле то и дело боковым скольжением уводит корабль то вправо, то влево, вместе с этим меняя все время скорость. Конечно, эта хитрость немного уменьшает вероятность попадания снарядов, но Владимир свято верит в нее, ибо она ему пока неизменно удавалась.

Невыносимо долго тянутся первые пять минут отхода от цели. Глаза некуда девать от солнц-прожекторов. Запах артиллерийского пороха лезет под кислородную маску. Гул моторов раз за разом прерывается сухим треском близких разрывов снарядов. Иногда кажется, что горстью щебня рассыпаются осколки по консоли. На борту все напряженно притихли, поэтому Владимир вздрогнул, услышав голос кормового пушкаря:

— Командир, позади нас обстрел прекратился!

— Так… Что я говорил! Теперь приготовьтесь к атаке ночного истребителя!

Пушкари и стрелки подтвердили свою готовность открыть огонь, лишь только истребитель себя обнаружит. Но Владимир прекрасно понимал, что к озаренному прожекторами самолету истребитель может подойти незамеченным. А когда станут видны от него трассы, будет уже поздно. Поэтому, не долго думая, он решил развернуться прямо на интенсивный зенитный огонь, предпочитая вести открытую игру с зенитчиками, нежели играть втемную с истребителем.

И эта его хитрость оказалась удачной. Лишь только он повел самолет разворотом в сторону рвущихся снарядов, как тут же снарядные разрывы появились и за хвостом корабля. Конечно, съежилось сердце в опасении, как бы не угодили, и все же Владимир со злорадством подумал о немецких истребителях: "В эту «баньку» не полезут, стервецы!"

Так, продолжая лавировать среди месива из дыма и огня, корабль отходил на восток. Мало-помалу последние лучи прожекторов и вовсе наклонились к земле, затем погасли.

Летчики-ночники первыми встречают солнце. Идя обратно к себе на восток, когда внизу еще совсем темно, они уже замечают тончайшую полоску розового света на горизонте. Но радуются они первым признакам солнца на высоте лишь тогда, когда линия фронта останется у них за хвостом.

А на земле, куда они летят, на их аэродроме как-то неприкаянно, пустынно. Ремонтируют одинокий самолет, а на другом конце поля еще один, задравши хвост у тира, плюется короткими очередями пристреливаемых пушек и пулеметов. Но никого это не занимает, никто этого не слышит и не видит: на аэродроме нет жизни, ибо его крылатые люди, летчики АДД, улетели. А те, кто остался, напряженно ждут; не знают ни отдыха, ни сна, ни аппетита, пока основных обитателей на аэродроме нет.

И вот чуть свет, опережая восход солнца, слышится отдаленное гудение первой возвращающейся машины.

Все бегут к стоянкам. Вместе с ними откуда ни возьмись, пыхтя черным дымом, выползают тяжелые топливовозы. Еще через несколько минут самые беспокойные, нетерпеливые механики выходят далеко в поле против своих стоянок, ломая и грызя стебельки травы.

Наконец один за одним, с интервалом в несколько минут идут на посадку ночники. Те, кто уже приземлился, Рулят, вздымают пыль на краю полосы, а глаза ожидающих беспокойно всматриваются-в номера на килях: "Мой? Не мой! А-а, наконец-то! Ночной бродяга! Мой, мой, мой!.."

Вокруг уже слышатся радостные крики и грохот, шум рулящих машин, писк огромных колес. Раскрасневшиеся люди, поспешая, растопырив руки, зазывают к своим стоянкам самолеты. А они полны достоинства, плавно покачивая рябыми крыльями, ползут вдоль кромки леса, взметая за собой веселое кружение пылевых вихрей.

Было совсем светло, когда корабль Пономаренко пересек линию фронта. Под крыльями проплывали огромные, будто архипелаги, и мелкие, как островки, слоисто-кучевые облака — остатки ночных гроз. Лишь изредка просматривалась земля. Кислород на борту кончился, пришлось снизить высоту полета. Линию фронта пересекли в плавном снижении, летя на приглушенных моторах. Хоть было и светло, но многослойная облачность избавила их от встречи не только с вражескими истребителями, но и со своими.

И как обрадовались, увидев прифронтовой аэродром! По показаниям бензиномеров, в баках горючего не оставалось, и моторы могли остановиться в любой момент. Поэтому на посадку подошли с прямой и перевели дух, только когда колеса плавно коснулись великолепной пойменной травы.

Спускаясь по гибким алюминиевым лесенкам, не чуяли под собой ног, не слышали ни своих голосов, и ничего вокруг. 11 часов 40 минут грохота моторов! 1 час 30 минут — в буйстве молний и 15 минут — в аду артиллерийского огня!

Хотелось сразу рухнуть на траву и провалиться в сон. Но подбежавший к самолету дежурный офицер предложил им улетать как можно быстрей, сказав, что в любой момент могут нагрянуть вражеские бомбардировщики. Поэтому пришлось, приняв в баки немного бензина, тут же стартовать и продолжать путь к себе на базу.

В этом небольшом уже полете над своей территорией все на борту, кроме Пономаренко, Легкоступа, Дубового, крепко спали. Пилотируя корабль, Владимир то и дело раздирал пальцами веки.

…Когда самолет прокатился по бетонке далеко вперед, летчикам стали сигналить, приглашая вернуться к началу полосы и проимитировать приземление сызнова. Оказывается, наехали из Москвы «киношники» и изъявили желание заснять для истории их возвращение из глубокого рейда в тыл врага через грозовой перевал. На это Владимир, изнемогая от усталости, лишь отмахнулся досадливо и порулил дальше, к себе на стоянку. В другой раз, он, может, и рад был бы увековечить себя в самолете, как в триумфальной колеснице, только не сейчас… Но «киношники» в другой раз уже не появились.

Может возникнуть недоуменный вопрос: как синоптики, давая летчикам сводку погоды, не предусмотрели их встречу с грозой? Синоптики и в наше время далеко не боги. А в самый трудный год войны они не имели веских оснований утверждать, что в ночь намеченного вылета в дальний рейд гроза непременно будет: из Центральной Европы к нам тогда не поступала информация о фактической погоде. И приходилось синоптикам строить такие прогнозы, которые нередко воспринимались летчиками с усмешкой: либо будет, либо нот, либо дождик, либо снег!

Ну хорошо, а если все же синоптики предупреждали о возможной встрече с грозой, как поступало командование?

За ответом на этот вопрос позволю обратиться к командующему АДД военного времени Александру Евгеньевичу Голованову.

"Вряд ли для летчика есть в воздухе что-либо страшнее, чем попасть в грозу, разве что пожар, но при пожаре можно в конце концов покинуть самолет и спуститься на парашюте. Стремительные же восходящие и нисходящие потоки воздуха в грозе подчас столь велики, что разваливают самолет, и летчик в этих условиях совершенно беспомощен… Я лично не знаю человека, который, по тем или иным причинам зайдя в грозу, сделал бы это вторично…" И далее там же:

"Как всегда, ночью позвонил Сталин, спросил, как идут дела. Я доложил, что экипажи в районе Кенигсберга встретили грозу, бомбят запасные цели и возвращаются на свои аэродромы.

— Как же метеорологи не предусмотрели этих грозовых явлений?

— Метеорологи, товарищ Сталин, предсказывали грозы.

— Так кто же тогда послал самолеты? За это нужно привлечь к ответственности.

— Приказ на вылет самолетам дал я и допустил ошибку. Больше в этом никто не виноват.

Последовала длительная пауза.

— И часто вы даете приказания на вылет самолетов, когда синоптики считают погоду нелетной? — спросил Сталин.

— Думаю, товарищ Сталин, что не ошибусь, если скажу — восемь раз из десяти.

— Вот как? А сколько экипажей вы сейчас недосчитываетесь?

— Пока десяти.

— У вас есть уверенность, что они придут на свои аэродромы?

— Нет, такой уверенности нет.

— Это серьезный вопрос, и нам надо в этом разобраться.

В трубке раздались частые гудки. Невеселый разговор был закончен.

Днем мы получили сообщение, что пять из десяти невернувшихся экипажей совершили посадку на других аэродромах. На душе стало легче. Некоторое время спустя появились еще три экипажа: их самолеты во время грозы развалились… Тем временем я подробно доложил Сталину, почему приходится принимать решение на вылет вопреки прогнозам синоптиков. Если бы такие решения не принимались, число наших боевых ударов по глубоким тылам резко сократилось бы…"

И далее.

"Описанный мною случай массового вхождения в грозу был первым и последним в истории АДД, но два экипажа мы тогда потеряли".

Что можно по этому поводу сказать в заключение? Очевидно, на войне и гроза как на войне.

Следующий налет на Берлин дивизия АДД предприняла тут же, вскоре, в ночь с 29-го на 30 августа. В этом новом налете на фашистскую столицу участвовали многие прославленные экипажи АДД, в том числе экипаж Энделя Пусэпа.

Погода на сей раз благоприятствовала полету. Полет был бы простейшим, если не считать тридцати двух минут ада в районе цели, когда все корабли подверглись страшному обстрелу зенитной артиллерии и атакам ночных истребителей. Каждый из наших самолетов был в эпицентре огненных смерчей, и не верилось, что они все еще летят, не рассыпаются в прах.

Но пусть и ожесточилась вражеская оборона, налет на Берлин в ночь с 29-го на 30 августа сорок второго года надо признать для многих экипажей, многих летчиков удачным. Да, удачным для многих, но не для всех. Всем кораблям удалось сбросить бомбы на столицу рейха, но не всем суждено было вернуться.

Когда Владимир Пономаренко после одиннадцатичасового полета зарулил на свою стоянку под корабельные сосны, он тут же заметил: соседняя стоянка пуста. Хотя можно было надеяться, что корабль с хвостовым номером «5» минутами позже приземлится, у Владимира сразу заледенело сердце. Он гнал от себя тягостные опасения.

Так прошел час, и тогда все, кто еще оставался у самолета вместе с Владимиром, понуро замолкли, всем стало ясно, что «пятерка» не прилетит. Но друзья еще надеялись, что там просто-напросто не хватило бензина добраться до своего аэродрома, что «пятерка» все же линию фронта перетянула и прилетит завтра.

Надеялся и Владимир. На другой день он не раз бегал в штаб узнать, нет ли каких вестей, и, когда через сутки опять услышал мрачное «нет», понял, что корабль его закадычного друга Бориса Кубышко сбит.

Владимир пошел вперед и оказался в поле. Побродив немного, приблизился к пустой стоянке. Там лежали баллоны сжатого воздуха, ящики из-под патронов, стремянки — свидетели недавней жизни корабля. С сосен, как траурный флаг, свисала маскировочная сеть. Никого из наземного состава экипажа невернувшегося корабля Владимир здесь не увидел. Присев на ящик, он ссутулился и замер…

С Борисом Кубышко Владимир подружился в начале тридцатых годов на станции Минеральные Воды. Оба тогда учились в железнодорожном училище. По путевке комсомола отправились в летную школу, решив посвятить себя авиации. Оба стали гражданскими летчиками. Пономаренко летал на почтовых линиях, Кубышко, приобретя опыт линейных полетов, смог поступить пилотом на международную линию Москва — Берлин. Линия эта была основана еще в 1922 году русско-германским обществом «Дерулюфт» и для своего времени была неплохо радиофицирована и оснащена маяками, так что на ней выполнялись рейсы почти во всякую погоду и нашими и немецкими летчиками.

Ежедневно, в ясную и ненастную погоду, пролетали их самолеты по трассе в один и тот же час с точностью, достаточной, чтобы в деревнях на этом маршруте люди могли по гулу моторов проверить ходики.

Но грянула война, Борис Кубышко пришел в дальнюю авиацию, и пришлось ему снова приобщаться к полетам по знакомому маршруту Москва — Кенигсберг — Берлин. В руках теперь он держал штурвал тяжелого бомбардировщика ТБ-7 (Пе-8).

И вот в ночь на 30 августа 1942 года Борис отправился в полет по этой трассе, в свой последний полет.

Погруженный в думы, Владимир не услышал легких шагов. Когда же поднял глаза, увидел трех девушек, по щекам их катились слезы. Одна спросила:

— Скажите правду, товарищ командир. Он помедлил. Потом сказал вставая:

— Надежд никаких. Повернулся и пошел прочь.

Первые сведения о пропавшем корабле с «пятеркой» на хвосте поступили из английских источников. В одном журнале появилась фотография нашего бомбардировщика, подбитого при возвращении из рейда на Берлин. На вертикальном оперении его отчетливо виднелась цифра «5»; англичане, очевидно, перепечатали фото из швейцарского журнала.

После войны удалось узнать о трагедии, постигшей наших героев.

Подбитый над Берлином, корабль Кубышко долго тянул к себе на восток. Баки корабля оказались пробитыми, и бензин постепенно вытек. Один за другим двигатели остановились, и Борису пришлось сажать самолет среди ночи куда придется.

Приземлились они так, что экипаж не пострадал. Но вот стало рассветать, и они заметили приближающихся немцев. Один из близких друзей Кубышко — майор Колечко вызвался прикрыть пушечным огнем с борта корабля отход наших людей к лесу. Немцев было много, и ничего другого не оставалось.

Десять человек вместе с их командиром Борисом Кубышко, захватив с собой гранаты, сумели скрыться в лесу, пока их товарищ, пожертвовав собой, обеспечил им отход. Долго бродили по лесам, зарывались в болотах, когда слышали лай собак, но, пробродив без пищи две недели, свалились в изнеможении и были схвачены преследователями.

Настали для них жуткие дни концлагерей. Но Кубышко и здесь не оставлял мысли о побеге. При попытке к бегству его сразила автоматная очередь.

Случилось это при налете группы тяжелых самолетов АДД на Орел в ночь на 20 июля 1943 года, иначе говоря, в самый разгар Орловско-Курского сражения: два наших корабля загорелись, и один из них был кораблем Владимира Пономаренко.

…Мы сидим с Володей в маленькой белой кухне. Он обхватил лоб обеими руками, стиснул ладонями виски, локти его оперлись о стол, между ними — чашка уже остывшего чая. Оба молчим. Я — жду, он — собирается с мыслями. Только слышится грустное цоканье дождевых капель в стекло. За шторами темень глубокой осени 1974 года…

Они имели задание разбомбить железнодорожный узел в Орле и шли во главе колонны из двенадцати самолетов.

К цели приближались так, чтобы выйти на нее прямо на боевом курсе. Было уже темно, и только позади-справа осталась тонкая полоска отблеска давно зашедшего солнца. Где-то глубоко-глубоко под ними отчетливо просматривалось огненное клокотанье великой людской битвы: вспышки артиллерийских залпов, огни пожаров.

А здесь, на высоте шести километров, было удивительно тихо, спокойно, недвижен воздух, крылья в нем застыли, как в твердой массе.

Но спокойствие в воздухе оказалось коварным. Они уже видели перед собой цель — железнодорожный узел, и тут штурман Миша Легкоступ нарушил напряженную тишину:

— Командир, вон там, чуть правее, за водокачкой, мой дом, там осталась моя мать…

— Она и сейчас там? — спросил Пономаренко.

— Да. Не успела уехать.

— Худо, брат! — пробормотал Владимир, не зная как быть.

Помолчали. Прошло еще минуты три. В это время Михаил лаконично корректировал курс:

— Пять вправо, командир. Владимир молча давил унтой на педаль.

— Угу, так хорошо. Еще. Попрошу два градусика вправо.

Пономаренко не выдержал:

— Черт возьми, все же бери левее водокачки!

— Чуточек вправо. Во-во… Так идти. Открываю бомболюки. Так. Так. Самую малость вправо… Ось! Замереть!

— Сброс!

— Пошли, тупорылые! — крикнул левый подшассийный стрелок.

Пономаренко уже ввел корабль в плавный разворот, и тут воздух совсем рядом встряхнуло разрывом зенитного снаряда. Все на корабле отчетливо услышали сухой треск разрыва, будто молния раскроила вековой дуб. Грохот двигателей после этого разрыва показался урчаньем кошки. Корабль подкинуло, качнуло на крыло. Еще серия разрывов, тоже очень близких. Владимир, затаив дыхание, круче наклонил самолет в развороте: "Уйти бы, уйти!.." Но эта мысль прервалась сильнейшим ударом слева. Тут уж без сомнения. Четкий щелчок. "Где-то тут… По крылу… Совсем близко".

И он услышал то, что так не хотел услышать и что ежесекундно, всегда ждал на фронте.

— Горит третий! — закричал центральный стрелок-пушкарь Секунов.

А тревожный голос борттехника Моштакова продублировал:

— Пожар на третьем моторе. Включаю огнетушение, командир.

Продолжая разворачиваться на обратный курс, Владимир стал скользить, пытаясь сбить пламя. Но огонь охватил всю правую часть центроплана. Осколки снаряда пробили баки, и бензин, выхлестываясь, образовал за крылом гигантский огненный шлейф. Ни потушить, ни сбить это пламя не представлялось возможным.

— Приготовиться всем к прыжку! — крикнул Владимир, ощущая уже дым в кабине.

Разворот удалось выполнить, и теперь корабль тянул к линии фронта.

Огонь гудел рядом в крыле. А сверху правое крыло все охвачено пламенем. Медлить было нечего, и Владимир скомандовал всем прыгать. По устремившемуся назад дыму понял, что за спиной его открылся фонарь и второй летчик покинул самолет. Вообще дополнительный приток воздуха сразу же ускорил ход событий: интенсивней потянулся дым и дышать стало трудно, а пламя, поигрывая ослепительными бликами, уже где-то позади прорвалось в фюзеляж. Владимир крикнул:

— Всем прыгать! Кто еще остался на борту? В наушниках шлемофона никто не отозвался.

Он сбалансировал триммерами рули, чтоб можно было в любой момент бросить штурвал. Тут, глянув вниз, увидел в огненном озарении свои унты — ворсинки меха, как раскаленные проволочки, так и сияют. Он снова закричал, теперь уже истошно:

— Прыгать всем, прыгать! Покинуть всем немедленно корабль!

И опять никто не отозвался.

Понимая, что ждать больше нечего, что самолет вот-вот взорвется, Владимир рванул над собой красную ручку фонаря, крышка над его головой распахнулась. А пламя как будто ждало этого — зафырчало, загудело в щелях с правого борта, как форсунки в топке.

И с этого момента, на удивление, Владимиру стало казаться, что все вокруг он будто видит в замедленном изображении на экране: и дым, и огненные ручейки потекли, как бы притормозившись, лениво, вяло. Да и действия собственных рук показались на редкость медлительными. Медленно расстегнули эти руки пряжку привязных ремней, лениво откинули их с плеч. Он хотел поторопить руки, а они действовали как бы сами по себе и вовсе не желали торопиться… Все тем же будто бы сонным движением рука в перчатке прикрыла лицо от пахнувшего жара.

— Ну, кто еще не прыгнул?! — спросил он, не узнавая своего голоса.

Ответа не последовало.

"Прыгнули, должно быть. Или отсоединились ларингофоны? Что делать?"

А корабль доживал последние мгновения в огне. И тут раздался ужасающий треск с правой стороны: оторвался третий двигатель. Самолет стал крениться.

"Пора!"

Руки искали опору, чтобы приподняться. Он еще успел услышать, как по самолету прокатился тяжелый грохот, и сиденье резко просело. Владимир спружинил ногами и очутился в темноте, вылетев из кабины. Что-то мелькнуло рядом. Он почувствовал, как быстро вращается в своем падении.

Раскинув ноги и руки в стороны, он мало-помалу прекратил самовращение. Продолжая теперь падать на спине, видел над собой звезды. Спустя еще несколько секунд он повернулся головой вниз и теперь увидел под собой землю. Все те же вспышки орудийных выстрелов, яркий свет повисших осветительных ракет. "Не торопись… Не торопись!.." — твердил он себе, ощущая в руке кольцо парашюта. Круг луны тускло оловянил землю. Край неба озарили три падающие кометы. Догадался: "Мой корабль". Больше не стал тянуть время и дернул кольцо…

Крепко рвануло кверху. Даже на мгновение отшибло память: где верх, где низ? До земли всего метров триста. Что это под ним, озеро? В лунном свете странно белесое. Ближе, ближе. В последний момент отстегнул лямки, готовясь приводниться. Плюхнулся в какую-то высокую траву. По запаху понял — гречишное поле. Вскочил на ноги, быстро собрал в узел парашют, сунул его в гущу гречихи. Тут же припал к земле.

От большой затяжки, от быстрого перепада давления оглох совершенно. Пролежал неподвижно какое-то время. Не осознал сколько: одну-две минуты или пятнадцать? Потом приподнял голову: "Где я? Надо как-то определиться…"

Решил действовать методично. Извлек из карманов две «лимонки». Снял с себя меховой комбинезон, упрятал его в гречиху. Отошел, взглянул сбоку: будто не видно. Слух чуть прорезался и стал улавливать отдаленное буханье орудий. Еще спустя некоторое время услышал нарастающий гул мотора. Мелькнула мысль: "Не танк ли?" Но это был самолет, и пролетел он очень низко, почти над ним. Как ни глухи были уши, а узнал по звуку, обрадовался: "Вот те на! У-2, наш! Бомбить поди полетел. «Ночник» ведь тоже. Ай молодчага!"

На таком маленьком биплане Владимир когда-то учился летать. Ему даже вспомнился первый самостоятельный вылет на У-2. Но гул стосильного мотора М-11 вскоре умолк, и до ушей по-прежнему доносилась лишь отдаленная пальба. Ближе всего било 45-миллиметровое орудие. Оно и вернуло Владимира к действительности: "Вот и пойми, где ты: у своих или чужих?"

Решил осторожно двигаться на север. Глаза вскоре различили грунтовую дорогу. Гречиху сменила пшеница, и, держась в ее тени, Владимир продвигался краем проселка. Спустя некоторое время заметил на пути одинокую фигуру. Притаившись, стал наблюдать.

Это был солдат да еще и с автоматом. Но как ни велико было напряжение момента, Владимир не мог не удивиться, затаенно разглядывая этого воина. Солдат со всей очевидностью воспользовался минутной паузой войны и размечтался, глядя на звезды. По одежде вроде не немец. А кто его знает, свой ли, чужой? Он слышал, что под Орлом орудовали немецкие каратели, переодетые в советскую форму.

Все же Владимир понял, что солдат стоит в охранении. Слух окончательно вернулся к летчику, и он услышал отчаянную брань, крики: "Навались, братва! Еще, еще раз! Сама идет!" Владимир сообразил, что дорога сворачивает в овраг, и там, в глубине его, расчет вытаскивает застрявшее орудие. «Фольклор» несколько обнадежил Владимира, но не позволил утратить осторожность: могло быть всякое.

Что делать? Как убедиться, что это наши, и не выдать прежде времени себя. Пономаренко решил подкрасться к мечтателю и взять его в плен. Благо парень был упоен своей мечтой и позабыл, кто он и где. Только когда Владимир приставил к его затылку пистолет, он, медленно отрешаясь от грез, приподнял руки.

— Тихо… Ни звука!.. — Рука с пистолетом ощутила, как парень «завибрировал». — Я советский летчик, а ты кто?

Тот сперва не мог вымолвить ни слова.

— Ну же! Только тихо. Убью! — прямо в ухо шепнул Владимир.

— Я… я артиллерист… У нас на батарее уже есть один летчик. Только что спустился на парашюте. Да свои мы, товарищ, свои, советские!

— А что там за крики? — Пушку тянут в гору.

— Ну веди к ним, коль не врешь! Подойдем поближе, окликнешь того летчика, пусть назовется. Больше ни звука. Слышишь?

Солдат окончательно пришел в себя.

— Все ясно.

Они спустились в овраг, и, когда стало видно людей у пушки, солдат окликнул:

— Летчик, что спустился на парашюте, отзовись, как фамилия?

— Кораблинов… А что там?

— Да тут еще ваш товарищ нашелся.

— Жив, не ранен? Кто такой? — голос Кораблинова прозвучал беспокойно.

— Живехонек! И даже очень. — А сам тихо Владимиру: — Товарищ командир, не говорите старшему лейтенанту, что арестовали меня. Крышка мне будет!

Пономаренко спрятал пистолет:

— Ну что ты… Спасибо, и не серчай. — И громко вперед: — Кораблинов, друже, это я, Пономаренко! Вы как?

Стрелок-бомбардир Кораблинов, с ним несколько солдат устремились навстречу.

— Я совершенно здоров, товарищ командир, а вы?

— В порядке. Ну, привалило счастье, что у своих…

Они обнялись. И тут командир батареи, старший лейтенант, подошел, поздоровался с Пономаренко, радушно сказал:

— Вам, товарищи, крепко повезло: всего час назад здесь были немцы. Как раз в этом овраге. Только что откатились.

Владимир спросил бомбардира, как прыгали остальные.

Бомбардир ответил, что прыгал за штурманом Легкоступом, а бортмеханик Маштаков стоял у люка, пропуская их вперед.

— Должно быть, за мной он и прыгнул, — убежденно добавил бомбардир, желая успокоить Владимира.

Командир батареи предложил летчикам поесть, но было не до еды.

Пономаренко сказал:

— Нам нужно поскорей узнать, все ли спаслись. И еще, товарищ старший лейтенант, подсобите поскорей добраться до штаба, вашего полка, необходимо срочно сообщить, что сбиты.

— Так я коней оседлаю?

— Если только самых смирных.

Старший лейтенант весело крикнул, чтобы оседлали Марфу и Рудика. Пономаренко понял, что командир батареи знает характеры лошадей своих не хуже, чем солдат.

Они долго ехали верхом по крутоярам. В темноте лошади иногда оступались. Усталые, измученные летчики с трудом удерживались в седлах. Кораблинов два раза сползал с седла, очевидно в дремоте.

В конце концов нашли начальника связи стрелкового полка, коротко пояснили, что с ними, попросили сообщить радиограммой. И опять на коней, подались теперь к месту падения самолета.

Начало светать, повеяло прохладой, стало зябко. Владимира бил нервный озноб. Обнаружились, куда ни глянь, дощечки с надписями: "Опасно! Минное поле!" Впрочем, встречались и такие: "Проход открыт! Разминировано. Старшина Краснов".

Владимир ощутил, как спину его передернуло холодком: "А ведь мы в темноте проезжали этим полем". Вслух он сказал Кораблинову:

— Вот и подумаешь: что там мы с вами? Вот кто настоящие смельчаки. Неутомимые фронтовые трудяги-саперы! Когда только успепн?

Бомбардир, пребывая в своих мыслях, не ответил. Проехали еще метров двести. Чу! Окрик:

— Командир, куда ж ты едешь, подожди своего радиста!

Радости не было предела. А вскоре услышали голос кормового пушкаря старшины Ярцева. Теперь их, спасшихся, собралось четверо. Они продолжали двигаться в направлении, которое им показывали солдаты. Солдаты видели, как падал корабль, распавшись на три горящие чисти. И многим, разумеется, казалось, что одна из частей упадет на них.

Ближе к окопам, метрах в двухстах, упало правое крыло, крепко обгорелое в моторной части. Тронулись дальше к балке, оттуда еще тянуло дымом. По словам солдат, туда упал фюзеляж. Вернее то, что от него осталось.

Двигались долго, молча и понуро, каждый со своими думами, мрачными и тяжелыми: "Кто же?.. Кого тут обнаружим?.."

Наконец увидели в балке бесформенные груды прокопченного, оплавленного и искореженного металла. Пожар кончился, но земля кое-где все еще дымилась. Несколько минут смотрели сверху в немом оцепенении, жутко было подступиться.

Им помогли пехотинцы, и спустя некоторое время удалось извлечь из груды, напоминавшей центроплан, два тела. Чуть ли не в обнимку. Во всяком случае, так показалось, к еще большему потрясению. Обгорелые парашюты с ними: значит, так и не пытались прыгать. Или отбросило от люка, когда самолет развалился? Как там у них было, кто теперь скажет?

По документам установили — старший борттехник Маштаков и техник Привалов. Пономаренко быстро отошел в сторону, чтоб взять себя в руки. Молоденький пехотинец со слезами на глазах провожал его взглядом и слышал, как он почти беззвучно шептал одну и ту же фразу: "Я так и думал… Так и думал…"

И в самом деле, Владимир в глубине души своей почему-то всегда опасался, что в решающий момент борттехник Маштаков не покинет самолет, пока его не покинет он, Пономаренко. А ему, как командиру корабля, предстояло прыгать последним, и ждать командира в такой решающий момент означало верную гибель для обоих.

Владимир был выброшен при разрушении горящей машины, но те же огромные боковые ускорения, возникшие при отрыве крыла, очевидно, отбросили борттехников от люка. Иначе всего этого Владимир теперь представить себе не мог. Положим, Маштаков медлил сознательно. А почему тогда не прыгнул вовремя Привалов? Не потому ли, что заботился о своем друге Маштакове, как тот беспокоился обо мне? Вот уж когда сердце — не советчик!

С этими мыслями Владимир возвратился к товарищам. Те упорно продолжали лазать по обломкам, словно предчувствуя, что здесь есть еще погибший. И в самом деле, Ярцев вскоре подозвал командира и беззвучно указал на обгоревшего до неузнаваемости. Им оказался старшина Исаев. Почему он не сумел воспользоваться парашютом, и вовсе было непонятно.

Склонив головы, летчики застыли над телами своих товарищей. Потом пехотинцы помогли им выкопать могилу, и они похоронили погибших. На истерзанной войной орловской земле вырос еще один могильный холм. Который по счету? Возле него выстроились десятка три бойцов с автоматами и винтовками. Летчики подняли пистолеты, и дымку раннего утра прорезали три прощальных залпа.

Кто-то из пехотинцев притащил временный фанерный обелиск, старательно установил его, присыпал землей. Ярцев, став на колени, написал химическим карандашом: "Здесь покоятся боевые друзья из экипажа тяжелого бомбардировщика гвардейского Орловского полка АДД капитан Маштаков, лейтенант Привалов, старшина Исаев, смертью храбрых павшие в воздушном сражении 20 июля 1943 года".

Настало время трогаться в путь. Отпустив вестового с лошадьми, летчики двинулись на северо-восток. Они прошли всего полкилометра, и солдаты показали им разорванный купол парашюта, чуть колышимый ветром. Стропы парашюта оказались поврежденными. По номеру купола удалось установить, что парашют принадлежал их пушкарю центральной установки Васе Секунову. Прощай же и ты, добрый боевой товарищ! Кавалер орденов Красного Знамени и Красной Звезды, медалей "За отвагу" и "За боевые заслуги".

А на пути все те же предупреждения: "Осторожно — мины! Проход здесь!" Уже выяснилось, что падение их корабля произошло в шести километрах северо-восточнее Мценска. На проселке то и дело встречались раненые бойцы — и совсем юные солдаты, и бывалые воины. Своих погибших на поле не было видно. Очевидно, успели захоронить. Но трупы немцев виднелись повсюду. Тошнотворный смрад тянул из балок при малейшем дуновении ветра.

Впереди опять вьющаяся между воронками тропка, взрытая снарядами, бомбами земля. Снарядные, патронные ящики, гильзы. Орудие, будто рукой шутника-великана вонзенное стволом в землю. Колеса далеко откатились. Обгоревший танк, перевернутый набок, бронетранспортер. Вполне приличный «мерседес» — рыже-серый камуфляж на бортах. Куда ни глянь — изуродованная наша земля.

Путь долог. Дорога то взбирается в голубизну неба, то падает с кручи в глубочайший овраг. Утро ясное, в оврагах кое-где туманно. Орудийной стрельбы почти не слышно — далеко откатилась за ночь. Но вот до ушей донесся гул нескольких авиационных моторов. Летчики остановились все разом, уставились на небо, и зоркие глаза увидели, как два наших красноносых Як-3 дерутся в воздухе с шестью «мессерами».

Схватка продолжалась от силы пять минут. Бой уже закончился, а Ярцев, не выдержав, кричал: "Ай молодцы! Так их, бей их! Ну и молодчаги!"

Похвалить и вправду было за что: два наших истребителя почти разом сбили два Ме-109. Другие, оставшись вчетвером, тут же прекратили бой, ретируясь на запад. В небе повисли два купола. Кораблинов заметил:

— Километрах в двух приземлятся. Любопытно бы взглянуть на этих фрицев.

— Что смотреть, — возразил радист. — Не тот настрой у них, если драпают вчетвером от двух.

— Ладно, черт с ними, пошли, — сумрачно сказал Пономаренко.

На пути догнали группу крестьян. Вместе с ними оказались в полуразрушенной деревеньке. Кое-где торчали обгорелые печи. Присели покурить на завалинке. Вокруг рассыпалась ватага ребятишек: заплата на заплате, бледные рожицы, только глаза блестят, как вишни.

Женщины захлопотали, заохали, развязывая тощие котомки, извлекая печеную картошку. Появилась крынка молока и целое решето спелых вишен. Когда успели?

Их угощали, отрывая от себя; неудобно было дотронуться до еды. Но где там, тяжкая обида: "Как можно?"

Вскоре вышли на большак. Здесь оживилось движение наших войск. На перекрестке дорог увидели регулировщицу, поравнялись с ней. Возвышаясь на опрокинутом в дорожную пыль скате от тяжелого грузовика, она то и дело поворачивалась всем телом и взмахивала одним-другим флажком. И покорные «студебеккеры» стопорили, словно бросаясь перед ней в пыль, другие же с ревом ревнивой злости вырывались наперерез.

Пыль щекотала ноздри, машины грузно ревели, поспешая одна за другой. Слышалась песня, гармонь. И из каждого грузовика тянулись руки с пилотками к девушке-регулировщице. А она, как сказка, как невеста каждого из них, возникшая из золотистой пыли, провожала их на запад флажком и западавшей в сердце улыбкой.

— Где тебя, красота, искать прикажешь? — крикнул белесый кудлатый шофер.

— В Берлине! — рассмеялась она, отмахнувшись от него флажком.

Выждав момент, друзья подошли к регулировщице, попросили ее остановить какую-нибудь машину, чтобы добраться до ближайшей железнодорожной станции.

И вот станция Чернь. Руины и одна избушка. В избушке командир железнодорожного полка — гвардии капитан. Усатый, рослый молодой офицер, "гусар-железнодорожник". С лучезарной улыбкой он бесцеремонно разглядывал потерпевших аварию летчиков, пока говорил Пономарен-ко. Потребовал предъявить документы. Взглянув, сказал:

— Располагайтесь, здесь прохладно.

Не обращая внимания на их подавленное состояние, гвардии капитан словно бы воодушевился:

— Авиация тут бомбить станцию налетела. Рядом железнодорожный мост. Дед-стрелочник подумал: "Куда бы спрятаться?" Шарк под мост. И остался целехонек, как и мост.

— Бомбили-то не мост, а станцию, как вы сказали… А ее нет и не было — лишь битый кирпич.

— Ну, так… — рассмеялся очень довольный своим анекдотом «гусар». — Тут летчикам и артиллеристы, правда, помогли! А мы раз-два — пути и починили! — Офицер снова рассмеялся. Владимир, однако, промолчал. Тогда капитан спохватился: — Вы, наверно, голодные? — Приказал бойцу, чтоб мигом разыскал помхоза и накормил летчиков. — Да скажи, чтоб не скряжничал, прихватил бутылку трофейного рома, а то я его знаю! — крикнул вдогонку "гвардии гусар".

Через несколько минут появился помхоз и с ним все необходимое. Перекусили, помянули погибших, и Пономаренко спросил капитана, не будет ли у него какой оказии, дрезины, что ли, чтоб добраться до ближайшего полевого аэродрома?

— Сделаем. Только придется пока позагорать. Тут впереди наш бронепоезд бой ведет. Потом он отойдет за снарядами. Будет проходить через нашу станцию, тогда сможет и вас доставить: аэродром тут недалеко.

— Бронепоезд? — переглянулись летчики.

— Гвардейский бронепоезд! — капитан гордо откинулся, хвастаясь чапаевскими усами, обвел всех чуть замутившимся взглядом: — Понимаю. Подумали: "Ну и древность! Что она может сделать в современной войне, прикованная к рельсам?.."

Пономаренко мягко улыбнулся.

— Да вы, наверное, «живого» бронепоезда и не видели!.. — вскипел капитан. — Только в "Красных дьяволятах".

— В самом деле, гвардии капитан, мне казалось, что бронепоезда, как мамонты… или нет, как дирижабли, давно вымерли. Не обижайтесь, но спрошу: что может сделать бронепоезд, если перед ним или позади него подорвать рельсы?

Капитан продолжал улыбаться, только в глазах возникла жесткость. В станционной будке стал вздрагивать пол.

— Сейчас увидите, — буркнул, вставая. — А поговорите с людьми — получите ответ на свой вопрос!

Летчиков удивили звездочки на борту низкорослой бронированной платформы. Красные звездочки, как на бортах наших истребителей, имеющих воздушные победы. На серых панелях бронепоезда было восемнадцать звездочек.

Прокопченные, обветренные бойцы-железнодорожники напоминали, скорее, матросов из кинофильма "Мы из Кронштадта": в тельняшках, с маузерами, гранатами, с пулеметными лентами крест-накрест.

Летчиков приняли, можно сказать, по-братски, и бронепоезд, грузно лязгая на стыках рельсов, неторопливо, важно двинулся дальше. До аэродрома было километров пятнадцать, как им сказали живописные «морячки», дежурившие у башенной зенитной пушки. Двое из отважных зенитчиков с орденами боевого Красного Знамени на кожаных куртках неотрывно наблюдали за воздухом. Небо было ясное, а легкий дым от приземистого серого паровоза, закованного в угловатую броню, низко стелился над платформами.

Временный истребительный аэродром, каких в войну было немало и от которых теперь на распаханной земле и следов не сыщешь, оказался в трехстах метрах от железнодорожного полотна. Наши летчики, сойдя с бронепоезда, увидели на поле несколько красноносых «яков».

Когда проходили неподалеку от дежуривших у крыльев летчиков, Пономаренко спросил:

— Среди вас асы, что сегодня ссадили двух «мессеров»?

— А вы, собственно, кто будете? — насторожились те. Пришлось сказать о своих злоключениях.

— Так вы видели утром воздушный бой?

— Как вас сейчас.

— А смогли бы подтвердить нашему полковнику результат боя?

— Хоть клятвенно! — улыбнулся Пономаренко. — Что ж, он вам не верит?

— Да нет, верит, конечно! Просто принято для надежности иметь свидетельские показания. Айда, летуны, к нашему батьке — командиру полка. Он у нас во какой! Он вам поможет.

Двое парней-истребителей, из тех, что вызвались проводить наших «ночников» к полковнику, оказались победителями в утренней воздушной схватке с «мессерами». У одного из них красовалась на груди звезда Героя.

К вечеру попутный Ли-2 перебросил потерпевших аварию летчиков в Тулу, где, к великой радости, их встретили товарищи по экипажу — Легкоступ, Хорошилов и Евстигнеев, сумевшие добраться сюда раньше.

На другой день все вместе они вернулись к себе на базу.

Часть третья

Глава первая

В 1942 году Владимир Драгомирецкий был командиром самолета Б-25 в составе дальнебомбардировочного полка под командованием подполковника Скворцова. Позже, в сорок третьем, от Скворцова этот полк принял Зенков, и таким образом Драгомирецкий продолжал некоторое время воевать под командованием Вениамина Дмитриевича Зенкова.

В экипаже Владимира Драгомирецкого вторым летчиком был тогда Аркадий Каракозов — обаятельный армянин, никогда не унывающий, смелый и люто ненавидящий врага парень. В сорок втором они летали, преимущественно занимаясь днем и ночью боевой аэрофотосъемкой на Сталинградском фронте. Драгомирецкий и тогда уже был признанным мастером этого тонкого дела. Именно тонкого и трудного, особенно если иметь в виду, под каким ураганным огнем его приходилось выполнять.

И вот однажды, когда экипаж Драгомирецкого готовился к ночному полету на фотографирование вражеских позиций, Каракозов удивил своего командира тем, что рассовывал по карманам комбинезона двухкилограммовые бомбы.

— И что ты намерен с ними делать? — спросил Драгомирецкий.

Аркадий вскинул на него задорные глаза:

— Как что? Когда ты, командир, будешь фотографировать вражеские блиндажи, я, чтоб не сидеть без дела, попробую бомбить.

Владимир только улыбнулся.

И вправду, когда среди снарядных разрывов Владимир вел самолет, а штурман производил аэрофотосъемку, Аркадий, склонившись над люком, извлекал из карманов свои «гостинцы» и отправлял их вниз. Покончив с ними, он сказал:

— Хоть этим, командир, я дал понять, что мы их сегодня фотографировали.

Не раз Драгомирецкий слышал от своего второго летчика:

— Командир, я все равно стану Героем!

В такие моменты Владимир с любопытством присматривался к Аркадию, сидевшему справа от него. Сам он, Владимир, со своей скромностью и деликатностью никак сперва не мог уяснить, откуда эта отчаянная самоуверенность?

Услышав впервые от Каракозова "Я все равно стану Героем!", Драгомирецкий лишь улыбнулся, решив, что это какая-то запоздалая мальчишеская бравада. Но позже, прислушиваясь к каракозовской интонации, видя в его глазах неистовую веру в собственные силы, наблюдая, наконец, в каждодневных полетах его отчаянную храбрость, Владимир понял, что Аркадию все дано, все в нем есть, чтоб стать Героем, и "накопление героизма по крохам" Каракозова не устраивает. Вот почему он ждет не дождется случая, чтоб совершить поистине геройский поступок и получить всеобщее признание своего «запрограммированного» героизма.

В сорок третьем году Аркадий Каракозов стал командиром корабля. У него подобрался экипаж ему под стать. Все пять человек на борту — парни разных национальностей.

Этот каракозовский экипаж воевал в составе 14-го гвардейского полка, которым командовал Вениамин Дмитриевич Зенков.

В 1944 году 15-я дивизия АДД стала летать на помощь борющейся с фашизмом Югославии. Как-то ночью, возвращаясь с боевого задания, идя вдоль побережья Черного моря, Аркадий Каракозов заметил два самолета, беспечно идущие с зажженными бортогнями со стороны моря. Сообразил, что это вражеские самолеты, возвращающиеся после бомбардировки, может быть Керчи, Севастополя…

Пользуясь тем, что его неосвещенный самолет не заметили вражеские летчики, Аркадий пошел наперерез, пристроился снизу к этим самолетам, убедился, что это «юнкерсы», и дал команду своим стрелкам открыть по врагу огонь из крупнокалиберных пулеметов.

От первой же очереди один из «юнкерсов» загорелся. Второй, мгновенно погасив огни, ринулся круто вниз.

Прилетев к себе на аэродром, Каракозов доложил командованию о выполнении задания и между прочим о встретившихся ему на обратном пути вражеских самолетах, о том, что он их атаковал, поджег один и, возможно, вынудил сесть другой.

183

Подвиг Аркадия изумил всех в дивизии. Прилетающие вслед за Каракозовым экипажи докладывали, что видели в районе побережья падающий в пламени самолет.

Не дожил Аркадий Каракозов до геройского звания. Погиб вместе со своим экипажем — "Сынами России" — в 1944 году от разрывов вражеских зенитных снарядов, когда наша победа была уже предрешена.

И сейчас, через много лет, я вижу иногда, как воодушевляются ветераны АДД — боевые друзья-летчики 15-й дивизии, когда вспоминают своего товарища-героя Аркадия Каракозова.

В Генштабе полагали, что стратегически важный мост через Десну в Брянске подорван. По другим же сведениям мост будто бы был цел и по нему продолжали двигаться немецкие воинские эшелоны. Верховный главнокомандующий приказал срочно, в течение суток, дать ему точный ответ: действует ли мост?

Это могла показать только аэрофотосъемка. Ее и поручили выполнить АДД.

Уже сама постановка задачи говорила и о значении моста, и о сильнейшей противовоздушной его обороне, имевшейся у противника, и наконец о том, как трудно — даже с пикирующего самолета! — попасть бомбой в такую цель, как мост, кажущейся с воздуха натянутой ниткой.

Взвесив все обстоятельства, командование АДД решило провести аэрофотосъемку в ночное время, — ночью ее можно было выполнить с наименьшим риском для экипажа. При выборе летчика для выполнения этой боевой задачи остановились на Владимире Драгомирецком.

Апрельская ночь 1943 года выдалась хоть и темная, но благоприятная для аэрофотосъемки: воздух был чист, по-весеннему прозрачен.

Они дерзко вышли сразу же на мост, рассудив, что немцы сперва попробуют не обнаруживать себя одиночному самолету, и не ошиблись. Нигде не было ни единого огонька, но слабый лунный свет, пробивавшийся сквозь слоистые облака, выявлял Десну с ее характерными изгибами, и летчики были убеждены, что находятся над целью своего полета. Сброшенная ими фотоавиабомба, как гигантским рефлектором, озарила огромный круг местности под ними, выявив контрастно все неровности рельефа. Штурман Щербаков занимался своим делом: уставясь в визир, отсчитывал секунды. Драгомирецкий и вовсе замер, ведя машину так, чтобы она не дрогнула, не накренилась. Им было некогда глазеть по сторонам. Как раз в этот момент первые лучи прожекторов раскинулись веером и заметались овалами белых отсветов по потолку облаков, то на мгновение замирая, то шарахаясь вдруг неожиданно в сторону, как это делает человек с завязанными глазами, пытаясь, растопырив руки, ухватить кого-то при игре в жмурки. То и дело луч проносился совсем рядом с самолетом. Драгомирецкий не выдержал, спросил:

— Ну как там у тебя?

Помедлив несколько секунд, Щербаков выпрямил спину:

— Все, командир, три снимка сделал. Порядок!

— Осечки не будет?

— Не будет.

— Смотри.

И тут их поймали лучи прожекторов, эти жадные ручищи стали торопливо тискать, обжимать. Их мертвенный свет заполнил всю кабину, хоть глаза прикрывай рукавом. Летчик вздрогнул, услышав резкий возглас штурмана:

— Началось, командир! Взгляни направо. Владимир покосился в сторону из-под руки, и то, что он увидел, невольно втиснуло его в кресло, заставило сжаться. Словно из жерла кратера расшвыривался огонь и чад — такое буйство снарядных трасс и разрывов вокруг творилось. Что было силы он крутанул штурвал влево, опрокидывая самолет в отвесный крен, и ощутил, как повисает на ремнях.

Десять, пятнадцать, двадцать секунд падения спиралью и… тьма-тьмущая! Как в погреб канул, выскочив из прожекторного света. Глаза еще не видят, а грудь клокочет радостью.

Осторожно, плавно вывел он машину из глубокого крена и, переведя моторы на форсажный режим, стал удаляться от этого пекла. Сперва, не разворачиваясь, как шел, потом, когда беснование зенитных пушек осталось позади, неторопливо развернулся над Брянскими лесами и, ощутив запоздалый холодок, перетряхнувший спину, полетел к себе на северо-восток.

Им повезло: через полтора часа Драгомирецкий вполне благополучно посадил самолет на своем аэродроме. Не успел летчик выключить моторы, как к самолету подкатили штабники, извлекли кассету и помчались в лабораторию проявлять пленку.

Доложив командиру полка, Драгомирецкий со Щербаковым могли идти ужинать. Но им не терпелось узнать, получились ли снимки.

Потолкавшись немного в штабе, они не выдержали и спустились в лабораторию. Стушевались, увидев там группу генералов, высоких воинских начальников. Сообразили, что и они ждут не дождутся проявления фотопленки. Летчики присели в уголке. Вскоре до ушей донесся такой разговор:

— Ну что? Мост есть? — спросил через дверь один из генералов, очевидно старший.

Из проявочной донеслось:

— Кажется, есть…

Потом дверь распахнулась, и лаборант вынес на вытянутых вперед руках провисающую сырую пленку, стал развешивать ее на шнурке, как полотенце.

Концы пленки свисали почти до пола. Старший генерал приблизился к ней и, не прикасаясь руками, принялся напряженно рассматривать кадры; ему пришлось даже опуститься на колени. Все другие генералы обступили его и следили за выражением его лица. А лицо между тем с каждой последующей секундой обретало все большую убежденность в чем-то весьма важном. Наконец генерал встал:

— Никаких сомнений: мост цел! Теперь все ринулись к пленке.

Когда и остальные военачальники убедились, что мост цел, старший генерал осмотрелся вокруг:

— Где же «виновники» этой работы?

Штабной офицер подлетел к нему, указывая на летчиков. Те встали, генерал подошел к ним:

— От лица начальника Генерального штаба благодарю вас! Отлично сработано!

Не прошло и пяти минут, как лаборатория опустела.

Летчики тоже смогли поинтересоваться делом рук своих, а потом, успокоенные, отправились ужинать.

На следующий день их вызвали в Кремль, и Михаил Иванович Калинин вручил им ордена Отечественной вой ны I степени.

Не менее трудный и столь же дерзкий полет с фотографированием был выполнен Владимиром Драгомирецким в самом конце весны 1943 года.

Ему было поручено выполнить аэрофотосъемку железнодорожного узла в Орле через несколько часов после налета наших бомбардировщиков, чтобы командование могло оценить результаты выполненной бомбардировки.

И вот Драгомирецкий на Б-25 со своим экипажем отправился в полет. Как командира корабля, его предупредили: если действия вражеской противовоздушной обороны будут слишком угрожающими, по лезть на рожон!

Но как уловить эту критическую грань? Ту, которая укажет: "Стоп! Дальше не суйся, поворачивай назад!"

В самом деле. Одному представится, что огонь зениток так силен, что больше нет возможности продвигаться вперед. Другому, наоборот, все еще будет казаться, что снаряды, хоть и рвутся кучно, да не так уж и близко и идти еще можно.

Что ж?.. В принятии решения здесь первенствующий голос принадлежит мужественности, отваге и конечно же опыту летчика.

И на этот раз им нужно было сделать всего-то три снимка, но надежно, без засветки.

Они подошли к окраине города. Внизу было все тщательнейшим образом затемнено. Но напрасно было бы думать, что опытный штурман и летчик не сумеют сориентироваться в темноте: земля почти всегда выявит какие-то свои более светлые полутона. Однако ж для надежности пришлось им покружиться, уточняя, Орел ли это?

Но вот штурман сказал решительно, что самолет над объектом съемки. Да и Драгомирецкий не сомневался в этом, хорошо зная местность под собой. До войны он много летал здесь, будучи летчиком-инструктором аэроклуба, обучая рабочую молодежь, комсомольцев-осоавиахимовцев, Вон там, правее, был тогда их маленький аэродром, зеленый летом, с неистовой травой, которую так радостно было косить в июле спозаранку. А там, левее, где чуть лоснится поворот Оки, они любили купаться. Владимиру вспомнилось, как они пировали здесь на свадьбе в деревушке рядом с аэродромом, когда его механик выбрал там себе в жены девушку.

— Ну что ж, командир, начнем? — заставил его встрепенуться штурман.

— Начнем. Курс?

— Пять влево. Будет самый раз!

— Добро.

Владимир ссутулился, стиснул ручки штурвала обеими руками, уставился на приборы; самолет замер на боевом курсе.

Первая сброшенная ими фотоавиабомба осветила землю под ними так ярко, что вмиг на ней выявились все морщины: насыпи и впадины, пути и стрелки, воронки от бомб и пущенные под откос вагоны. Вот тут-то и пяти секунд не прошло, как вспыхнули первые два прожектора, скрестили лучи, потянулись распялом ножниц, выискивая крылья. Штурман, не мешкая, «подвесил» вторую фотоавиабомбу, и уж тогда враз словно взбесилась вся свора прожекторов. И, вторя им, брызнули из всех щелей, запульсировали нервно, торопливо, зафонтанировали, рассыпались цветастыми снопами огненные трассы. И тут же над головой нависли черно-ржавые шары…

Интенсивный свет фотобомб, надо полагать, мешал прожектористам и зенитчикам. Похоже, что и шарят-то они, и палят наудачу. И тем яростней с каждой секундой становилось беснование прожекторов и пальба зенитных орудий, изливавших всю свою злобу на одиночный самолет — «фотограф».

Очень важно, что в такие поистине отчаянные моменты человек способен полностью сосредоточиться на своем деле. Иначе, кажется, сердце разорвалось бы от страха, если всматриваться в творящееся вокруг и думать, что вот-вот сейчас одной из десятков бьющих скорострельных пушек удастся впиявить в твой самолет прямым попаданием трехдюймовый снаряд! Да, говорю убежденно, человеку и здесь помогают оставаться на высоте своего положения — в буквальном и переносном смысле! — его высокие профессиональные качества.

Как мастер своего дела, Владимир Драгомирецкий, пилотируя самолет в гуще снарядных разрывов, не давая ему ни накрениться, ни вздрогнуть, был занят мыслью: "Не засветили бы нам фотопленку проклятущие прожектора!" В это время штурман там у себя впереди крикнул:

— Готово, командир! Порядок.

И только в наушниках отзвучали эти слова, дробно громыхнули по самолету снарядные осколки.

Какие-то мгновения Владимир не дышал, слышал в висках биение собственного пульса. Он ждал секунду за секундой крика одного из своих хвостовых стрелков: "Командир, горим!" Но крика не было. Тогда он сам быстро оглянулся влево, вправо и не увидел нигде возникающего огня.

— Ну что там? Как? — спросил, не узнавая собственного голоса. — Не горим?

— Не-е… — протянул кто-то робко в ответ.

Не тратя больше ни секунды, Владимир свалил машину на крыло и на нос, продолжая к ней прислушиваться. Гул ее, нарастая, становился выше тоном, и стрелка указателя скорости все более склонялась вправо к заветной красной черте на черном циферблате, который он не выпускал из виду ни на мгновенье.

Вывел он самолет на высоте ста пятидесяти метров и тут заметил, что левый мотор не тянет, что его пропеллер вращается вхолостую. Мало-помалу удаляясь от зенитной катавасии, он почувствовал себя спокойней и попробовал ввести вращавшийся попусту винт во флюгер. Но сколько ни нажимал левую красную кнопку на центральном пульте, винт так и не подчинился, не развернул лопастей ребром к потоку.

Пришлось весь обратный путь лететь низко над землей на одном работающем правом моторе, с тормозящей «мельницей» на левом моторе. И все же, как ни трудно было держать самолет, добрались они до своей базы благополучно. Но какую усталость ощутил в себе Владимир, выбираясь из машины!

Перекуривая с экипажем в сторонке, разминая ноги, они видели, как механики осматривают самолет, моторы, подсвечивая карманными фонарями. Но теперь уж было как-то все безразлично. Решив, что при дневном свете завтра сумеют все лучше разглядеть, они отправились в штаб, чтоб доложить командиру полка.

У входа в домик их опередил подъехавший сюда инженер полка. Входя, Драгомирецкий сразу же почувствовал, что инженер уже успел шепнуть о чем-то командиру.

— Разрешите?

Командир взглянул на него внимательно и ободряюще:

— Докладывайте.

— Товарищ командир полка, задание нами выполнено, но из-за повреждения огнем противника левого мотора над объектом аэрофотосъемки пришлось возвращаться на одном правом моторе, почему и в воздухе пробыли на 35 минут дольше расчетного времени.

Тут летчик заметил, что командир переглянулся с инженером, стоящим позади него. Инженер полка вышел вперед и сказал:

— Прилетели на одном двигателе — это так. Только, позволю вам заметить, не на правом, а на левом. Правый двигатель у вас настолько поврежден, что лететь на нем невозможно. А вот левый, как легко убедиться, взглянув на него, совершенно исправен… — Довольный произведенным эффектом, инженер уже с добродушнейшей улыбкой добавил: — Да ведь и как было не перепутать левое с правым, подвергнувшись такому обстрелу?!

Драгомирецкий, нахмурившись, попытался настоять на своем, уверял, что твердо помнит, на каком моторе он прилетел. Но инженер полка лишь продолжал понимающе улыбаться. Видя, как вскипает летчик, командир полка встал, умиротворяюще поднял руку:

— Хорошо, хорошо! Мы это еще изучим. А пока снимки проявляются, вы и ваш экипаж идите отдыхать. Молодцы! И вообще, нужно ли огорчаться и спорить: какая разница — прилетели на правом или левом моторе, важно, что прилетели!.. Словом, идите, товарищи, спать, утро вечера мудренее.

Эти, хоть и искренние, слова обидели Владимира. Он-то всей душой стремился с честью выполнить труднейшее задание, а тут его считают чуть ли не спятившим, обалдевшим настолько, что и не помнит даже, на каком моторе вернулся на свой аэродром…

Драгомирецкий еле добрался до общежития, и усталость мгновенно взяла свое, лишь только он натянул на себя одеяло.

Утром его разбудил инженер полка. Пришел с извинениями.

Что ж оказалось? Механики утром обнаружили, что на левом, внешне исправном моторе перебито управление. Правый же, будто бы испорченный мотор, запустился и работает.

— Конфузия, словом, у нас с механиками получилась, за что и пришел извиняться от всей нашей службы, — развел руками инженер.

— Ну что ж, с удовольствием принимаю ваши извинения, — рассмеялся Владимир, — ведь они убеждают, что я все же был в своем уме! И ладно, хватит об этом. Скажите лучше, как там наши снимки, получились ли?

— Ах, да!.. Забыл совсем: снимки ваши выше всех похвал. Как говорят специалисты, классические! Одного не поймут, как можно было под таким ураганным огнем фотографировать? Командир говорит, что на таких снимках люди после войны учиться будут.

Владимиру захотелось вскочить с койки и расцеловать инженера.

В самом деле, снимки, выполненные экипажем самолета Героя Советского Союза Владимира Порфирьевича Драгомирецкого, оказались классическими в области боевого аэрофотосъемочного искусства. И поныне они экспонируются в одной из военных академий как лучшие свидетельства сокрушительных ударов, наносимых противнику дальними бомбардировщиками в годы Великой Отечественной войны.

Глава вторая

— …Бывало ли страшно, вы спрашиваете? — Вениамин Дмитриевич рассмеялся. — И еще как страшно!.. Помню, при одном из первых моих ночных налетов на железнодорожный узел в Белоруссии мой самолет попал в перекрестие многих прожекторов, и нас стали с таким ожесточением обстреливать, что я от страха завопил: "Бросай бомбы!" — забыв, что у меня самого под рукой аварийный сброс и я мог им воспользоваться.

Но штурман, выполняя свое дело, был крайне сосредоточен и, не обратив ни малейшего внимания на мою истерику, продолжал спокойно командовать:

"Два вправо, командир. Еще два вправо. Так. Хорошо, так держать. Так держать".

Я же, видя вокруг ад кромешный, чувствуя вздрагивания машины при близких разрывах снарядов, стонал: "Скорей, скорей, окаянный!.."

Когда же ощутил, наконец, что машина вспухает, освобождаясь от проклятого груза, отжал штурвал от себя и на предельной скорости маневрировал вперед-вниз так, не разворачиваясь, как шел на запад, словно не отдавая себе ни в чем отчета. И вскоре выскочил из пучка света. Самолет словно сразу угодил в чернила. И тут вдруг услышал:

"Лес! Под нами лес, командир!"

Вмиг заледенело в груди, сердце съежилось в песчинку от этого крика. Все же, успев приподнять машину и видя мелькание деревьев под самым брюхом самолета, я мгновенно успокоился и стал уверенно разворачиваться на восток, ощущая лишь дрожь в коленях…

Однажды Вениамин Зенков, в то время уже командир полка, дежурил в ночь при штабе, находясь у радисток. В эту ночь командир дивизии Ульяновский улетел на боевое задание, и Зенков должен был присутствовать при радиообмене с экипажами, улетевшими за сотни километров через Карпаты на помощь югославским патриотам. Вениамину нужно было неотрывно следить за донесениями, особенно когда самолеты действовали у цели, преодолевали сильно защищенные врагом рубежи. Здесь все могло случиться, запрос мог быть и экстренным и важным, и нужно было быть готовым к принятию немедленных решений.

Большая часть ночи прошла сравнительно спокойно. Поступали сообщения, что самолеты возвращаются обратно, выполнив боевое задание, что погода им благоприятствует и над ними сияют звезды и вообще все идет нормально. Тут радиообмен достиг максимального оживления, а с ним заметно оживилось и настроение в радиорубке. Всегда так бывает: когда важные дела идут определенно хорошо, острое чувство беспокойства за людей, великой ответственности преобразуется в возбужденно-приподнятое настроение. В какое-то время оно будто вливается в души людей, как вино, и сразу же становится вокруг шумно и весело. Но позже все разом пропадает. Настроение гаснет. Разговоры перестают клеиться, как в новогоднюю ночь к утру, когда уже всем ясно, что атмосфера общего праздничного подъема утрачена безвозвратно и что нужно расходиться, но никто не решается подать пример…

Так получилось и здесь, в эту обычную ночь дежурства в штабе дивизии, когда стало всем ясно, что боевая работа прошла успешно и скоро наступит утро, хотя пока и темно. Девчонки перестали смеяться на шутливые замечания Вениамина и изредка лишь перебрасывались между собой какими-то только им понятными скупыми фразами. Зенкову нестерпимо захотелось спать, и он, приткнувшись в уголок дивана, сидя задремал. Сквозь сон он услышал телефонный звонок и голос старика телефониста, что был у них при штабе ординарцем.

— Какой фрыц? Що ты юренду кажешь!

Как с горячей плиты, Вениамин вскочил с дивана. Еще не отогнав сон, выхватил у старика трубку.

Звонили со старта; Зенков узнал по голосу дежурившего там в эту ночь Бирюкова. Майор с раздражением выкрикнул, очевидно повторяя все ту же фразу:

— Говорю вам, у меня фриц!.. — и бросил трубку. Зенков понял, что на старте нечто из ряда вон выходящее, не стал туда звонить, а крикнул своему шоферу:

— Петро, крути живей на старт! — И оба выскочили к машине. Трофейный «штеер», разворачиваясь круто во дворе, хлопнул дверцами.

Кратчайшим путем они выехали из города и помчались к летному полю. А когда, миновав ворота, устремились к старту, Вениамин с удивлением приметил темные контуры стоящего самолета: "Что за черт?! Ведь нашим еще рано".

"Штеер" между тем шел на скорости, и свет фар то и дело падал на одинокий самолет. И когда уже стал виден его разнесенный хвост — тогда-то, приглядевшись, Веня и различил на нем фашистскую свастику.

— Фриц! — вскрикнули они с шофером чуть ли не в один голос. — Жми, друг, дави на полный ход! — прошипел Веня, ощутив во всем теле напряженный трепет. Шофер и без того «утопил» весь акселератор, и «штеер» гудел мотором изо всех своих сил.

Подкатили. Вениамин выскочил из машины, выхватив из кобуры пистолет. К нему тут же подлетел дежурный по старту, размахивая маузером, — у него одного был маузер, и он им очень гордился, хотя, по правде говоря, таскать такой «инструмент» на бедре вряд ли было приятно.

Веня спросил:

— Ну что?.. — Второпях как-то сам по себе вылетел этот вопрос.

— Что — «что»? — процедил тот. — Видишь, «фриц»! "До-217". Сам понимаешь…

Веня мгновенно спохватился:

— Постой. Что ж мы так и во весь рост? Ложись! А то полоснет из пулемета — и амба!

Они припали к траве против крыла «дорнье», зная, что теперь их во тьме не видно. Немецкий бомбардировщик просматривался темным силуэтом. Пропеллеры были недвижны, за стеклами кабины, видимо, притаились немцы, шумели лишь неутомимые гироскопы.

Вениамин подозвал к себе шофера:

— Мотай в штаб и собери всех вооруженных. Особенно, у кого автоматы. И живо сюда! Ясно?

— Так точно! — «Штеер» взвыл, разворачиваясь.

Все же было удивительно, что в самолете никто не подавал признаков жизни.

— Вот что, — начал Зенков как старший, обращаясь к майору, дежурному по старту, — если они станут запускать моторы, чтобы улететь, будем стрелять по кабине: может, это их удержит. Однако, почему они не пытаются это сделать?

— Чудной фриц! — согласился Бирюков, держа свой маузер направленным на кабину «дорнье».

Глаза попривыкли к темноте, и силуэт вражеского бомбардировщика теперь просматривался лучше. Нетрудно было сообразить, что немцы заблудились в ночи и приняли наш аэродром за свой. Может быть, еще на днях здесь они садились. Но события для немцев в ту последнюю осень войны сменялись слишком поспешно.

Ожидая подмоги, чтобы понадежней захватить вражеского «гостя», Веня лежал в траве и думал: "Чудно получается: в двадцать девятом меня, юнца, спасли на «дорнье-валь», полумертвым вытащили из воды в море под Ялтой. И вот через пятнадцать лет передо мной потомок «дорнье-валь». Он сейчас жалок в своей растерянности! Видно, немцы в этом «дорнье» уже почувствовали, как колеблется почва. И заблудились потому, что не знают, куда теперь лететь. И в самом деле, куда? Некуда! Эх, право, лучше б было немцам строить мирные свои летающие лодки «дорнье-валь»: не сидели бы теперь вот так, не зная, куда деваться. Пили бы пиво, любили бы своих Гретхен, играли б на губных гармошках…"

Через остекление кабины немецкого бомбардировщика можно было разглядеть тусклое свечение приборов. Людей не было видно. Будто вымерли. Как-то не по себе стало. Зенков повернулся к Бирюкову:

— Николай Иванович, чуть загудит стартер, будем палить.

— У-гу, — не пошевелился тот.

— Но как это все произошло, скажи наконец?

— Как… Слышим, гудит самолет. По гулу вроде бы не наш, да и рано нашим, а он идет по кругу, мигает огнями. Мы и засветили прожектор, а он тут как тут, голубчик, покатился по полю. Подрулил сюда и стал, выключил моторы. Только тогда, видно, понял: что-то не то. И мы сперва, по правде говоря, опешили здесь, на старте. Все же понимаем, что те сидят, совещаются. Что делать? Думаю, наши бы в такой обстановке не растерялись: по газам да и айда! Этого, признаться, я и боялся, когда звонил в штаб. А они, как видишь, ничего, сидят тихо. Грустные в головах у них сейчас мыслишки…

— Веселого мало, — заметил Веня.

— Ладно, вон катит «штеерок»; сейчас мы им фитиль укоротим.

Через минуту подъехал «штеер», из него выскочили солдаты. Зенков крикнул:

— Ложись полукольцом! Взять на мушку кабины. Стрелять по моей команде.

Солдаты залегли веером сбоку бомбардировщика. Снова все замерло вокруг. Прошло минуты две. Рядом с Зенковым оказался солдат с автоматом:

— А ну-ка поверх кабины мазни очереденку! Только стекол не задень.

— Есть, товарищ подполковник!

Тишину и темень прорезала автоматная очередь. Это подействовало. Снизу заскрипел люк, опустилась вертикально крышка. «Штеер» направил туда свет фар. По ступеням спустился долговязый немец, ефрейтор. К нему мигом подлетел Зенков:

— Хенде хох! Немец поднял руки.

Боец с автоматом обшарил немца и вынул из кобуры пистолет. Немец спросил:

— Румынешти?

— Наин, Руссиешти! — ответил ему Веня. Обернулся и спросил: — По-немецки кто говорит?

Никто не откликнулся. Тогда Зенков показал немцу руками, чтоб тот вызвал из самолета экипаж. Немец понял мгновенно, не мешкая, крикнул в люк. Наверху зашевелились, стали спускаться. Их обезоружили. Как и следовало ожидать, все очень молодые парни, видно, из последнего набора.

— Скороспелки, — сказал Бирюков, снимая с последнего «гостя» пистолет с кобурой.

Зенков приказал своему ординарцу везти пленных в штаб. Когда ехали окраиной города, немцы между собой спорили и ругались. Но тут стали проезжать мимо кладбища, и они сразу примолкли. У некоторых могил светились лампады. Кладбище всегда-то навеивает невеселые мысли, а тут на пленных повлияло особенно. Может, подумали: "Не везут ли на расстрел?"

Но вот кладбищенские ворота остались позади, и немцы тут же обрели дар речи, стали между собой ругаться.

В штабе, когда с ними вели уже разговор через переводчика, штурман корпуса Георгий Павлович Молчанов спросил:

— Кто же из вас штурман?

Тот долговязый ефрейтор, старший в экипаже, кивнул на одного из юнцов. Георгий усмехнулся:

— Ну и простак же, так заблудиться!

Переводчик перевел и эту фразу, и тогда долговязый немец, как оказалось, яростный фашист, вдруг кинулся на Молчанова, хотел схватить его за горло. Молчанов оттолкнул его, стиснув крепко руки:

— Ишь какой обидчивый! Передай ему: Гитлер — капут!

На этот раз рассмеялись и переводчик, и все, кто был в штабе, кроме немцев.

Георгий Павлович уже вышел из штаба и направлялся на аэродром, как вдруг ему повстречался священник. Дородный и бородатый, в клобуке и черной мантии, он, поравнявшись, молодцевато козырнул Георгию:

— Здравия желаю!

Удивленный штурман отдал ему честь. Вечером в столовой, разговорившись с капитаном из политотдела, Георгий улыбнулся:

— Представь себе, иду сегодня на аэродром и попа встречаю. И тот вдруг мне козыряет, да четко так, по-военному. Пришлось и мне ему честь отдать. Занятный поп такой, красивый.

— Правильно сделал, — улыбнулся капитан. — Он был в этих местах всю войну и помогал осуществлять связь с партизанами. Заслуженный священник: у него два боевых ордена — орден Красного Знамени и орден Отечественной войны I степени. Очень хорошо, что ты отдал ему воинскую честь.

А еще через несколько дней Молчанов и Ульяновский оказались в комиссии, назначенной Главным маршалом авиации Головановым. Нужно было слетать в район только что оставленных немцами укреплений и оценить результаты бомбардировок, выполненных самолетами АДД. В комиссии оказался также инженер из саперной части, специалист по разминированию.

Осматривали разбитые дзоты, и Георгий Павлович оказался идущим впереди. Поэтому он первым и увидел среди бетонных развалин какой-то круглый эмалированный предмет вроде кастрюли. Заинтересовавшись, Георгий наклонился к нему, взял его за бока и приподнял слегка над землей, сам, впрочем, еще оставаясь на корточках. Тут и услышал позади себя сухой четкий голос инженера из саперов, одного из членов комиссии:

— Георгий Павлович, замрите!

Георгий, как был в согбенном состоянии с «кастрюлей» в руках, так и остался на полусогнутых ногах, препотешно выпятив зад, обращенный в сторону остальных членов почтенной комиссии.

Следующая команда саперного инженера уже была обращена к комиссии:

— Всем отступить назад на расстояние двухсот метров!

— А мне что делать? — спросил сравнительно спокойно Георгий, не меняя, однако, позы.

— А вы, Георгий Павлович, не шевелясь, оставайтесь в своем состоянии, пока я вам не скажу.

Некоторое время так и пришлось держать «кастрюлю» на весу, пока все остальные члены комиссии скрылись за бетонной стеной. После этого саперный инженер сказал спокойно:

— Георгий Павлович, значит, так: будто в ней до краев бурлящего кипятку и, чтоб не обжечь рук и не ошпарить ног, опустите ее на место. Плавненько, почти не дыша. Вот так.

Молчанов опустил мину и сам остался над ней все в той же согбенной позе. Он ждал дальнейших указаний, и они донеслись до его напряженного слуха:

— Теперь, не поворачиваясь, так же плавно отступайте; постарайтесь, однако, не споткнуться.

Когда Молчанов оказался за укрытием, саперный инженер сказал:

— Георгий Павлович, вы очень везучий человек! Вы держали противотанковую мину и в силу своей удивительной удачливости не только себя не подорвали, но и нас уберегли от взрыва.

Хотя все окружившие теперь сапера уже догадались сами, все же на последние слова отреагировали холодящим спину "ну-у!..".

— А как ото должно было получиться, сейчас я вам покажу.

Инженер направился к «кастрюле», соблюдая известные ему предосторожности, подвязал к ней шнур. Затем, неторопливо разматывая клубок, стал отходить в укрытие. Потом потянул за шнур, и сразу же под ними вздрогнула земля.

Глава третья

Георгий Молчанов много раз ходил на бомбежку важнейших железнодорожных станций в районе Харькова; по пути иногда получал приказание «переадресовать» свой груз прямо на Харьковский железнодорожный узел. И Георгий шел бомбить, думая о живущей в Харькове своей теще, к которой относился с сыновней любовью, как человек, выросший с детства сиротой.

Трудное это дело — бомбить свои города. К тому же зная, что в них остались родные. Раз десять Георгию пришлось летать на Харьков.

Встречавший его в те дни перед боевым вылетом друг Петр Алексеенко неизменно спрашивал:

— Куда? Опять на тещу?

— На тещу, — со вздохом отвечал Георгий.

Потом, когда Харьков освободили советские войска, когда Георгий Молчанов разыскал тещу, он спросил ее:

— Ну как вы себя здесь чувствовали, когда нам приходилось вас бомбить?

— О! Превосходно! Столько радости было, и представить себе не сможешь. Выбегала на улицу, радовалась, делилась впечатлениями с соседями. Это было уже совсем не то, что немецкие бомбежки: здесь с каждым разрывом бомбы мы чувствовали приближение нашей победы!

Сравнивая это ощущение, поймешь тех людей, которые в соответствующей боевой обстановке вызывали огонь на себя.

Был случай, когда командующий АДД маршал авиации Голованов сам разыскивал экипаж, разбомбивший крупный штаб вражеских войск. Выступая перед летным составом, Александр Евгеньевич обещал представить командира корабля, «виновного» в ликвидации этого важного штаба, к высшей награде.

Но летчики промолчали. Хотя каждому из них, надо полагать, в тот момент мечталось иметь все основания, чтобы выйти вперед и сказать: "Это сделал я!"

Нет, никто не вышел и не сказал. Пусть даже кто-то из них был почти уверен, что это его бомба снесла с лица земли вражеский штаб. Что же ему тогда помешало сказать об этом? Именно не полная убежденность. Мысль, что он присвоит себе славу, которая могла принадлежать другому. В самом деле, ведь бомбили-то они в ту ночь другую цель, и никто из них не предполагал, что рядом с этой целью расположен такой важный неприятельский объект.

Так и сочли, что одна из бомб попала в штаб случайно, и записали эту победу за всей дивизией.

В своих боевых донесениях командиры кораблей АДД придерживались скорей осторожных, чем смелых суждений о результатах выполненных ими бомбометаний.

Опытный боевой летчик Виталий Александрович Гордиловский, начавший войну с первого ее дня в строю 125-го бомбардировочного полка, а во второй половине сорок второго уже воевавший в составе дальнебомбардировочного полка, где его командиром был Сергей Ульяновский, выполнив боевой полет в ночь на 16 декабря, записал в боевом донесении примерно следующее:

"…Решив зайти с тыла, обошли Вязьму, вышли на железную дорогу Смоленск — Вязьма и по ней, держась под нижней кромкой облаков, выскочили на Вяземский железнодорожный узел… Я рассогласовал обороты винтов, «подделав» их под звучание «Юнкерса-88», и это, очевидно, помогло: первый прожектор вспыхнул, когда наши бомбы рвались между составов. Но тут возник заслон из снарядных разрывов; пришлось резким разворотом уходить в облака.

Все 8 бомб (по 250 кг) сбросили с высоты 400 метров на ж.-д. узел, но оценить причиненный противнику ущерб не представлялось возможным…"

А на другой день от партизан пришло сообщение, что "одиночный самолет, налетевший в ночь на 16 декабря на железнодорожный узел Вязьма, подорвал 8 эшелонов и сжег бензохранилище".

Такого успеха Гордиловский и представить себе не мог. А вот о том, как они возвращались на свой аэродром, летчику было что рассказать.

Летя в облаках, они попали в сильнейшее обледенение, из-за чего нарушилась радиосвязь. Попробовали было выйти под облака, но облачность за время их полета снизилась почти до земли, и они чуть было не зацепили деревья. Пришлось снова уйти в облака. Все же, пользуясь радиокомпасом, они пришли в район своего аэродрома и, оказавшись в узком пространстве между слоями облаков, стали кружить, зная, что космы облаков под ними свисают до земли, прикидывая, надолго ли еще хватит бензина. Все на борту помалкивали, как обыкновенно бывает в напряженные моменты. Молчал и командир самолета Гордиловский, не зная, как быть далее, допуская уже мысль, что всем придется прыгать. (В тот далекий военный год их аэродром еще не был оснащен радиосредствами наведения самолета на посадочную полосу вне видимости земли.)

Минут пятнадцать они так кружили, настроение с каждой минутой становилось все тягостнее. И вдруг… Что это? В стороне заметили зеленый пунктирный подсвет облаков снизу. Как ни робко пробивалось матовое свечение сквозь толщу облаков, в тьме-тьмущей ночи оно было хорошо видно.

— Ай да командир наш, ай да Ульяновский! — воскликнул радостно Виталий. — Ведь придумал же зелеными ракетами показать нам посадочную полосу!

И в следующий момент, как бы продолжая прямую линию зеленого светового пунктира, в виде ореола вспыхнули два подсвета облаков на значительном расстоянии один от другого. Нетрудно было догадаться, что снизу вверх, в зенит, направлен был свет прожекторов.

Виталий Гордиловский представил себе, как мог бы рассуждать командир полка в создавшейся обстановке. И это помогло ему быстро сообразить, что дальний прожектор, матовый свет которого тускло пробивался сквозь облака, показывает, где нужно начинать снижение на посадку. Второй же прожектор установлен на границе летного поля.

Он так и пошел на посадку.

Выйдя на дальний световой ориентир, Виталий стал полого снижаться, выдерживая по гирокомпасу посадочный курс, сразу вошел в облака, и уже через сто пять секунд выскочил под них на высоте двадцати метров, увидел свет прожектора и тусклые огни посадочного «Т».

А еще через двадцать минут летчики уже предстали пред ясны очи командира Ульяновского.

Выслушав рапорт, Сергей Алексеевич сокрушенно постучал растопыренными пальцами правой руки по столу:

— Вот проклятье! Погодёшка как нас подвела! Изволь верить синоптикам! Ну ничего, вы молодчаги, однако! И ты, Лев, особенно молодец! (Сергей Алексеевич называл так Виталия Гордиловского за богатырское телосложение, за огромную непокорную шевелюру.) Ведь сели же! Ну и дивно, тоже наука! А теперь ужинать и спать. Завтра разберемся в деталях дела.

— Товарищ командир, да если бы вы не придумали подсветить нам сквозь облака — пришлось бы прыгать!

Ульяновский снова отшутился:

— Отдыхать, отдыхать… На то и должность такая — командир полка, чтоб мог в острый момент что-нибудь дельное придумать!

В экипаже Виталия Гордиловского штурманом иногда летал Иван Старжинский (он частенько летал и с Вениамином Зенковым), вторым летчиком — Иван Долматов. Воздушными стрелками были у него стрелок Ласточкин и радист-стрелок Манышев.

Как-то, вылетев в ночной рейд на запад в густых сумерках (на высоте, правда, все еще было относительно светло), они были атакованы ночным вражеским истребителем Ме-110. Снаряд пробил фонарь слева от Гордиловского, прошел так близко к руке, лежащей на секторах газа, что вихрем сорвал с нее часы, они брызнули колесиками-винтиками по сторонам. Все же Виталий вмиг овладел собой и, оглядываясь, стал разворачивать самолет, чтобы стрелкам было поудобней отстреливаться. И тут услышал спокойный басовитый голос Ласточкина:

— Командир, не надо больше. Все! Мы его сбили.

Так спокойно сказал, без малейшей рисовки, возбуждения, будто речь шла о назойливом шершне, от которого удалось отмахнуться свернутой в трубку газетой.

Гордиловский, посмотрев вниз, увидел падающий в огне самолет.

Оба они — Ласточкин и Манышев — были воспитанниками аэроклуба, умели летать на планерах, на учебном самолете. Мечтали, конечно, быть боевыми летчиками, но, не попав в военную летную школу, добились полетов хотя бы в качестве стрелков.

Но мечта оставалась, жила с ними. И Гордиловский это прекрасно знал, поэтому при всяком удобном случае давал этим парням "подержаться за штурвал".

Такие моменты выпадали, когда выполнялись контрольные полеты над аэродромом или при возвращении под утро с боевого полета, когда летели спокойно над своей территорией. В таких случаях Гордиловский вызывал к себе одного из "любителей авиации", отослав к пулемету второго летчика, и давал возможность попилотировать самолет Ласточкину, затем Манышеву. Не стоит и говорить о том, в каком восторге бывали парни от этой тренировки!

Пришло время, и Виталий Александрович, добившись разрешения командования, выпустил обоих своих воздушных стрелков в качестве летчиков в самостоятельный полет. Сперва Ласточкин и Манышев летали вторыми летчиками, а когда приобрели достаточный опыт, их назначили командирами кораблей. Так в войну, в боевой обстановке и научились они летать, стали боевыми летчиками, осуществив свою мечту, и провоевали в воздухе самоотверженно до дня победы.

Сергею Алексеевичу Ульяновскому как-то срочно пришлось заменить одного из летчиков своего полка, пойти вместо него в боевой полет. Решение это он принял в тот момент, когда время вылета подошло и самолеты уже выруливали на старт.

Б-25 был оборудован подвесным дополнительным бензобаком. Заменяемый летчик счел нужным напомнить командиру полка, как сбрасывается этот картонный бак, когда бензин уже использован. Вдруг нечаянно он нажал на тумблер сброса, — бак упал под брюхо самолета. Все на борту замерли: это срывало боевой вылет машины.

Ульяновский, однако, скомандовал отрывисто и жестко:

— Оттяните бак в сторону! Полечу без бака!

Взволнованный, испуганный летчик, тот, кого подменял Сергей Алексеевич, хотел было удержать командира, стал доказывать, что без подвесного бензобака бензина не хватит, чтоб долететь до намеченной отдаленной цели и вернуться обратно. Ульяновский решительно взглянул на него:

— Хватит! И я докажу вам это. Самолет надо знать. И кончим разговоры. Всем нелетящим оставить самолет!

Летчик и техник переглянулись и соскочили вниз. Люк закрылся.

— От винтов! — крикнул Ульяновский в открытую форточку фонаря.

Техник, оглядываясь по сторонам, выбежал вперед:

— Есть от винтов!

В притихшей машине сперва чуть слышно, басовито, потом все выше набирая тон, доведя его до пронзительного комариного писка, заработал стартер. Щелкнула муфта, левый винт рванулся, замахал лопастями, мотор окутался сизым дымом, загрохотал на малых оборотах. За ним пошел и правый. Самолет ожил, напружинился, поджимая одну за другой «лапы», будто готовясь к кошачьему прыжку, сорвался с места и легко побежал по рулежной дорожке к взлетной полосе.

Все самолеты полка, летя к цели, держали связь с командным пунктом, держал ее и самолет Ульяновского. Правда, он подошел к цели на полчаса позже, чем самый последний из самолетов полка, но отбомбился по цели и радировал, что у него все в порядке и он на обратном пути. На земле, однако, волновались, зная, что скоро у самолета без запасного бака должен кончиться бензин. Но время шло, и, к нарастающему удивлению и радости, бензин почему-то не кончался, и радист Ульяновского все так же бодро докладывал, что на борту все в порядке, самолет идет к себе на базу.

Командир полка немало удивил своих летчиков, прилетев хотя и на целый час позже всех других самолетов, но вполне благополучно. Все ждали его возвращения, не уходя с поля, не переставая изумляться. Много тут было пересудов, среди них были и трезвые суждения о том, что при умелом пользовании высотным корректором и при работе винтов на предельно малых оборотах можно добиться весьма экономного расходования бензина и продержаться в воздухе в два раза дольше, чем на крейсерском режиме. Конечно, скорость при этом будет меньше, самолет станет более уязвимым, но в данном случае всем было ясно, что Ульяновский, не желая срывать боевой вылет, отлично зная самолет, сознательно пошел на этот рискованный шаг и показал, на что способна машина.

Когда самолет командира полка подрулил к стоянке и остановились моторы, все обступили его. Сергей Алексеевич выскочил бодрый, оживленный, очень довольный собой.

— Ну вот видите, можно все-таки долететь, когда горючего в обрез! Технику надо знать досконально. И тогда она способна творить чудеса! Ладно, потом расскажу, как я летел, а пока айда в столовую, ужинать, ужинать! Проголодался, как и мои моторы!

Глава четвертая

Когда-то давно судьба свела меня еще с несколькими летчиками дальней авиации. В ту пору проводились широкие испытания отечественной системы заправки самолетов топливом в полете. Отработка шла сразу на нескольких парах дальних бомбардировщиков, и нашей небольшой группе[14] командующий тогда дальней авиацией Главный маршал авиации Александр Александрович Новиков придал в помощь несколько экипажей из дальней авиации. В их составе оказались летчики с боевым опытом, люди высоких профессиональных качеств — офицеры Васенин, Иконников (однофамилец штурмана Константина Павловича Иконникова, о котором шла речь ранее) и Мусатов.

Ефим Александрович Васенин и Владимир Дмитриевич Иконников, сев за штурвалы первых в нашей стране топливовозов — самолетов-заправщиков, легко и, я бы сказал, с ювелирной тонкостью освоили пилотирование в теснейшем строю этих больших машин, что и давало им возможность в короткий срок осуществлять контакт между самолетами посредством шланга и передавать топливо со своих машин-танкеров, летящих в стратосфере, рядом идущему "крейсеру".[15]

За несколько лет, пока осваивалось это новое тогда в нашей авиации дело, многим казавшееся чуть ли не эквилибристикой, Ефим Васенин и Владимир Иконников выполнили при всякой погоде днем и ночью сотни безупречных заправок. Их «танкеры» с помощью радиосредств встречались с самолетами в безграничном небе и южных широт, и за Полярным кругом, и каждый раз нуждающиеся в топливе получали его, как кровь, от их «донорских» машин.

Так эти два незаурядных летчика — Герой Советского Союза Владимир Иконников и военный летчик I класса Ефим Васенин — стали первыми мастерами бензозаправки в воздухе самолетов дальней авиации. Свое мастерство они сумели вскоре передать многим достойным ученикам.

Я упомянул об этом лишь для того, чтобы читателю представилась послевоенная деятельность героев этой книги. И, сделав это, поспешу продолжить свой рассказ о времени военном.

Ефим Васенин и сейчас хорош собой. На него всегда приятно смотреть. Вместе с тем, глядя на моложавое улыбчивое лицо с отличным цветом кожи, без морщин, не перестаешь удивляться: "Ведь этот ладный спортивный человек успел провоевать два года Великой Отечественной войны!"

Ефим — сибиряк, из таежного села, что в восьмидесяти километрах от Тюмени. Родился в большой крестьянской семье — десять душ едоков. Отец Ефима, хоть и простой крестьянин, делал все, чтобы дети учились. Но учиться можно было только зимой: весной и осенью много было работы по хозяйству.

Школа находилась от деревни в пятнадцати километрах, и Ефим уходил из дому на неделю, жил у знакомых, еду брал с собой в котомке. Не раз, вышагивая долгой заснеженной дорогой, видел стаи волков.

Александр Васенин, отец Ефима, перед войной стал председателем колхоза, но с первых дней войны отправился добровольцем на фронт и вскоре погиб. Мать продолжала крестьянствовать, ей помогали все ребятишки до самого маленького, шестилетнего. Позже, в сорок третьем, когда Ефим стал военным летчиком, он высылал свой аттестат матери, братьям и сестрам, и это помогло им — мал мала меньше — пережить те исключительно трудные годы.

Накануне войны Ефим кончил рабфак. Пока учился, приходилось не раз ходить пешком в Тюмень и возвращаться к себе в деревню, преодолевая восьмидесятикилометровый путь в лютую стужу и пургу. И это было нетрудно закаленному сибиряку.

Там же, в Тюмени, Ефим увлекся авиацией, поступил в аэроклуб и научился летать на учебном самолете По-2, теперь уж представляющимся нам легендарным. Но более основательно приобщился он к летной практике в военно-летном училище, которое закончил в 1943 году. Оттуда способного молодого летчика направили в АДД для выполнения боевой работы…

Помкомандира полка Зенков взял протянутый Васениным пакет, не отрывая взгляда от новичка, сломал печати, неторопливо извлек бумаги, пробежал глазами.

— Ну что ж, отличник… Надеюсь, будем довольны друг другом. Все остальное содержимое пакета пусть смотрят в кадрах, а мы с тобой, младший лейтенант, познакомимся в ближайшие дни в воздухе.

— Как скоро это будет, товарищ подполковник? — не скрывая своей заинтересованности, спросил прибывший.

— Через три дня на четвертый. Это я даю тебе время на изучение матернальной части самолетов Б-25 и на сдачу зачета инженеру полка. Отличнику, полагаю, трех дней достаточно?

— Я постараюсь, товарищ подполковник.

— Ну и хорошо, Ефим Александрович. Как то бишь… Васенин?.. Не Васянин? Не вкралась здесь ошибка?

— Никак нет, указано точно — Васенин.

— Так, так… А родом откуда, Ефим Александрович?

— Из-под Тюмени я.

— Сибиряк, значит. Как устроился, Ефим Александрович?

— Все в порядке, отлично, товарищ подполковник.

— Ну что ж… Через три дня продолжим знакомство в воздухе. Учи матчасть. Не пропускай мимо ушей все дельное из разговоров бывалых, обстрелянных товарищей. Помни, боевому опыту прежде всего на ошибках других нужно учиться. Разумеется, это не избавляет нас от собственных, «оригинальных» ошибок, но их может быть во сто крат меньше, если знать ошибки других. Нам нужны мужественные — не просто смелые, а преданные Родине, знающие дело, мыслящие люди. Только такие и способны сокрушить опытнейшего врага. Так-то, Ефим Александрович!

— Есть, товарищ подполковник, — зарделся молодой летчик. — Разрешите идти?

— В час добрый, ступай.

Особенность работы ночных бомбардировщиков АДД состояла прежде всего в том, что при любом массированном налете каждый самолет летел к цели самостоятельно, по сути — как одиночный самолет.

Полет ночью, без возможности подсветить машину бортовыми огнями, мог быть лишь одиночным. В самом деле, если бы самолеты летели строем, было бы немыслимо пробивать облака, тем более долгое время лететь в облаках без риска столкнуться.

Одного Ефим не мог попять, как достигается массированность налета при одиночном движении самолетов к цели. Об этом и спросил у соседа за столом. Тот вскинул на него насмешливые глаза:

— Тю… Летим к цели густо, и все тут!

— Как это густо? С минимальными интервалами?

— Твоя формулировочка благозвучней, но не точна. Верно, с аэродрома поднимаемся с минимальными интервалами. Но разве их сохранишь, не видя самолетов? Вот и получается, что летим густо, иначе не скажешь. А чтоб не столкнуться, каждому самолету задается своя высота полета. Разница в каких-нибудь ста метрах. И, как понимаешь, боже упаси эту высоту нарушить!

Вечером Ефим пришел на аэродром понаблюдать вылет.

Трехколесное шасси (тогда в нашей авиации новинка) давало летчикам отменный обзор при рулении, безупречную маневренность на земле, делало самолет Б-25 весьма мобильным при движении по бетону, при выруливании на старт, отруливании с посадочной полосы.

Ефим наблюдал, как самолеты, номер за номером, проворно мчались по рулежной бетонке нос к хвосту, нос к хвосту с разрывом в пятнадцать — двадцать метров. Первый же самолет, вырулив на старт, быстро прожигал свечи и начинал разбег. На его место тут же становился другой, и, когда первый отдирался от земли, второй трогался с места, ускоряясь. И так один за другим.

Ефим подумал, что и к цели они могли бы подходить с таким же временным интервалом, если бы не теряли из виду друг друга. Но самолеты, чуть приподнявшись, сразу же пропадали в темноте. Как он прикинул, судя по интервалу взлетов, дивизия могла отбомбиться за пятнадцать — двадцать минут.

Ефим Васенин теперь уже знал, что такая интенсивность порой приводит к тому, что часть самолетов оказывается над целью одновременно, благо все они летят с некоторой разницей по высоте, и бомбы в таком случае, можно сказать, сыпятся на цель, как картошка из мешка. Но в этом случае не исключалась возможность попадания бомбы с вышелетящего самолета в пролетающий под ним. Как раз о таком случае молодой летчик и услышал от техников. Случай, правда, был единственный в своем роде и, можно сказать, невероятный.

Однажды, встречая прилетевший с задания самолет, техники увидели у него в центре консоли крыла огромную сквозную брешь.

Стали судить-рядить и пришли к выводу, что дыру в крыле могла проделать своя же бомба с вышелетящего самолета.

Ефим отнесся к рассказу техников с недоверием. Прежде всего, казалось невероятным, что бомба не взорвалась, не превратила самолет в прах. И потом, почему они решили, что продырявила крыло бомба, а не крупный артиллерийский снаряд? Наконец, что же летчик, так и не почувствовал удара?

Относительно последнего техники утверждали, что летчик ужаснулся, лишь когда вылез из самолета и ему показали брешь в крыле; в полете же он чувствовал стремление самолета к крену, но не придал этому особого значения. Словом, техники с запалом отстаивали версию, что именно бомба с вышелетящего самолета продырявила самолету крыло.

Ефим любил общаться с техниками. В их рассказах, среди былей и небылиц, всегда можно было услышать пропасть любопытного. Когда гул последнего взлетевшего самолета растаял в ночи, молодой летчик подсел к группе техников возле опустевшей стоянки. Байка, только что вызывавшая дружный смех, пробуждала в памяти другую. Выждав, когда веселое оживление поутихло, Ефим спросил:

— А наши, наверно, сейчас уже бомбят? Стартех осторожно подсветил часы:

— Нет, рановато еще… Через полчасика.

— Сегодня наш подполковник повел, — повернулся к Ефиму другой техник. — В газете о нем читали?

— В какой газете?

— Во фронтовой, в "Красном соколе" за 14 апреля. В передовой "Инициатива и риск". Там все сказано о подвиге экипажа подполковника Вениамина Дмитриевича Зенкова. Почитайте, почитайте.

— Обязательно прочту. А все же, в чем там дело?

— Как рассказать? Заговорили мы с подполковником, а он только рассмеялся: "Подперчили, — говорит, — корреспонденты для остроты восприятия. Инициатива — да! А риска, — говорит, — и не было".

— А на мой взгляд, там все сказано правильно, — возразил стартех. — В ту ночь вылетели они на железнодорожный узел Гомель. Защищен он зенитной артиллерией, как никакой другой, и до черта там прожекторов. И сильнейший, прошу обратить внимание, установлен как раз на подступах к узлу. Этот главный прожектор имеет голубой свет, очень мощный, а еще отличается от других быстродействующим и точным механизмом наведения. Наши летчики прозвали его за это «старшиной».

Если «старшина» захватил самолет в свой пучок — дело худо: вряд ли упустит, передаст другим прожекторам, а те, скрестив многие лучи, будут уже цепко держать, пока самолет двигается к цели; артиллерия обрушит всю сталь из своих стволов, так что прицельного бомбометания не жди, если самолету на боевом курсе надо шарахаться из стороны в сторону, лавируя между разрывов.

Уже на подлете к Гомелю Венин самолет — между собой мы подполковника Веней зовем — был сразу же схвачен этим «старшиной». В кабине будто взъярилось голубое солнце! Глаз не спрячешь.

С Вениамином Дмитриевичем в ту ночь был опытный штурман Иван Старжинский. Он потом нам все и рассказал.

Видя, что они в голубых лучах «старшины», Старжинский сказал Зенкову: "Дальше идти нет смысла. Крути обратно порезче; уйдем из лап «старшины», а там будем пытаться зайти снова".

Командир не возразил штурману, сделал глубокий разворот на обратный курс — вроде уходить от Гомеля; «старшина» не стал его сопровождать, полагая, что тот отказался от атаки.

Отойдя подальше, Веня снова двинулся на цель. И снова их поймал этот самый «старшина».

Старжинский предложил Зенкову проделать тот же ложный маневр. На этот раз Веня проворчал:

"Если «старшина» будет нас хватать в каждом заходе, а мы от него бегать, никогда не доберемся до цели!"

Все же и на этот раз он выполнил указание штурмана и, повернув обратно, выскочил из цепких лучей «старшины». А когда зашли они в третий раз, тут им удалось проскочить мимо. И так как другие прожектора, что были поближе к цели, привыкли принимать самолеты от «старшины», то они самолет Зенкова и проморгали. Штурман Старжинский — такой он у нас хитрец-мудрец — обхитрил прожектористов.

Ладно. Обманув прожектористов, не попали они тем самым и в гущу зенитного обстрела, что и дало им возможность прицельно сбросить бомбы. Закрывая бомболюк, Веня приглушил моторы, чтоб не слышно было, стал снижаться в развороте на обратный курс. А прожектора вокруг беснуются, кромсают небо! Поняли глазастики, что проштрафились, а поймать самолет не могут: стороной прошел и низом.

И захотелось тут нашему Вене насолить этим прожектористам пакостным, прямо мальчишеский азарт на него нахлынул.

"Слушай, — говорит, — Иван! Что, если врезать им по очкам?"

"А что? Давай!" — подхватил Старжинский.

Ну и врезали они, как договорились. Так врезали, что об их подвиге газета напечатала передовую. Почитайте, почитайте, товарищ младший лейтенант! Даже очень полезно будет.

Стартех замолк и стал шумно пыхтеть в рукав самокруткой.

— Здорово! — вздохнул Ефим. — В "Красном соколе", говорите? Завтра же разыщу.

Некоторое время молча курили. Ефиму хотелось узнать, как это они врезали. И спросить вроде бы уже стало неудобно. В конце концов любопытство взяло верх. Он усмехнулся:

— Так по очкам, говорите, товарищ старший техник-лейтенант?..

— Угу, по очкам! — не без удовольствия подхватил стартех. — Снизились почти до земли и пошли чесать по прожекторам из крупнокалиберных пулеметов, гася их один за другим. Ночью для стрелков с такой малой высоты нет лучше цели, чем светящий в небо прожектор. А самих летящих низко не просто поймать в луч. Так что пришлось немцам спрятаться — погасить на время прожектора. Этим и воспользовались другие наши самолеты, безнаказанно бомбившие в ту ночь. Вот, собственно, и все. — Стартех встал: — Скоро наши прилетят. Надо готовиться.

Васенин пожал ему руку и направился на старт, к будке руководителя полетов.

Здесь уже был командир дивизии, с ним несколько старших офицеров, не занятых в полетах. Прислушиваясь к напряженным разговорам, Ефим уловил, что в воздухе происходит что-то неладное. Через минуту молодой летчик понял: ходит немец рядом с их аэродромом: то ли разведчик, то ли бомбардировщик — ждет, очевидно, когда на аэродроме включат прожектора.

На старте иногда слышался его отдаленный гул, характерный для «даймлер-бенцев». Несомненно, немец выжидал удобный момент, зная, конечно, что аэродром где-то здесь, но его пока не видя. Все на старте это прекрасно понимали.

А тут вскорости свои самолеты загудели, возвращаясь с боевого задания. Немец к этому времени, как видно, и подгадывал. Как быть? Командир дивизии приказал огней не зажигать, посадку пока никому не разрешать.

А самолеты все прибывают и прибывают. Уже десятки их кружатся на остатках горючего. Время идет минута за минутой, и все чувствуют на старте, что так долго тянуть нельзя. Нарастающий гул самолетов все больше взвинчивает и без того острую обстановку.

Заметно нервничая, комдив проговорил, словно бы спрашивая самого себя:

— Что же творится сейчас в небе?

Услышав это, старший штурман дивизии Молчанов возьми и дай совет:

— А вы, товарищ полковник, прикажите всем кораблям включить на несколько секунд посадочные фары: вот и увидим, что там у них творится!

Командиру дивизии идея понравилась, и он распорядился радировать об этом всем на борт.

Ночь была ясная, и небо в мгновенье прочертили сотни ярчайших лучей от фар. Черный небосвод сразу будто кто заштриховал светящимся пером! Ефим остолбенел от зрелища невиданного. Казалось, вся масса самолетов, невидимая для глаз, но мечущаяся в светящихся сетях, вот-вот спутается в клубок и рухнет вниз. Ефим прикрыл глаза. Командир дивизии тут же приказал погасить все фары.

Потом Васенин понял: вся эта армада самолетов была видна с земли, и снизу казалось, что в воздухе безумный хаос, шабаш ведьм. На самом деле у каждого самолета был свой «эшелон», своя высота подхода к аэродрому, и все они, хотя и пересекали нередко путь друг другу, все же находились в относительной безопасности, так как были "на разных полках".

А немец, скорей всего, испугался иллюминации и ушел на запад. Нашим бомбардировщикам стали давать посадку. Так все и обошлось.

Глава пятая

— Ну и какой же мудрости ты у нас набрался, Ефим Александрович? — спросил Васенина заместитель командира полка, готовясь знакомиться с ним в воздухе.

— О! Читал о вас, товарищ подполковник, в газете "Красный сокол". Как вы ловко били прожектористов по очкам.

— Это ладно. А что еще?

— От стартеха нашего слышал удивительный рассказ, как экипаж выпрыгнул по ошибке из исправного самолета, а самолет сам мягко сел на кусты и теперь опять летает.

— Так. И какой же ты для себя вывод сделал, Ефим Александрович?

— Какой? Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не паниковать! Действовать обдуманно.

— Ну положим, обстановка не всегда даст тебе время рассуждать, — задумчиво возразил Зенков.

— Я и не имею в виду обдумывать сколько угодно. И все же, увидев, что бензиномер показывает "бензина нет", прикинул бы прежде всего: почему? Либо пробиты баки и бензин вытек, либо отказал прибор. Поскольку моторы работали исправно, подождал бы с минуту и убедился, что отказал бензиномер. После чего спокойно бы себе летел.

— Скажи, Ефим Александрович, а как бы ты поступил, если бы действительно были пробиты баки и бензин вытек? — Зенков хитро заглянул Ефиму в глаза,

— Ну тут, как только бы заметил, что давление бензина падает, что моторы начинают чихать, немедленно скомандовал бы приготовиться к прыжку. Но сам прыгать бы не стал, пока не убедился, что все, кто был на борту, прыгнули.

— Так, так. А садиться, скажем, ночью решился бы?

— Нет, садиться бы не стал. Прежде всего потому, что по инструкции это запрещено. Да и правильно: не видя под собой земли, можно рассчитывать лишь на случайную удачу. Во всех других случаях можно ожидать катастрофы.

— Ладно. Пока вопросов нет. Надевай парашют, Ефим Александрович, и полетим. На земле ты кумекаешь неплохо. Пощупаю тебя, какой ты сокол в воздухе!..

Заместитель командира полка Вениамин Дмитриевич Зенков с первого же провозного полета усадил Ефима Васенина на левое пилотское кресло, сам занял место правого летчика и будто вовсе не замечал ничего в манере пилотирования молодого летчика. Сделал с ним три посадки в полетах "по кругу", слетал еще "в зону", где Ефим показал подполковнику, как умеет выполнять виражи, спирали на крутом снижении, змейки и другие важные для бомбардировщика эволюции в воздухе. После этого подполковник, не говоря ни слова, убрал газ одному мотору и зафлюгировал винт. Ефим, не взглянув ни на Зенкова, ни на остановленный пропеллер, удержал штурвалом потянувший в разворот самолет, снял нагрузки от несимметрично отклоненных рулей и продолжал выдерживать самолет на прямой с заданным курсом. Так они прошли минут пять, и подполковник вывел винт из флюгера, а когда мотор снова заработал в привычном крейсерском режиме, сказал:

— Ладно, Ефим, пошли на посадку, летать умеешь.

Подрулив к стоянке, замкомандира полка Зенков приказал механику готовить самолет к ночным тренировочным полетам и, будто забыв о новичке, зашагал к штабу. Ефим взвалил на плечи парашют и несколько секунд стоял в недоумении, затем, решившись, бросился за подполковником и, поравнявшись с ним, спросил:

— Разрешите, товарищ командир, получить заме…

— Ах, да… Разве я тебе не сказал? Сказал ведь. Летать умеешь. Надеюсь, когда стемнеет, покажешь, что и ночью горазд не хуже. Прости, брат, курить хочу. Ты отдыхай пока, свободен до вечера.

Направляясь в столовую, Ефим прочел объявление о предстоящей беседе штурмана дивизии подполковника Молчанова с пополнением летного состава.

Когда усаживались за стол, Васенин наклонился к соседу:

— Который Молчанов, он здесь? Тот шепнул:

— Третий слева за вторым столом.

Стараясь не пялить глаза, Ефим все же сумел разглядеть на груди старшего штурмана дивизии орден Александра Невского: на фоне многолучевой сверкающей звезды красная пятиконечная звезда, в центре ее — вороненое изображение древнего воина в шеломе и доспехах. "Заметный орден, — отметил про себя молодой летчик, — не часто увидишь".

А история этого ордена, к слову пришлось, такова.

В самом начале сорок третьего штурман дивизии Молчанов явился к начальнику штаба, чтобы поговорить о качестве ночного бомбометания. Он так и сказал полковнику Ковалеву:

— А что, Сергей Павлович, если бросать фугасок чуть поменьше, зато поточнее?

Ковалев оторвался от бумаг и взглянул на Молчанова исподлобья. Он знал Георгия как человека серьезного, поэтому постарался скрыть в глазах усмешку. И все же, помедлив малость, проговорил:

— Что ж, дорогой Жора, в самом деле: не лучше ли быть богатым и здоровым, чем бедным и больным?

— Вот-вот, — не смутился Молчанов. — Я как раз, понимаете, Сергей Павлович, об этом же. О том самом сообщении партизан, где говорится, что ахнули мы по ложной цели, по лесочку, а цистерны-волокуши с горючим у немцев остались целы.

Начальник штаба насупился:

— Короче, что предлагаешь?

— А вот что, — продолжал штурман, — На мой взгляд, нужно при налете на цель сбрасывать с ведущих самолетов больше САБов,[16] чем фугасных бомб. Когда САБы, спускаясь на своих парашютах, осветят землю, когда будет установлена несомненная подлинность цели, тут последующие самолеты пусть и бомбят в высшей мере качественно, прицельно. Не по огням пожаров предыдущих машин, как нередко у нас бывает, а точно по объектам цели, ибо они будут освещены САБами и видны, почти как днем.

Начальник штаба некоторое время барабанил пальцами по стеклу, потом спросил:

— Ну хорошо, а ты прикинул, сколько их на борту должно быть, САБов, от общей бомбовой загрузки, чтоб получилось "почти как днем"?

— Процентов тридцать — сорок, — спокойно ответил штурман.

Ковалев покачал головой:

— Вот что, товарищ штурман дивизии, вам ведь известно, с нас спрашивают максимальный тоннаж сброшенных боевых бомб, а не осветительных.

— Да, Сергей Павлович, известно. Но пока не всегда количество переходит в желаемое качество. А вот при новом методе тоннаж боевых бомб, сброшенных точно на врага, существенно возрастет, хотя и за счет некоторого снижения общего тоннажа поднятых нами с аэродрома фугасных бомб. И в сводках будем сообщать Верховному командованию не тоннаж бомб вообще, а точнехонько сброшенный на врага. Разве это не лучше?

— Ладно, Георгий Павлович, — пообещал Ковалев, — я доложу командованию.

Предложение Молчанова было принято. Более того, главный штурман АДД Иван Иванович Петухов поручил ему вести большую группу бомбардировщиков на разгром сосредотачиваемой немцами под Смоленском боевой техники.

Четвертую часть от общего тоннажа всех бомб, предназначенных для сброса в ту ночь, составляли осветительные. А уж сам Молчанов распоряжался, на какой самолет каких бомб сколько. К примеру, если на первые, головные пять машин велел грузить одни САБы, то на идущие за ними пятнадцать — только фугасы.

Перед вылетом штурману-лидеру стало известно, что партизаны зажгут костры и помогут вывести точно на цель всю массу самолетов. Они же, партизаны, и сообщат потом Ставке Верховного Главнокомандования о результатах проведенной новым способом бомбардировки. Об этом тоже не позабыл сказать Молчанову главный штурман АДД Петухов: мол, смотри же!..

Полетели. Ночь выдалась звездная.

На лидере, у Молчанова, помимо обычных осветительных, была еще и ФотАБ — бомба, дающая ярчайшую вспышку для фотографирования цели. Молчанов вывел свой самолет на цель и сразу же сбросил ФотАБу. Зенитки врага не решались пока себя выдать, и Георгий сфотографировал всю площадь. Затем развесил САБы. Давая направленный вниз свет, они медленно, в течение нескольких минут опускались на парашютах, а лидер ушел от цели, видя, как последующие самолеты продолжали развешивать осветительные бомбы, ослепляя ими вражеских прожектористов и мешая зенитчикам вести прицельный огонь.

Когда цель оказалась освещенной, как днем, последующие группы самолетов стали бомбить ее бомбами большой разрушительной силы и, видя прекрасно цель, бомбили точно. Опять же не забывали сбрасывать и САБы взамен тех, что уже потухли.

Много в ту ночь прошло над целью самолетов. А через полчаса, когда последний самолет отбомбился, над местом, где была сосредоточена вражеская техника, снова появился молчановский лидер и сфотографировал результат.

Расшифровка снимков и сообщения партизан подтвердили, что метод бомбардировки с усиленным подсветом цели удался на славу. За это Молчанов был удостоен ордена Александра Невского.

Во время беседы молодые летчики попросили Георгия Павловича рассказать о себе.

— С чего начать? — улыбнулся Георгий. — Разве что, как повидал самого Нестора Махно?..

Георгий был сиротой и жил в наймитах у тетки на Украине в девятнадцатом году. И тут прошел слух о приближении махновской банды. Собрала его тетка в лес, бросила в котомку хлебы, шмат сала, сказала: "Ховай коня, сынку, як душу свою!"

А лес там был реденький. Поймали его махновцы. Как на грех, на нем оказалась старенькая шинеленка. Готовят петлю, а у мальчонки слезы ручьем.

— Стой, хлопцы! — крикнул вдруг один из махновцев. — А може, его сам батько допытае?

Нестор Махно сидел на столе в заломленной назад серой смушковой папахе. Но как ни страшен был момент, поразили Георгия его очки. Он опешил, увидев бандита в очках.

— Хиба це комиссар? Дурни! — расхохотался Махно. — Це ж дитя неразумилое!

Так Георгий оказался на свободе. К тетке без коня вернуться не решился. Пришлось скитаться. Потом узнал, что она, молясь в церкви, каждый раз ставила к образам свечу за упокой его души.

Летом в двадцать втором, пробираясь в товарняках в Киев, убедился он, как разнообразны в своих душевных свойствах люди. Одни машинисты паровозов его пускали на тендер и даже давали чего-нибудь поесть. Другие же — были и такие — гнали, кидали в него комья шлака.

Все же достиг он цели. В прожженной шинеленке, с единственной копейкой, крепко зажатой в кулаке, оказался Георгий на знаменитом киевском базаре.

Рой самых соблазнительных запахов: жареных колбас, шашлыков, дымящихся здесь же на жаровнях, пирогрв с ливером, царство свежайших пушистых хлебов, бесчисленных сулий молока, ведер сметаны, наконец столь характерный для этого базара крик и гвалт ошеломили Георгия. Какое-то время он бессмысленно толкался среди этих людей и всех их необыкновенно вкусных и ароматных яств. Потом голова у него закружилась, поискал глазами, на что бы опереться, и тут замер перед большим зеркалом продающегося гардероба. То, что он увидел в нем, ошеломило не меньше, чем базар: из зеркала на него уставился чумазый трубочист с опухшим от голода лицом.

Георгий все раздумывал, как лучше истратить свою копейку: то ли купить обрезков колбасы, то ли кусок ароматнейшей пушистой булки? Он уже заметил, что торговцы-нэпманы отвешивают за копейку четверть фунта колбасных обрезков, и успел оценить эту порцию: она казалась на редкость привлекательной, В ней попадались даже хвостики сырокопченой колбасы с божественным запахом и обрывками бечевки.

Это был важный случай в его жизни, когда он по-настоящему понял цепу копейке.

Долго Георгий не решался ее истратить. И вдруг услышал звонкий голос мальчишки-газетчика. Тот интригующе заманивал газетными новостями и даже заглушил в Георгии волчий голод. В одно мгновенье он решился и купил на единственную копейку газету.

Отойдя теперь в сторону — больше не имело смысла растравлять себя запахами и видом съестного, — прислонился к фонарному столбу и прочел всю газету от заголовка до адреса редакции. Думал ли он в тот момент, что именно в ней найдет свое счастье? Нет, не думал. А нашел, однако.

На последней странице среди многочисленных объявлений о новейших средствах для восстановления волос, о ядах против клопов и тараканов он прочел такое:

"Объявляется прием в Киевское пехотное училище командного состава Красной Армии. Срок обучения — три года. Общежитие и питание курсантам предоставляется бесплатно".

…В феврале 1926 года рота, в которой Георгий Павлович служил, занимала крепость на берегу реки Вахш. Георгий Молчанов командовал взводом, и взводу была определена задача стать заставой у навесной переправы, не допустить передвижения басмаческих банд с правого берега Вахша на левый. Мост из связанных бревен висел над ущельем: вода гудела под ним в шестидесяти — семидесяти метрах. Взвод Молчанова окопался на левом, более отлогом берегу. Правый представлял собой довольно крутой подъем к горному перевалу, по которому среди каменных глыб змейкой тянулась верблюжья тропа, позволяющая движение только гуськом.

Как-то на рассвете пулеметчик дежурного расчета доложил:

— На том берегу вижу всадников. Двигаются к переправе!

Дали сигнал тревоги. Бойцы заняли огневые точки в окопах, пулеметчики залегли у «максимов». Георгий предупредил их: без команды не стрелять. Между тем басмачи спускались к ним все ближе, на прикидку — сотен до трех сабель. Змейкой вытянулись. Головные вот уж метрах в пятистах.

Какая-то внутренняя сила удерживает Молчанова от порыва скомандовать "Огонь!" и как бы твердит: "Погоди, рано еще, рано…" А сердце бьется, кажется, вырвется из груди.

Но вот те из басмачей, что были впереди, ловко соскочили с коней и с гиканьем, с дикими криками, размахивая сверкающими клинками, бросились к переправе.

Георгия тут подхватила неведомая сила. Вскинувшись во весь рост, он закричал:

— Огонь, братва, огонь!

С этого момента он все воспринимал как во сне. Ему ведь шел двадцать первый год, и этот его бой был первым.

Должно быть, ущелье усилило во сто крат и выстрелы винтовок, и стук «максимов», и ржанье взбешенных лошадей, и крики. Георгий видел бегущих с саблями наголо басмачей, видел, как они срывались в Вахш, видел яростные лица припавших, ползущих, притиснутых к скалам с карабинами на изготовку, видел, как на полегшие ряды врагов напирали новые. Он выкрикивал команды бойцам. «Максимы» дергались в напряженных руках…

В какой-то миг там, на крутом берегу, что-то произошло среди напиравших с троны всадников. Смятенье, что ли? Потоптавшись на месте, не желая больше пробовать вкус пуль, они повернули вспять.

Георгий оглянулся:

— У-р-р-а! Шайтаны не пройдут!

Бойцы подхватили его крик. Он видел их сияющие лица. И тут среди них увидел раненых и как-то сперва не поверил глазам своим. Товарищи оказывали раненым первую помощь, а санитар склонился к красноармейцу, лежащему на дне окопа. Георгий бросился к нему:

— Дышит?

— Пока дышит…

Некоторое время еще с обеих сторон постреливали одиночными выстрелами, как затихающий дождь: кап, кап, кап… Басмачи, крадучись, втаскивали в гору своих раненых. И вскоре все затихло, только продолжал шуметь вечный Вахш. На окоп падали тени от четырех тутовых деревьев — «чер-тутов». Наверно, и по сей день они дают путникам тень. Жаль, что не расскажут, как горстка красноармейцев не пропустила басмачей через мост, не позволила им соединиться с крупной бандой курбаши Ибрагим-бека.

Глава шестая

Ефим Васенин быстро вошел в строй ночных бомбардировщиков, обратил на себя внимание командования, и его подключили к работе так называемых самолетов-поджигателей.

Эти одиночные самолеты должны были, летая низко в тылу врага, обнаруживать наверняка заданную цель и, разбросав зажигательные бомбы, обозначить огнем границы цели, чтобы последующие группы бомбардировщиков могли уверенней и прицельней вести бомбометание.

Понятно, что противник, соблюдая в своих тылах строжайшее затемнение, многое старался сделать, чтобы дезориентировать наши самолеты, навести на ложную цель. Вот почему и работа по отысканию особо важных целей требовала от наших летчиков и штурманов исключительной вдумчивости, наблюдательности и дерзновенной смелости.

Выполнив целый ряд таких «поджигательных» полетов, Ефим Васенин приобрел важный боевой опыт. Высмотрев в ночи цель, он проносился над ней низко, вызывая огонь зенитных батарей на себя (те не вдруг стремились себя обнаружить). Когда же но самолету начинали палить, Ефим сбрасывал зажигательные бомбы. Все остальное завершали другие самолеты.

В ночь с 7-го на 8 июля 1944 года Васенина сбили в районе Бреста.

В числе пяти самолетов-бомбардировщиков Б-25 они выполняли отвлекающий внимание ПВО противника налет рта второстепенную цель с тем, чтобы основные силы бомбардировщиков АДД сокрушили с максимальным эффектом более важные объекты. И вот когда самолет Ефима уже успешно сбросил бомбы и лег на обратный курс, к ним незаметно подошел ночной истребитель-охотник Ме-110 и первым же залпом своих пушек угодил в левый мотор.

Двигатель вспыхнул, и сколько Ефим ни пытался сбить пламя, ему не удавалось. Он все еще чего-то ждал, смотрел на двигатель в огне, надеялся, что вот-вот пламя потухнет, но когда из мотогондолы вывалилась нога шасси (трубки гидросистемы перегорели, замок открылся сам собой), Ефим увидел, что резина колеса тоже объята пламенем. Колесо почему-то вращалось и горело, и летчик подумал: "Как же теперь садиться?.." Такой нелепый вопрос другой раз не пришел бы в голову, но тут было странное эмоциональное состояние.

Прошло некоторое время (ему хотелось подтянуть поближе к линии фронта). Уже вся левая центральная часть крыла была охвачена бушующим, сдуваемым назад пламенем. За хвостом простирался огненный шлейф метров на двадцать. Васенин спросил, сколько еще до нашей территории. Штурман ответил — километров 70–80. Понимая, что баки могут взорваться в любой момент, Ефим скомандовал всем незамедлительно покинуть самолет.

Сам прыгал последним. Ему никогда прыгать с парашютом не приходилось. Кольцо выдернул раньше, чем следовало, — скорость еще недостаточно погасла. Раскрываясь, парашют сокрушительно рванул его, даже на миг помутилось в голове. Но тут же летчик пришел в себя, будто затем, чтобы не пропустить, увидеть взрыв своего самолета: прочертив огненным хвостом вдалеке небо, он вдруг вспыхнул ослепительной кляксой и рассыпался сверкающим дождем.

Еще было время, чтобы успеть осмотреться. На востоке уже протянулась полоска зари, и нетрудно было заметить, что спускается парашют неподалеку от крупного населенного пункта. Потом земля все быстрей и быстрей стала надвигаться на него, и Ефим, выжидая, стал готовиться, поджимая под себя ноги раньше времени, и наконец свалился на бок в картофельное поле.

Вскочив на ноги, Ефим вгорячах сбросил парашют и кинулся бежать. Но, сделав несколько шагов, сообразил, что парашют его и выдаст. Тогда он вернулся, вытянул вдоль грядки шелк и, разрывая торопливо пальцами рыхлую почву, забросал парашют землей. Поблизости виднелись крестьянские дома.

Рассвет застал Ефима неподалеку от колосящейся ржи, по тут его заметили крестьяне, идущие на покос. Бежать от них было и поздно и нелепо, да и пить хотелось нестерпимо.

Мучимый жаждой, Ефим решил подобраться к крайнему дому. Осторожно выглянув из-за сарая, увидел женщину в огороде. Та тоже его заметила и уставилась расширенными глазами. Летчик тихо попросил у нее ковш воды, но огородница не шевельнулась, а в глазах ее стала заметна явная враждебность. Подумал, что она не поняла, кто он, и поспешил сказать:

— Я советский летчик, ночью здесь выпрыгнул из горящего самолета.

На это баба с усмешкой подбоченилась:

— А ты иди к старосте, он тебе и пить и есть по горло выдаст!

Лютая злоба вскипела в нем, и он высказал все, что о ней думает. Она же будто только и ждала этого, чтобы завопить истошно, как рыночная торговка.

Ефим был уже на полпути к ржаному полю, когда, обернувшись, увидел двух мужчин у дома. Баба продолжала кричать и показывала в его сторону. Тут-то Ефим заметил, что эти двое вооружены автоматическими винтовками. Выхватив пистолет, он побежал в рожь, метнулся сразу в сторону среди густоты стеблей, присел и, как можно ниже сгибаясь, сделал еще перебежку. Сбоку от него полоснула по ржи первая короткая очередь. Тогда он, как умелый бомбардировщик, ринулся в сторону прошитой ржи, тотчас услышав, как позади взвизгнули пули. Он вскочил и, почти не целясь, выстрелил дважды в своих преследователей. Те, не ожидая от него такой реакции, сами попадали. Воспользовавшись этим, Ефим сделал заметный рывок к следующему, более обширному колосящемуся полю. Побежал зигзагами, так ловко, как делал это в воздухе, маневрируя при зенитном обстреле. Он бежал, юлил быстро и в пылу даже не заметил, когда успел сбросить сапоги и остался босиком. Автоматные очереди ложились то справа, то слева. Одна из них скосила колоски у самого его плеча. Все же ему удалось несколько обойти своих преследователей и скрыться в поле, где он и свалился в изнеможении.

Так Ефим пролежал некоторое время, а полицаи, потеряв его из виду, не спешили к нему, понимая, что и он представляет для них определенную опасность, коли следит за ними. Это и дало ему некоторую передышку.

Однако пауза оказалась недолгой. Вскоре один из преследователей обнаружил себя, направившись в его сторону верхом на лошади. Ефиму помогло, конечно, то, что был он с ног до головы в пыли, в земле. Замерев, следил, как всадник опасливо озирается по сторонам, выявляя, что укрывшегося во ржи пока не видит.

Ефим решил воспользоваться преимуществом внезапности. Он притиснулся к земле и не дышал. Когда же услышал совсем близко шуршанье ржи под копытами, вскочил мгновенно на колени и тут же выстрелил. От испуга ли, от пули — всадник свалился с коня, а конь шарахнулся и поскакал галопом.

Откуда у измученного летчика взялись силы — уму непостижимо! Ефим и сам толком не понял, как оторвался от полицаев. Еще долго бежал, опережая собственные ноги, рухнул в конце концов почти замертво. Сердце его готово было выскочить наружу; он понимал, что в этот момент его могут взять голыми руками, потому что в нем не осталось сил даже для того, чтобы приподнять руку с пистолетом к собственному виску.

Но преследователи не знали такого его крайнего состояния, а он не понимал, почему они, во всяком случае на время, прекратили его преследовать.

Ефим пролежал не меньше получаса, а потом, с величайшей осторожностью осмотревшись, стал пробираться к лесу. И вот уже, не веря своему счастью, оказался перед опушкой. Каких-нибудь сто метров отделяли его от ольхового молодняка, от кустов орешника, но он еще долго осматривался вокруг, вслушивался в пугающую тишину, лежа во ржи, и не враз решился перебежать проселочную дорогу и заросшую буйной травой полянку. Он оказался наконец в кустарнике. Здесь снова, замерев, напряженно вслушивался в лесные звуки и уже неторопливо стал углубляться в чащу леса.

И когда наступила ночь, он долго еще шел. Набрел на небольшую речку. Светила луна, и он решился перейти вброд. Сперва исцарапал ноги и руки осокой, а потом угодил в болотную топь; вконец разбитый, измученный, чуть было и вовсе не утонул. Когда же выбрался, мокрый, в торфяной жиже, отполз на пригорок и тут заметил стог сена. Больше уж не думая ни о чем, подрыл сбоку углубление, забрался в нору и, подгребая на себя сено, провалился в тяжелый сон.

Проснулся от монотонного шасканья оселка по звонкой косе. Не вылезая из своего укрытия, попытался оценить обстановку. Помедлил несколько минут и пришел к выводу что косец один, что лес тут же, что, наконец, вряд ли у крестьянина, кроме косы, есть какое-нибудь оружие. Поэтому Ефим решил попытать счастья у этого одинокого работающего человека.

Тот не просто испугался Васенина, а опешил от его ужасающе-дикого вида. И в самом деле: босой, в лохмотьях (одежда на нем разорвалась, когда продирался ночью сквозь кусты), в застывшей торфяной ржавчине и жиже, с пучками сена в волосах и с пистолетом в опущенной руке:

— Здравствуйте, товарищ!

Крестьянин, опершись на ручку косы, ответил тихо: — День добрый! — И продолжал разглядывать пришельца.

— Нет. Для меня не добрый, — сказал Ефим. — Я советский летчик. Вчера ночью нас сбили, мы горели в воздухе. Прошу у вас помощи: мне нужно как-то выйти на партизан.

Крестьянин продолжал рассматривать его молча, но не враждебно. Васенин же был настолько во власти единственной идеи, что не в состоянии был понять, почему так долго и пытливо разглядывает его этот непонятливый человек.

Ефиму показалось, что человек с косой не желает ему посочувствовать, и он стал горячиться. Сперва разразился проклятиями, вспомнив бабу, которая отказала ему в ковше воды, а потом натравила на него полицаев. Распаляясь все больше, говорил крестьянину, что уже недалек час возмездия тем, кто помогал немцам, что наши войска наступают по всему фронту, что всего семьдесят — восемьдесят километров отделяют передовые части от здешних мест и, можно ожидать, что советские войска будут тут очень скоро, буквально днями.

— Так говорите, скоро здесь будут советские войска? — тихо спросил крестьянин.

— Уверен в этом. Очень, очень скоро. Все теперь ясно, бесповоротно. Полный крах терпят немцы, наша победа уже близка!

— Вид у вас… того, привести бы чуток в порядок. А то заметно сразу. Умойтесь там вон, в ручье, да волосы пригладьте. Я дам вам свой пиджак: хоть и неказист, а по здешним местам глаз не режет.

Они шли мелколесьем, поднимаясь на пригорок, а когда стали спускаться, увидели деревушку. Крестьянин, не произнося ни слова, направился к ней, но, как Ефим понял, намеревался выйти к своему дому огородами.

— Вот мой дом. Входите и умойтесь в сенях у рукомойника, а я соберу, чем накормить.

"Что делать? Не подвох ли здесь, вдруг он задумал меня выдать?"

Вошли в избу. Опасливо Ефим оглядел горницу. Крестьянин полез в комод, достал свежую рубашку с вышивкой, льняную.

— Вот здесь я вам полью, потом наденете ее. Хозяин тем временем налил в плошку молока, положил на стол кусок хлеба, сказал:

— Угощайтесь, у меня тоже негусто.

Ефим принялся за еду, хозяин присел напротив.

— Вот вы тут недоверчиво ко мне отнеслись. Я все понял, не глядите, что я простой крестьянин. А знаете, что сделали бы со мной немцы, если бы узнали, что я вас укрываю?

Васенин вскинул на него глаза, прекратил жевать.

— Сожгли бы всю деревню, а меня бы повесили на виду у всех.

Ефим встал, есть сразу расхотелось. Хозяин не пошевелился, смотрел на него исподлобья. Васенин шагнул взад-вперед и вдруг твердо остановился перед ним:

— Пока еще не жгут. А меня — уже. Вот стою перед вами босой… Сибиряк… Воюю, горю над вашей деревенькой… Нет, не желаю, чтоб землю нашу топтал фашистский сапог!..

— Ладно, — умиротворяюще ответил хозяин.

В это время в избу вошел молодой парень, празднично одетый. Спросил:

— Павел Иванович, позволь воды напиться?

— Заходи, пей, — взглянул на него хозяин, не выказывая ни удивления, ни волнения. Ефима же снова обожгла мысль: "А черт его ведает, может, тянет время, а сам затевает половчее выдать?"

Парень, несомненно, хотел узнать, кто тут у соседа, кого и откуда привел к себе в дом. Он взглянул на гостя — поди уловил, что этот человек здесь чужой, незнакомый, странный, — и ушел.

Хозяин, однако, встал спокойно, снял с гвоздя в сенях старенький пиджачишко с обтрепанными рукавами и полами, протянул его Ефиму:

— Наденьте хоть это. Лучшего у меня нет. А все же так будет сподручней. И кепочку еще.

Летчик надел пиджак, взглянул на кисти рук, нелепо торчащие из коротких рукавов. Кепочка была вовсе детская и прикрывала только макушку. Посмотрел на себя в осколок зеркала, улыбнулся: вид был препотешный. "Хорош, нечего сказать… Теперь уж тот еще ночник!.. Хоть с кистенем на большую дорогу".

— Ничего, ничего, — догадался хозяин, — так вы подходяще выглядите для наших мест, не будете бросаться в глаза.

Еще потоптавшись немного, хозяин вдруг спросил Ефима:

— Так как же, сейчас пойдем или дождемся ночи?

— Куда пойдем?

— Как куда? Вы же просили проводить, указать путь.

Васенин снова пытливо поглядел хозяину в глаза.

— Оно к ночи спокойнее было б, никто не увидел бы нас.

Ефим, однако, сразу решился на другое:

— Вот что, хозяин, спасибо за хлеб, за приют, а пой-демте-ка сейчас. Я хотел бы поскорей выйти к своим. — А про себя: "Этот парень появился в хате неспроста. Что как он уже на пути в комендатуру? А там к вечеру и полицаев жди. Нет уж, лучше в лес, в поле, только не здесь, как в мышеловке!"

— Ну, как вам спокойнее, пусть так и будет. А по мне бы лучше дождаться вечера, — сказал крестьянин и стал натягивать на себя пиджак, что давеча давал Ефиму на болоте.

— Идемте.

Они вышли за околицу, провожаемые взглядами молодежи, ребятишек. Впереди была низина, подальше виднелся извилистый ручей, а там, на другом берегу, начинался отлогий подъем, на котором росли редкие дубы, и было непонятно, что за ними: лес, поля, селение?

Когда не спеша подошли к мостику, ступили на него, крестьянин обратил внимание летчика на ребятишек, бегающих среди дубов на холме:

— Вон-а… поглядите на тех пацанов…

— Ну, вижу?

— Убегут сейчас, смотрите.

И в самом деле, мальчишки, будто погнавшись друг за другом, скрылись за дубами.

— Пойдемте, они предупредят кого надо.

— ?.. ("Предупредят, кого надо"?)

Шагая, Васенин думал: "Кто это? Партизаны? Полицаи? Ладно, надо идти: ход сделан, обратно не повернешь!"

Между тем они вошли в дубраву, вскоре показались большие дома. Спутник сохранял равнодушное спокойствие. Они подошли к одному из домов.

В прихожей их встретила женщина, вытиравшая о фартук мокрые руки. Крестьянин сказал ей какие-то два слова, спросил о ком-то.

Она ушла, но вместо нее к ним вышел, мужчина, поздоровался, и они все трое направились в глубь леса. Новый спутник не говорил ни слова.

Вдруг на тропинке впереди словно вырос немецкий ефрейтор с автоматом на изготовку.

Как Ефим ни был начеку, как ни ожидал какого-то подвоха, все же похолодел от неожиданности. Но уже в следующий миг так шаркнул с тропы к деревьям, будто его отбросило взрывной волной.

Спутники его, однако, рассмеялись. Тот, новый, сказал Ефиму:

— Ничего. Это наш «немец». Пошли дальше. Считайте, что маскарад этот в шутку.

— Ну и шуточки! — взглянул на него Васенин.

— Да будет вам. Коли б оказались провокатором — не побежали бы, завидев немца…

Ефима все еще коробило от злости.

— А не подумали, если б я успел выстрелить в этого человека… в вашего «немца»?

— Не успели бы. Я следил за вашими руками. И бросьте дуться. Вы же нам не вполне доверяете — и у нас пока нет особых оснований доверять вам. Ферштейн?

Васенин хмуро глянул на говорившего. Надо было согласиться с его логикой. Тот положил ему руку на плечо:

— Ладно. Еще притремся.

Теперь вчетвером, «немец» тоже к ним присоединился, они шли еще долго, пока, наконец, пробравшись через чащобу, не вышли к холмистой поляне. Из-за холма тянул легкий дым. Они обошли холм сбоку и увидели вооруженных людей, расположившихся у костра. Одни полулежали, другие сидели, поджав под себя ноги на восточный манер. На приветствие подошедших отреагировали крайне скупо, продолжая тихий и неторопливый разговор. Ефим тоже прилег, стал было прислушиваться, но из отрывистых, как бы бросаемых в костер, слов уяснить ничего так и не смог.

Вдруг к нему вопрос:

— Так, значит, летчик. Горел. Выходит, прыгать пришлось?..

— Горел. Пришлось оставить самолет.

— А всех-то сколько было?

— Со мной пятеро.

— Все попрыгали?

— Я прыгал последним.

— Ну а как те?

— Не знаю.

Мало-помалу и другие, сидящие вокруг костра, стали спрашивать Ефима о полете, о его товарищах по экипажу, о задании, о нем самом. Очевидно удовлетворенные его ответами, предложили потом с ними отужинать, поднесли даже чарку самогона.

Крестьянин посидел некоторое время вместе со всеми, а потом сказал, что пора домой, могут хватиться. Прощаясь, пожелал Ефиму благополучно добраться до своей базы, снова летать.

— Как вас зовут, скажите? — взволнованно проговорил Ефим. — Я запишу, чтоб разыскать вас после войны, если уцелеем. Не забуду того, что вы, рискуя собой, для меня сделали!

— Зовут меня Павлом Ивановичем, а фамилия Иванисюк.

— Я запишу. Карандашик бы?.. — Ефим просительно взглянул на партизан.

— Ни боже мой! — замотал головой старший. — У нас ничего не записывают, только запоминают. Коли б записывали, давно болтались бы на перекладине. Намертво запоминайте все, что нужно.

Васенин принялся вслух повторять имя, отчество и фамилию крестьянина. Тот, улыбаясь, кивал головой. Потом добавил:

— Село Ульянцы. Там, где вы были у меня в доме. Присковский сельсовет, Каменецкий район — мой адрес.

— Запомню, запомню, на всю жизнь запомню!

— Если немцы не повесят меня до прихода советских войск, может, спишемся? Но что бы ни случилось, желаю вам удачи. Да, вот что. Зачем вам здесь пистолет без патронов? Подарите его мне. Вам выдадут другой, а мне он здесь пригодится.

Просьба привела Ефима в чуть заметное замешательство: он понимал, что личное оружие надо хранить, но и случай не подходил ни под какой устав. "А!.. Семь бед — один ответ: чем я могу отблагодарить своего избавителя, как не таким подарком?.." — И летчик протянул крестьянину свой ТТ.

Тот пожал ему руку, распрощался с людьми, что были на пригорке — человек десять — и зашагал лесом обратно.

Среди ночи Ефима разбудили, отряд тронулся в путь.

Для Ефима шагать по ночной тропе оказалось непросто: давали знать о себе сбитые босые ноги. Но вот в темноте набрели на деревню. Разделившись попарно, пошли по домам.

Васенин попал в пару с бывалым парнем, вооруженным до зубов: гранаты за поясом, немецкий автомат, пистолет «вальтер». Постучались в один из домов, там зажгли коптилку. Вооруженный парень велел крестьянину запрячь лошадь. Тот, не проронив ни звука, повиновался. Хозяйка к этому времени приготовила кое-какие продукты, которые они и погрузили на подводу. Зачем-то еще взяли с собой бутылку керосина. Крестьянин хотел сам ехать возницей, но партизан приказал остаться дома, заверив, что лошадь вернется. Васенину же сказал, чтоб садился на телегу и ехал лесной дорогой.

Оказавшись с вожжами в руках, Ефим не мог сообразить, куда же все они делись, потом решил, что двигаются где-то рядом, не рискуя выходить на тракт. Теперь, бодро восседая на мешке с картошкой, летчик до рассвета вслушивался в скрип колес и фырканье лошаденки. Потом лес стал редеть, дорога круто свернула и пошла вниз. Лошадь затрусила, кое-как сдерживая напиравшую телегу. Еще поворот, еще — и вдруг он наткнулся на несколько будто бы притаившихся в ожидании телег. В настороженности не сразу сообразил, кто такие, но вскоре увидел собравшихся партизан. Почти молча они перегрузили продукты, высвободив две телеги, которые с одним возницей тут же и отправили обратно. Сами же с небольшим обозом спустились к мосту через речонку и, когда оказались на другом берегу, облили мост керосином и подожгли в нескольких местах.

Что это были за действия, для чего они, что следовало за ними, — Васенин так и не понял. Озаренные пламенем в рассветном сумраке, тронулись дальше.

Спустя несколько дней, когда маленький их партизанский отряд оказался в какой-то деревне, Ефим, входя в дом, вдруг услышал:

— Вы узнаете этого человека?

Тот, о ком говорили, сидел к ним спиной, но тут обернулся. Вместо ответа Васенин бросился к нему с радостными объятиями. Тот вскочил, воскликнул:

— Товарищ командир, вы живы?!

Так они встретились со своим стрелком-радистом, а партизаны еще раз убедились, что это наши, советские летчики.

После двухнедельных действий с партизанами Васенин и с ним еще двое из экипажа — радист и штурман (последний к ним присоединился тоже после немалых мытарств и злоключений) вышли к линии фронта и вернулись в свою летную часть.

Глава седьмая

В ночь с 15-го на 16 апреля 1945 года 250-й полк 14-й Смоленской гвардейской дивизии дальней авиации готовился к бомбовому удару по Зееловским высотам, что прикрывали своими сильнейшими укреплениями на западном берегу Одера путь на Берлин. Командир полка подполковник Виталий Александрович Гордиловский уже выслушал доклад о готовности всех самолетов и о том, что в бомболюках каждого из них по две тонны фугасок. Оставалось ждать распоряжения на вылет.

Среди ночи к ним на аэродром вдруг прилетел их командир 4-го гвардейского корпуса АДД генерал Счетчиков. Георгий Семенович, созвав весь личный состав полка, расспросил летчиков об их подготовке к полету, сказал, что обстановка предстоящего боевого вылета в эту ночь должна быть сложная (это удивило, так как ночь была звездная). Далее он особо обратил внимание всех летчиков и штурманов на то, что радиообмены в этом боевом вылете отменяются, что должно неукоснительно соблюдаться полнейшее радиомолчание.

Некоторые из летчиков переглянулись.

— Да, да, — подтвердил Счетчиков, — полнейшее радиомолчание. И выруливать на старт, и взлетать будете только по световым сигналам! — Помедлив несколько, командир корпуса снял с руки часы: — Теперь, товарищи, давайте сверим время.

Спустя некоторое время Георгий Семенович отвел в сторону Гордиловского.

— Виталий Александрович, что подвешено в вашем самолете?

— Восемь фугасок, по 250 килограммов каждая, товарищ командир корпуса! — ответил подполковник.

— Вот что. Прикажите, чтоб сейчас же с вашего самолета сияли все бомбы, а вместо них пусть подвесят САБы. В основном связки белых, и только две — красную и зеленую. И проверьте сами, чтоб все было надежно, чтоб успели все вовремя.

Командир полка тут же отдал нужные распоряжения.

Счетчиков продолжал:

— Итак, вам задание: над целью у Зееловских высот против изгиба Одера быть на заданной боевой высоте в 5.00. Причем особо подчеркиваю, сброс своих САБов вы должны произвести в 5 часов, плюс-минус 15 секунд!

Гордиловский торжественно вытянулся:

— Есть сбросить САБы над целью в 5 часов, плюс-минус 15 секунд!

Уже по этому подчеркнуто точному времени Гордиловский понял, что задание ему дается исключительной важности, и это заставило его сердце чаще биться. Однако Счетчиков больше ничего не сказал, был сдержан и, отдав все последние распоряжения, тут же улетел на свой аэродром. (Как потом выяснилось, части АДД вылетали в эту ночь с 36 аэродромов!)

За несколько минут до пяти часов утра первый самолет Гордиловского приблизился к Одеру. Но командира полка крайне озадачило то, что, сколько ни присматривался он к линии фронта с высоты четырех тысяч метров, ни слева, ни справа не видно было ни малейшего проблеска огонька, одиночного выстрела, трассы. Все на земле погружено было в абсолютную темноту.

— Ну, как цель? — спросил Гордиловский своего штурмана Александра Горбачева, которого все в части звали чаще «Пчелкой-4», по его позывному.

— Цель впереди. Мы точно выйдем по времени.

— Тогда открывай бомболюки!

Он посматривает на стрелку секундомера: идут последние секунды.

— Сброс!..

Пошли. Гордиловскому не видно их, но по свету, который вспыхнул где-то ниже самолета, он понял, что САБы сработали. И тут же слева от него вздыбился вертикальный свет прожектора. А в следующий миг целое море горизонтально лежащих прожекторных лучей озарили позиции противника. Вместе с этим началась ураганная пальба бесчисленного множества пушек, всех видов артиллерии. А с воздуха посыпались бомбы первых, летящих за Гордиловским самолетов его полка, а потом и многих-многих полков АДД. Как ни высоко летел летчик, его потряс, ошеломил весь этот возникший по его мановению ад кромешный! Такого он за всю войну не видел никогда.

И когда Гордиловский, пройдя еще вперед, затем разворачивался к себе на восток, он, все еще потрясенный, видел, как разрастается, вспенивается, клубится кипящее, бурлящее огненное море величайшей артподготовки перед последним и решительным броском наших войск на Берлин.

Но вот уже невиданное торжество "бога войны" осталось у него позади. Лишь огненные блики все еще играют на стеклах фонаря впереди, а горизонт перед ним начинает розоветь узкой пробивающейся полоской. Но что это? Не галлюцинация ли? Ему чудится, что он видит перед собой несметное множество перелетных птиц. Они даже закрывают собой бледную полоску рассвета. Летчик начинает быстро снижаться, чтобы не угодить в эту, надвигающуюся на него живую тучу. И наконец ясно видит, что это идут ему навстречу наши самолеты. Как он потом узнал, их было несколько тысяч!

"Наша авиация шла над полем боя волнами, — будет вспоминать потом Георгий Константинович Жуков. — Ночью несколько сот бомбардировщиков ударили по дальним целям, куда не доставала артиллерия. Другие бомбардировщики взаимодействовали с войсками утром и днем. В течение первых суток сражения было проведено свыше 6550 самолето-вылетов". И тут же маршал Жуков рассказывает:

"Более 100 миллиардов свечей освещали поле боя, ослепляя противника и выхватывая из темноты объекты атаки для наших танков и пехоты. Это была картина огромной впечатляющей силы, и, пожалуй, за всю свою жизнь я не помню подобного ощущения…"[17]

И еще позволю себе привести несколько строк из "Краткого очерка истории дальней авиации":

"На завершающем этапе войны, в Берлинской операции, когда войска 1-го Белорусского фронта перешли в наступление, за 1,5–2 часа до рассвета им оказала помощь ДА в прорыве мощной обороны. В составе экипажей находилось немало прославленных летчиков, которые еще в 1941–1942 гг. участвовали в налетах на Берлин. Среди них: дважды Герои Советского Союза В.Н. Осипов, П.А. Таран, Е.П. Федоров, А.Н. Молодчий, Герои Советского Союза — Э.К. Пусэп, В.Ф. Романов и многие другие…"[18] Мне отрадно сознавать, что в числе этих многих и многих других были и герои моей книги, были и те, которых, может быть, еще никто ни разу не упомянул в печати, но они тоже, не щадя себя, летели в этот бой, чтобы со всем нашим народом победить немецкий фашизм.

Эпилог

Прошло более тридцати лет мирной жизни.

Как же сложилась судьба героев этой повести в после военные годы?

С радостью могу сказать: их мирная жизнь могла бы послужить сюжетом для повой книги.

Первый послевоенный год Георгий Павлович Молчанов трудился лесником. Потом заскучал без общества, без полетов, без добрых людских улыбок. Он пришел в промышленность, на летно-испытательную работу в исследовательский институт.

Герой Советского Союза Сергей Савельевич Сугак, когда пришло время расстаться с полетами, поступил работать на фабрику «Бумиз». Со временем его избрали секретарем парткома.

Когда я попросил Сергея Савельевича рассказать о себе, он долго молчал, потом сказал:

— История моя… как бы это сказать… не показательная, что ли? Я вовсе не хотел летать. Не думал, не мечтал о полетах, как ты, например. Больше всего на свете любил русскую литературу. Когда же по комсомольскому набору меня направили в летную школу, я даже попробовал схитрить, чтобы не попасть в нее. Вспоминая об этом, до сих пор краснею. Ну а потом, научившись летать, став военным летчиком, полюбил свою мачеху-авиацню, как мать родную! С ней всю войну делили мы и радости и слезы…

Вениамин Дмитриевич Зенков после войны был представителем Аэрофлота в одной из социалистических стран. Выйдя в запас, он посвятил себя почти всецело общественной работе.

Константин Павлович Иконников не уступит Зенкову в кипучей энергии. К тому же годы будто не касаются его: он все так же спортивен, динамичен, опытен. Поэтому и нужен до сих пор испытательному аэродрому.

Сергеи Алексеевич Ульяновский, кончив летать и уйдя в запас, поселился в небольшом городе на Украине. Здесь он в течение ряда лет великолепно проявил себя на руководящей работе в исполкоме городского Совета.

В послевоенный период бурного развития нашей реактивной авиации отличным летчиком-испытателем больших машин проявил себя Владимир Васильевич Поиомаренко. Теперь он продолжает вести научную работу в исследовательском институте.

После войны Героя Советского Союза генерала Владимира Порфирьевпча Драгомирецкого в 1946 году вызвал к себе Александр Евгеньевич Голованов и сказал, что, приступив к восстановлению народного хозяйства, страна нацелилась на освоение своих природных богатств и в этой связи ему, Драгомирецкому, поручается возглавить экспедицию в северные районы.

Карта Советского Союза в кабинете Голованова занимала всю стену. Александр Евгеньевич показывал Владимиру те места, куда лежит путь экспедиции.

— Поручая вам и вашим авиаторам это исключительно важное дело, я отдаю себе отчет в том, как трудно в тяжелых природных условиях сделать все это без потерн самолетов. И все же об одном вас прошу: потерять как можно меньше людей!

Это было чуть ли не единственное напутствие Главного маршала авиации Голованова, но оно запомнилось Владимиру Порфирьевичу на всю жизнь.

И теперь, лишь недавно оставив летную работу, генерал-лейтенант Драгомирецкий с гордостью вспоминает, как тогда, вскоре после войны, авиаторы с честью выполнили это задание, сократив вдвое правительственный срок и по потеряв ни единого самолета, ни единого летчика.

В 1951 году ветеран дальней авиации Эндель Карлович Пусэп был избран заместителем Председателя Президиума Верховного Совета Эстонской ССР.

Позволю себе привести несколько строк из статьи "И чуть-чуть от себя…" Г. Яковлева, опубликованной в газете «Правда» от 14 июля 1978 года.

"…Когда Пусэпа назначили министром социального обеспечения Эстонии, он сказал сотрудникам на первом совещании: "К нам за помощью обращаются ветераны, особая категория людей. Мы обязаны делать для них все, что положено по закону… И еще чуть-чуть от себя". Может, не сразу, но все поняли: новый министр ожидает от них творческой активности, высокой гражданственности, чуткости, а не формального исполнения служебных обязанностей. Вот этой несложной вроде бы формуле "и чуть-чуть от себя" Эндель Пусэп следовал всегда сам".

Герой Советского Союза Эндель Карлович Пусэп ныне председатель республиканского Комитета защиты мира.

Генерал Виталий Александрович Гордиловский многие годы после войны оставался в строю дальней авиации, командовал дивизией. Но пришло и ему время расстаться с летной работой. И все же он не расстался с аэродромом.

Если вам предстоит прилет в Москву, а потом вы будете наблюдать, как ваш лайнер, идя на посадку в аэропорту Внуково, окунется в толщу хмурых облаков, подумайте о тех, кто руководит в этот момент самолетами, снижающимися в облаках один за другим, заходящими на посадочную полосу с интервалом в одну минуту…

До недавнего времени среди этих чутких, необыкновенно внимательных людей был и хорошо нам знакомый теперь ветеран дальней авиации Виталий Александрович Гордиловский,

Примечания

1

Самолетное переговорное устройство

2

Боевой курс

3

Контрольный пункт следования

4

Дом Красной Армии

5

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны. М., Политиздат, 1957, с. 19.

6

ДБ — дальний бомбардировщик

7

Цыкин А. Д. От «Ильи Муромца» до ракетоносца: Краткий очерк истории дальней авиации. М., Воениздат, 1975, с

8

Противокапотажные лыжи применялись тогда на некоторых самолетах, оставшихся еще со времен начала авиации, в том числе и на «Авро-504К». Лыжа крепилась к оси между колес шасси, выдвигаясь носком вперед, и должна была предохранить пропеллер при попытке самолета опрокинуться на нос.

9

Средний бомбардировщик.

10

ШАП — штурмовой авиационный полк.

11

Государственная аэрометеорологическая служба.

12

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании… с. 42.

13

См.: Голованов А. Е. Дальняя бомбардировочная… — «Октябрь», 1971, № 9.

14

Об этом рассказано в моей книге «С крыла на крыло» (М., «Молодая гвардия», 1969; 1977).

15

В испытываемой тогда системе в отличие от других систем маневрирование при подходе, осуществлении контакта и заправки «крейсера» производилось самим «танкером»; ответственность за осуществление заправки, таким образом, возлагалась на его экипаж.

16

Световая (осветительная) авиабомба.

17

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., Изд-во АПН, 1969, с. 639.

18

Цыкин Л. Д. От «Ильи Муромца» до ракетоносца…, с. 93.

Content

Шелест Игорь Иванович Крылатые люди

Игорь Шелест Крылатые люди

Предисловие

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог

Примечания