Алонсо Самора Висенте

Новеллы

Новая квартирка

Гляди, нет, ты гляди, какая чудная квартирка!.. Прелесть, и не спорь. Вот повезло нам, сколько искали, прямо отчаялись, а в конце концов... Увидишь, как хорошо здесь будет. Главное приспособить ее малость, все втиснуть — уж больно они крохотные, новые квартиры, что да, то да. Жизнь теперь такая, вот в чем дело, не думай, теперь не то что раньше, когда комнат было сколько хочешь, приволье разным родственничкам из захолустья, приедут хлопотать о местечке или на операцию аппендицита и торчат месяцами, ни гроша не платят, воображают — раз привезли курчонка-другого, с них ничего не причитается, живут себе и не чешутся, и ничем их не выкурить. Нет уж, миленький, никаких таких штучек. Дом есть дом, а не пристанище для всего рода-племени. Никаких тебе комнат для дедки с бабкой, для зятьев-сватьев и прочих. Нужно себя ограничивать, не зря же правительство призывает. А правительство сантиментов не разводит, такую тебе жизнь устраивает - налоги и налоги, даже если ты возьмешь к себе под кров все старичье, сколько есть на свете. Ты уж больно не от мира сего, в глаза бросается. Мы ссориться из-за этого не будем, но за дело нужно взяться решительно и с первого же дня. Мы должны с самого начала относиться к нашему браку со всей серьезностью, а ты как думал? Гляди, передняя до чего красивая, верно? Сюда можно будет поставить большой сундук, он принадлежал еще моим предкам. В наше время старинная мебель — это страшно престижно, знал бы ты, сколько за нее дерут на аукционах, вот уж будут завидовать наши сослуживцы, у них-то небось никаких предков нет и в помине, ничего такого, точно тебе говорю, вчера перебрались в Мадрид, убогие канцелярские крысы... Слишком велик сундук, говоришь? Ну и что? Вот увидишь, как будет современно. А на сундук поставим серебряный барельеф, подарок твоих сестер, «Тайная вечеря». Безвкусица жуткая, зато серебро высшей пробы, а нам так и так придется приглашать их на чашечку чая, самое для них милое дело... А уйдут, я сразу уберу с глаз долой. У меня есть другие картины, очень красивые, из современных, что нарисовано, не понять, мы их и выставим, когда придет твое начальство, вся эта публика делает вид, будто шибко разбирается в таких вещах, а сами ни в зуб ногой, бьюсь об заклад на что хочешь, спросят, что там нарисовано, что скажем мы, тому и поверят, не беспокойся. А в этот угол поставим этажерку с фарфоровыми статуэтками из Эль-Ретиро[1], купим как-нибудь в воскресенье на базаре Эль-Растро[2], и еще какие-нибудь, из других мест, но тоже знаменитых, а то люди скажут, наш патриотизм ограничен узкими пределами местных рамок; вот увидишь, есть бесподобные статуэтки, и не очень дорогие, ой, милый, мы еще не купили, а ты уже брюзжишь... Так мы зайдем в тупик, мы должны быть заодно во всем, в радостях и в горестях, в оформлении дома и в политике, гармоничный брак, а как же, мой сладкий... Так что насчет статуэток?.. Ну вот, правильно. Вот это мне нравится. Единодушное согласие по всем вопросам, как на заседании кортесов. Ой, чуть не забыла! Я видела во всех журналах, где печатают фотографии из домашней жизни знаменитостей, что в прихожей... Только нужно говорить — холл. Смотри, когда мои родители придут к нам ужинать, не ляпни «передняя», или «прихожая», или «вестибюль», я тут же подам на развод. Видишь, предупреждаю заранее, как говорится, кто честно предупреждает, измены не совершает. Только не «холльчик», ни в коем случае. «Холл» звучит очень загранично. Потрясающее словечко! Ты мне прямо не даешь слово сказать; так вот, я про что начала, я видела в журналах, что в холлах у знаменитостей, у той же Тейлор, у Лоллобриджиды, у них там растения и голые скульптуры, мужские и женские... Слушай, Раймундин, объясни мне, лапушка, по какому принципу они выбирают, какую статую поставить — по дням недели, или в зависимости от того, кто приглашен, или еще от чего-то? Сам понимаешь, если к нам пожалует мой братец, тот, который служит приходским священником в Пиринео-де-Уэска, нам придется держать ухо востро. И говорю тебе сразу, он к нам так и рвется, прямо ужас. А у него нет светских костюмов. Придется дать ему поносить твой какой-нибудь, сам понимаешь, миленький, не покупать же ему на свои кровные ради какой-то недели, от силы двух! Может, ему подошел бы какой-то из тех костюмов, что ты себе недавно сшил, можно было бы дать ему, вдруг понадобится для визита к епископу, не являться же ему туда в чем попало, мы такого допустить не можем. Ладно, ладно, не накаляйся, что-нибудь придумаем. Экономия, экономия, у тебя это прямо пунктик. Тебе бы экономистом быть, они всегда возятся с цифрами, у которых целый хвост нулей. Ладно, замолчи, лучше скажи — тебе бы только перечить мне, — ты за статуи или против? Учти, их ставят голышом, так оно практичнее. Никаких вешалок, как во всех этих жутких квартирах, хоть, к примеру, в квартире твоих стариков, у них вешалка — страх божий, да еще взяли поставили здоровенный талаверский[3] кувшин и суют туда зонтики, до того старомодно, ужас, от меня такого не требуй, я женщина с передовыми взглядами, и вкус у меня безупречный, а ты как думал. Значит, статуи. Представляешь: приходит гость и вешает пальто на статую, и нам незачем тратиться на вешалку или принимать у гостей верхнее и складывать на кровати, поди знай, где эти вещи побывали и какая гадость к ним прилипла. Ладно, дело решенное, ставим статуи. А растения — там видно будет, посмотрим, какие подойдут по оттенку к портьерам. Чувствуешь, сколько сложностей, тебе ведь самому шторы не выбрать, верно? Какого цвета, однотонные или с рисунком, чувствуешь, как трудно? Раз сам ничего не смыслишь, предоставь это дело мне. Уж я тебе такую квартирку организую... Я прямо сама не своя, столько планов, мне даже не выразить. Ты только представь себе: тяжеленные шторы, бахрома длинная, золотая... Такие традиционные-традиционные. Или, лучше сказать, в стиле «ретро», я правильно выразилась? В общем, лапуля, я вижу, до тебя дошло. А растения... Ты разбираешься в растениях, солнышко? Он опять за свое. Знаешь, миленький, если бы я за тебя не думала... Ну ясно, гвоздики, азалии, герань... А больше тебе ничего не приходит в голову? Здесь надо поставить тропические растения, миленький, оранжерейные растения, вот такой высоты, в этом углу мы пробьем дырочку, пускай, когда разрастутся, вылезут наружу, во двор, и еще одну дырочку вон там, пускай вылезут на лестницу, чтобы соседи знали, какой у нас современный вкус, любовь к растениям — это так современно. Прямо вижу, как они вьются по перилам до квартиры, что под нами. Лапонька, ты ведь будешь поливать их по субботам, когда останешься дома в роли мужа-сторожа? Потому что я хочу, чтобы на время моего отпуска ты остался дома в роли мужа-сторожа, ладно? Я уже договорилась с Лауритой и с Кети, с девочками из архива, мы вместе махнем на побережье, проведем там месячишко. Нам с тобой вдвоем выбраться — денег не хватит, ты на рождество съездишь на несколько дней в горы, по крайней мере, перезимуешь без бронхита, заодно сэкономим, ехать к морю вдвоем слишком накладно, уж в чем я уверена, в том уверена. Господи, чуть не забыла, надо бы чем-то прикрыть радиатор. Чем-то декоративным. Загляни-ка в календарик, лапушка, проверь, свободен ли ты в среду вечером, сходим на какой-нибудь аукцион, может, что-то подвернется, чтобы прикрыть эту жуткую штуковину. В таком виде она неудобоварима. Ну да, конечно, уж ты скажешь, радиатор как радиатор, все-таки до чего ты не оригинальный и не тонкий... Вот в квартире у моей двоюродной сестры, Фатимы, радиаторы поставили совсем не такие, вроде как бы аллегорические, каждая деталь изображает сцену из отечественной истории. Вот радиаторы так радиаторы. Сменим эти, darling? Ой, до чего же ты некоммуникабельный! Ну, не сейчас — так позже сменим. А зато здесь в центре поставим малюсенький столичек и кресло — для гостей, пускай сидят и ждут — не впускать же сразу, а вдруг застукают нас в расхристанном виде, сам понимаешь, бывает, ходишь расхристанная, ну и... А чтоб не скучали, пока ждут, само собой, не примем же мы их в ту же минуту, если вы заставляете гостей ждать, это повышает вашу... ну это самое... престижность, вашу, так сказать, светскость, надо, чтобы нас ценили... Ну вот, у тебя уже испортилось настроение, господи, до чего невыдержанный. Ты слушай: вот сюда, на эту часть стены возле окна, понавешаем разного, пускай гости пялятся. Как — что именно? Засушенные цветы под стеклом, они такие романтичные и ко всему подходят, и гравюры с изображениями рыб, они такие веселенькие, и репродукцию «Герники», знаешь, сейчас она висит в домах у всех почти политических деятелей — кто бы мог подумать? — и барометр, и стеклянный ящик с коллекцией бабочек, и план Барселоны, и нашу свадебную фотографию, и факсимиле странички из старинной книги с готическими буквами, и... Пистолет? Ну, ты скажешь, чего ради нам вешать сюда пистолет? Что тебе только приходит в голову, миленький, убиться прямо, пистолет, придет же в голову... Гляди, гляди, молчи давай, гляди, здесь внизу наставим корзинок, в народном испанском стиле, дроковых, как же они называются, такое простонародное слово... агуадеры[4], они страшно красивые и жутко модные, я видела такие в лавочке корейских народных промыслов, мы будем держать в них тапочки, а на рождество положим рождественские пакетики. Вот так. Твои — тут, мои — там. Твоя агуадера будет стоять под окном, а то ты по своей близорукости вечно спотыкаешься. На столичек положим разные журналы, пускай гости знают, какой у нас образ мыслей. Знаешь, я даже не возражаю против тех, где девочки. Они жутко занятные, а теперь есть и такие, где мальчики, а ты что думал — мы, женщины, не умеем за себя постоять? А твоим друзьям-приятелям сюда путь заказан, уж я об этом позабочусь, зря воображают, что могут опивать меня и объедать. Эти времена прошли. Слушай, как ты думаешь, если сюда поставить старинный кувшин и статуэтку из тех, что сейчас продаются в церквах, жутко дорогие, зато ко всему подходят! А потом переставим в другое место, в общем, решено — ищем такую статуэтку. Если ее можно переставлять с места на место, стало быть, выходит экономия, не нужно покупать отдельно статуэтки для каждого места. Ой, какая мне потрясающая пришла в голову идея. У нас будет не холл, а игрушечка, как говорится, если мы сюда повесим большую люстру из квартиры твоих стариков. Мы-то сами привыкнем ее обходить, а что она будет висеть так низко, даже лучше, будет бросаться в глаза, все придут в восторг, ты как считаешь? Ну вот... Что значит — родители будут против? Ну, голубчик, это уж твое дело, сам думай, как уломать, но ты только представь себе, эта люстра здесь, у тебя в квартире... Да если ты ее сюда не притащишь, бог тебе никогда не простит, еще чего не хватало. Ух, гляди, гляди, как я раньше не додумалась, сюда мы поставим... Ой, куда ты так быстро, ты же свалишься с лестницы! Ты что, это же неприлично, мчишься сломя голову да еще свистишь, ужас... Да-да, смейся, вот увидишь, когда вырастет лиана, которую я посажу... Как ты сказал — ни за что не сунешь голову в петлю? Идиотина, неблагодарный, погоди, погоди, нам же нужно еще посмотреть, как мы оформим спальню. Этого я тебе не прощу. Сказать мне такое: а где я отведу местечко для мужа? — жутко безвкусные у тебя шутки, лапушка, я же сказала, нам надо обсудить, как мы оформим спальню и как мы...

Умереть по бедности

Господи боже мой, господи боже мой, совсем другая выпала бы нам жизнь, не родись я у нас в селе. У нас в селе, знаете ли, рождественскую ночь празднуют вовсю, иначе не могут, пляшут, хохочут, поют, пьют, обжираются, а бывает, и концы отдают. Уж такие мы люди. Очень даже хорошие, в полночь — на мессу, потом собираемся всем семейством, вильянсико[5] проорем — для виду, чтобы по соседству разговоров не было, а там — гуляй, душа, жизнь коротка! Но при всем том, сеньор, наше село не только гулянками славится: были у нас и святые, и мученики, и святош невпроворот, а в последние годы и черный рынок появился, и деляг хватает. Так-то вот; ежели угодно вам, все как везде, только малость получше, — верно? — получше, потому что наше село... Старокастильское оно, этим все сказано.

Ну так вот, в нашем селе у всех в крови, само собой, страсть к приключениям, все мы — завоеватели Америки. О чем и хочу рассказать вам нынче вечером, вы ведь, сдается мне, не больно разбираетесь в таких вещах, понятное дело, вы, люди ученые, не знаете, что с чем едят. Я говорю «не знаете, что с чем едят», чтобы вы сразу поняли: перед вами человек бывалый, тертый, поездил, свет повидал; а просиди я всю жизнь у нас в деревне, сказал бы, по старинке, что не знаете вы даже, как обедня поется, и это, согласитесь, звучит очень уж по-церковному, никак не вяжется с моими прогрессивными взглядами. Так-то вот. Ну, стало быть, Колас, двоюродный мой, уже женатик, и ваш покорный слуга... Само собой, с нами и жена Коласа, супружница его, Бласа Наррос, из такой она семейки — скупердяи, грубияны из грубиянов — так вот, мы все втроем подались в Нью-Йорк, — ничего себе размах, верно? — в страну толстосумов попытать счастья. Местечко мы нашли у нашего посла, состояли при нем, при послице и послятах, компания чуток тошнотворная, и мнили о себе много, но добрые христиане, а главное, платили нам потрясно. Бласа занималась сладкими блюдами и постелями, да еще ходила в drug-store, это у них лавки такие, вроде той, что у нас в селе, торгуют всякой всячиной, только там они куда больше, с грузоподъемниками, и с кино внепрерывку, и с закусочной, и с курительной, где треплются про политику и про кошмарные зарубежные проблемы. Колас, тот мыл машины, и чистил обувку, и выгуливал собак в Сентрал-парке, там они облегчались, а перед случкой он расчесывал их, так что любо-дорого, и вешал бубенцы на ошейники, потому что там это дело делается по-серьезному, с документами и в большом порядке, не то что у нас, мы же просто дикари, послушайте. Ну а я-то... По моей части были дела особой важности, так сказать, деликатные, знаете ли. Не буду хвастать, но я-то человек не без образования, у нас в селе мог за себя постоять, не думайте. Ну и в Америке в этой я ходил на почту, наводил лоск на позолоченные дверные ручки, чего-чего, а этого добра хватало, и следил, чтобы детки не спалили дом, когда родители уходили. Случалось, и оплеухи им отвешивал, полновесные, от всей души, это же была шайка богатеньких подонков, воспитаны хуже некуда, ломаный зонтик и тот воспитанней, так их папеньку, а уж спеси... Еще ходил платить по счетам сеньоры, и поливал ее цветочки в горшочках, и следил, чтобы у нее в аптечке было все что надо, тут тебе пилюли и от головокружения, и от мигрени, и для аппетита, и для кислотности, и снотворные... И ходил в лавку, где торгуют дарами моря, в те дни, когда хозяевам хотелось вкусненького, чуть не каждый божий день, бедняжечки, жрали без передыху, себя не жалели, а зачем ходил — проследить, чтобы прислали все свеженькое, а не размороженное, а когда хозяева устраивали у себя вечеринки с танцами и спиртным, я обслуживал гостей, чтобы не надели чужое пальто либо шарф. Словом, образцовая жизнь. Не без тягот, но очень культурная, очень господская, и уж такая благовоспитанность, можете мне поверить, уж такая благовоспитанность...

Тут-то и наступило то самое рождество. Всю вторую половину дня хозяева елозили вверх-вниз по елке, ни дать ни взять мартышки, изукрасили ее всякими бомбошками, бантиками, блестками, игрушками, гирляндами, пакетиками всех размеров, искусственным снегом... Доставили елку прямо из лесу, очень знаменитого — в этом лесу, судя по всему, растут елки исключительно из пластиков, сразу видно, очень передовая страна. Хозяин вырядился санта-клаусом — дешевенькая одежка, недостойна человека его ранга, он ведь мало того, что родом был не откуда-нибудь — из Асукеки, это в Гвадалахарской провинции, налево пойдешь, так найдешь, — он к тому же по-английски шпарил. Недостойно вырядился, скажу я вам. А уж какую чепуху городил в этом наряде... Как только государство может платить жалованье таким несерьезным типам, прямо не верится, клянусь вам. К девяти вечера вся семейка смылась в неизвестном направлении, не то к дружкам-приятелям, не то спать, не то на побережье, мне-то что. Мы все были очень расстроены, рождество как-никак, вот и вспомнилось нам сельцо наше, когда в каждом доме ставили «насимьенто[6]» и ели треску с чесноком и взбитыми белками[7], и вспомнились нам разные разности, как пели у нас «Подошли мы к этой двери» и «Вон идет старушка, нам несет подарки, поубавила чуток, видно, стало жалко», и разобрала нас тоска по родине, ясное дело, тянет человека на родину, так тянет, что только держись, другой такой нету, как будешь справлять рождество вдали от родины, ни тебе доброго миндального марципана, ни тебе доброго марципана из Сонсеки, и не калятся в очаге каштаны, ох и треску от них, прямо канонада... «Листья виноградные, веер мой зеленый...» У Бласы слезищи из глаз — каждая с земной шар, мы с Коласом как увидели эти слезы, как увидели, до чего она разрюмилась, прямо тебе кающаяся Магдалина, ну куда денешься, слушайте, мерехлюндия, она прилипчивей оспы. Ох, кофе с ромом, его у нас «вырвиглаз» зовут, и сдобные булочки, и хворост, и засахаренный миндаль, и андалусские пышки, и медовые коврижки с орехами, и... и... и... И барабан самбомба, и большой бубен, и малые бубенчики, и «Дева Мария, Матерь Господня»... А как соскучились мы по винцу, по ликерчику «мистела», по анисовке, у нас не было под рукой даже красной кислятины, что прямо в голову шибает, как ее там раздобудешь. Но Бласа, женщина очень даже хозяйственная, прикопила бланки рецептиков за подписью послицына мозольного оператора, мулат он был, помесь итальянца с негритянкой, педик из педиков, а уж характерец... Заполнили мы эти рецептики и раздобыли несколько бутылок рома и вина французского. Сухой закон был, слыхали небось. Вы-то в этом что-нибудь смыслите? Я, по правде сказать, не шибко, но, видно, серьезное было дело, заковыристое... Словом, страху было много, может, это у них с тех времен осталось, когда они индейцами были, но только они, когда выговаривали эти слова, глаза закатывали, нос морщили, словно тужась при запоре, и ладонями перед лицом трясли, словно от невидимой опасности отмахивались: «Сухой закон!» Звучало так, словно они букой мальцов пугают. А вообще-то они по большей части все долговязые и обожают платить налоги, так что не разобраться толком. Ладно, были, значит, у нас эти бутылки да виски нашего патрона, он их, видать, где-то за границей раздобыл, мы и решили прибрать эти самые височки-висюлечки к рукам, чтобы у него неприятностей не вышло... Так что святую ночь справили как добрые христиане. По-турецки, одно слово!.. Колас сразу накачался и расхныкался, а Бласа, та подоткнула юбки и разорила всю елку, во славу Агустины Арагонской[8], а потом давай пинать ногой подарочки, перевязанные шелковыми ленточками... И началось!.. Как веселились мы, как орали, «Марсиал, ты среди тореро первый», «За тебя, Испания, страна очарования, будь оно неладно», «Нет на земле другой такой». «Слава Христу из Лимпьясской[9] церкви», «Слава Пречистой из Ковадонги[10]», «Виват, святой покровитель гарпунщиков галисийских», «Янки, вон из нашей страны», «Слава Испании», «Оле, оле, многие лета мамаше моей»... Ну, спели, ясное дело, как у нас в селе, «Послушайте, сеньор Хосе, ее вы в щечку не целуйте», а Бласа, та до того серьезная сделалась, давай наставлять нас и поучать, с божьей помощью и под парами, мол, никому из этих мерикашек и дела нет до ляжечек Тарары[11], тут все сплошь чурбаны неотесанные, слыхом не слыхивали, для чего нужны косы причетницы и сорочка Лолы, одни невежды вокруг, ни об чем никакого понятия, балаболы, дотошные и веснушчатые, причем рыжие, как Иуда, а то вообще негры. Так и шла ночь; и голосили мы песни, и орали, и слезы лили — от тоски по родине, ностальгия, а то как же, приятных-то воспоминаний у нас хоть отбавляй: и как в очередях стояли в голодные годы, и как справки о благонадежности добывали во время последних репрессий, и как хлыстами сами себя стегали, когда на Страстную участвовали в крестном ходе, и как севильские молодчики резвились с ножиками, и какой грипп был в девятнадцатом году, а потом эпидемия тифа, его вши разносили... И решили мы выйти на улицу, чуток проветрить голову и восстановить душевное равновесие. Такая уж это штука — жизнь вдали от родины, понимаете ли, человек приходит в волнение от чего угодно, тем более если он родом из нашей деревни, тут такое дело, будь оно неладно, в глотке у тебя ком застревает, твердый такой, ни сглотнуть, ни выплюнуть, стал и стоит, чертовня... Выбрались мы, значит, на улицу, снег идет, мы давай снова орать «Испанский солдатик», ну и пошло: ты чего, я ничего, да ты не больно того, урод несчастный, а ты заткнись, вахлак, вон как нализался... Короче сказать, во время такой перепалки Колас свалился ничком на асфальт, у самого поребрика, и не встает, словно шибануло его чем, сразу окоченел весь, заледенели и слезы на глазах, и бранные словечки на губах, это же бесчестье прямо, стыд и срам, отдать концы посереди какой-то треклятой улицы, а там все спать ложатся в такую рань, уж поверьте, в восемь вечера всякая птаха — к себе в гнездо... У нас-то в селе все бы обошлось: уж не будем говорить, что пили бы мы что-нибудь не такое смертоубийственное, но, главное дело, мы бы живехонько втащили его в первый же дом, какой оказался бы поблизости, устроили бы в самом теплом углу, поближе к жаровне, ступни снегом бы растерли, белешеньким, чистейшим, влили бы ему в глотку хорошую порцию «вырвиглаза», от этого мертвый воскреснет, но в тех краях, правильно Бласа говорила, живут сплошь чурбаны неотесанные, эдакие простые души, одна-единственная думушка — как бы выплатить все налоги тютелька в тютельку, что да, то да... Короче, так и остался там Колас, на углу Седьмой улицы и Сорок третьей авеню, в виде каменной статуи, в двух шагах от собора. Место что надо, самый центр города. Наутро к нему прицепили плакатик, очень симпатичный, с надписью большими буквами: «Хранить в испанском вине». Успех был неописуемый — отменили этот сволочной сухой закон, который столько страху нагнал на мерикашек, и теперь имеются у нас суда, сауны, парикмахерские, парфюмерия, компьютеры, похоронные бюро, которые так и называются «Коласпейн[12]». Даже домашние туфли выпускаются под этой маркой и задвижки с секретом. И на всех этих изделиях обязательно рисуночек есть или переводная картинка: стоит наш Колас на перекрестке и улыбается, он знаменитее, чем Попи или Супермен. Бласа вернулась к нам в село и живет себе состоятельной вдовой, выстроила шале в местном стиле, понавешала по всему дому фотографии Коласа и рекламные плакаты, а в саду у нее красуется копия покойника в натуральную величину. Каждое рождество сельские власти устраивают торжества в честь Коласа, с музыкой и танцами на площади и с внеочередным розыгрышем епархиальной лотереи; случается, наезжают и заправилы из правительства, приносят соболезнования Бласе Наррос, она изрядно состарилась, над губой волоски торчат и на подбородке. В этот день Бласа, сами понимаете, на угощенье не скупится, а уж наряжается — это надо видеть: аж туфли надевает на высоких каблуках и ожерелья... Живется ей прямо замечательно, можете мне поверить, я за нее радуюсь, проценты ей отовсюду так и капают, потому как мериканцы, какие там они ни есть, а честности у них не отнимешь, и они посылают, что ей причитается, со всей точностью, а она знай себе молится, а как же, за Коласа, тяжелое, надо думать у него похмелье, может, потому и не пришлось больше ему пить в рождественскую ночь...

Прощание

— Да, дружище, да. Решено — подзаправимся. Горе — не беда, коли есть еда. Правильно говорится, и точка. Пора отпусков на носу, надо нам отметить это дело и то, что мы расстаемся... скажем, на некоторое время.

— Я покачу на море, вот так. А ты?

— Нет, я останусь дома, оно и не так накладно и спокойнее. После сегодняшнего надо вести себя осмотрительно. Компенсации надолго не хватит, а что потом... Ладно, неохота и думать.

— Ой, лапонька, ну что ты, какое может быть сравнение, я поеду на побережье, есть такое село, Гандия называется, мне сказали, там потрясающе, южнее устья Эбро, ну, ты представляешь себе, в районе Кастельона.

— Ты имеешь в виду Кастельон-де-ла-Плана?

— Не задавай глупых вопросов, другого нет.

— А, ну правильно, видели мы его на карте.

— Одно плохо, теперь мне что-то страшновато туда ехать, утром на работе мне рассказывали, ездил туда родственник сестры одного приятеля Фернандито, того, который из бухгалтерии, и этот самый родственник, судя по всему, разбирается в жизни и особенно в политике, так вот, Фернандито рассказывал с его слов, что в тех местах уже не говорят по-испански.

— Господи, тебе же голову морочат. Тоже мне приверженец централизации. Слушай, Кончи, ты погляди на этого пустомелю, что только плетет...

— Этот-то? Чепуху, уж мне ли не знать?..

— Если бы мы его не раскусили...

— Нет, правда, нет, мне рассказывали на полном серьезе; хотя, конечно, под секретом.

— Да ладно тебе, парень, ладно тебе...

— Нечто похожее действительно имеет место, но только севернее, там обосновались шведы, живут колониями, я-то в курсе, но они учат язык, посещают вечерние занятия, и тут на днях передавали по телику, что учатся они замечательно и все мгновенно усваивают. Их заодно приобщают ко всем нашим национальным культурным ценностям: учат стряпать чурро[13], пить из бурдюка, проглатывать залпом стопку чинчона[14] и, кажется, но тут могу соврать, плясать сардану[15] по-каталонски...

— Да хватит, что ты заладил, должны же быть у плебса какие-то свои ценности, я так считаю, а ты что, против?

— А я что, я ничего...

— Ну так вот...

— И вообще, почем знать, если мы махнем туда, может, приживемся за милую душу, на службу так и так возвращаться не надо.

— Ох, не напоминай!

— Слушай, Хуансито, уроженец Куэнки, не наводи нас на грустные мысли, давайте-ка закажем чего-нибудь пожевать, а то в этом заведении все трещат почем зря и мельтешат разные физиономии, а официант — или кто он, бармен? — стоит себе ждет, гляди, ишь, пасть разинул, чтоб тебе...

— Ладно, ладно, принесите нам винца поприличнее, красного, само собой...

— Риоху 1946 года желаете?

— Дружище, в прошлый раз мы пили вальдепеньяс, такая была кислятина...

— Ясно, все, что из Вальдепеньяса, — дрянь.

— Потише, потише, думайте, что говорите, вот эта моя приятельница Лоли — родом из Вальдепеньяса, и она из семьи виноделов, и очень почтенной, так что... Полегче на поворотах...

— Простите, сеньор, я только повторил то, что слышал от шефа, обычное дело, когда шеф говорит...

— Ваш шеф — невежда, неуч и чурбан и в винах совершенно не разбирается, понятно?

— Конечно, конечно, а скажите, что возьмете на закуску?

— Вот это уже деловой разговор. Но прежде всего с полной откровенностью провозгласим на весь мир, что необходимо уничтожить шефов как класс.

— Все мы за!

— Слушайте, все вы, холера, знай себе треплетесь, а надо обратиться, точнее, воззвать к состоятельному предпринимателю...

— Вернее, нужно оказать содействие мелкому предприятию...

— Вот именно.

— Начнем с холодных закусок. Я предложил бы, если сеньоры не возражают, ассорти: ветчину, соленый миндаль, салат из осьминогов, креветки с красным перцем, салатик по-брежневски и чуток карбоната.

— Слушайте, не зарывайтесь, карбонат не по карману малоимущим, сбавьте скорость.

— Тогда маслины…

— Севильские.

— Сорт «лакомка». Они самые крупные.

— Ничего себе, что вы нам предлагаете: их же накачивают с помощью шприца, пока не станут величиною с яйцо жаворонка. Я сам читал в журнале «Для тех, кого потребляют», в октябрьском номере, он только что вышел.

— Ты, обормот, надо говорить «Для тех, кто потребляет», вечно вгоняешь нас в краску.

— Регулярно выходит журнальчик, глядишь, ноябрьский номер купишь после нового года.

— Вижу, парень, ты в курсе дела.

— Вечно ты ко всему придираешься, такое впечатление, что состоишь в оппозиции.

— Сейчас это в моде, а как же, человек передовых убеждений, как положено.

— Это ты-то человек передовых убеждений? Не смеши.

— Вот когда я сидел в тюрьме...

— Ага, не упустил случая, опять эта пресловутая тюрьма. Слушай, приятель, хватит действовать нам на нервы, ты злоупотребляешь темой! Мы, видно, так и будем до скончания века воздавать должное тем, кого преследовали, тоже мне сливки общества. Поменьше трепа; а если смелый, берись за дело.

— Слушай-ка, ты, надо мной не потешаться, понятно?

— Я потешаюсь не над тобой, а над твоими мытарствами и реагирую так всегда и со всяким, кто сует мне свои мытарства под нос. Мытарства, и преследования, и подполье — я через это прошел, парень, заруби себе на носу, но не треплюсь направо и налево — ясно? — потому что нет никакого смысла ворошить все это.

— У нас кому раздолье — прохиндеям, а все прочие — терпи и помалкивай...

— Подумать только, мы же пришли сюда, чтобы легче было перенести то, что случилось, а вы сцепились...

— Потише, ты, потише... «Прохиндей» — это словечко, насколько я понимаю, значит «жулик», думаю, ты не решишься назвать жуликом Мигельчо, он упустит и то, что само плывет в руки, типичный разиня...

— Кто спорит, простая душа...

— Ладно, мир-дружба, может, перекусим все-таки? Слушайте, официант, что еще вы можете нам предложить?

— Чувствует мое сердце, что вам в самый раз подойдет что-нибудь горяченькое. Шеф-повар уже на месте, а руки у него, я вам скажу, не ради рекламы нашего заведения, но руки у него... Обалдеть, что за руки!

— Золотые, что ли, или хватка железная?

— Скорей всего, шеф как шеф, трепло, у которого все подгорает.

— Я вам такие фрикадельки принесу, пальчики оближете.

— Стоп, приятель, стоп, еще чего — фрикадельки. А что за фарш, может, тот, что рекламируют по телику, то ли собачина, то ли кошатина, поди знай, какую тварь пустили под нож, сухопутную, либо водоплавающую, либо...

— Могу предложить почки с грибами, бараньи отбивные, креветки, у нас они двух сортов.

— Ша, ша, не увлекайтесь, нам за глаза хватит и салатика, стоит нетронутый, обидно будет, если, пока мы с ним покончим, остынет то, над чем старается его высокопреосвященство шеф-повар...

— А откуда шеф-повар родом?

— Он-то? Из Логроньо... По-честному, в тех краях люди ничего себе.

— Да уж, есть края, где люди пострашнее, об этом и малые дети знают.

— Послушайте, куманек, я нюхом чую, ваша компания хочет подмочить репутацию и доброе имя нашего заведения. А у нас марка — три вилки[16], мы пользуемся известностью и доброй славой еще с довоенного времени.

— Слышите, ты, парень, ты, Мари Хосе, он говорит — «с довоенного времени». Ты бывала здесь до войны?

— Миленький, мне всего-то двадцать годков, недавно сравнялось, твои воинские охи-ахи устарели на полвека, усвой себе раз и навсегда, моя рыбка.

— Ладно, несу я вам горячее или нет?

— Понимаете, в чем дело, мы все тут хотим отметить прощание, рождество ведь на носу, вам известно? Нынче празднуем сочельник, завтра будет рождество... Как бы не так! Тут такое дело... Вам непонятно? Обстоятельства у нас необстоятельные...

— Ну, тогда омлетик с ветчиной и бобами либо голубцы со шпиком... И пирожки с сыром под мансанилью либо же херес, есть у нас очень хороший...

— Оле, оле и еще раз оле — в честь всего, что вы нам предлагаете. Вы, как видно, человек с понятием. Вы, дело ясное, человек с огоньком, как оно мужчине и положено. Хотя сейчас не говорится — «как мужчине и положено», верно? Надо думать, из-за демонстраций феминисток.

— Демонстрация знаете, где состоится — здесь, если ваша милость, дон официант, не... Откуда вы родом? Ах, вы тоже из Куэнки, из тех краев, где сплошь пустоши и неудоби. Встряхнитесь, приятель, встряхнитесь. Уроженцы Куэнки — все люди добрые, очень понятливые, очень самые-самые. И нужно оправдывать репутацию, а то как же. И вы репутацию оправдываете, само собой. Видите ли, дело в том, что мы прощаемся не перед рождественским отпуском, а потому что нас уволили с работы, по сокращению штатов, в целях экономии средств, а как же, все — в целях экономии средств, святое дело, — экономия средств, о ней кричат на всех углах, а у всех у нас ни медяка в кармане, ни одного распроклятого медяка... Так что остается вам разве что отправить нас в кухню, чтоб мы подсобляли вашему искуснику из Логроньо! Вот наша Пакита, из отдела страхования, тоже мастерица делать фрикадельки... Она родом из Уэски, это неподалеку от Логроньо, так что под пару вашему повару!.. А вошли мы сюда, потому что наша Лолина раскапризничалась, она у нас большая упрямица, и нам не хотелось, чтобы она лила слезки. А то весь грим у нее размазался. Да, невозможно стало с женщинами, уж поверьте, до того это несносный народ, а все же такие они душевные, такие... И вечно у них всякие идеи... Послезавтра розыгрыш лотереи, и то слава богу...

Семейная жизнь

Снимается (или покупается, одному богу известно, ценою каких мук) квартира в новом доме, среди зеленых насаждений — крохотных садиков, сложенных из кусочков, словно в детской головоломке; в таких садиках неизбежно чахнут несколько экзотических растений, привыкших к совсем другим климатам и требующих множества забот. Специалисты по рекламе из строительной фирмы не пожалели сил, чтобы заполнить брошюрки-проспекты болтовней насчет араукарий, пальм всевозможных размеров и разновидностей, бугенвиллий, азалий, колумбийских декоративных лиан... Сказочная флора, придающая престижность и сусальный блеск квартирке с хилыми стенами, астматическим отоплением и с лифтом, который страдает ревматизмом всех суставов. Вот мы и въехали. Городской грохот сюда не долетает, семейная жизнь потечет здесь наиприятнейшим образом, можно не сомневаться, вот разве что тянет дымом, но здесь он в малых дозах, примешивается к туману рано утром, когда люди, полусонные, спешат по своим делам. И когда возвращаешься, тоже чувствуется запашок, но разве сравнишь с ароматами в центре города... Люди идут домой, измочаленные работой: кто калькулировал, кто стоял у такого-то и такого-то станка, кто, не исключено, ставил подпись под фантастическими суммами, ему не принадлежащими; еле дыша, добираются до патриархального чуда, до уютного семейного очага... Домой! Кто-то, возможно, работает в крупнейшем бюро путешествий и мечтает выбраться хоть ненадолго на один из знаменитых пляжей, изображенных на плакатах, или, наоборот, забраться в глубь страны, осматривать соборы, топать по музеям, лишь бы забыть на время про эти каждодневные десять — двенадцать километров, всегда одни и те же; да, вот так — недолгая и недорогая поездка, и никаких беспокойств, квартирка обеспечит по возвращении добрый прием. Все эти люди возвращаются домой под вечер, им уже неохота читать, болтать с ребятней, сражаться в шахматы с дедом, выжившим из ума. Нет, нет, только не это. Швыряют пальто на первый попавшийся стул, торопливо разуваются и спешат в гостиную, к телику. Даже не здороваются — чего ради? Те, кто уже сидит, не вздрогнут, не оглянутся, чтоб узнать, кто пришел с работы, со службы, — сидят как привинченные, боятся пропустить эпизод, сам виноват, что опоздал... Звук пропал, изображение размылось: сколько накопилось разных мелких проблем, тут и счета за стиральную машину, и за машину для мытья посуды, и за автомашину, и за телевизор, и за приобретенный в рассрочку клочок земли в тайном, скрытом от всех раю, и нужно заполнить бланки подоходного налога, налога на автомашину, заполнить квитанции, чтобы внести плату за школьное обучение детей, и написать очередное прошение о предоставлении участка для семейного склепа на кладбище, которое не находилось бы где-то у черта на куличках, прошение, которое останется без ответа, как и предыдущие, и написать прошение о денежном вспомоществовании в связи с тем-то и с тем-то, а всемогущий телик никогда не разъяснит, как все это заполнять, вот было бы облегчение... Словом, отдыха не получается, поднимается крик: «В этом доме все приходится делать мне одному!» Члены семьи внезапно чувствуют себя никчемными и виноватыми, и, чтобы отделаться от этого ощущения, все живым духом мчатся к телику, отталкивая друг друга. Никто не знает, что сегодня покажут, никто и знать не хочет, не все ли равно. Что покажут, то покажут. Мелкие уступки, ленивая перебранка: одни — за спортивную передачу, другие — за телефильм. Девочки обожают все про природу, но, может, по другому каналу идет передача с чемпионата по дзюдо, по фехтованию, по тяжелой атлетике, и, стало быть, придется пожертвовать всей флорой и фауной. Накрывают на стол, не отрываясь от телевизора. Никто не обращает внимания на остальных, все ушли в себя, все не здесь. Даже женщины, расставляя тарелки и раскладывая приборы, путаются, потому что не сводят глаз с экрана, откуда бесконечные рекламные кадры осыпают всех живых тварей счастьем по бросовым ценам. И едят, не отрываясь от телевизора. «Сегодняшний фильм лучше, чем «Ангелы Чарли», — и никто ни слова в ответ. «До чего скучная программа, сплошное занудство». И никто не откликается. «Может, выключим ненадолго, у меня голова разболелась, на службе тяжелый был день». Никаких реакций. Приходится терпеть телевидение. Мать между двумя походами в кухню набирается смелости: «Надо бы повести малышку к врачу... Плоховато слышит... И глазки слезятся, ужас...» В ответ, не оборачиваясь, не сводя глаз с ящика (передают советы по домашнему лечению): «Ну так отведи сама, не отвлекай меня всякой чепухой». И перебраниваются, не сводя глаз с экрана. Международный Год ребенка, Звездный День, что там еще... Мать хнычет, заявляет, что никто с ней не считается, а сама не спускает глаз с отважной и неунывающей красотки в полицейской форме, красотка мчится на мотороллере по проспектам и площадям, по горам и долам, кажется, миновала какой-то вулкан, ей грозит опасность, как предупредить, вот-вот наедет грузовик... «Ой, ой, разобьется же... Вот молодец, вывернулась», — и, вдохновившись, может быть, этой женской победой, жена отвечает мужу без должного почтения — ну вот еще, вечно ей приходится водить детей по врачам, можно подумать, она мать-одиночка. «Ох, если б я прислушивалась к тому, что мне говорила мама, она как в воду глядела, господи боже мой!» А старшие, не сводя глаз с экрана, договариваются в воскресенье съездить в горы и — дошлые ребятки, фатер сейчас не сечет — вытягивают у родителя обещание субсидировать поездку: ох, как все дорожает, придется, видно, взять ссуду... А мелюзга скулит, не хочет в постельку, очень нужно, еще чего, и отец выходит из себя, и дед брюзжит, и все не сводят глаз с экрана, одна только передышка — объявления, сплошные чудеса, духи, меха, изысканные сигары, роскошное оборудование для ванной, автомашины-вездеходы, стереоэлектрофоны, серии книг — про войну, про ботанику, про любовь, вставные челюсти просто загляденье, и элегантные наряды, и приглашения на зимние курорты и в круизы по всем морям и океанам... Сдавленно звучит национальный гимн, наступило время навести некоторый порядок... Так ничего сверхординарного и не обещано в связи с походом в горы, так и не обеспокоились, не нужно ли все-таки показать младшенькую доктору, да ладно, обойдется; и все, расставшись с миром иллюзий, протирают глаза, встают, смотрят друг на друга, наконец-то узнавая, выныривают из глубин прошлого, из путешествия в бездну неведомого мира, дальнего и непохожего на этот, и мебель снова обретает обычные оттенки, и снова видно, как облупилась штукатурка на стенах, и питье для дедушки совсем остыло, липовый чай или настой лаванды, чтобы лучше спалось, а младшенькая посапывает на диване, измяла вязанную крючком диванную накидку — предмет особых попечений мамочки: о господи, в этом доме сколько ни стирай, никакого толку, просто горе... И ничего уже не исправишь, нужно поскорей лечь спать, завтра рано вставать, и нужно будет как следует подготовить машину к обычному пробегу, проверить, а вдруг стекла замерзли, несмотря на антифриз, вдруг сняли дворники, колеса, нужно спать, смотреть сны, а сны — все та же явь, и сниться будут все те же повороты, где, того и гляди, угодит под колесо какой-нибудь зевака, и утром надо выехать раньше соседа, тот каждый день вылетает как шальной, бибикая на полную катушку и не разбирая, куда едет, вот разобьется в лепешку, тогда будет знать, и нужно помнить про тот участочек, про склон, где всегда гололед, надо вести очень осторожно, мало ли... И только теперь, перекрикиваясь в коридорах перед тем, как разойтись по комнатам, члены семьи вспоминают, какое сегодня число, на отрывном календаре становится листком меньше, еще несколько деньков — и придется ехать автобусом, сущая пытка, но цены на бензин растут и растут, куда денешься... И так проходит день за днем, и никто ни с кем не поговорит толком, никто ни о ком ничего не знает, родители не замечают, что дети растут, дети не видят, что родители старятся, а ведь все стало бы совсем иным, осознай они это, все стало бы глубже и прочнее: бремя дней всем нести, но по-разному, одним в гору, другим под гору, и все они чужие друг другу в этом общем гомоне... Еще слава богу, что телевидение, как само оно утверждает, удерживает всех дома, что правда, то правда, по крайней мере, торчат в квартире и насвистывают в один голос одни и те же позывные, только в этот миг и ощущают, что живут в одном и том же времени; и в разговорах они повторяют нелепые рекламные речения, и горят желанием разъяснить соседке, насколько оправдал себя стиральный порошок той марки, которой они отдали предпочтение; и даже хохочут, слушая друг друга, — бедняги, каково им придется, когда случится что-то, не предусмотренное телерекламой, не выпала бы им на долю та же участь, что постигла «зеленые насаждения» у входа: они зачахли от скуки, никто не позаботился купить им телевизор, чтобы не чувствовали себя такими одинокими и беспомощными... Рекламный проспект демонстрировал бугенвиллии, азалии и колумбийские декоративные лианы, но там ни слова не было о том, как эти растения любят телевидение, программы на неделю, пресс-конференции политиков, людей искусства, историографов, социологов, и все эти деятели так озабочены общественными проблемами, что, трепетно внимая им, не замечаешь, как сменяют друг друга времена года... Да, правда, от всего устаешь, а то и раздражаешься, самое лучшее — снова нажать на клавишу, может, услышим немного музыки и успокоимся, может, покажут старую кинокомедию, смешную, короткую, мы хотим забыть, уже сами не знаем, что именно, но, главное — забыть, забыть...

Начитанность, дар запоминания

По правде говоря, не очень-то умею я поддерживать с ним разговор. Такая широта суждений, такие интеллектуальные выверты, такая изощренная осведомленность. Тут тебе и исполнители песен протеста и всяких прочих, и чемпионаты по баскетболу, и тур де Франс[17], и собачья выставка, и ежегодные соревнования дрессированных черепах, или говорящих попугаев, или образцовых домохозяек, или математически одаренных тюленей. Да что толковать. Мне еще в школе говорили: «Вы, — указательный перст угрожающе вонзался в воздух, и безграничное отчаяние выплескивалось из-под очков дона Кандидо, нашего учителя, — вы никогда никем не станете. Вы ничего не запоминаете, молодой человек. Чего ради ваши родители тратят деньги? О! Когда не обладаешь даром запоминания... Вы жалкая личность, в реальном мире вам нет места». И нынче утром я снова ощущаю, насколько обделен этим даром, поскольку утром мне повстречался дон Деметрио Перансулес де ла Роса-и-Мартинес де ла Мембрилья-и-Вальдеррабано-Санчо, пенсионер, в прошлом почтовый служащий (отдел почтовых открыток), родом из селенья Ла-Мина-Рика, как поднимешься в горы — направо, если стоять спиной к Санта-Полония-де-Пьедрас-Альбас[18]. «Вы не знаете, где находится Ла-Мина-Рика? Но, дружище, наше селение знаменито во всем мире. Знали бы вы только! Какая церковь, какой заалтарный образ! Какие шесты с призами мы выставляем в праздники! И какой простор полей, какие фруктовые сады окрест! Ибо окрест нашего села расстилаются просторы полей, вы хоть представляете себе, что это такое? Просторы полей — это очень красиво, обычно они расстилаются за населенным пунктом, а если населенный пункт настолько значительный, что обладает собственными судебными и следственными органами, то просторы полей, соответственно, расстилаются окрест. У нас, например, они начинаются слева, если стоять лицом к восходу. Но слушайте, какого дьявола вы делаете такую физиономию? Вы что, не знаете, где восходит солнце? А, ну ладно, простите, в конце концов, вы только поймите меня правильно...»

Дон Деметрио Перансулес и прочая, и прочая, и прочая знает кучу всякой всячины. Я слушаю его с глубоким изумлением. Иной раз от усталости я бываю не очень-то вежлив, но дон Деметрио отходчив, достаточно заказать пиво — «Мне «Мао[19]», только «Мао», я не любитель каких-то редких напитков; «Мао» как олицетворение единовластия, помните, раньше было в ходу это словечко?» Но можно заказать и что-нибудь совсем легонькое, просто тоник. Временами дон Деметрио надолго погружается в сострадательное молчание. «Ох, что за люди, боже правый, никакого соображения, ни о чем ничего не знают», и скорбь льется потоками из его серых бегающих глазок. И он мысленно считает пузырьки у себя в стакане, перебирая карточки в воображаемой картотеке, где значатся актеры, боксеры, балерины, художники — финалисты таких-то и таких-то состязаний, победительницы конкурсов красоты, коллекционеры бумажных ленточек от сигар или художественных изделий из плодовых косточек, убийцы, диалектальные формы плюсквамперфекта...

Сегодня мы сидим за столиком кафе на одной из этих пыльных террас, у самого края тротуара. Дон Деметрио — с кем живет он, дон Деметрио, что у него за семья? — помаленечку смакует оранжад. Проносятся машины, оставляя за собой мутную кильватерную струю — копоть и гул. Дон Деметрио, немного приунывший, оглядываясь — как бы кто не услышал — тихонько насвистывает мне мелодии из сарсуэл[20] «Еврейский мальчишка» и «Праздник Голубки», а в промежутках излагает содержание оных, с -неизбежными: «Ну и вот... И тут он, значит... А тот, значит, и отвечает... Поняли? Ах, наша сарсуэла! Взять хоть «Карнавальное шествие»! А «Старушечка»? «Тот, кто будет с тобою плясать, не собьется...» Ну конечно, дружище, конечно, знаете. Еще бы. А поглядите на тот вон автобус, видите рекламный плакат? «Спальный вагон — большое удобство! Работайте днем и спите ночью». Вот вам идеальное решение всех проблем. Способ обеспечить всеобщее процветание, да, сударь мой. Спать ночью. Хотите, могу продекламировать объявления, рекламирующие по телику матрацы? Есть очень выразительные. А вы можете определить по лицу человека, спал он ночью или нет? Поглядите на блондинку за вон тем столиком, она точно не спала. Я-то знаю. Видите, как покачивает ногой? Просто не хочет подавать виду, что всю ночь не смыкала глаз. И не морочьте мне голову, мол, ничего такого незаметно, конечно же, вам и самому ясно, еще бы, да куда вы, прах побери, смотрите, куда? Вон та блондинка, говорят вам, вон она, потряхивает ножкой, ишь ты, ух как! Да уж, нечего сказать, быстро же вы соображаете! А впрочем, неудивительно, я вам скажу, неудивительно, здесь такая жара. Как в преисподней. Надо будет пойти в кино, в зал с кондиционером. Сейчас лето, всюду идут старые фильмы, видишь знакомые лица, давних приятелей: тут тебе и Фред Астер, и Грета Гарбо, и Мирна Лой, и Макс Линдер, и Марлен... Фред Астер в «Веселой разведенной». Вы никогда не бывали в роскошной гостинице или на шикарном курорте, как в этом фильме? Я тоже не бывал, но не теряю надежды. Да, а прелестная Бертини, а Пола Негри? Помните их? А первые озвученные ленты — «Ноев ковчег», «Белые тени»? Билет в любой кинотеатр на Гран-Виа[21] стоил три реала. Но вы, само собой, из тех, у кого с языка не сходит Чарли Чаплин, единственный свет в окошке — Чарли Чаплин. Надо расширять кругозор, любезный друг. Чарли Чаплин был, строго говоря, совсем неплох, но...»

Что-то не срабатывает у него в глотке. Проносятся в обе стороны автомашины и мотоциклы, голова идет кругом от непрерывного гула в двух шагах от нашего столика, оглушительно проревела сирена, какие-то молодчики выкрикивают чушь из вызывающе роскошной машины со съемным верхом. Дон Деметрио, развалившись на стуле, насвистывает нечто пронзительное, пытаясь отбивать такт, хлопая себя ладонями по коленям. И новая лавина слов, новый внезапный обвал... «Сейчас у меня главная забота — международный чемпионат по мусу и бриске[22]. Мы открываем список. Вы не следите за партиями? По телику отвели спецвремя. Ну слушайте, для чего же вы держите телик? Мы во главе списка! Выигрывает один мой земляк! Парень что надо, разумеется, не все то золото, что блестит, но этот — хват из хватов. И каждый ход у него — это нечто. Вы что, и впрямь не следите за турниром? Нет? Так я введу вас в курс, для меня это сущее наслаждение. Я знаю точнее точного, назубок, слышите, назубок, у кого сколько очков, как проходят партии, кто сколько поставил, какие фирмы финансируют мероприятие. Могу просветить вас насчет призов и устроительниц... Словом, все, абсолютно все. Вы что — и в самом деле не?..»

И дон Деметрио Перансулес и прочая глядит на меня, и вокруг чела его мерцает ореол недоумения. Я глуповато ухмыляюсь. «Да вот, как видите, я не в курсе». И пускаю в ход — себе в оправдание — всегдашние отговорки, такие пустые: масса работы, обязательств, дел, обычная суета... Дон Деметрио слушает, вставляя: «Ну да, ну да. Ясно, ясно», но не верит ни слову из того, что я говорю. Нервишки у него слегка расшалились, может, ему стыдно якшаться с таким невеждой и разиней, как я, но дабы доставить мне удовольствие, он снисходительно переводит разговор на другую тему, и вот мы уже толкуем об исполнителях хоты, и дон Деметрио чуть не плачет, когда обнаруживает, что я не знаю ни одной фамилии и — невообразимое бедствие! — ничуть не был растроган текстом, получившим только что первую премию. «Я люблю тебя больше, чем мать», а текст такой трогательный, вызвал единодушное одобрение жюри, состоявшего из авторитетнейших деятелей культуры, на прошедшем только что международном и европейском конкурсе исполнителей хоты, каковой состоялся в Педрегалес-де-ла-Матаррала[23] по случаю явления местным жителям некоего святого, принявшего в тех краях мученическую смерть в достопамятно-незапамятные времена... «Только подумать, вот был тип, ну и каменный же вы человек. А скажите, в стихах вы тоже не разбираетесь? Потому что, я так считаю, в стихах может разобраться любой, кто хоть мало-мальски соображает... Лишь бы были в рифму». И, покончив с хотой, переходит к Бики, немецкой овчарке, которую надо видеть, и сыплются точные данные: прикус, форма щипца, длина хвоста, расстояние между ушами в момент напряженного внимания, это для пса важнее всего... «И в собаках тоже ничего не смыслите? В собаках тоже? Да как это возможно, вы же разумный человек, у вас же есть загородный дом — и у вас нет немецкой овчарки! Да с ними ни один полицейский не сравнится, завтра же купите себе хорошего щенка! У меня есть приятель, он... Щенки недорогие, чистенькие, ни глистов, ни блох. Под вечер нужно выводить ненадолго, но в плохую погоду может справить свои делишки и дома. Никаких сложностей. И вообще очень приятно выйти под вечер ненадолго прогуляться, на бульварах полно влюбленных, сидят себе рядышком на скамейках, а то и на газонах и... Вы никогда к ним не приглядывались? Нет, вы немыслимый человек. Куда же вы смотрите, когда идете по улицам? Там же сплошь они. Влюбленные. Ну, еще разносчики есть, и полицейские, и чистильщики обуви попадаются, а изредка врачи и еще девицы, торгующие по дешевке спичками, якобы собирают деньги на путешествие в честь окончания учебного заведения. Наглое вранье, как по-вашему? Но меня-то не проведешь. Ну и еще попадаются на улицах, правда не везде, слепцы, хромцы и латиноамериканцы. Слушайте, дружище, слушайте, вы мне голову не морочьте. Еще будете тут мне говорить, что ничего похожего не замечали. Вот знаете Хулиту, смугленькая такая толстуха, дочка хозяина молочной, она служит кем-то в каком-то профсоюзе, здание на углу улицы — не помню, как называется, — хотя нет, оно чуть подальше. Так вот, жизнь есть жизнь, Хулита подцепила женишка. Он кто? Латиноамериканец. Где она его встретила? На улице. Ну так... Логика, сеньор мой, логика, и поменьше думайте о Чарли Чаплине. Вы хоть читали об этом малом, что убил чернокожего Мартина Лютера, он сейчас ошивается в Англии на свободе? А, ну и то хорошо, все-таки что-то знаете, а то мне было как-то не по себе...»

И дон Деметрио обрушивает на меня новый поток: выборы во Франции, самоуправление в университетах, новый закон о лесных пожогах, перестройка барселонского порта, в Молдавии взрывают церкви, в Восточном Берлине было несколько случаев гриппа; и он пересказывает речь, произнесенную президентом Кеннеди в Сан-Хосе, Коста-Рика, «знаете, он так очернил миссионерскую роль Испании на американском континенте, кошмар... Эти гринго — сущие подонки. И безмозглые, что да, то да. Вы только представьте, что была за речь, если даже тамошний вулкан не выдержал, раскалился и выбрасывал пепел, ну что тут скажешь... Форменная месть. Ну и когда в этих гринго летят раскаленные камушки, они поневоле одумываются, и это им очень на пользу, еще бы. Вы что, не знали даже, что у жителей Сан-Хосе-де-Коста-Рика есть вулкан? Называется... называется... Вертится на языке, а никак не вспомнить. Послушайте, если вы даже этого не знаете, так в чем же, черт побери, вы разбираетесь? Считаю, вам следует срочно подписаться на хорошую газету и не тратить времени на глупости. Сожалею, но должен вас покинуть. Нет, все-таки снова задаю себе вопрос: что вы, прах побери, знаете?»

И дон Деметрио Перансулес и прочая, и прочая уходит с величайшим достоинством, презрительный и торжественный. Несколько раз оглядывается на меня с недоуменной миной и разочарованно покачивает головой. Что поделаешь. Мне, как обычно, пришлось расплатиться — за оранжад и за стаканчик, который он тоже, как обычно, сунул себе в карман. Сколько их у него дома? Может, он знает также все про стаканы, про их происхождение, героические деяния и повседневное житье-бытье? Возможно, погружается в глубокие раздумья, исследуя качество стекла, блеск, зазубринки. А может быть, поздно ночью дон Деметрио выстраивает перед собой все стаканчики и рассказывает сей послушной и дисциплинированной аудитории всякие чудеса в решете: тут и неизвестная марка с портретом Изабеллы II, королевы испанской, и чемпионат по новоизобретенной электронной игре, и жизнеописание кобылы по имени Аймара, победительницы на скачках, и общее количество лиц, погибших при обвале трибун облегченного образца, которыми оборудуют современные арены для коррид, и среднестатистические данные по опозданиям поездов на европейских железных дорогах, или, может быть, сведения о церемонии крещения у индейцев-анабаптистов в резервации какого-то американского штата... Как знать, возможно, он расскажет им всего лишь, какого труда ему стоило добраться до седьмого этажа, где живет дон Фабиан, его опекун. Лифт давно не работает, мочевой пузырь дает о себе знать так, что сил нет, какая мука. Господи, столько трудиться и усваивать, а к опекуну добираться на своих на двоих и в довершение, когда наконец доползешь, еле дыша, окажется, что пенсию пока не выдали, придется наведаться еще раз.

■

Из рубрики "Авторы этого номера"

АЛОНСО САМОРА ВИСЕНТЕ (ALONSO ZAMORA VICENTE; род. в 1916 г.) — испанский писатель, лингвист, литературовед, профессор Мадридского университета, академик; с 1971 г. бессменный секретарь Испанской королевской академии. Автор многих литературных произведений, научных трудов, среди них: «От Гарсиласо до Валье-Инклана» („De Garcilaso a Valle-Inclan", 1950), «Классики в наши дни» („Presencia de los clasicos", 1951), «Лопе де Вега. Жизнь и творчество» („Lope de Vega, Vida y obra", 1961), «Язык, литература, внутренние связи» („Lengua, literature, intimidad", 1966), сборников рассказов «Первые листки» («Primeras hojas", 1955), «Голос буквы» („Voz de la letra", 1958), романа «Вегас Бахас» („Vegas Bajas", 1987). На русском языке в сборнике «Современная испанская повесть» напечатана повесть А. Саморы Висенте «Застолье» (М., 1984).

Публикуемые новеллы взяты из сборников «Картишки усопших» («Tute de difuntos", Santander, La isla de los ratones, 1982) и «Эстампы улицы» („Estampas de la calle", Madrid, Ediamerica, 1983).

■

Примечания

1

Знаменитый парк в центре Мадрида; украшающие его изваяния часто воспроизводятся в виде сувенирных статуэток, фарфоровых или гипсовых.

2

Известный мадридский базар, где торгуют всевозможными товарами, в том числе подержанными.

3

Талавера-де-ла-Рейна — город в провинции Толедо; славится, в частности, керамическими изделиями.

4

Агуадера — плетеная корзина для переноски глиняных сосудов с водою.

5

Испанская народная рождественская песенка, колядка.

6

Насимьенто (от исп. Nacimiento — рождество) — макет, заключенный под стеклянный колпак; изображает сцену поклонения волхвов и пастухов младенцу Христу. Традиционное рождественское украшение испанского дома.

7

Испанское праздничное блюдо.

8

Агустина Сарагоса-и-Доменеч (1786 — 1857), прозванная Агустиной Арагонской, — национальная героиня, прославившаяся во время войны за независимость против вторгшихся в Испанию наполеоновских войск (1808 — 1814); при осаде Сарагосы обстреливала из артиллерийского орудия наступавших.

9

Лимпьяс — испанский городок в провинции Сантандер, местная церковь известна статуей Христа.

10

Ковадонга — деревня в провинции Овьедо, в битве при Ковадонге в 718 г. национальный герой Пелайо разбил мавров. Собор знаменит статуей Богоматери.

11

Тарара — народная песня-танец, разновидность хоты; распространена в провинции Сория. Кроме того, Тарара — прозвище искусной плясуньи, фигурирующей в текстах этого жанра. Упоминающиеся ниже Лола и причетница — персонажи народных песен.

12

Пародия на рекламное «словотворчество»: имя «Колас» присоединено к английскому Spain — Испания.

13

Крендельки жаренные в масле.

14

Испанский хинный ликер.

15

Каталонский национальный танец.

16

В Испании категория ресторана, кафе или отеля обозначается условным знаком; так, количество звездочек — от одной до пяти — обозначает категорию гостиницы.

17

Традиционное международное соревнование велосипедистов, гонка-марафон по Франции.

18

Автор иронически обыгрывает длинные составные испанские фамилии и топонимику.

19

Марка испанского пива.

20

Сарсуэла — испанский театральный жанр, разновидность комической оперетты.

21

Один из центральных бульваров Мадрида.

22

Испанские карточные игры.

23

Снова пародийная топонимика (букв. «место с каменистой почвой и чахлой растительностью»).

Content

Алонсо Самора Висенте
Новеллы

Новая квартирка

Умереть по бедности

Прощание

Семейная жизнь

Начитанность, дар запоминания

Примечания