Оден Уистан Хью

Избранные стихотворения

ПРЕДИСЛОВИЕ

Творческий путь англо-американского поэта Уистена Хью Одена (1907—1973) продолжался свыше четырех десятилетий: от первой книжки, напечатанной в 1928 году на стеклографе его приятелем по Оксфорду, впоследствии известным поэтом Стивеном Спендером, до опубликованных за год до смерти «Послания крестнику» и цикла переводов из Гуннара Экелёфа. Есть нечто знаменательное в том, что под старость Оден обратился к этому шведскому лирику. Ведь он и сам отчасти скандинав. Его отец — врач, практиковавший в Йорке, происходил из Исландии. А любимой детской книгой Одена были саги в обработке для подростков.

Как сказано у Т. С. Элиота, старшего его современника и друга, «в моем начале — мой конец».

На Элиота юный Оден взирал почти как на божество, не отличаясь в этом смысле от многих своих сверстников. Три программных поэмы Элиота — «Бесплодная земля», «Полые люди», «Пепельная Среда» — поразили поколение 20-х годов. Оно нашло в них столь ему близкое чувство опустошенности современной жизни, перевернутой недавними катастрофами и встрясками — мировой войной, русской революцией. Былой порядок вещей распался, и этот поминутно о себе напоминающий факт, вызывая боль, страх, скепсис, неуверенность перед будущим, заставлял мучительно искать хоть какое-то оправдание мира, который выглядел обесценившимся и омертвевшим.

Оден разделял подобное умонастроение. Собственно, оно так и останется у него главенствующим, проявляя себя очень по-разному, но не меняясь по существу. Критику вечно удивлял диапазон его поэзии, то ироничной, то трагедийной, владеющей, кажется, всеми стилистическими возможностями и всеми формами от пародийного бурлеска до торжественной оды или эклоги. Удивляться, однако, следовало другому — устойчивости мироощущения, определившегося в ту пору духовного сдвига, сомнений и переоценок, на которую пришлась молодость Одена.

Эпоха Одена создавала богатую почву и для отчаяния, и для радикальной неудовлетворенности, и для постижения жизни как абсурда или, наоборот, как поля социальных экспериментов, уверенно начинаемых с чистой страницы, словно все предшествующее лишилось какой бы то ни было состоятельности и поучительности. До той или иной степени подобные идейные поветрия отозвались и у Одена, но ни одно из них не оказалось преобладающим. На время его захватывая, ни одно не становилось больше чем увлечением и сказывалось на поэзии Одена скорее внешне — меняющимися темами, новыми ракурсами изображения, — чем по существу.

Если необходимо с наивозможной краткостью охарактеризовать то главное, что изначально и неизменно определяет особый облик поэзии Одена, потребуется категория метафизики, взятая в исходном ее значении: умозрительная картина бытия, возникающая из размышления о его высших началах. Впрямую откликаясь на важнейшие события времени, Оден все-таки никогда не мог ни ограничиться, ни удовольствоваться сегодняшним, текущим. Ему необходим прорыв к существенному; конкретика важна лишь в той мере, насколько позволяет ощутить саму ситуацию человека, оказавшегося пленником трагической действительности нашего столетия.

Эта действительность воспринята Оденом как знак нового состояния мира, в котором сместились и деформировались исходные понятия логики, разумности, этической обязательности, непереступаемых нравственных границ. XX век, запечатленный у Одена россыпью выразительных своих примет, тем не менее интересен ему не своей хроникой, как она ни насыщенна, а свидетельствами метафизического кризиса, который переживает людское сообщество: иногда — зримыми, но чаще зашифрованными и требующими сложных метафор, чтобы их поэтически осмыслить и воплотить.

О свойстве Одена обнаруживать глубокие истоки и дальние следствия коллизий, развертывающихся в гуще реального исторического времени, пишет Иосиф Бродский, многим Одену обязанный. Он говорит, что всегда распознавал у Одена «взгляд человека, который не в состоянии отвратить нависшие над нами угрозы, однако не устает снова и снова указывать и на симптомы, и на саму болезнь. Но это вовсе не похоже на так называемый «социальный реализм», поскольку и сама болезнь — не социальная по своей природе; она экзистенциальна».

Со стороны событийной биография Одена многими нитями соединена с летописью времени и была типичной для его поколения. В юные годы — чувство травмированности окружающим, почти инстинктивное желание бегства или, по меньшей мере, непричастности к происходящему рядом и день за днем. Оглядываясь на ту пору жизни, Оден вспоминал: «Ни революция в России, ни инфляция в Германии и Австрии, ни фашизм в Италии — все, что людям постарше внушало такие страхи или надежды, — не задело нас совершенно. До 1930 года я ни разу не заглянул в газеты». Потом — резкий поворот влево под воздействием атмосферы 30-х годов. Поездки в Испанию, где разгоралась гражданская война, в Китай, подвергшийся японской агрессии.

Одена называли едва ли не первым, говоря об английских писателях, ощупью, но упорно ищущих свой путь к революционным идеалам, и сравнивали с Брехтом. Но вскоре такие сравнения утратили под собой почву.

Советско-германский пакт 1939 года, начавшаяся неделю спустя вторая мировая война потрясли Одена, осознавшего эти события и как крушение собственных высоких иллюзий, в которых будущее представало торжеством социальной справедливости, разума, свободы. Он уехал в США, сразу после войны приняв американское подданство. «Блюз для беженцев» — стихи, написанные еще в марте 1939 года, но, не зная даты, их можно воспринять как репортаж из Нью-Йорка, переполненного изгнанниками поневоле, тысячами и тысячами счастливчиков, которые спаслись от гитлеровских лагерей, от судьбы предназначенных к тотальному уничтожению жителей гетто, но и за океаном, в безопасности, ощутили себя не нужными решительно никому.

Страшная реальность того времени многое заставляла обдумать по-новому. С рабочего стола Одена исчезают томики Маркса, уступив место сочинениям Сёрена Кьеркегора, датского мыслителя, еще в XIX веке обосновавшего идею восхождения личности к Богу через неизбежную и целительную стадию отчаяния, без которого невозможно осознать религиозное значение собственного жизненного опыта, — коренную идею христианского экзистенциализма. О своей обретенной вере Оден возвестил в стихах, помеченных 1941 годом. На самом деле тогда был только сделан решающий выбор. Истинное обретение придет к концу жизни, впрочем так и не убедив ортодоксов в том, что оно свершилось.

Их подозрительность не должна удивлять. Пафосом поэзии Одена и в 50-е годы, и в 60-е оставалось искание истины о мире, направляемое давно знакомой его читателям иронией относительно любых истин, присваивающих себе значение абсолютов. И если у позднего Одена не встретить желчной иронии над обанкротившимися понятиями о высшей разумности бытия, устремленного к прогрессу, то не встретить и умиротворенности. Преследовавшее его почти всю жизнь чувство надвигающегося вселенского краха — прочтите хотя бы «Гибель Рима» или печатавшееся у нас в антологиях американской поэзии стихотворение «1 сентября 1939» — в конце концов отступило. Однако сменилось оно не оптимизмом, хотя бы чисто философическим, отвлеченным от удручающего зрелища современности, а только вынужденным смирением перед дисгармонией мира, которую Оден все так же осознавал непреложным фактом. Считая, что выправить ее нельзя, он долго боролся с собой, прежде чем ее признать неизбежным условием существования. По сути, все творчество Одена и вело к подобному признанию, достигнутому как итог трудной духовной работы, следами которой заполнена его лирика.

Подобно Заболоцкому, который иногда очень ему созвучен, особенно в последних своих стихотворениях, Оден тоже не нашел «высокой соразмерности начал» — ни в природе, ни в человеке. Тем более — в социальной жизни, так для него и оставшейся, даже после религиозного перелома, каким-то непрерывающимся издевательством над естественными устремлениями личности к гуманному и справедливому жизнеустройству. Мало кто с такой резкостью, как Оден, называл ее царством фетишей и нелепостей, почитаемых нормой, владеньем тиранов, украсивших площади призывами к совершенству, обиталищем «слов, не верящих словам», однако таких, которым при всей откровенной их лживости дано решать судьбу.

Это образы из стихотворений, писавшихся в разные годы — и до войны, когда Оден был левым, и много позже, когда его поспешно и пристрастно именовали отступником. На самом деле переменился не столько он сам, сколько время, обогатившееся до того жестоким опытом, что легкокрылый энтузиазм верующих в близкое социальное обновление становился явным анахронизмом. Для очутившихся в лабиринте утрачивали всякий смысл поиски кратчайшего пути напрямую, как бы ни ободряла их в таких усилиях наука, и самым непосредственным смыслом наполнялся «вопрос: есть выход или нет?» Как бы ни иронизировал Оден в стихотворении «Лабиринт», где «полуразумный человек» принужден каким-то образом осмыслять для себя вопросы, на которые не нашли ответа и лучшие умы, сам он — поэт таких вот вопросов, поставленных с нечастой для западного писателя прямотой.

В этом отношении Оден ничуть не менялся, начиная с первых своих сборников. Сделаться заурядным «жителем равнины», как это сформулировано в стихах 1953 года, он бы не смог, даже прилагая максимум стараний. «Субстанция пологой пустоты», доминируя в духовном пейзаже, вызывала у Одена лишь жажду разрушения, а верней, преображенья магией искусства. Он не ожидал, чтобы подобное преображенье сделалось весомым фактором в окружающей действительности, — это было бы, на его взгляд, еще фантастичнее, чем выигрыш «на рандеву с Историей». Но, отвергая романтические грезы, Оден верил, что человеку по силам не просто обитать «на равнине», не просто прилаживаться к ее климату, а сохранить нравственное самостоянье, пусть это нередко требует неимоверного напряжения. Меру человеческих возможностей Оден не переоценивал. Но и не принижал.

Через многие его стихотворения, поэмы, пьесы проходит антитеза Тристана и Дон Жуана, понятых как два типа отношения к злу. Оден осмыслил обоих героев, конечно, очень по-своему, совсем не традиционно, если подразумевать огромную литературную предысторию этих образов, зато в высшей степени органично для того сознания, которое опознавало действительность и время как лабиринт. Легко заметить, с какой настойчивостью мотив зла вторгается у Одена даже в стихи, тематически вроде бы не провоцирующие подобные размышления, уже не говоря, например, о «Германе Мелвилле», где к ним обязывает само присутствие автора «Моби Дика». И почти неизменно мысль Одена пульсирует между двумя точками, обозначенными при помощи персонажей, которые восходят к средневековью: Тристан — само терпенье, воплощенная пассивность, оцепенелый страх и Дон Жуан — воля к противодействию, сопротивляющаяся энергия, непримиренность.

Вторая позиция, кажется, должна была привлекать Одена намного больше. Однако он отверг и ее, из опыта времени усвоив тот слишком часто проверенный урок, что подобная энергия оборачивается насилием, которое не испытывает потребности в социальных обоснованиях, а тем более в моральном критерии, — не менее самоубийственным, чем безволие. Действительность, как ее постигает Оден, подорвала фундамент, на котором держался и тристановский эстетизм, и та этика, которую несет в себе деятельный, целеустремленный Дон Жуан. И Кьеркегор оказался самым близким Одену философом как раз оттого, что отдал предпочтение религиозному началу перед эстетическим и этическим, но не сталкивая их прямолинейно и не противопоставляя, а выстраивая последовательность восхождения от низших ступеней духовного развития к высшим.

Оден одолевал тот же путь, в полной мере сознавая, насколько он труден, и не испытывая уверенности, что сумеет пройти его до конца. Кому-то важен только финал, но, наверное, поучительнее и, уж во всяком случае, интереснее пройти вместе с Оденом шаг за шагом всю эту дорогу. Такое странствие даст очень многое: и понимание эпохи, и понимание крупной личности во всех сочленениях противоборствующих верований, из которых состоит ее духовное развитие.

Что же касается реального финала, Оден его предсказал с точностью, заставляющей лишний раз увериться в ясновидении, этой загадочной особенности поэтического восприятия жизни. «Должно быть, я умру в каком-нибудь отеле, доставив массу хлопот дирекции». Это из письма 1947 года. Двадцать шесть лет спустя все так и вышло: после выступления на фестивале поэзии в Вене, вернувшись в гостиницу, Оден почувствовал себя плохо и вызванный к утру врач констатировал смерть. Одена похоронили в Кирштетене, австрийском городке, где он по преимуществу жил все последние годы, отлучаясь на зиму в Оксфорд, почтивший былого своего питомца кафедрой, к которой он, впрочем, остался вполне равнодушен.

А. Зверев

Почему, собственно, Оден? Потому что Бродский, ясное дело! Сказавший: "В английском языке нет ничего лучшего, чем поэзия этого человека". Что "Оден уникален... Одно из самых существенных явлений в мировой словесности". И это ли не вызов переводчику?

С другой стороны, если сослаться на этот же разговор С. Волкова с И. Бродским - где последний приводит ремарку А. Сергеева, что "очень похоже на Одена", - то уместно заинтересоваться, а в чем именно похоже? Почему и где, столь выпирающий из русской поэтической традиции поэт, совпал с поэтом английским. Прочесть Одена через призму творчества Бродского, включая все его аспекты. В том числе - мировоззренческие. А потом еще раз перечитать Бродского. С этого и началось.

Но и само по себе путешествие в поэтический мир Одена оказалось крайне увлекательным. Именно потому, что он, действительно, уникален и прежде всего, избыточно интеллектуален: характеристика редко приложимая к поэзии. Редкий случай, когда иррациональное восприятие мира (поэтическое) воспроизводится вполне рациональными средствами. Не превращаясь в т. н. гражданскую поэзию, известную, впрочем, только в русской. И тогда, когда Оден развивает Фрейда, отсылая к проблеме Предопределения в Пелагианской ереси, и тогда, когда он цитирует Энгельса. Именно так, вероятно, мыслили римские поэты описывая Природу Вещей. Русские философы обычно цитируют поэтов, английские поэты часто цитируют философов. Метафизика, как синоним философии, совпадает с поэтической школой Донна, вершиной английской поэзии. Становится синонимом поэзии.

Возможно, многие стихотворения Одена тяготеют к прозе, к дидактике, готовя пришествие безликого верлибра, когда одного поэта от другого отличить нельзя. Что вряд ли можно поставить ему в вину. И Эллиот, и Фрост к тому же руку приложили. Но и верлибры Одена легко узнаваемы. Поскольку мысль его всегда неожиданна, непредсказуема. И лежит далеко от проторенных путей поэтических тем и сопоставлений. Здесь не последнюю роль играет словарь поэта, количество слов которого когда-нибудь подсчитают. И тогда может оказаться, что число это в его стихах близко ко всему количеству слов в английском языке. По крайней мере, Одена уже во времена его учебы в колледже сокурсники часто не понимали. К тому же он вполне традиционен. Поскольку владел всеми поэтическими формами. Чем уже не могут похвастаться многие современные поэты. При этом изменив во многом и саму манеру поэтического письма в английской поэзии. Сделав предметом поэзии и производственный пейзаж, и кукурузные хлопья. Введя в традиционный стих современный язык. В русской поэзии происходило то же самое, но для этого потребовались усилия многих поэтов. Ему было все подвластно, все шло в дело - и сказка, и шпионский роман, и литургия, и баллада, и шлягер...

Остается привести высказывание Одена (цитируется по книге "Застольные беседы" в переводе Г. Шульпякова). "Звучание слов, их ритмические соотношения, смыслы и ассоциации, которые зависят от звука, конечно, не переводимы. Но в отличие от музыки, поэзия - это не только чистый звук. Каждый элемент стихотворения, не основанный на словесном мастерстве, можно перевести: и образы, и сравнения, и метафоры, - то, что обусловлено чувственным опытом".

Если чувственный опыт переводчика совпал с опытом автора оригинала, то представленная работа скажет сама за себя, если нет, то автор просит прощения у читателей за напрасно потраченное время.

Александр Ситницкий (Сан-Франциско)

БЛЮЗ У РИМСКОЙ СТЕНЫ

Службу солдатскую здесь я несу.

В тунике вши и соплищи в носу.

С неба на голову сыплется град.

Службе солдатской я вовсе не рад.

Вечно здесь сырость, тоска и туман.

Спишь в одиночку не сыт и не пьян.

Девка осталась в родной стороне.

Может, тоскует уже не по мне.

Глуп мой напарник, он верит в Христа.

Все на земле, говорит, суета.

Свадьбу сыграем, сказала она.

Нет уж — и женка нужна, и мошна.

Выклюют глаз мне парфянской стрелой —

Сразу же в Небо уставлю второй.

1937

ПРОЗАИК

Талант поэта словно вицмундир.

Любому барду воздают по праву.

Как молния поэт ударит в мир,

Погибнет юным и стяжает славу;

А то — пойдет в отшельники гусар…

Мучительно и медленно прозаик

Мальчишество в себе (бесплодный дар),

Спесь и экстравагантность выгрызает.

Чтобы любую малость воплотить,

Сам должен стать он воплощеньем скуки:

Претерпевать любовь, а не любить,

Вникать в чужие склоки или муки, —

И все, чем жизнь нелепа и страшна,

Познать в себе — и ощутить сполна.

1938

ЭПИТАФИЯ ТИРАНУ

Призывами к совершенству он изукрасил площади.

Его сочинения были понятны и дураку,

А он повидал дураков на своем веку

И постоянно перетасовывал поэтому вооруженные силы.

Когда он смеялся, сенаторы ржали, как лошади,

А когда он плакал, детские трупики по улицам проносили.

1939

БЛЮЗ ДЛЯ БЕЖЕНЦЕВ

В городе этом десяток, считай, миллионов —

На чердаках, в бардаках и при свете ночных лампионов, —

Но нет приюта для нас, дорогая, здесь нету приюта для нас.

Было отечество, а ничего не осталось.

В атлас взгляни — поищи, где там было и как называлось.

Мы не вернемся туда, дорогая, нельзя нам вернуться туда.

Дерево помню на кладбище в нашей деревне.

Каждой весной одевается зеленью ствол его древний.

А паспорта, дорогая, просрочены, да, никуда паспорта.

Консул глядел на нас, как на восставших из гроба:

«Без паспортов вы мертвы, для отчизны вы умерли оба!»

А мы живем, дорогая, мы все еще как-то живем.

Я обратился в комиссию и услыхал, сидя в кресле:

«Если бы вы через год, а сейчас понапрасну не лезли»…

Ну а сейчас, дорогая, где жить нам, на что жить сейчас?

Был я на митинге, где говорили: нельзя им

К нашим тянуться — и так-то плохим — урожаям.

Это о нас говорили они, дорогая, они говорили о нас.

Гром прокатился по небу старинным проклятьем.

Гитлер восстал над Европой и крикнул: «Пора помирать им!»

«Им», дорогая, в устах его значило — нам, это значило — нам.

Здесь пуделей одевают зимою в жакеты,

Кошек пускают к огню и дают молоко и котлеты.

А, дорогая, немецких евреев не терпят, не терпят они.

В порт я пришел и на рыбок взглянул у причала.

Плавать вольно им, резвиться, как будто войны не бывало.

Недалеко, дорогая, от берега — только от нас далеко.

В лес я вошел и заслушался пением птичек.

Нет у них вечных оттяжек, уверток, крючков и кавычек.

Не человеки они, дорогая, нет, не человеки они.

Сниться мне начало тыщеэтажное зданье —

Тысяч дверей приглашенье и тысячи окон сиянье.

Но не для нас, дорогая, те двери — любая из них не про нас.

Вышел на улицу — вьюга, колонны, знамена.

Тыща солдат маршируют целеустремленно.

Это за нами они, дорогая, — за мной и тобою — пришли.

1939

ГЕРМАН МЕЛВИЛЛ

На склоне лет он взял курс на кротость,

Причалил к супружеской суше,

Заякорился за женину руку,

Плавал каждое утро в контору,

Где заколдованные архипелаги расплывались на бумаге.

В мире было Добро — и это открытие

Брезжило перед ним в порастаявшем тумане страха,

Бури, однако, бушевали и после вышеозначенного срока,

Они гнали его за мыс Горн осязаемого успеха,

Тщетно манивший потерпеть кораблекрушение именно здесь.

Оглушенный грохотом грома, ослепленный сполохами света,

Фанатик, искавший (как ищут фантастическое сокровище)

Омерзительное чудовище, всеширотный фантом;

Ненависть за ненависть, исступление за оскопление,

Необъяснимое выживание в последнем прибое гибели;

Ложь не сулила прибыли, а правда была проста, как правда.

Зло некрасиво и непременно человекообразно:

Спит с нами в постели и ест за нашим столом,

А к Добру нас каждый раз что есть силы тянут за руку, —

Даже в конторе, где тяжким грузом почиют грехи.

Добро бесхитростно и почти совершенно —

И заикается, чтобы мы не стеснялись с ним знакомиться;

И каждый раз, когда встречаются Добро и Зло, происходит вот что:

Зло беспомощно, как нетерпеливый любовник, —

И начинает свару, и преуспевает в скандале,

И мы видим, как, не таясь, взаимоуничтожаются Добро и Зло.

Ибо теперь он бодрствовал и осознавал:

Спасение поспевает вовремя только в сновидении,

Но и в ночном кошмаре несем потери:

Само воздаяние как знак внимания и любви,

Ибо небесные бури порождены небесным отцом,

А на груди у отца он был несом до этих пор —

И лишь ныне отпущен, опущен наземь.

На капитанском мостике деревянного балкончика

Стоял он на вахте — и звезды, как в детстве, пели:

«Все суета сует», — но теперь это означало нечто другое.

Ибо слова опустились наземь, как горные туманы, —

Натаниэл не возмог, паче любовь его была своекорыстна, —

Но вскричал в первый раз в унижении и восторге:

«Как буханку хлеба, раскромсали небо. Мы ломти божьи».

Позже он сумел написать и об этом тоже.

1939

ЛАБИРИНТ

«Антропос аптерос» — спешащий

Бог весть куда, прямоходящий,

Полуразумный человек —

Веками продолжает бег

По лабиринту. Но в трехсотый

Раз у того же поворота

Тропы вдоль рощи тех же лип

Он понимает, как он влип.

Не лабиринт ли эта штука?

И все ж, как учит нас Наука,

Найди вопрос — найдешь ответ.

Вопрос: есть выход или нет?

Как возгласило Богословье,

Быть может выход лишь любовью

Того, кто, лабиринт создав,

В конечном счете в чем-то прав.

Коль так, то что-то здесь неладно,

Ведь нету нити Ариадны.

На чувства полагаясь, в пять

Сторон пойдешь — и всюду вспять.

По Математике кротчайшей,

Путь напрямую есть кратчайший,

Но Исторический Урок

Гласит: кратчайший путь — не впрок.

Искусство, ведь оно свободно,

Велит идти куда угодно,

Лишь только б душу ублажить. —

Но не довольно ли кружить?

К тому же эти рассужденья

Старинного происхожденья,

Тогда как Современный Взгляд

Вперен вовнутрь, а не назад.

Да и подсказка наготове:

Мы — созидатели условий,

И, значит, лабиринт возрос,

Из наших выделясь желез.

Центр (лабиринта, мирозданья) —

В моем греховном подсознанье.

Не видишь центра — не беда:

Ты в нем, а он в тебе всегда.

В хотенье — гибель; нехотенье —

Спасительное поведенье;

Лишь всхлипывая, слышишь всхлип;

Я влип лишь в мысль о том, что влип.

А коль хотенье неизбывно,

То этот опыт негативный

Имеет позитивный смысл, —

Он в том, что вкус теорий кисл,

А практика неэфемерна.

Я здесь, мне скверно, это верно,

Не вижу выхода вокруг,

И стены выше всех наук!

«Антропос аптерос», — в какую

Мне нынче сторону, — взыскуя,

Взглянул на птичку в небесах,

Лишенную сомнений сих.

1940

*   *   *

Грядущее крадется к нам, как тать.

Мы собираем слухи по крупице —

О чем мечтает королева-мать

Или к кормилу рвущийся тупица.

На прошлое великие мужи

Косятся, чем темней, тем беззаботней, —

Там те же казни, те же миражи

И та же потасовка в подворотне.

Мы в страхе опираемся на то,

Что кончилось; кончаясь, бьемся в стену,

Дырявую подчас, как решето, —

Что пропускает жирную Алису

В страну чудес, за ветхую кулису, —

До слез мало то место во вселенной.

1940

ГИБЕЛЬ РИМА

О волнорезы бьется с воем

И тяжким грохотом вода.

В разгаре брошена страда.

В пещерах гор — приют изгоям.

Покрой парадных тог — с ума

Сойти; агенты тайной службы

Приходят под покровом дружбы

В патриархальные дома.

Не зарясь на соборных шлюшек,

Берут любую, кто дает,

И славит евнух-стихоплет

Воображаемых подружек.

Головорожденный Катон

Пытает древние вопросы,

Но быкомордые матросы

Удавятся за выпивон.

Огромно Цезарево ложе.

КОГДА ЖЕ АВГУСТУ КОНЕЦ? —

Выводит молодой писец

Стилом казенным с личной дрожью.

Авгуры обожают птиц,

А те на яйцах восседают

И, не гадая, наблюдают

Распад империй, крах столиц.

И, босоноги, безобразны,

По золотым заветным мхам

Прут отовсюду орды к нам —

Быстры, безгласны, безотказны.

1947

ЛЕСА

Вначале чащи были черт-те чем

(Пьеро ди Козимо писал их часто) —

Медведи, львы, нагие толпы тел

И вепри с человеческою пастью

Друг дружку пожирали в глубине,

Бежав неопалимой купины.

Местами став охотничьих забав

Эсквайров из соседних деревенек,

Всё шепчутся, тех игрищ не забыв,

И рады бы спалить весь деревянник,

Но Трон и Церковь, дав им статус рощ,

Мешают взбунтоваться дебрям чащ.

Пусть потаскух уводят в номера,

Где спросят подороже, но немного, —

А здешний дух вовек не умирал, —

И, пав во мху, былая недотрога

Клянет не опрометчивость свою,

А сводника — лесного соловья.

Вам эти птички разве что видны,

А пенье заглушает перебранка

На пикничке. Но как заземлено,

Как второсортно протяженье Ганга

В сравнении с протяжной жизнью в чащах —

Вне духов, вне божеств, вне тещ и мачех.

Здесь древности могильный ареал.

Здесь человек принижен, но не жалок,

Здесь алчность первородную сдержал,

И здесь душою отдохнет филолог —

Среди теней древесности густой,

Не знавших дней словесности пустой.

Здесь перевоспитание ушей:

Морзянка Пана выше расшифровки,

Кукушка по-крестьянски колгошит,

А дикие голубки-полукровки

Туземные акценты привнесли

В уклад цивилизованной семьи.

Здесь гибель не безгласна никогда.

Осенний плод над палою листвою

Умеет объявить свою беду,

А человек, противясь естеству — и

Потерями и старостью объят, —

Звук счастья ловит в вечном шуме вод.

Хороший лес не хуже алтаря:

Ты позабыл, что презираешь ближних.

С самим собой ты бьешься на пари,

Что человек — превыше слов облыжных.

Хороший лес, особенно в глуши,

Двойник народа и его души.

Но рощица, сожженная в золу,

Но гордый дуб с насквозь прогнившей грудью

Гласят, что нашим миром правит зло,

Уродство верх берет над плодородьем.

Хитра культура наша, как лиса,

А все ж не краше, чем ее леса.

1952

РАВНИНЫ

Я запросто себя воображу

На старость лет унылым попрошайкой

В питейном заведении в порту.

Я запросто представлю, как опять,

Подростком став, в углу кропаю вирши,

Чем непроизносимей, тем длинней.

Лишь одного не в силах допустить:

Не дай мне бог стать жителем равнины.

Чудовищно представить эту гладь —

Как будто дождь сровнял с землею горы, —

Лишь каменные фаллосы церквей

Ждут разрушенья, словно пробужденья.

Субстанция пологой пустоты,

Слепая полость в глиняном кувшине,

И гравий — как гранит или асфальт —

Бесполостью калечащий пространство.

А как расти, где все кругом равно?

В предгорьях веришь в горы; в самом нищем

Ущелье — по течению реки

Спуститься можно в поисках сокровищ.

Здесь ничего подобного: орел

И решка — вот для гения весь выбор.

Сдуй фермы с мест — как тучи поплывут.

Того и жди сюда чужого флота!

Любовь? Не в здешнем климате. Амур,

Овидием описанный проказник,

В раю аркадском будь хоть трижды слеп,

Здесь от жары и холода прозреет.

Равнинным несгибаемых матрон

Не распатронить, если не решила

Умножить население страны

Соитьем в темноте, но не вслепую.

Но и чем климат круче здешний Кесарь.

Он аки коршун кружит наверху.

Где горы, там порой сорвется мытарь,

Где лес, порой подстрелят лесника, —

И не ударит молния в смутьяна.

А на равнине стражи тут как тут:

Придут, распнут — и прочь… Но можно выпить.

Поколотить жену. И помолиться.

Из захолустья родом (с островков,

Где жульничество пришлых канонерок

Толковый парень мигом в толк возьмет),

На рандеву с историей выходят

Герои на равнину. Полумесяц

Побит крестом. У мельниц ветряных

Крыла недосчитался император,

А самозванец рухнул в поле ржи.

Будь жителем равнины я — питал бы

Глухую злобу ко всему вокруг, —

От хижин до дворцов, — и к живописцам,

Апостола малюющим с меня,

И к пастырям, пред засухой бессильным.

Будь пахарем я, что б меня влекло,

Как не картина истребленья градов

И мраморов, потопленных рекой?

Лишь в страшном сне — точней, в двух страшных снах,

Я вечно обитаю на равнине:

В одном, гоним гигантским пауком,

Бегу и знаю — он меня догонит;

В другом, с дороги сбившись, под луной

Стою и не отбрасываю тени —

Тарквинием (и столь же одинок

И полн посткоитальною печалью).

Что означает, правда, что страшусь

Себя, а не равнин. Ведь я не против

(Как все) повиноваться и стрелять —

И обитать в пещере с черным ходом.

Оно бы славно… Хоть и не могу

Поэзией наполнить эти долы,

Да дело-то, понятно мне, не в них,

Да и не в ней… Поэзия — другое.

1953

СЛОВА

Сужденья образуют мирозданье,

В котором все послушно их азам.

Лгать может вестник, но не сообщенье.

У слов нет слов, не верящих словам.

Но правила есть в словосочетанье:

Держитесь за сказуемое там,

Где вкривь и вкось пошло соподчиненье,

Внимательными будьте к временам, —

Правдоподобья требуют и сказки.

Но если правду хочешь прошептать

И срифмовать живое без описки,

Тогда не ты — слова пойдут решать

Твою судьбу: так на потешной пляске

Вольно мужланам в рыцарей играть.

1956

ПЛЯСКА СМЕРТИ

Прощайте, гостиных светских уют,

Где профессоров все вопрошанья снуют.

Дипломатов во фраках собранья средь помп:

Всё решается бранью газа и бомб.

Соната для двух фортепьяно, былин

Волшебные феи, герой-исполин,

Трофеи искусства, что едки как соль,

И ветви олив полонят антресоль.

Дьявол нарушил запрет. Из тюрьмы

Лаз обнаружил в мир кутерьмы,

Где Создатель навеки его заточил,

Где ангел-бунтарь зуб на весь свет точил.

Как грипп, в любой забирается дом.

Сосед запирается – ждёт под мостом.

Парит в небесах, как чайка иль гусь.

Из буфета, из-под кровати «кусь-кусь».

Уста разинем! Чтоб скрыть, как азу

Горящую, ненависть в синем глазу

Он может младенцем прикинуться аль

Старушкой в трамвае, закутанной в шаль.

Слесарь, лекарь – его ремесло.

В любой из профессий он – в море весло.

Не щадит икр для танцев, хоккейных игр.

Как растение тих он, свиреп как тигр.

Там, где он царит, милая, да,

Там разверзлись клоаки порока. Туда

Он тебя хотел бы игриво увлечь

И гриву волос прекрасных отсечь.

У убийцы мильоны уже под кирзой,

Сражённые, как голубицы, гюрзой.

Сотни деревьев умолкли с тех пор:

Я — карающий меч, точнее – топор.

Я у планиды за пазухой рос.

Третий сын. Ланиты – подобие роз.

Мне поручено землю – поймав Сатану –

От людей избавить. Кто первый? А-ну!

Кошмар процветает в жилищах людей,

Содома с Гоморрой, древних, лютей.

И на смертном одре в них клубиться разврат.

Я желаний спалить города буду рад.

Рты не дремлют — жуют. Сбыв, оплатив,

Вероломных дум и машин наплодив,

Гордыни своей – сам размером с петит –

Человечек спешит утолить аппетит.

Дьявол мертв. Карать вас стану. Потом –

Жевать с икрой – толстым слоем – батон.

Проживать возведу многокомнатный храм

С пылесосом в подарок ковровым вихрам.

В сером авто позабавлю ездой.

Тафтой лик сверкнет – обернуся звездой.

Бить круглосуточно стану в набат

И по улицам хлыну, как водопад.

Итак, Петер, Пауль, бедный Горас,

Джон большой и малый, на этот раз

Многолетним занятьям приходит конец:

Летним утром убит будет адов гонец.

Для того барабанный праведный гнев

Вам трубит банный день, точно осатанев,

И утробы распахнуты свежих могил,

Чтоб с земли смыть грехов нескончаемых ил.

Попритихли рыбы в омутах вод.

Полыхает, как ель в декабре, небосвод.

И пророчит на Западе шива-звезда:

«Человечество живо, но будет и мзда».

Так прощайте: домик с алой стеной,

Кровати двуспалой плед шерстяной,

На обоях пташки, тем паче – в окне.

Прощайте все, все, что сгинут в огне.

ВСЕ, ВСЕ СНАЧАЛА

Нет, не у этой жизни, не у этой, такой бестолковой,

С играми, снами и кровью, струящейся в жилах.

В месте, опасном для новой души, душе новой

Смерти учиться придется у старожилов.

Кто тут ревнует к компании этой случайной

Денно и нощно, пока не вернется в землю,

И, обновляясь, печаль отрицает печалью,

Смерть презирая? С того - то печаль и дремлет.

Незабыванье - не нынешнее забвение

Прошлого, оскорбляемого ежеминутно.

Это иное рождение,

Неумолимое утро.

ПОГРЕБАЛЬНЫЙ БЛЮЗ

Часы останови, пусть телефон молчит,

Дворняга пусть над костью не урчит,

Дробь барабанов приглушили чтоб,

Дай плакальщицам знак, и пусть выносят гроб.

Пусть банты черные повяжут голубям,.

Аэроплан кружа пусть накропает нам

Со стоном - Мертв, и, умножая грусть,

Регулировщики в перчатках черных пусть.

Он был мой Запад, Север, Юг, Восток,

Воскресный отдых, будних дней итог.

Мой полдень, полночь, песня , болтовня.

Я думал - навсегда. Ты опроверг меня.

Не нужно звезд, гаси их по одной ,

С луной покончи, солнце- с глаз долой!

И , выплеснув моря, смети, как мусор, лес.

Добра теперь не жди, смотря на нас с небес.

ПАДЕНИЕ РИМА

Волны пирс таранят лбом,

В поле брошенный обоз

Ливнем смят, шибает в нос

Из окрестных катакомб.

Тога нынче, что твой фрак,

Фиск гоняет, как клопов,

Неплательщиков долгов

В недрах городских клоак.

Проституткам надоел

В храме тайный ритуал,

И поэтов идеал

Оказался не у дел.

Заторможенный Катон

Славит Древних Истин свод -

Но в ответ бунтует Флот:

"Денег, жрачку и закон"!

Цезаря постель тепла,

Пишет он, как раб-писец,

"Ох, когда ж всему конец"!?

Легким росчерком стила.

И окидывает взором

Стая красноногих птиц

С кучи крапчатых яиц

Зараженный гриппом город.

Ну, а где-то далеко

Мчат олени - коий век -

Золотого мха поверх,

Молча, быстро и легко.

ТАЙНОЕ СТАЛО ЯВНЫМ

Тайное стало явным, как это случалось всегда,

Рассказ восхитительный вызрел, чтоб близкому другу: "О, да!-

В сквере за чашкою чая, ложечкой тонкой звеня -

В омуте черти, милый, и дыма нет без огня".

За трупом в резервуаре, за призраком бледным в петле,

За леди, танцующей в зале, за пьяным беднягой в седле,

За взглядом усталым, за вздохом, мигренью, прошедшей враз

Всегда скрывается нечто, не то, что высмотрит глаз.

Ибо, вдруг, голос высокий запоет с монастырской стены,

Гравюры охотничьи в холле, запах кустов бузины,

Крокетные матчи летом, кашель, пожатье руки,

Всегда существуют секреты, сокрытые эти грехи.

ЭПИТАФИЯ ТИРАНУ

Он совершенства искал; и, понятную для всех,

Изобрел поэзию; безрассудства людей

Он знал, как свои пять пальцев, но, сильней

Его интересовали дела армии и флота.

Когда он смеялся - почтенных сенаторов разбирал смех,

И дети умирали на улицах, когда плакать ему была охота.

МУЗЫКА ХО

Наложница императора

Евнуху ходит стучать,

Войска на границах копья

Оборотили вспять.

Вазы разбиты, женщины мрут,

Оракулы врут в унисон.

Мы палец сосем. Представленье -

С душком и вгоняет в сон.

Но - Перевоплощенья Акт,

И - тема Хо! - звучит,

Вот, из машины явлен бог,

Неряшливый на вид.

Он роль бормочет, извратив

Один иль два стиха,

Велит всех пленных отпустить,

И опустить врага.

ДИАСПОРА

Как он их пережил - понять никто не мог:

Ведь умоляли же его, чтоб доказал -

Что им не жить без их страны и догм?

И  мир, откуда изгнан он,  был несравнимо мал,

И как земле быть местом без границ,

Раз Это требует изгнать любви менял.

Приняв страх на себя, он ужас стер с их лиц,

Он роль свою сыграл, как замысел  велит,

Чтоб те, кто сир и наг, воистину спаслись.

Пока и места не осталось гнать его в пыли,

В Народ изгнания , куда он был гоним.

И в том завидуя ему, но с ним они вошли

В страну зеркал , где горизонт не зрим,

Где смертных избивать, все что осталось им.

ПЕТИЦИЯ

Сир! Не враг человеков, взываю с колен

Повели извращения нам, будь расточителен:

Ниспошли нам свет и касанье монарших перстов,

Исцеляющее нервный зуд, отпусти на простор

От груди отлученных, исцели лжеца тонзиллит

И комплекс вросшей плевы; пусть закон запретит

Снова и снова тебя приветствовать горячо,

И малодушных исправь шаг за шагом; еще

Тех, кто во мраке, покрой лучами, чтобы взамен,

Замеченные, они изменились, став лучше от перемен.

Огласи каждого целителя в городе, отделив от толпы,

Или в сельских домах, тех, что в конце тропы;

Сравняй с землей дом мертвых и лучезарно взгляни

На новые стили зданий и сдвиги в сердцах им сродни.

АЛОНСО - ФЕРДИНАНДУ

Мой сын, когда под толп галдеж

На трон торжественно взойдешь,

Не упускай из виду воды, ибо

Скипетры тонущие видят там рыбы,

Безразличные к символам сим; нет -

Вообрази корону, лежащую в иле

Со статусом дивана разбитого или

Искореженной статуи; во дни

Когда залпы салютов и стяги - везде,

Помни, бездны ни тебе не завидуют, ни

Королевству твоему призрачному, где

Монарх всего лишь предмет.

Не ожидай помощи от тех, кому дана

Власть принца вразумлять иль ссылаться на

Бич, держа официальную речь,

На открытии памятника Прогрессу, сиречь

Дитя ведя - в руке лилий пучок? Бред!

В их королевских зверинцах живут,

Замалчиваемые тактично, акулы и спрут,

И все происходит по сверенным часам,

Пока те заведены, но не боле,

Потом остается океанская гладь, там

Нет по подписке концертов, да пустое поле,

Где нечего есть в обед.

Только и скажет в душе твоей мгла

То, что не смеют сказать зеркала,

Чего бояться больше - моря, где

Тиран тонет, мантией спутан, воде

Вдова кажет невинную спину, когда

Кричит он, захлебываясь, или края земли,

Где император в рубище стоит, вдали,

Замечает нечто, ковыляющее к нему, пока

Наглецы, глумясь, читают его дневник,

Нечто, шлепающее издалека

С нечеловеческой скоростью; у снов, у них

Учись тому, в чем нужда.

И все же надейся, пусть страхом чреват

Истины Путь, как над бездной канат,

Ибо принц в безопасности, пока он

Верит в то самое, чем был смущен,

Слева в ухо поют сирены о водах и

О ночи, где спит иная держава,

Где смертные пребывают в мире, справа

Ифрит предлагает прекрасный исход

Туда, где мысли чисты, как ни быть, если

Там нет никаких запретов. Вот

Так принцы многие и исчезли,

И нечестивые короли.

Подозревай, коль пройдешь сей искус,

Ясное утро, когда ты и в ус

Даже не дуешь, ты всеми любим,

Стелется низко над гаванью дым,

Голуби заняли место ворон

На куполах, триумфальных арках,

И кавалеры за дамами в парках

Следуют чинно и здешний бедлам

Домом надежным кажется им -

Милым созданьям и славным мужам -

Помни, в отчаянии рушился Рим

Эктабана, Вавилон.

Как места тут мало, и шанс как здесь мал

Примеры подать, явить идеал

Меж зыбкою гладью соленой воды

И скучным песком, где сотрутся следы,

Того, чей удел - отвращенье,

Того, кто веселым отправился в путь

От - вольному воля, до - уж как- нибудь.

Но помни, в конце успешного дня,

Когда головой ты к подушке приник,

Что в шаге одном ото льда и огня

Твой праведный город лежит, и для них

Время его - мгновенье.

Если ж престол потеряешь, ступай

Вслед за отцом твоим в дальний тот край,

Где мысль обвиняет и страсть кажет нос,

Славь обжигающий ноги утес,

За очищение страждущей плоти,

Будь благодарен прибоя волне,

Гордыню смывающей в море, вполне

Можешь довериться проводнику -

Вихрю, когда ты с собой не в ладах,

Путь он укажет тебе к роднику

И к острову в море, где тело и дух

Способны парить на свободе.

И, сидя на палубе, это письмо

Пишу я тебе, с тоской наблюдая,

Как резвых дельфинов плещется стая,

Прочти его, мой Фердинанд,

Когда покинет земную юдоль

Алонсо, твой отец, и некогда король

Неаполя, теперь зовущий Смерть, ликуя,

В надежде обрести покой в душе

И новую любовь, и, слыша звуки мессы,

Он видит статую, готовую уже

Простить мечты несбыточные нам.

ПОД ЗНАКОМ СИРИУСА

Да, Фортунат, жаркая ныне пора наступила:

Вереск в предгорьях полег,

Сжался в путешную струйку,

Раньше игривый поток;

Копья ржавеют у легиона, с их капитана льет пот,

Пусто в извилинах под

Шляпою школяра,

Вздор прорицает Сивилла,

Вмазав прилично с утра.

И сам ты, с расстройством желудка, в кровати

Проводишь, несчастный, весь день,

Счета неуплачены, эпос обещанный

Так и не начат - мигрень.

Ты тоже страдалец, кто вечно твердит,

Что разве потоп его удивит,

Или же ветр с Утешителя крыл,

Сброд грязный вознесший,

Темницы открыв.

Ты говоришь, что всю ночь тебе снилась утра ярчайшая синь,

Шиповник расцветший, когда

Трех мудрых Марий безмятежно приносят

Из кости слоновой суда.

Влекут их дельфин и морские коньки

К ленивому устью реки.

Ах, колокол - эхом громам канонад

В честь Них, посетивших

Греховный сей Град.

Ведь так естественно надеяться и быть благочестивым

И верить, что в конце нас ожидает свет,

Но прежде помни, Фортунат,

Священных Книг завет -

Плоду гнилому сорвану быть. Надежда смысла лишена,

Если прервалась тишина

В сей миг, а город спит,

Когда восставшая волна

Над городом висит.

На что же будешь ты похож, когда рванет гробниц базальт

И явит чародея гроб,

И страж его - мегалопод

Вслед за тобой тип-топ,

И что ответишь ты, когда рой нимф взлетит, крича,

Из пересохшего ручья,

И из разверзшихся небес

Твой Пантократор прогремит: "Кто и зачем ты здесь"?

Ибо, когда воскресших пустит в пляс

Под яблоней хорал,

Там также будут, Фортунат,

Те, кто не рисковал.

Те, кто у копей солевых копаются в тени,

Кому бессмысленные дни

В жару иль в дней конце

Предстали в тошных мыслях их,

В оливковом венце.

ПЛАЧ НИЩИХ

О, чтоб двери открыться и - билет с золотым обрезом,

Отобедать сo знатью - Елдой и Асматкой, и не остаться тверезым,

Чтоб фейерверк, и жонглеры, и ростбиф румянить железом -

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

Чтоб Клеопатра и Гарбо со мной, непутевой, в океане перьем

На живца ловили, играли, балдели , когда с лучом первым

Петух захлебнется криком, как я - опостылевшей спермой -

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

Чтоб, шею вытянув, стоять, как подсолнух, на зеленом дерне,

На арабскую стать полагаясь, каурых, соловых и корнем

Места их чуя, не то что с биноклями дурни -

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

Чтоб паперти - в палубу, и в парус - дырявой холстине,

И свиньей - за святым , вслед нежному бризу по сини

К островам тенистым, где огромны дыни -

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

Чтоб эти лавки обернулись к тюльпанам на садовом ложе,

Чтоб мне костылем моим дать каждому купцу по роже,

Когда из цветка его лысая голова торчит, и того тоже-

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

Чтоб дыра в небесах и чтоб Петр появился и Павел,

Чтоб святой удивлял наглеца - гляди-ка, никак дирижабль,

О, чтобы ты попрошайкам второй ноги не оставил -

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

ДВОЕ

Что он сделал такого, за что не мил?

Если хочешь знать - он нас оскорбил:

ну, да -

Мы сторожим колодцы, мы с оружьем в ладах,

Нам смешно, что мы вызываем страх.

Мы - счастье; но мы и беда.

Ты - город, а мы - часы у ворот,

Мы - стражи, в скале охраняем вход.

Двое.

Слева - стоим и справа - стоим

И неотрывно, поверь, следим.

за тобою.

Право же, лучше не спрашивать нас

Где те, кто смел нарушить приказ.

О них забудь.

Мы были рифом для тех, воронкой в воде,

Горем, ночным кошмаром, где

не розами - путь.

Оседлай журавля и учи слова моряков,

Когда корабли, полные птиц, с островов

в гавань войдут.

В таверне трави о рыбалке, о ласках чужих жен,

О великих мгновеньях в жизни, которых лишен

ты, тут.

Tак говорит теперь молодежь:

"Мы верим ему, где другого найдешь?" -

а мы добры,

От немощной похоти твоей устав;

Пусть не по вкусу тебе, но блюди устав,

нам все равно - до поры.

Не воображай, что нам невдомек -

То, что сокрыть ты тщательно смог,

взгляд выдаст вполне:

Ничего не сказав, ничего не свершив,

Не ошибись, будь уверен, я жив -

не танцевать же мне -

Ты ж упадешь на потеху всем им.

Поверх садовой стены мы следим -

как там ты.

Небо темно, как позора пятно,

Что-то, как ливень, низвергнется, но

это не будут цветы.

Поле, как крышка, вспучится, знать,

Все обнажив, что лучше б скрывать.

а потом,

Не говори, что глядеть недосуг,

Лес подойдет, становясь вокруг

смертельным серпом.

Болт заскрипит и раздастся удар,

И за окном проплывет санитар-

ный вэн

И появятся в спешке, мой друг,

Дама в темных очках, и горбатый хирург,

и с ножницами джентльмен.

Ожидай нас каждый миг,

Так что придержи язык,

И - без рук.

Сад мети, сам чистым будь,

Петли смазать не забудь

Помни - о нас , Двух.

ПЕСНЯ КАПИТАНА И БОЦМАНА (ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")

Таверна Джона, Джо притон -

Мы пили чистый джин.

Кто с Маргарет ушел наверх,

А кто, увы, с Катрин.

Разбившись по парам, как с мышкою кот,

Играли бездомные ночь напролет.

Там Нэлл - подружка моряков

И волоокая Мэг

Раскрыли мне объятья, но

Я не ищу ночлег.

Мне клетка эта не под стать -

Хандрить и старость коротать.

Рыдают соловьи в садах,

Где матери наши - нагие.

Сердца, разбитые нами давно,

Сердца разбивают другие.

Слезы везде. В море дна не видать.

Пусть за борт текут. А мы будем спать.

ФЕРДИНАНД ( ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")

Плоть, самость, красота и пылкoе признаньe,

И , следом, поцелуй в Миранды ипостась,

И одиночество мое, пока меж нами связь,

Иная навсегда, храни мое деянье,

Мгновенья украшая; ведь я призван

Смешать с твоим внезапный мой восторг,

Два трепета в один, словно один зарок,

Владея всем - здесь, там и ныне, присно.

Касание твое, твой образ, твой секрет

Отвергну, улыбаясь; разве дрожи,

Моей мольбы не хватит нам? О, нет,

Иная нежность молится здесь тоже,

Кто одинок - с ней совладать не сможет

В Уместном Времени и Верном Месте. Свет!

ПЕСНЯ ТРИНКУЛО ( ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")

Купца, солдата, короля

Промерзший клоун грел.

Что им, витавшим в облаках,

До наших бренных дел.

Сюда, в немыслимую глушь,

Снов быстролетных шквал,

Подняв, занес меня; норд-ост

Колпак, к тому ж, украл.

Мне в ясный день видны внизу

Поля и кровли крыш,

И голос слышен вдалеке:

Мой Тринкуло- малыш!

Лежит там мой надежный мир -

Коснуться хоть бы раз.

Вся жизнь моя, любовь моя -

Набор случайных фраз.

Деревья сотрясает страх,

Согнав слов стаю с них

Туда, где сотрясает смех

Богатых и святых.

Подобий жуткий хоровод

Завел свою игру.

И, шутке собственной смеясь,

Как те, кто мал, умру.

МИРАНДА ( ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")

Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом,

Как помнит добрый Государь отверженных своих,

У моря синего всегда высок зеленый холм.

Подпрыгнул Черный Человек за бузины кустом,

Встал на ноги , махнул рукой и сгинул в тот же миг.

Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом.

Вот Ведьма плавится, крича , под солнечным лучом,

В ней жизнь мелеет на глазах, как в знойный день родник.

У моря синего всегда высок зеленый холм.

На перекрестке осенил меня Старик перстом

И слезы счастья бороздят его иссохший лик.

Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом.

Меня, целуя, он будил и не жалел о том,

В лучах сияли паруса, глаза и сердолик.

У моря синего всегда высок зеленый холм.

Как дети в хороводе , мы повязаны кругом,

Чтоб хлад забвения в наш сад из мрака не проник.

Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом.

У моря синего всегда высок зеленый холм.

"ЧТО Ж ТЫ, СТОЯ НА РАСПУТЬЕ..."

Что ж ты , стоя на распутье,

Слезы льешь в тоске?

Вот он в сумраке, с борзыми,

Сокол на руке.

Не подкупишь птиц на ветке

Чтоб молчали. Прочь

Не прогонишь солнце с неба -

Чтоб настала ночь.

Ночь беззвездна для скитальцев,

Ветер зол зимой.

Ты беги, посеяв ужас

Всюду пред собой.

Мчись, пока не станет слышен

Плач извечный волн.

Выпей океан бездонный.

Ох, и горек он.

Там, в обломках корабельных,

Где песок зыбуч,

Отыщи, сносив терпенье,

Золоченый ключ.

Путь тебе к мосту над бездной,

На краю земли.

Купишь стража поцелуем,

Проходи. Вдали

Замок высится безлюдный.

Ты успела в срок.

Поднимайся по ступеням,

Отопри замок.

Позади сомненья, страхи,

Проходи сквозь зал.

На себя гляди, сдувая

Пауков с зеркал.

За панелью ножик спрятан.

Видишь? Молодец!

Нож воткни себе под сердце.

Лживей нет сердец.

ЭПИТАЛАМА

Ты, кто вернулся вечером на узкое свое ложе,

В мыслях печальных имя одно повторять печально, и ты, тоже,

Кого еще никто не касался, и ты, бледный любовник, который рад

Этот дом покинуть утром, в поцелуях от макушки до пят,

Вы, юные мальчики, не старше четырнадцати лет,

Начинающие только понимать, что имеет в виду поэт.

Наполним шампанским бокалы, друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.

Не школу или завод новый прославить, а по другой причине,

Сегодня мы песнь посвящаем женщине и мужчине.

О, повар, континентальным искусством блесни, наконец,

Празднуя соединение двух любящих сердец.

Слуги, будьте проворны и незаметны, вы, пажи, тож,

Славя бога, имя которого, изреченное, есть ложь.

Наполним шампанским бокалы, друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.

Уже он явил нам ласточек, минувших лилий Сциллу,

Скользящими друг за другом под мостами Англии; применив силу,

Совершил кражу со взломом, найдя желанный пестик -

Освободившись от пыльцы назойливой над сверкающим предместьем.

Он ведет нас вверх по мраморным ступеням и по его велению

Души и тела сочетаются по красоте и вожделению.

Наполним шампанским бокалы, друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.

Но не только это мы воспеваем, а любовь, ту, что свыше,

Пусть кота мурлыканье сегодня станет воплем на покатой крыше,

Пусть сын вернется вечером к маме, в окно глядящей с испугом,

Пусть викарий подталкивает юного хориста в темный угол.

И саду цвести этим вечером, как расцветает он раз в сто лет,

Пусть прислугу-за-все поймают на лестнице, исполняющую минет.

Наполним шампанским бокалы друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.

И пусть хоть на час заключат перемирье враги,

Пусть дядя племяннику великодушно оплатит долги,

Пусть нервной хозяйке обед невкусный простится,

Пусть вора отпустит, поверив вранью, полиция.

Пусть избежит порки обычной мальчик, пойманный с сигаретой,

Пусть сегодня блядь даром даст то, за что платят звонкой монетой.

Наполним шампанским бокалы друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.

Пусть срединной стране гарантируют к морю выход,

Пусть полуночник в лаборатории, для всеобщих выгод

Откроет, провода распутав, то чего не смог до сих пор,

Пусть астматичному клерку приснится ночью, что он боксер.

Пусть бессердечных исполнится эта мечта - страсть за страсть.

О, дай же малодушному, ну хоть на час, эту власть!

Наполним шампанским бокалы, друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.

"О, ЧТО ТАМ ДОЛИНУ, ВЗГЛЯНИ, РАЗБУДИЛО"

О, что там долину, взгляни, разбудило

Будто то грома раскаты, раскаты?

Это солдаты в красных мундирах, милый,

Это идут солдаты.

О, что там так ярко всю даль осветило,

Это наверно не просто, не просто?

Отблески солнца на ружьях их, милый,

И легка их поступь.

О, сколько оружья, двум войскам хватило б,

Зачем же им столько, сегодня, сегодня?

Да это ученья обычные, милый,

Или же кара Господня.

О, что намерения их изменило,

Уже миновали селенье, селенье?

Приказ получили иной они, милый,

Ты - почему - на колени?

О, может приказано, чтоб поместили

В больницe; им доктор поможет, поможет?

Но раненых, вроде, не видно там, милый,

Да и коней стреножат.

О, старому пастору власть не простила

За то, что с амвона грозит им, грозит им?

Но церковь они миновали, милый,

Не нанеся визита.

О, фермеру с рук до сих пор все сходило,

Кто ж им, лукавым, обижен, обижен?

Нет, мимо фермы бегут они, милый,

Все ближе и ближе.

О, где ж твои клятвы - вдвоем, до могилы?

Куда ты? Останься со мною, со мною,

Ну, что жe, забудь обещания, милый,

Мне время - расстаться с тобою.

О, у ворот уже сломан замок.

Что ж во дворе псы не лают, не лают?

По полу топот тяжелых сапог.

Ах, как глаза пылают!

GARE DU MIDI

Неприметный скорый с юга, суета

на пeрроне, в толпе лицо, коему собрать

с галунами оркестр мэр не удосужился, но

отвлекает взгляд что-то по поводу рта

с тревогой и жалостью, несмотря на холод,

валит снег. Сжимая руками немудреную кладь,

он выходит стремительно инфицировать город ,

чье ужасное будущее предрешено.

АВГУСТ 1968

Монстр то и творит, на что монстр горазд,

Деянья немыслимые для нас.

Один лишь ему недоступен трофей -

Косноязычен он в речи своей

O стране покоренной, не снесшей обид;

Средь тех, кто отчаялся или убит,

Монстр шествует важно и смотрит в упор,

Пока его рот несет всякий вздор.

В ДВУХ ФУТАХ ОТ НОСА...

В двух футах от носа почти что, смотри,

Моей Персоны границы, внутри

Pagus, не поднятая целина -

Личная собственность, вся сполна,

Прохожий, разве что в мыслях - альков,

Тогда я с тобою брататься готов.

Границ не нарушить нагло врагу:

Я безоружен, но плюнуть могу.

АРХЕОЛОГИЯ

Лопата археолога

Углубляется в жилища,

давно оставленные,

извлекая свидетельства

образа жизни,

вряд ли теперь возможного

и о котором ему мало есть что сказать,

поскольку слова подтвердить нечем.

Счастливчик!

Знанием можно воспользоваться

Но отгадывать загадки всегда

Занимательней , чем познавать.

Известно наверняка, что Человек,

то ли со страха, то ли любя,

всегда хоронил своих мертвецов.

Что разрушило город -

вулкана изверженье,

разбушевавшаяся река

или человечья орда,

жадная до славы и рабов -

видно с первого взгляда

и мы уверены вполне,

что, как только дворцы были возведены,

их правители,

Пресыщенные женской лаской

и умиротворенные лестью,

сразу начинали изнывать от скуки.

Но должна ли яма для зерна

Означать голодный год?

А отсутствие монет

за какой-то период предполагает

глобальную катастрофу?

Может быть. Может быть.

Фрески и статуи

дают намек на то,

чему поклонялись наши Отцы,

но кто объяснит,

отчего Они краснели

или пожимали плечами?

Поэты донесли до нас их мифы,

но Те - от кого их взяли?

Вопрос неразрешимый.

А норманны, услышав грохот грома,

Неужто верили они ,

Что это молот Тора?

И я готов побиться об заклад,

что люди мифом развлекались,

словно сказкой

и подоплека их наивной веры

лишь в том, чтобы найти предлог

для ритуальных действий.

Поскольку лишь в обрядах можем мы

отречься от чудачеств

и обрести утраченную цельность.

Не то, чтоб всем подобным ритуалам

должны мы равно доверять,

иные омерзительны и вряд ли

одобрил бы Распятый,

скажем, бойню,

чтоб ублажить Его, затеянную нами.

/Эпилог./

Из Археологии, по крайней мере,

одну мораль извлечь нам предстоит.

А именно, что все

Учебники безбожно лгут.

То, что Историей они зовут,

той, что негоже нам гордиться,

была сотворена такой, какая есть,

преступником, живущим в нас извечно.

И лишь Добро - вне времени и тела.

ПАМЯТИ У.Б.ЙЕЙТСА (УМЕРШЕГО В ЯНВАРЕ 1939 ГОДА)

I

Он растворился в смерти, как в зиме,

Замерз ручей, пусты аэропорты,

Неразличимы были статуи под снегом,

У гибнущего дня во рту тонула ртуть,

О, всем согласно измерительным приборам,

День его смерти был и холоден, и мрачен.

Вдали от мучавшей его болезни

Бежали волки через лес вечнозеленый,

Крестьянская речушка превзмогла соблазн нарядной набережной;

И языки скорбящих о поэте

Смерть отделили от его стихов.

Но для него то был последний, как и сам он, день,

День медсестер и слухов;

Переферии тела подняли мятеж,

На площадях сознанья было пусто,

И в пригороды вторглась тишина,

Остановились токи чувств:

Он стал одним из почитателей своих.

Теперь рассеян он по сотне городов

И отдан незнакомым ощущеньям,

Чтоб счастье обрести в иных лесах,

И быть наказаным по коду чести чужеземцев.

Слова умершего

Теперь воплощены в наитие живущих.

Но в шуме и значительности Завтра,

Где в залах Биржи брокеры ревут, как звери,

Где бедняки так свыклись со страданьем,

И каждый, в клетке самого себя, почти уверен в собственной свободе,

Об этом дне припомнит тысяча-другая,

Как чем-то необычный в жизни день.

О, всем согласно измерительным приборам,

День его смерти был и холоден, и мрачен.

II

Ты глуп был, как и мы: все пережил твой дар;

Богатых прихожанок, физический распад,

Себя; Ирландия, сошедшая с ума, тебя низвергла в стихотворство.

Теперь в Ирландии погода и безумие ее все те же,

С поэзией в порядке все: она пребудет

В долинах своих слов, куда чиновники

не вздумают совать свой нос; она течет на юг

От пастбищ одиночества, где заняты все горем,

В сырые города, которым верим, умирая; она переживет

возникновения источник - рот.

III

Прими, Земля, достойно гостя,

Уильям Йейтс сложил здесь кости:

Упокой ирландца тут,

Выпитый стихов сосуд.

Время, что так нетерпимо

К душам смелым и невинным,

Чье недолго уваженье

К красоте телосложенья,

Чтит язык лишь, всем прощая,

кем он жив и насыщаем;

Даже трусам и убогим

Честь свою кладет под ноги.

В своем странном снисхожденье

Киплингу простит воззренья

И Клоделю, под предлогом,

тем, что пишет дивным слогом.

Ужасы во тьме витают,

Псы по всей Европе лают,

Прячась в ненависть, народ,

затаившись, что-то ждет;

Тупость расцвела на роже

В каждом встречном и прохожем.

Скованным лежит во льдах

Море жалости в глазах.

Так держать, поэт, пусть прочат

Путь твой к самой бездне ночи.

Убеди непринужденно

Жизни радоваться денно;

Вырасти на поле строф

Виноградник бранных слов.

О несчастье пой в экстазе

Горя, бедствия и грязи;

Пусть из сердца - из пустыни

Жизнь фонтаном бьет отныне.

Научи из стен темницы -

Как свободному молиться.

Февраль 1939

ТОТ, КТО ЛЮБИТ БОЛЬШЕ

Гляжу я на звезды и знаю прекрасно,

Что сгинь я - они будут также бесстрастны.

Из зол, равнодушие меркнет, поверь,

Пред тем, чем страшит человек или зверь.

Что скажем мы звездам, дарующим пламя

Любви безответной, немыми устами?

Так если взаимной любви нет, то пусть

Быть любящим больше мне выпадет грусть.

Смешной воздыхатель, я знаю отлично,

Что если звезда так ко мне безразлична,

Я вряд ли скажу, что ловлю ее тень

И жутко скучаю за нею весь день.

А если случится всем звездам исчезнуть,

Привыкну я видеть пустующей бездну,

И тьмы торжество я учую душой,

Хоть это и требует срок небольшой.

Сентябрь 1957?

ВОЛЬТЕР В ФЕРНЕ

Он, оглядев имение, был счастлив в этот миг:

Изгнанник-часовщик взглянул неуловимо,

Знакомый столяр шел на стройку мимо,

Туда, где госпиталь, как саженец всходил.

Почти все принялись - садовник известил.

Сверкали Альпы белизной. И было лето. И был он так велик.

В Париже желчью изошли враги,

Ругая нравственность сидящей в грозном кресле

Слепой старухи, ждущей смерти и письма.

Он рек: "Нет слаще жизни!" Так ли? Да, весьма.

Борьба за правду, справедливость стоит жизни, если

Добавить садоводство к ней и острые мозги.

Лесть, брань, интриги... Будучи умней,

Он, все же, предпочел иные средства

В войне с посредственностью, например, смиренность,

По надобности, хитрость - атрибуты детства,

Двусмысленный ответ, порой, неоткровенность.

И терпеливо ждал паденья их Помпей.

Не сомневался он, как Д'Аламбер, что победит.

Один Паскаль - достойный враг, другие ж, Боже,

Отравленные крысы; а впереди еще так много дел ,

Рассчитывать придется на себя - таков удел.

Дидро - тот просто глуп и делает что может,

Руссо всплакнет и первенство простит.

В ночи ему вдруг вспомнились подруги. Вожделенье -

Великий педагог; Паскаль - дурак.

Эмилию влекли и звезды, и постель. Пимпетта - клад,

Его любила так же, как скандал, и он был рад.

Отдав Иерусалиму скорби дань: итак -

Несправедливым ненавистно наслажденье.

Ему не спится, будто часовому. Покоя нет

В ночи. Землетрясенья, казни: смерть тоже на часах.

По всей Европе нянечкам-вампирам

Не терпится сварить своих детей. И только лира

Его их остановит. За работу! А звезды в небесах,

Не ведая забот, слагали песнь, бесстрастную, как свет.

Февраль 1939

СОНЕТЫ ИЗ КИТАЯ

1

Дары валились -- выше головы,

Вцеплялся тут же в лучший каждый год:

И улей счастлив под десницею пчелы,

Форель всегда форель, а персик -- сочный плод.

Успешным был уже их первый шаг,

Хоть вся наука -- руки повитух,

Согласие с собой им укрепляло дух,

И каждый знал зачем, и что, куда и как.

Пока, в конце концов, не вылупилась тварь,

Года в нее вгрызались, как в букварь,

Фальшивая насквозь, ни лев, ни голубица,

Кого бросало в дрожь, едва зачнет сквозняк,

Кто истине служил, но попадал впросак.

Ну, как в такое не влюбиться!

2

Ну что с того, что райский плод запретен?

Ну что здесь нового? Сей мудростью горды,

Они все знали наперед. Конечно, не заметив

Того, ктo их журил из облачной гряды.

Так и пошли. Их путь лежал во мраке --

Слабеет память, смутен смысл речей --

Их отказались понимать собаки,

Не с ними разговаривал ручей.

Рыдали, ссорились, свобода не давалась,

И, словно от подростка горизонт,

От них упорно зрелость удалялась,

И страшно, что ответ держать придется.

Но издали их ангелы хранили от

Законодателя и стихотворца.

3

Лишь только запах выражает чувства,

С пути не сбиться -- только глаз и дан.

Фонтанов речь неясна. Птиц искусство

Бессмысленно. И так сложился план

Охоты на слова -- уже не до съестного.

Зачем ему гортань? Вот главный интерес!

Он целовал невесту ради слова

И мог послать слугу за звуком слова в лес.

Они покрыли мир, как саранча.

А он -- он жалок был ввиду такой напасти

И, собственным творениям подвластен,

Мог и проклясть их племя сгоряча.

К ним, недостойным, он сгорал от страсти.

И так подавлен был, что хоть зови врача.

4

И он остался. Стал прикован к месту.

Стояли стражи у дорог -- то лето, то зима.

И сватали холмы ему невесту.

И блеск светила вел -- не проблески ума.

Он с братьями не ладил, ибо в вере

Они нестойки были, идолам кадя.

И, если гость стучался ночью в двери,

Могли и оседлать, как бедуин коня.

И начал понемногу изменяться он.

Все ближе к почве, цвет лица землистый,

Да и смердел уже, как жертвенный баран.

«Эй, он -- простак!» -- неслось со всех сторон,

Поэт в нем видел свод сермяжных истин,

И ставил гражданам его в пример тиран.

5

Он одарил их истиной крылатой:

Земле беспечной быть, коли конец один!

Он соблазнял девиц, представ пред ними в латах,

Без Страха Рыцарь, Щедрый Властелин,

От гнета матерей Спаситель и Исхода

Пропагандист, за ним пошли сыны,

Заматерев в скитаньях -- год за годом --

И познавая у костров, что люди все равны.

Но вдруг ненужен стал -- насытилась земля.

Он опустился и сходил с ума,

И пил по черной без оглядки.

Или сидел в конторе городской

И одобрял Законы и Порядки.

И ненавидел жизнь всей душой.

6

Он звезды наблюдал и птиц свободный нрав,

Разливы рек и взлет Империй краткий,

Гадал на требухе и иногда был прав,

Платили хорошо за верные догадки.

Он в Истину влюбился даже прежде,

Чем он ее познал, и в скит свершил побег,

Где и постился в одиночестве, в надежде

Ее уговорить, и презирал всех тех,

Кто ублажал ее руками, всех тех, прочих,

Кто глух был к голосу ее. Один, он, без борьбы

Ей следовал, хоть подгибались ноги.

Он шел за ней, чтоб посмотреть ей в очи

Догнал, взглянул, увидел -- все слабы,

И самого себя, как одного из многих.

7

Он слепо им служил -- и, говорят, был слеп.

Меж ними он ходил, ощупывая вещи,

Их ощущенья пели в нем, но, вслед,

Они кричали -- «Бога голос вещий!»

Он стал ненужен, ибо был столь чтим,

Что зря огонь он посылал на кущи.

И трепет сердца им в ответ, он принимал за гимн,

А то был голос Зла, отныне им присущий.

Не пелись песни, он их сочинял,

В размер старательно вгоняя сонм видений,

Печаль лелея, словно план владений.

И, как убийца, шел в свой вертоград,

Чтобы на них взглянуть, и головой качал,

И трепетал, встречая хмурый взгляд.

8

Оратай справный, он -- оратором вдруг стал

С терпимым к злу и ироничным взглядом,

С лицом живым, что у твоих менял,

Идея равенства овладевала стадом.

И братом стал ему последний человек,

И небо он воздвиг, вздымая всюду шпили,

Музей хранил его Ученье, как ковчег,

И за доходами папирусы следили.

И все произошло в такой короткий срок,

Что он забыл, зачем был миру явлен,

Он к людям шел, но оставался одинок.

То денег не считал, то, вдруг, смиряя пыл,

Клочок земли не мог сыскать, где тень от яблонь,

Ни обрести любовь, в которой дока был.

9

И в смерть они входили словно в скит,

И даже нищий, оставляя что-то, ибо присно

Не ведать гнета, им казалось, предстоит,

И в экстремисты подавались эгоисты.

Над океаном праведников прах

Касался, как рукой, печали, боли, судорг,

Воды и воздуха и мест во всех местах,

Где угнездились вожделенье и рассудок.

Когда нам выбор предстоит, они питают нас,

И нам их воскресить, ну, хоть бы обещаньем,

А мы их предаем всем нашим вздорным знаньем.

И в нашем голосе -- их стоны в смертный час;

Но только нам дано их возродить к свободе, зане

Еще возможно услыхать их ликованья глас. .

10

Он был дитя еще и -- до чего ж хорош!

Волхв нес ему дары и бил поклоны оземь,

И нищий был готов отдать последний грош,

И мученик шел радостно на казнь.

Но кто же мог сидеть с ним целый день?

Вот, на носу страда, протерлaсь власяница...

Они палаты камены ему воздвигли, где

Могли ему внимать, а он с того кормиться.

Но спасся он. Им невдомек досель,

Что был он тот, кто в мир пришел на муки,

И трапезу делить, и простирать к ним руки.

Остались в храме алчность, страх и люди.

И нищий видел там тирана цитадель,

И мученик -- бесстыдных своих судей.

11

С престола встав и взор склоняя долу,

На агнца с овцами взирал с любовью -- Он.

И голубя послал, один вернулся голубь,

Такая музыка вгоняет юных в сон.

Но Он-то отроку такое предназначил!

И, значит -- покорись, оправдан произвол,

Полюбишь истину и все пойдет иначе,

И поблагодаришь -- и прянул вниз орел.

Но не сработали ни доброта, ни гнев.

Внимал малец Ему, ну, разве, скуки ради,

И увернуться от отеческих объятий

Все время норовил. Но вот с пернатым

Сошелся запросто, весьма поднаторев

В науке убивать -- прaщой и автоматом.

12

Эпоха подошла к концу. И, заурядно, смерть,

Последний избавитель, ждет в своей постели.

И тень тельца громадного им больше не суметь

Увидеть, сколько бы глаза не проглядели.

Им спать без снов: и то ведь, их дракон

Кастрирован и жаждет смерти в топях,

И след его простынет вскоре. В копях

Последний кобольд под камнями погребен,

К печали, впрочем, кратковременной, певцов.

Да вот беда -- из замка чародея,

Чтоб землю окружить невидимым кольцом,

Поперла челядь, на глазах наглея,

И убивая сыновей, кто шел сразиться с нею,

Позоря дочерей, сводя с ума отцов.

13

Конечно, воспеть жизнь, воспеть многократно

За то, что цветет она, хаос поправ,

За звериную грацию, за терпение трав,

За то, что хоть кто-то был счастлив когда-то.

Но, вот, чей-то плач. Ах, причина известна -

Растление душ и паденье столиц,

Ибо зло неизбывно, ибо даже сам принц,

Ко лжи прибегая, царит в Поднебесной.

Историю тошнит от наших бодрых од

Никчемной расе обещаний и провидцев,

Зачатой от звезды, но Рай нам только снится.

И быстрый Запад -- лжет, и в никуда идет,

Похожий на цветы, медлительный народ,

Чудной строитель Восемнадцати Провинций.

14

Ох, худо будет нам, когда там, в небесах,

В сполошных заревах -- что твой висок горячий,

Прожектора лучи внезапно обозначат

Созданье щуплое, внушающее страх.

Ему не ведомо, что лопнет, как нарыв,

И что врасплох нас на земле застанет

Как будто пробудившаяся память,

И как сознанье, вдруг вмещающее взрыв.

Евреи, Женщины и Богачи -- от Расы не убудет!

Вот что скрывает каждый дружелюбный взгляд -

Их собственный, от всех сокрытый, ад.

Когда мы лжем -- не горы наши судьи.

Мы обитаем на земле, она и вторит в лад

И Разуму и Злу, пока они царят.

15

Они свободны от всего, там, на своих моторах,

Отличные от нас, как богачи,

Возвышенны, как мудрецы в ночи,

И города для них лишь цели, для которых

Нужны их знанья. И парение идей,

Им ненавистных, в нашем ясном небе,

С их аппаратами внедренья в жизнь людей,

Им не понять вовек. Они избрали жребий.

Их остров собственный исторгнул. Ну, а тут,

Урок им преподаст земля или вода -

По воле случая -- куда уж упадут.

Уже не будет столь свободен их полет --

Но, как стесненный в чреве плод,

Беспомощный, как нищие всегда.

16

Война проста, как монумент, как дзот,

Здесь человеку отвечает зуммер,

Флажок на карте -- значит послан взвод,

Несет малыш кувшин. Но этот план безумен -

Чтоб всякий на земле был страхом поражен,

Кто в девять воду пьет, и в полдень пить захочет,

Кто мечется в тоске вдали от чад и жен,

В отличье от идей и смертен, и порочен.

Но, несмотря на смерть, идеи непреложны,

И тысяч рты -- как бы одни уста -

Разорваны в атаке чьей-то ложью,

Флажки на карте приведут в места,

Где Зло потешилось на славу -

Нанкин, Дахау.

17

Они живут и мучаются. Вот

И все, что они делают, бинтами

Скрывая мир, который признает

Лишь холод скальпеля -они лежат рядами,

Как будто бы эпохи -- врозь; законы

И истины -- как боль перетерпеть сейчас -

Им шепчут на ухо и заглушают стоны,

Они -- растенья, отчужденные от нас.

Кто может превратиться в ногу, если

Она не сломана, кто помнит старый шрам,

Давно заживший, головную боль?

Мы верим в мир, где лечат все болезни,

Где одиночество -- удел поэтов; нам

Лишь ярость разделять, да счастье, да любовь.

18

Отставлен от столицы и развенчан,

Его покинули и вошь и генерал,

Прикрыв глаза, он сутки пролежал

Под одеялом стеганым и в вечность

Отправился. И ни его надгробье,

Ни том историка, где славных имена,

До нас не донесут, что туп был, как война,

Ни шутки глупые его, ни взгляды исподлобья.

Подошвами столетний прах вздымая,

Он нас учил, без всяких там затей,

Так смысл фразы проясняет запятая,

Что псам не зреть позора дочерей,

Что, кроме вод и гор, и хижин , здесь, в Китае,

Должно быть место также для людей.

19

Под вечер напряженье возросло,

Вершины гор подсвечивало алым,

И над лужайками и клумбами цветов

Плыла беседа профессионалов.

Садовники глядели им вослед,

Придирчиво оценивая обувь,

Читал шофер, и ждал кабриолет

Принять седалища высоколобых.

Случайной оговорки ожидая,

Две армии стояли, изготовив,

Орудья, причиняющие боль.

И, в страхе, ждали города Китая,

Своих сынов пославшие на бой,

В надежде, что не надо больше крови.

20

Вот, горизонт их окружает плотно,

И страх при них всегда, как кошелек,

И вместе с ними убегают со всех ног

Ручьи и железнодорожные полотна.

Беду накликав, посбивались в кучи

Как в школе малыши -- ужо, как страшно им!

Ибо Пространства смысл непостижим,

И Времени язык не может быть изучен.

Мы здесь живем. В Сегодня, в этом даре,

Еще не принятом. Его пределы -- это мы и есть.

Простит ли пленник плен, расставшись с кандалами,

И смогут ли опять послать Благую Весть

Грядущие века, сбежав в такие дали,

Что позабудут все, случившееся с нами?

21

Жизнь не закончена, пока земли сыны

Еще дерзают и пока им слышен птичий щебет,

Поэт замкнет уста, коль песни на ущербе,

Они ж -- по всей земле идти обречены.

И кто-то не приемлет юных пыл и спесь,

И миф израненный оплакивая, стонет,

Что мир утраченный и не был ими понят,

А кто-то ясно видит -- для чего мы здесь.

Утрата -- их жена и тень. Тревоги темный зев

Их поглощает, как гостиница. Похоже,

Им там и плесневеть годами, слыша зов

Для них всегда запретных городов,

Где улыбнется, встретив их, прохожий,

Но где враждебны им растения и кров.

22

Просты, как в снах мечты -- они и говорят

Элементарным языком сердец,

И мускулам веселья шлют заряд,

Такой, что может заплясать мертвец;

Они кривляют нас, меняясь каждый день,

Отображая каждый в танце поворот,

Они -- свидетельство всех наших прошлых дел,

Знать, соглядатаев заслав под видом нот.

А пляшут подо что в ужасный этот год?

Когда скончалась Австрия, когда Китай забыт,

И снова занят Теруэл, когда Шанхай горит,

И Франция обходит всех с: «Partout

Il y a de la joie». Америка пришлет:

«Do you love me as I love you».

23

Когда нам подтвердят все рупоры печали

Триумф врагов и, что числа им несть,

Что наши армии бегут и бастионы пали,

И, что насилие ползет, как новая болезнь,

И Зло привечено везде, и сожалеет каждый,

Что матерью на свет произведен,

Давайте вспомним тех, кто истины возжаждал

И дезертировал, и среди них был он,

Кто десять лет молчал, но был трудами занят,

Пока в Мюзоте[3] с уст не снял печать,

Чтоб с миром нам не пребывать в разладе.

И -- за Свершенье -- благодарный, со слезами

Он вышел в ночь, чтоб башни приласкать,

Как зверя укрощенного мы гладим.

24

Нет, не их имена. Это были другие -

Кто, квадраты наметив, прямее струны,

Проложили проспекты, где комплекс вины

Ощущает прохожий, и клонятся выи

Их самих, нелюбимых, кому без следа

И пропасть, да и то, не в вещах же им длиться.

А тем -- тем нужны лишь счастливые лица,

Чтобы в них пребывать, чтобы мы никогда

Не вспомнили это ужасное время.

Земля их плодит, как залив -- рыбарей,

А холмы -- наших пастырей, сеющих семя,

Чтобы нами взошли, как те зерна пшеницы;

Это нашей крови возродить их, и в ней

Им, кротким к цветам и потопам, храниться.

25

Закон для них еще и не открыт, но, видимо, суров.

Вот, к солнцу тянутся прекрасные строенья,

И, в их тени, как бледные растенья,

Не выживают фанзы бедняков.

Одно лишь истинно -- судьбе до нас нет дела.

Когда мы планами великими полны,

Напомнит госпиталь, что все пред ним равны,

И ничего важнее нет, чем собственное тело.

И только детям здесь раздолье. Даже полицейский

К ним снисходителен. Восходит к временам

Иным их лепет. Ну, а взрослым, нам

Оркестры, разве что, предскажут благодать

В далеком будущем, где и сразиться не с кем.

Мы учимся жалеть и бунтовать.

26

Да нет же, не тому даем мы имена:

Кустарный промысел любви -- куда как интересней,

А игры детские, старинные поместья,

Руины древние и, под плющем, стена!

Один стяжатель бескорыстно ищет

Непродаваемый, изысканный продукт,

И только эгоисты, знать, найдут

Да мы ль замыслили его -- не дерзновений глыбы,

Но этот, глазу незаметный, гран,

Еще не давший нам фундамента для злобы?

Но бедствия пришли и мы молчим, как рыбы,

Дивясь тому, как изначальный план,

В жизнь претворяясь, нам сбирает прибыль.

27

В предгорьях выбора скитаемся, останки

Воспоминаний -- наш заплечный груз:

Нагие, теплые века естественной осанки

И на устах невинных счастья вкус,

И древний Юг тот, легкий, словно выдох,

Туда, к нему идти нам предстоит.

В конце концов, подсказывает выход

И самый безнадежный лабиринт.

И мы завидуем земле -- она-то навсегда,

Мы ж, подмастерья зла, обречены -- на годы,

Коль не были наги, как в этот мир врата,

Чье совершенство мы и обратили в прах.

Необходимость -- вот иное имя для Свободы.

Но только люди гор достойны жить в горах.

ВСЕ СНАЧАЛА

Нет, не у этой жизни, не у этой, такой бестолковой,

С играми, снами и кровью, струящейся в жилах.

В месте, опасном для новой души, душе новой

Смерти учиться придется у старожилов.

Кто тут ревнует к компании этой отчаянной

С первых минут и до тех, когда ночь нас объемлет?

Ей, обновленной, печаль отрицать бы печалью,

Смерть подменяя собой. От того-то печаль и дремлет.

Незабыванье -- не то, что сегодняшнее забвение

Прошлого дня, когда не к койке прикован, а в силе,

Память -- это иное рождение

Утра, которому не простили.

СОЧИНИТЕЛЬ

Мы все — переводим, лишь художник вводит

В видимый мир, где зло и любовь.

На жизненной свалке поэт находит

Образы, что причиняют боль.

От Жизни к Искусству идя, кропотливо

Надеясь на нас, что покроем разлад,

Ноты твои — вот хитрое диво,

Песни твои — вот истинный клад.

Пролей свою суть, о, восторг, наводненьем,

Колена склони и хребты заодно

В наш мир тишины, покоренный сомненьем.

Ты одна, ты одна, о, надмирная песнь,

Не в силах сказать, что мы попросту плеснь

И прощенье свое пролить как вино.

ОТРОЧЕСТВО

Пейзаж однажды напомнит ему материнский профиль,

Он вспомнит, как вершины гор росли и грифель

Отточеный, с любовью отметит названия,

Мест знакомых, узнанных, впрочем, заранее.

По зеленым лугам блуждая, он минует заводь.

Глупым дщерям земным он кажется лебедем и занят

Не обманом головы прекрасной наклон, а поклонением,

«Милая» -- плачет милый клюв в милую раковину с воодушевлением.

Под тенистым деревом играет летний оркестрик

«Дорогой мальчик, опасно нести добрые вести,

Радостно миру сему, -- будь же храбрым, как эти корни.»

Готовый спорить, он улыбается посторонним.

Обживая день, уже на закате, пророк этот к тому же

Странный привет от страны получает, которой защитник не нужен.

Оркестрик ревет, не прощая, «Оказался ты трусом, мой мальчик.»

И великанша подбирается ближе, стеная: «Обманщик, обманщик.»

НАШЕ ПРИСТРАСТИЕ

Песочные часы нашепчут лапе львиной,

По башенным часам в сады приходят сны.

Как снисходительны они, прощая наши вины,

И как неверно, что они всегда верны.

Рев водопадов извергая или грозы,

Звоня в колокола и проявляя прыть,

Ни льва прыжок, ни самомненье розы

Ты, Время, не смогло досель предотвратить.

Для них, видать, в цене одна удача.

Для нас же -- выбор слов, им соразмерный звук

И в радость нам безумная задача.

И Время нас за это не осудит.

Ведь мы не предпочли хождение вокруг

Прямой дороге к нашей сути?

ПУСТЬ ЭТИМ, ЛЮБЯЩИМ, БУДУ Я

Что касается звезд, то, встречая мой взгляд,

Шел бы ты к черту, -- они говорят,

Но на земле не в порядке ль вещей

Сочувствия ждать от людей и зверей?

Если же здесь никто, никогда

Равною страстью, как эта звезда,

Сгорая, ответить не может, любя.

Пусть этим, любящим, буду я.

Поклонник, каким я являюсь, звезд,

Что видят меня в гробу, во весь рост,

Не скажет, их видя над головой,

Что скучал я ужасно хоть за одной.

Если же им суждено умереть,

Во мрак непроглядный придется смотреть,

Неба пустого величью учась.

Хотя это потребует не один час.

ПЕТИЦИЯ

Не врагу человеков, господин, милостивый, молю с колен

Повели ему непотребные извращения, будь расточителен:

Сниспошли нам власть и свет, и монаршьей руки касанье,

Исцеляющее невыносимый нервный зуд и расставанье

С грудью матери; излечи лжеца тонзилит

И плевы заросшей разрыв, пусть закон запретит

Снова и снова тебя приветствовать горячо

И, постепенно, малодушных стансы исправь, а еще

Тех, кто в психушке, покрой лучами, чтобы взамен,

Замеченные, они изменились, став лучше от перемен.

Огласи каждого целителя, в городе, отделив от толпы,

Или в сельских домах, тех, что в конце тропы;

Сравняй с землей дом мертвых и лучезарно взгляни

На новые стили в архитектуре и сдвиги в сердцах им сродни.

ПЛАЧ НИЩИХ

«О, чтоб двери открыться и -- билет с золотым обрезом,

Отобедать с Лордом Елдой и графиней Асматкой и да не остаться тверезым,

Чтоб кувыркаться, чмокаться смачно и ростбиф румянить железом».

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

«Чтобы Гарбо и Клеопатра, со мной непутевой, в океане перьем

На живца ловили, играли, балдели в то время, когда с лучом первым

Петух захлебнется криком, как рты наши ихней спермой».

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

«Чтоб шею вытянув, среди желтых лиц стоять, на зеленом дерне

На арабскую стать полагаясь, каурых, соловых и черных,

Предвидя места их, не то что с биноклями дурни».

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

«Чтоб паперти этой превратиться в палубу и в парус плутовке-холстине

И свиньей за святым с колокольчиком, вслед нежному бризу по сини

К островам прохладным, тенистым, где огромны дыни».

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

«Чтоб эти лавки обернулись к тюльпанам на садовом ложе,

Чтоб мне костылем моим дать каждому купцу по роже,

Когда из цветка его лысая голова торчит, подлого этого и того тоже».

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

«Чтоб дыра в небесах и чтоб Петр появился и Павел,

Чтоб святой удивлял наглеца -- гляди-ка, никак, дирижабль,

Чтоб всем попрошайкам одноногим он и второй ноги не оставил».

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

* * *

И этот секрет открылся, как это случалось всегда,

Рассказ восхитительный вызрел, чтоб близкому другу: «О, да!»

В сквере над чашкою чая, ложечкой тонкой звеня:

«В омуте черти, милый, и дыма нет без огня.»

За трупом в резервуаре, за привиденьем в петле,

За леди, танцующей в зале, за всадником хмурым в седле,

За взглядом усталым, за вздохом, мигренью, прошедшей зараз,

Всегда сокрыта история, иная, чем видит глаз.

Ибо, вдруг, голос высокий запоет с монастырской стены,

Гравюры охотничьи в холле, запах кустов бузины.

Крокетные матчи летом, поцелуй и пожатье руки,

Всегда существуют секреты, интимные эти грехи.

КТО ЕСТЬ КТО

Листок бульварный вам все факты принесет:

Как бил его отец, и как он, дом покинув,

Сражался в юности, и то, что, в свой черед,

Великим сделало его, на подвиги подвигнув.

Как он охотился, рыбачил, открывал моря

К вершинам гор карабкался, боясь до тошноты.

Новейшие биографы его твердят не зря:

Любя, он пролил море слез, как, в общем, я и ты.

А та, кто изумляет критиков иных,

По ком он так вздыхал, свой дом не покидала,

В нем хлопоча чуть-чуть, хотя, вполне умело;

Могла еще свистеть и долго в даль глядела,

Копаясь днем в саду, и редко отвечала

На длинные послания его, но не хранила их.

* * *

О, что долину, взгляни, разбудило

Будто то грома раскаты, раскаты?

Это солдаты в красных мундирах, милый,

Это идут солдаты.

О, что там так ярко всю даль осветило,

Я вижу ясно, это не просто, не просто?

Отблески солнца на ружьях их, милый,

И легка их поступь.

О, сколько оружья, двум войскам б хватило,

Зачем же им столько, сегодня, сегодня?

Да это ученья обычные, милый,

Или же кара Господня.

О, что намерения их изменило,

Уже миновали селенье, селенье?

Приказ получили иной они, милый,

Ты — почему — на колени?

О, может приказано, чтоб поместили

В больничке; им доктор поможет, поможет.

Но раненых, вроде, не видно там, милый,

Да и коней стреножат.

О, старому пастору власть не простила

За то, что с амвона грозит им, грозит им?

Но церковь они миновали милый,

Не нанеся визита.

О, фермеру с рук до сих пор все сходи

Кто ж им, лукавым, обижен, обижен?

Нет, мимо фермы бегут они, милый

Все ближе и ближе.

О, где ж твои клятвы -- вдвоем, до могилы,

Куда ты? Останься со мною, со мною,

Ну что ж, не сбылись обещания, милый,

Мне время — расстаться с тобою.

О, у ворот уже сломан замок

Что ж во дворе псы не лают, не лают?

По полу топот тяжелых сапог.

И их глаза пылают.

БЛЮЗ РИМСКОЙ СТЕНЫ

Над вереском ветер. Сыч воет в лесу.

Вши под туникой и сопли в носу.

Дождь барабанит, дырявя мой шлем,

Я стражи на Стене, но не знаю зачем.

Туман подползает сюда из низин,

Подружка в Тангрее, я сплю один.

Аулус у дверей ее шляется гордо,

Противны манеры, тем более морда.

Пусть рыбе кадит христианин Пизон,

В молитвах его поцелуй невесом.

Кольцо, что дала, я отбросил — не нужно!

Хочу я подружку и плату за службу.

Когда б с одним глазом я был ветеран,

Я бил бы баклуши, плюя в океан.

МОНТЕНЬ

Из окна библиотеки мог видеть он

Кроткий пейзаж от грамматики в страхе.

И города, где лепет — принудителен,

И провинции — если заикаешься — кончишь на плахе.

Когда Реакция начнет народ мутить,

Не много же ей возьмет, надменной и бесполой,

Обильную страну вообще оставить голой,

Оружье Плоти дав, чтоб Книгу победить.

Столетью зрелому продлиться не дано,

Когда благоразумной чернью правят бесы.

И сладострастное дитя любовь зачать должно,

Сомненье сделав методом познанья,

Кокоток письма содержаньем мессы

БРЮССЕЛЬ ЗИМОЙ

Разматывая струны улиц, куда — бог весть,

минуя фонтан молчащий или замерзший портал,

город от тебя ускользает, он потерял

нечто, утверждавшее — «Я есть.»

Только бездомные знают — есть ли,

местность обычно к скромным добра,

несчастья их собирают вместе

и зима завораживает как Опера.

Ночью окна пылают в богатых домах, так

фермы горят, обращая окрестности в прах,

фраза наполнена смыслом, что твой фургон,

взгляд собеседника опережает твой — кто он?

И за пятьдесят франков купит право чужак

согреть этот бессердечный город в своих руках.

* * *

Хочешь милого увидеть,

И не выть в тоске?

Вот он в сумраке с борзыми,

Сокол на руке.

Не подкупишь птиц на ветке

Чтоб молчали. Прочь

Не прогонишь солнце, зыркнув,

Чтоб настала ночь.

Ночь беззвездна для скитальцев,

Ветер зол зимой.

Ты беги, посеяв ужас

Всюду пред собой.

Мчись, пока не станет слышен

Плач извечный волн.

Выпей океан бездонный.

Ох, и горек он.

Там, в обломках корабельных,

Где песок зыбуч,

Отыщи, сносив терпенье,

Золоченый ключ.

Путь тебе к мосту над бездной,

На краю земли.

Купишь стража поцелуем

Проходи. Вдали

Замок высится безлюдный.

Ты успела в срок.

Поднимайся по ступеням,

Отопри замок

Позади сомненья, страхи,

Проходи сквозь зал;

На себя взгляни, сдувая

Пауков с зеркал.

За панелью ножик спрятан

Видишь? Молодец!

Нож воткни себе под сердце.

Лживей нет сердец.

ТЕ, ОДИНОКИЕ, КТО ИХ ВЫШЕ

В шезлонге, в тени, я удобно лежал

И думал под шум, что мой сад издавал,

Разумно природой устроено, знать, —

От птиц и растений дар речи скрывать.

Вдали некрещенный щегол пролетел

И все что он знал, на лету и пропел.

Цветы шелестели, ища, так сказать, пару.

А коль не судьба, самим пароваться в пору.

Из них никто не способен на ложь,

Никто не изведал предсмертную дрожь

И, перед временем зная свой долг,

Ритмом иль рифмой сквитаться не смог.

Так пусть оставят язык тем, одиноким, кто их выше,

Кто дни считает и по точному слову томится. Мы же,

Со смехом и плачем нашим, тоже шума основа:

ДИАСПОРА

Но как он уцелел — понять никто не мог:

Не сами ли они его внушить им умоляли,

Что им не жить без их страны и догм,

Что есть один лишь мир, из коего они его изгнали.

И может ли земля быть местом без границ

Раз Это требует, чтобы любви пределы пали?

Все приняв на себя он ужас стер с их лиц,

Он роль свою сыграл, как замысел велит,

Чтоб те, кто слаб и сир, воистину спаслись.

Пока и места не осталось гнать его в пыли,

Кроме изгнания, куда он был гоним.

И в том завидуя ему, за ним они вошли

В страну зеркал, где горизонт незрим,

Где смертных избивать — всё, что осталось им.

* * *

Что у тебя на уме, мой бездельник,

Мысли, как перья, топорщат твой лоб:

С кем переспать бы, занять что ли, денег,

Поиск сокровищ иль к сейфу подкоп?

Глянь на меня, мой кролик, мой соня,

Дай волю рукам и, знакомое, всласть,

Исследуй движеньем ленивой ладони,

Помедли у теплого дня на краю.

С ветром восстань, мой змий, мой великий,

Пусть птицы замолкнут и свет станет мглой.

Оживи на мгновенье, пусть ужас, пусть крики,

Вырви мне сердце и мной овладей.

В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

В ярких плащах, подходящих к предстоящему,

Сошлась на время духовная и мирская власть

Мирить вечность со временем и класть

Камень в основу здания брака. К вящему

Удовольствию продажного человечества в эти дни

В городе, переполненном шпионами, гудящему.

Двери захлопнулись наконец; сообщено, что вердикт готов

И найдены формулировки, основа спасения,

Навсегда и, что истинные отношения

Между Агапе и Эросом определены.

Горожане вывесили флаги в знак примирения,

Мужики танцевали и жарили на улицах быков.

Когда все разошлись, примчались с новостями четыре гонца:

«Враждебные племена движутся у Западных границ,

На Востоке Девой зачатый сын снова идет в мир сей,

Южные порты кишат евреями, не в предверьи ль конца?

В Северных провинциях обмануты люди

Тем, кто заявляет, что десять звезд, а не семь.»

И кто увенчал городского совета гранит

Озлобленным криком стариков, уставших уже совсем:

—Postrernun Sanctus Spirifus effudit?

РАЗДЕЛ

Беспристрастный, по крайней мере, он достиг своей цели,

Страны, которую он был послан разделить, не видя доселе,

Где два фанатичных народа стали врагами.

С разными своими диетами и несовместимыми богами.

«Время, -- напутствовали его в Лондоне, -- не ждет. После всех раздоров

Слишком поздно для взаимного перемирия или разумных переговоров.

Единственное решение теперь лежит в разделе.

Вице-король думает, как вы увидите из его послания,

Тем лучше будет, чем меньше Вас будут видеть в его компании,

Так что не рассчитывайте на него; как Вы хотели,

Мы дадим вам четырех судей, двух индуистов и двух мусульман,

Для консультаций, но заключительное решение принимать Вам.»

Взаперти, в уединенном поместье, с охраной из доверенных лиц,

Патрулирующих сад, дабы держать подальше наемных убийц ,

Он взялся определять судьбу миллионов, наконец, на деле,

Карты, бывшие в его распоряжении, совсем устарели

И перепись населения определенно врала или почти,

Но не было времени их проверить или инспекцию провести

Спорных областей. Жара пугала, как марево вдалеке,

И вспышка дизентерии держала его постоянно на поводке,

Но в семь недель все было сделано, границы определены,

И континет разделен, худо-бедно, на две страны.

На следующий день он отплыл в Англию, где быстро забыл

Это дело, как и подобает хорошему юристу. «Боюсь, — говорил

Он своем клубе, -- возвращаться, чтобы кто-нибудь не подстрелил.»

ДВОЕ

Что он сделал такого, за что не мил?

Если хочешь знать — он нас оскорбил:

Ну, да —

Мы сторожим колодцы, мы с оружьем в ладах,

Нам смешно, что мы вызываем страх.

Мы — счастье; но мы и беда.

Ты— город, а мы— часы у ворот,

Мы– стражи, в скале охраняем вход.

Двое.

Слева — стоим и справа — стоим

И неотрывно, поверь, следим.

За тобою.

Право же, лучше не спрашивать нас

Где те, кто смел нарушить приказ.

О них забудь.

Мы были рифом для тех, воронкой в воде,

Горем, ночным кошмаром, где

Не розами — путь.

Оседлай журавля и учи слова моряков,

Когда корабли, полные птиц, с островов

В гавань войдут.

В таверне трави о рыбалке, о ласках чужих жен,

О великих мгновеньях в жизни, которых лишен

Ты, тут.

Местная так говорит молодежь:

«Мы верим ему, где другого найдешь?» —

А мы добры,

От немощной похоти твоей устав;

Пусть не по вкусу тебе, но блюди устав,

Нам все равно — до поры.

Не воображай, что нам невдомек —

То, что сокрыть ты тщательно смог,

Взгляд выдаст вполне:

Ничего не сказав, ничего не свершив,

Не ошибись, будь уверен, я жив —

Не танцевать же мне —

Ты ж упадешь на потеху всем им.

Поверх садовой стены мы следим —

Как там ты.

Небо темно, как позора пятно,

Что-то, как ливень, низвергнется, но

Это не будут цветы.

Поле, как крышка, вспучится, знать,

Все обнажив, что лучше б скрывать.

А потом,

Не говори, что глядеть недосуг,

Лес подойдет, становясь вокруг

Смертельным серпом.

Болт заскрипит и раздастся удар,

И за окном проплывет санитар-

Ный вэн

И появляются спешно, мой друг,

Женщина в темных очках и горбатый хирург,

И с ножницами джентельмен.

Ожидай нас каждый миг,

Так что придержи язык

И— без рук!

Сад мети, сам чистым будь,

Петли смазать не забудь. Помни о нас —

Двух.

ПАМЯТИ ЗИГМУНДА ФРЕЙДА (УМЕР В СЕНТЯБРЕ 1939 Г.)

Когда о многих нам скорбеть придется,

Когда и горе стало достояньем

Эпохи нынешней, отдав на поруганье

Сознанья нашего и боли нашей слабость,

О ком нам говорить? Ведь каждый день, как дань,

Средь нас навечно отбирает лучших,

Добро творивших, знавших всю тщету

Трудов своих и все ж вносящих лепту.

Таким был этот врач. И в восемьдесят лет

Желал о нашей жизни думать он, чей хаос

Угрозами или же просто лестью

Зачатки будущего подчинить стремится.

Но в сем отказано ему: уже не видел он

Последнюю, привычную картину --

Проблемы, ставшие у гроба, как родня

Смущенная, не приняв нашей смерти.

Те самые стояли, в коих он

Был сведущ столь -- неврозы, сновиденья

И тени, ждущие войти в блестящий круг,

Чтобы привлечь ученого вниманье,

Разочарованно рассеялись тотчас,

Когда он удалился от трудов,

Чтоб в землю лондонскую лечь -

Еврей великий, умерший в изгнаньи.

Лишь Ненависть возликовaла, полагая

Расширить практику, да подлые ее клиенты,

Кто исцелить себя надеются убийством

И пеплом покрывaют сад цветущий.

Они еще живут, но в мире измененном

Тем, кто без ложных сожалений обернулся

И в прошлое взглянул, все помня, будто старец

И откровенен был, подобно детям.

Он не был даже мудр, он просто предложил,

Чтоб Прошлое читалось в Настоящем

И, как урок поэзии споткнется

В конце концов на строчке, где, однажды,

Возникли обвинения и, вдруг,

Ты понимаешь, кем оно судимо

И как прекрасна жизнь была тогда,

Как и ничтожна. Лучше бы смиренно,

Как с другом, с Будущим вступить в переговоры

Без ложного набора сожалений,

Без маски добродетели и без

Смущения перед знакомым жестом.

Не удивительно, что древние культуры

В открытом им прорыве в подсознанье

Падение князей предугадали

И крах их прибыльных упадка сил симптомов.

Что преуспей он -- почему бы нет -- общественная жизнь

И вовсе станет невозможной; Государства

Обрушится огромный монолит

И мстители пред ним объединятся.

Его стращали Богом, но, как Данте,

Он шел своим путем среди заблудших душ

В тот смрадный ров, где те, кто был унижен

Отверженных ведут существованье.

Он объяснил нам Зло: что не деянья

Должны быть наказуемы -- безверье,

Самоограничения капризы

И вожделение позорное тиранов.

И если нечто от диктаторских замашек

И строгости отеческой сквозило

В его лице и оборотах речи,

То это был лишь способ защитится

Того, кто жил среди врагов так долго,

Кто ошибался и порою был абсурден.

Теперь уже он даже и не личность —

Для нас теперь он целый мир воззрений,

В котором жизни мы различные ведем:

Подобен он погоде -- чуть поможет

Иль воспрепятствует, но стало гордецу

Чуть тяжелей гордится и тирана

Почти никто всерьез не принимает.

В тени его спокойно мы растем

И он растет пока, уставший, в даже

И самом дальнем, самом жалком графстве,

Вновь не почувствует в скелете измененье.

И обездоленный ребенок в государстве

Своем игрушечном, где изгнана свобода,

Как в улье, где и мед -- лишь ужас и тревога,

В надежде уцелеть им будет успокоен.

Они еще лежат в траве забвенья --

Нами давно забытые предметы --

Но, освещеные его отважным блеском,

Вернулись к нам и стали вновь бесценны -

Те игры, что для взрослых неуместны,

Те звуки, что и слышать неприлично

И рожи те, что корчим мы украдкой.

Но он желал для нас и более того,

Чтоб две неравных наших половины,

Разъединенные из лучших побуждений,

Опять в Oдно навек объединились

И большей той из них -- там, где гнездится разум

Отдать права над меньшей, но лишь только

Для диспутов бесплодных; передать

Всю красоту чувств материнских сыну.

Но более всего он помнить завещал,

Что ночь достойна всяческих восторгов

Не потому, что нам внушает трепет

Но потому, что ждет от нас любви.

Ибо ее прелестные созданья

На нас печальные бросают взоры

И молят в Будущее взять с собой, тоскуя,

Изгнаников, и это в нашей власти.

Чтоб и они могли возликовать,

Служа, как он, на благо просвещенья,

И претерпев, как все, кто ему служит;

Как он стерпел наш выкрик вслед: -- «Иуда!»

Смолк голос разума. Над дорогим усопшим

Скорбит Страстей, им объясненных, братство,

Печален Эрос -- городов строитель,

И плачет анархистка Афродита.

СУББОТА

Проснувшись в День Седьмой Творенья,

Они обнюхали с опаской все окрест:

И привередливые ноздри их -- признали,

Что этот тип, кто с ними был, исчез.

И травоядные, и хищники, и черви

Искали на земле и под землей --

Но ни следа его присутствия, лишь дыры,

Да берега, покрытые смолой.

Руины, груды металлического хлама,

Вот, что оставил -- этот -- за собой,

Рожденный, чтобы сделать промежутком,

Ненужным для Творенья, День Шестой.

Ну что ж, ему не свойственен был запах,

Как существу, чье дело -- выживать.

Но -- ни ума, ни такта, ни величья,

Как у рожденных в Первые -- те -- Пять.

И, в соответствии с естественным развитием,

Его Бесстыдство приказало долго жить.

И День Седьмой шел, как тому и должно,

Как если б Времени не прерывалась нить.

Красиво, счастливо, с бесцельным совершенством…

Ружья раздался треск

И расколол Аркадию на части,

Шабаш субботний прекратив.

Ужель не знали, для кого их сотворили?

Вернулся этот тип,

Богоподобнее, чем мыслили они,

И кровожаднее, чем память сохранила.

* * *

В метре от носа почти что, смотри,

Моей Персоны границы, внутри

Пространство, где воздуха целина --

Личная собственность, вся сполна,

Прохожий, но разве что в мыслях альков,

Тогда я по братски делиться готов,

Границ не нарушить нагло врагу:

Я безоружен, но плюнуть могу.

МУЗЫКА ХО

Любимая наложница императора

К евнуху ходит стучать,

Войска от границ отступают,

Сдавая за пядью пядь.

Вазы расколоты, женщины мрут,

Оракулы врут в унисон.

Мы пальцы сосем. Представленье --

С душком и вгоняет в сон.

Но -- Перевоплощенья Акт,

И -- тема Хо! -- звучит,

Вот, из машины явлен бог,

Неказистый на вид.

Он роль бормочет, извратив

Один иль два стиха,

Велит всех пленных отпустить

И опустить врага.

ПЕСНЯ ТРИНКУЛО

Купца, солдата, короля

Промерзший клоун грел.

Что им, витавшим в облаках,

До наших бренных дел.

Сюда, в немыслимую глушь,

Снов быстролетных шквал,

Подняв, занес меня; норд-ост

Колпак, к тому ж, украл.

Мне в ясный день видны внизу

Поля и кровли крыш,

И голос слышен вдалеке:

Мой Тринкуло-малыш!

Лежит там мой надежный мир --

Коснуться хоть бы раз.

Вся жизнь моя, любовь моя --

Набор случайных фраз.

Деревья сотрясает страх,

Согнав слов стаю с них

Туда, где сотрясает смех

Богатых и святых.

Подобий жуткий хоровод

Завел свою игру.

И, шутке собственной смеясь,

Как те, кто мал, умру.

ПЕСНЯ КАПИТАНА И БОЦМАНА

Таверна Джона, Джо притон --

Мы пили чистый джин.

Кто с Маргарет ушел наверх,

А кто, увы, с Катрин.

Разбившись по парам, как с мышкою кот,

Играли бездомные ночь напролет.

Там Нэлл -- подружка моряков

И, с глазами коровьими, Мэг

Раскрыли мне объятья, но

Я не ищу ночлег.

Мне клетка эта не под стать --

Рыдают соловьи в садах,

Где матери наши -- нагие.

Сердца, разбитые нами давно,

Сердца разбивают другие.

Слезы везде. В море дна не видать.

Пусть за борт текут. А мы будем спать.

СФИНКС

Да был увечным он изваян! Разве не

Предстал уже таким он древней рати,

И с мордой скорбной обезьяны? Как некстати

Сей Призрак в завоеванной стране.

Звезды измученной, непокоренной, лев,

Не знающий любви, ничто его не учит

И, Время презирая, зад могучий

Америке визгливой кажет он во мгле

И очевидцам. Обвиняет морда

И не прощает ничего, особенно когда

Успешны те, кто подбоченясь гордо,

Ответы получить к нему пришли сюда:

Нет, на -- «Любовь ко мне, надеюсь -- всенародна?»

Раб забавляет льва. «Страдать всегда мне?» Да.

ФЕРДИНАНД

Плоть, уникальность, красоту и пылкие признанья

Сопровождает поцелуй в Миранды ипостась,

И одиночество мое, пока меж нами связь,

О, милая, иная навсегда, храни мое деянье,

Мгновенья удобряя; ведь я призван

Смешaть с твоим внезапный мой восторг,

Два трепета в один, как бы один зарок,

Предвосхищая все -- здесь, там, и ныне, присно.

Что не касание твое, твой образ, твой секрет

Отвергну, улыбаясь; разве дрожи,

Моей мольбы не хватит нам, о, нет,

Иная нежность молится здесь тоже,

Но тот, кто одинок, с ней совладать не сможет,

В Уместном Времени и Верном Месте. Свет!

МАКАО

Европы католической сорняк

Расцвел здесь, корни в грунт вплетая,

И пестрыми домишками тесня,

Отроги желтые беспечного Китая.

Святые – в стиле рококо - и, выше, лик Господень

Сулит солидный куш за гробом игрокам.

С борделем в двух шагах, свидетельствует храм,

Что вера снисходительна к природе.

Не нужен страх тебе, терпимости столица,

Перед грехом неискупимым, словно ад,

Крушащий души и могучие державы.

Когда пробьют часы, невинные забавы

Неведенье младенца защитят, И ничего плохого не случится.

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Джон Фуллер. Комментарии к циклу сонетов У.Х.Одена "В поисках истины"

(W.H Auden: A Commentary by John Fuller, 1988)

Цикл сонетов «В поисках истины» впервые был опубликован со следующей предваряющей аннотацией: «Тема цикла восходит к сказкам и легендам, таким как "Золотое руно" и легенды о Святом Граале, приключенческим и шпионским романам. Соответственно, стихотворения цикла имeют признаки общие им всем. Понятия "Он" и "Они" имеют, как субъективное так и объективное значение». То, что Оден имеет в виду, становится ясным, когда, после перечисления необходимых элементов типичного сюжета, он спрашивает: «Не правда ли, каждый из этих элементов соответствует какому-то аспекту нашего субъективного жизненного опыта?» Другими словами, цикл построен как весьма концептуальное исследование самопознания в поисках истинного счастья или аутентичности личности. До определенных пределов, следовательно, «Он» и «Они» относятся к определению истинных мотивов человека, смысл которых основан на отказе от путей неправедных. В «Новогоднем письме» уже возник современный человек, как экзистенциальный герой: «Каждый человек путешествует в одиночeстве в поисках философского камня [each man travel forth alone / In search of the Essential Stone], и Оден продолжает анализировать эту тему, двусмысленно и в духе метафизического символизма, используя форму рилькианского сонета и воплощая ее в моральном пространстве, обязанном своим происхождением, как сказкам, так и Кафке, если говорить о теологическом аспекте.

Я не утверждаю, что цикл представляет собой духовную автобиографию, которую нужно расшифровать, хотя с другой стороны, очевидно, что понятия «ОН» и «ОНИ», хотя и нуждаются в уточении в каждом случае, их значение различается в процессе преодоления жизненных искушений или в противостоянии с неизбежным поражением или попросту в связи с несчастной или счастливой долей сказочного героя...

Обрамляющие цикл сонеты представляют главную тему цикла (аутентичность личности) в традиционном образе Сада.

1. Дверь

И нищих будущее входит, а за ним[4]

Законы, палачи, загадки -- все войдут:

Ее Величество, чей нрав невыносим,

И, дураков дурача, пьяный шут.

Герой ее глазами ест, отсечь немедля чтоб

У прошлого главу, просунут лишь едва --

С миссионерскою ухмылкою вдова,

Иль с ревом рвущийся потоп.

Сгребаем все к ней, благо ли -- испуг

И бьемся в створки -- если смерти мгла.

Она однажды отворилась вдруг,

Алисе показав Страну Чудес,

Столь крохотной, в сиянии небес,

Что та и слез сдержать огромных не смогла.

2. Приготовления

Все загодя купить не преминули[5]

У лучших фирм: тончайший аппарат

Для измерения порока и, подряд,

От сердца ли, желудка ли -- пилюли.

Для нетерпения -- часы, конечно. Плюс

Для сумрака -- фонарь и зонтик -- от лучей;

На пули не скупился казначей

И дикарей утешить -- связки бус.

Им Упования была ясна система,

И раньше получалось, говорят.

К несчастью, в них самих гнездилась их проблема:

Ведь отравителю нельзя доверить яд,

Кудеснику -- тончайший тот прибор

И меланхолику -- винтовочный затвор.

3. Распутья

Здесь обнялись они, прощаясь. Больше не[6]

Им свидеться. По собственной вине.

Один рванулся к славе; шумной ложью

Сражен безжалостно, едва начавши взлет,

Другой похоронил себя в глуши, по бездорожью

Смерть тащится за ним туда который год.

Распутья, пристани, колес вагонных стук,

О, все эти места решений и разлук,

Кто может предсказать, какой прощальный дар

Укроет друга от бесчестья своей сенью,

И нужно ль вообще ему идти туда,

В края поганые и там искать спасенья?

Объяты страхом страны и погоды.

Никто не знал, вступив в борьбу со злом,

Что время не пошлет им откровенья;

Ибо легенды утверждают: для деянья

Предел ошибок ограничен годом.

Каких друзей еще предать и, покидая дом,

Каким веселием отсрочить покаянье,

Хотя, что проку в дне еще одном

Для путешествия длиною во мгновенье?

4. Пилигрим

В предместьи нет окна, чтоб осветить ту спальню,[7]

Где в маленьком жару огромный день играл;

Где множились луга, где мельницы нет дальней,

Любви изнанку мелющей с утра.

Ни плачущих путей, сквозь пустоши ведущих

К ступеням замка, где Мощей Великих склеп;

Мосты кричали: «Стой!», за плащ цеплялись кущи

Вокруг руин, где дьявол шел след в след.

Он повзрослеть мечтал, забыть, как этот сон,

Все заведения, где их учили руки мыть и лгать,

И истину скорей взвалить себе на плечи,

Ту, что венчает вздоха горизонт,

Желая быть услышанной и стать

Отцовским домом, материнской речью.

5. Город

В провинции, там, где прошло их детство[8]

В познаньи Неизбежности, в пути

Они учили, что им никуда не деться

От Неизбежности, одной на всех, как ни крути.

Но в городе уже их различали,

На веру деревенскую плюя,

Суть Неизбежности подобна там печали --

У каждого, как ни крути, своя.

Он, как и все они, прижился без проблем,

Среди соблазнов многих выбирая

Один, чтоб завладел им и повел,

Чтоб, совершенствуясь в искусстве быть никем,

Сидеть на площади, со смехом наблюдая,

Как входят в город юноши из сел.

6. Искушение первое

Стыдясь стать баловнем своей печали,[9]

Он в банду россказней беспутнейших вступил,

Где дар его чудесный все признали,

Избрав главой юно-воздушных сил,

Кто голод превращал в латинскую похлебку,

И хаос города -- по мановенью -- в парк,

И одиночество любое -- девой робкой --

Заставить мог сойти к нему во мрак.

Но если в помыслах своих он был предельно прост,

Ночь шла за ним, как с топором подонок.

Дома кричали: «Вор!», захлопывая двери.

Когда же Истина пред ним предстала во весь рост,

Он в панике приник к твердыне этой — вере

И сжался, как от окрика, ребенок.

7. Искушение второе

Книг этих безмятежные ряды[10]

Как будто бы и впрямь существовали —

Он отшвырнул соперникa труды

И застучал наверх по лестничной спирали.

И он вскричал, склонясь на парапет:

«Извечное Ничто, страсть без конца и края,

О, отпусти того, кто совершенства свет

Познал сейчас, с Тобой отождествляя.»

И камня немудреное томленье

Он ощущал дрожащею рукой,

Как приз ему за подвиг восхожденья,

Как обещание, что плоть угомонится

И обретет, страдалица, покой.

И в лестничный проем нырнул -- чтобы разбиться.

9. Искушение третье

Он принцев изучал, походку их и стать,[11]

Что дети говорят, о чем судачат жены,

Он в сердце старые могилы вскрыл познать,

Какие мертвецам не писаны законы.

И неохотно заключил: «Все врут

Любители помудрствовать лукаво

И к ближнему любовь -- причина ссор и смут,

И песня жалости -- бесовская забава.»

И пред судьбой склонился так, что вскоре,

Над всякой тварью стал судьею и отцом,

Пока не встретил он в разрушенном соборе

В ночном кошмаре, в темном коридоре

Фигуру с перекошенным лицом,

Его лицом, вопящую: «О, горе !...»

9. Башня

Архитектура эта для благих;[12]

Вот так и гнал их страх на штурм небес,

Пока Господь не проявил к ним интерес,

Отметив девы непорочный лик.

Почиют здесь миры триумфов, и в ночи

В абстрактных домыслах Любовь дотла горит.

И Воля ссыльная, вернувшись, говорит

Таким возвышенным стихом, что плачут палачи.

Колодец бы взамен уж лучше б сладить им,

Но их преследует водобоязнь. Сейчас

Кто видит все, становится незрим.

Но и волшебникам здесь нелегко самим --

Они, по климату нормальному томясь,

Прохожему вздохнут: «Остерегайся нас!»

10. Самонадеянность

Чтоб зверя ублажить, народ единорогу,[13]

Дев непорочных, по обычью, поставлял.

Средь девственниц, однако, слава богу,

Процент красавиц был ничтожно мал.

Герой отважен был; не врали, знать, знаменья,

Но странный опыт свой он от народа скрыл.

И ангел сломанной ноги, как избежать паденья,

К нему сойдя, в холмах его учил.

Что ж, обнаглев, идти они решили сами,

Туда, где с львами им отведен был придел;

И стали в полпути, пещеру обнаружив.

Ну а для тех из них, кто до абсурда смел,

Остался выбор -- выбраться наружу

И, монстра встретив, превратится в камень.

11. Посредственность

Его родители тянулись, как могли[14]

Чтобы чадо отлучить от чахлой их земли

Для поприща почетнее стократ,

Чтоб зубы сжал, но стал богат.

Амбиций их неистовый накал

Дитя дубрав безумно испугал.

И он решил — любви такой

Достоин разве что герой.

И вот он здесь без пищи и без карт

И ни живой души уже который день

И непереносим пустыни злобный взгляд.

Он под ноги взглянул и там увидел тень,

Посредственности, той, чей идеал

Был Исключительность. И в ужасе бежал.

12. Призвание

Чиновник изумлен — ведь он был назван[15]

Средь тех, кто за терновым там стоял венцом

И в список занесен решительным отказом.

Уж не скрипит перо. И страстотерпцев лики

Он, опоздавший, не умножит, стало быть.

Осталось языка раздвоенным концом

Испытывать решительность юнцов

Рассказами о промахах великих

И ироничной фразою безудержных стыдить.

Теперь глумятся зеркала и над его ошибкой,

Видать пришла пора у женщин и у книг

Насмешнику, чей стиль -- укол рапирой гибкой,

Учиться зрелости, заткнуться хоть на миг,

Смиряя мании свои вполне мирской улыбкой.

13. Полезный

Влюбился в ведьму рационалист[16]

И в камень превращен в процессе спора:

Сверхпопулярный тронулся, когда все отреклись,

И сверхбогач добычей стал для вора,

И озверел от поцелуев сверхсамец.

Но зелья действия надолго не хватило,

Хотя восстановилась под конец

Ингредиентов созидательная сила

Для тех, кто следовал своим желаньям.

По тем камням тропу найдет незрячий,

И к свету дураку укажет путь бедняк,

Драчливый пес расшевелит дворняг,

И даже сумасшедший озадачит,

Тоскливо бормоча лихие предсказанья.

14. Путь

Все что угодно можно теперь найти[17]

В энциклопедии Пути.

Заметки лингвиста, научные рации

О новой грамматике с иллюстрациями.

Известно каждому -- герой должен страдать от лишений,

На старую клячу ставить, избегать половых сношений,

Искать дохлую рыбу, дабы ей сострадать:

Теперь каждый думает что легко отыскать

Тропу через пустошь, к скале, где храм --

Жить под Тройной Радугой или по Астральным Часам,

Забывая, что знания исходят от солидных людей,

Тех, кто любит рыбачить и ставить на лошадей.

И может ли истина быть надежной вполне

В результате самоанализа и прибавления Не?

15. Счастливчик

Он мог внимать, положим, эрудитам[18]

Не обнаружив, впрочем, мудрости родник;

На свист его бежал, положим, фокстерьер,

Но Троя, хоть ты плачь, не им была открыта.

Он выгнать мог ленивого лакея, например,

Но криптограмма, хоть умри, не выпорхнет из книг.

«То был не я,» -- вскричал он в изумленьи,

Переступив предшественника прах, --

«Обязан всем я глупому напеву

Что ошарашил Сфинкса на мгновенье.

То рыжий цвет кудрей мне выиграл Королеву

Вообще, не глупо ли болтаться в тех местах?»

И Поражение с тех пор не устает пытать

Возможно ль победить, не веря в Благодать?

16. Герой

Он от прямого уходил ответа:[19]

«Что государь сказал?» -- «Не торопись, чудак.»

«А видел ты восьмое чудо света?»

«Средь нищих человек — Ничто, когда он сир и наг.»

«Он к славе не готов,» -- шел шепоток зловещий --

«Видать, для куража рискует головой.»

«А сам лицом ну что твой бакалейщик.»

И перестали называть, как прежде, «Наш герой.»

От тех, кто жизнью никогда не рисковал,

Он отличался. Невзирая на ухмылки,

В деталях точен был, к порядку призывал,

Любил газон подстричь и захмелеть слегка,

И жидкости сливать из бутылей в бутылки,

И сквозь осколки их смотреть на облака.

17. Авантюра

Иные к левым прибивались. До сих пор,[20]

Из-за протестов. «А, поди все прахом!» --

Законом изгнанный, отчаявшийся вор

И прокаженный -- обоюдным страхом.

Теперь никто не обвиняет в грабеже

Или болезни. Вслед им с сожаленьем

Друзья глядят -- «Смотри, они уже

Уходят в онеменье и забвенье.»

Чернь ставит на во всем себе подобных,

Кто рвется к финишу, но с детства им знаком,

На с четным номером, в упряжке, жеребца.

И Безымянное понятней несвободным;

Счастливчики скорей рискнут всем кошельком,

Чем встретят взгляд Слинявшего Творца.

18. Авантюристы

Путем Неправедным -- туда, где Сушь. От зноя[21]

Они вращалися волчком, и искушал их бес,

Шли у пустых пещер, в виду пустых небес

Оставив память, как помои, за собою.

К забвенью призывала монстров стая,

Рожденная из этих смрадных луж.

Красотки избегали их, к тому ж

Они упрямо славили Абсурд, от жажды умирая.

И в чудеса они извергли семя веры,

Чтоб образы гротескных искушений

Художников иных воспламеняли гений.

И жен бесплодных сонм и чахлые девицы,

В надежде, что найдут их кавалеры,

Пришли к ним ледяной воды колодезной напиться.

19. Воды

Шутник, оракул и поэт,[22]

В самопознанья глядя пруд,

Ждут на дурной вопрос ответ —

Притянет ли с наживкой леса

Искомый вектор интереса,

И об улове ночью врут.

Но буря топит то и дело

И хрупких допущений плот,

И праведника, и лицемера.

Их тянет феномен на дно —

Страдальцев — и уж заодно

Ко дну страдание идет.

И воды жаждут дать ответ

На правильный вопрос, но нет.

20. Сад

За этой дверью путь к началу всех основ;[23]

Мерцает белое сквозь зелень, но без страха

Играют дети здесь в серьезных семь грехов,

И в смерть хозяина поверит здесь собака.

Здесь отроки торопят числа, но

Здесь время кольцами на камне проступает,

Здесь плоть и тлен извечно заодно,

Когда живых согласье раздражает.

Здесь путешествиям конец. И в сумрачной аллее

Здесь одиночество печальной старой леди

Величье роз скрывает как плащом,

Здесь старцы, искушенные в беседе,

Краснеют под звезды пронзительным лучом

И чувствуют, как воля их слабеет.

МЫ ВЫРОСЛИ СЕГОДНЯ

Сегодня выше мы; напомнил этот вечер

Прогулки по безветренному саду,

Где в гравии вдали от ледника бежит ручей.

Приносят ночи снег, и воют мертвецы

Под мысами, в их ветренных жилищах,

Затем, что слишком легкие вопросы

Задал Противник пустоте дорог.

Мы счастливы теперь, хоть и не рядом,

Зажглась долина огоньками ферм;

На мельнице замолкли молотки,

И по домам расходятся мужчины.

Рассветный шум кому-то даст свободу, но не

Этот мир, что не оспорить птицам: преходящий,

Но в данный миг в согласии с тем, что

Свершилось в этот час, в любви иль поневоле.

В МУЗЕЕ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫХ ИСКУССТВ

На страданья у них был наметанный глаз.

Старые мастера, как точно они замечали,

Где у человека болит, как это в нас,

Когда кто-то ест, отворяет окно или бродит в печали,

Как рядом со старцами, которые почтительно ждут

Божественного рождения, всегда есть дети,

Которые ничего не ждут, а строгают коньками пруд

У самой опушки, —

художники эти

Знали — страшные муки идут своим чередом

В каком-нибудь закоулке, а рядом

Собаки ведут свою собачью жизнь, повсюду содом,

А лошадь истязателя спокойно трется о дерево задом.

В «Икаре» Брейгеля, в гибельный миг,

Все равнодушны, пахарь — словно незрячий:

Наверно, он слышал всплеск и отчаянный крик,

Но для него это не было смертельною неудачей, —

Под солнцем белели ноги, уходя в зеленое лоно

Воды, а изящный корабль, с которого не могли

Не видеть, как мальчик падает с небосклона,

Был занят плаваньем, все дальше уплывал от земли…

ДЕНЬ ОТДОХНОВЕНИЯ

Проснувшись на утро седьмого дня, огляделись,

Осторожно понюхали воздух, и тот, чья ноздря

Была самой чуткой, признал, что этого парня

Больше нет, — опасаются зря.

Травоядные, паразиты и хищники вели наблюденье,

Перелетные птицы поведали, возвратясь:

Как сгинул, — повсюду одни лишь воронки

И на пляжах чернеет мазутная грязь.

Везде железное крошево и руины —

Вот все, что осталось в память о том,

Чье рожденье на шестой день сделало

Ненужным временем то, что было потом.

Ну что ж, этот парень никогда не казался

Творением, которое было бы всех умней:

Ни изящества, ни разуменья в отличие

От рожденных в предшествующие пять дней.

Теперь все вернется в свое натуральное русло —

Его Наглейшество обратилось в бесплотную тень.

Наконец-то выглядит, как ему подобает,

День отдохновения — Седьмой День,

Самый прекрасный, счастливый и беззаботный…

Вот тут-то и грянул выстрел, как гром!

И вся субботняя белиберда пошла прахом,

И вместо Аркадии получился Содом:

Ибо тот, кого они создали, — этот парень

Не сгинул, а возвратился в их дни,

И был еще беспощаднее, чем он им казался,

Еще богоподобнее, чем полагали они.

БАРД

Он был слугой — его не замечали,

Он тенью был людских страстей, тревог.

Но в нем, как ветер, пели все печали —

Вздыхали люди: это плачет бог!

А бога славят. И тщеславным стал он,

Стал почитать за песни сущий бред,

Рождавшийся в его уме усталом

Среди домашней суеты сует.

Поэзия не шла к нему, хоть плачь,

Теперь он изучал свои невзгоды

И безделушки гладкие строгал.

По городу бродил он, как палач,

Людей встречая, думал: вот уроды!

А если встречный злился, — убегал.

БОЛЕЕ ЛЮБЯЩИЙ

Я знаю: звездам в небесной мгле

Не важно, есть ли я на земле.

Может, и впрямь бесстрастность добрей,

Чем пристрастье людей и зверей.

Представьте, звезды влюбились бы в нас,

А мы бы на них не подняли глаз!

Скажу, никого и ничто не виня:

Пусть больше я люблю, чем меня.

И я, поклонник звезд и планет, —

Хотя до меня им и дела нет, —

Глядя на них сейчас, не скажу:

Без этой звезды я с ума схожу.

Если бы звезды настигла смерть, —

Оглядывая пустынную твердь,

Я бы свыкся с тем, что она нежива,

Хоть на это ушел бы не день и не два.

КУЛЬТУРА ПЛЕМЕНИ ЛИМБО

По мнению туристов, племя лимбо

На первый взгляд почти на нас похоже,

Жилища их практически опрятны,

Часы идут почти как наши, пища

Почти что аппетитна, но никто

И никогда не видел их детей.

В наречье лимбо, по сравненью с нашим,

Есть больше слов, где тонкие оттенки

Обозначают всякие «чуть-чуть,

Ни то ни се, почти что, что-то вроде,

Чуть больше или меньше, где-то рядом…».

В местоименьях лимбо нет лица.

В легендах лимбо рыцарь и дракон

Грозят друг другу саблей и клыками,

Промахиваясь лишь на волосок,

Смерть с юношей не свидится никак:

Она прошла чуть раньше, он чуть позже,

Кошель волшебный потерял владельца.

«Итак, — читаем мы в конце, — принцесса

И принц почти-что-все-еще женаты…»

Откуда, почему у них такая

Любовь к неточностям? Возможно, каждый

Из лимбо занят самопостиженьем?

А разве знаешь точно — кто ты есть?

1 СЕНТЯБРЯ 1939 ГОДА

Я сижу в ресторанчике

На Пятьдесят Второй

Улице, в тусклом свете

Гибнут надежды умников

Бесчестного десятилетия:

Волны злобы и страха

Плывут над светлой землей,

Над затемненной землей,

Поглощая личные жизни;

Тошнотворным запахом смерти

Оскорблен вечерний покой.

Точный ученый может

Взвесить все наши грехи

От лютеровских времен

До наших времен, когда

Европа сходит с ума;

Наглядно покажет он,

Из какой личинки возник

Неврастеничный кумир;

Мы знаем по школьным азам,

Кому причиняют зло,

Зло причиняет сам.

Уже изгой Фукидид

Знал все наборы слов

О демократии,

И все тиранов пути,

И прочий замшелый вздор,

Рассчитанный на мертвецов.

Он сумел рассказать,

Как знания гонят прочь,

Как входит в привычку боль,

И как смысл теряет закон.

И все предстоит опять!

В этот нейтральный воздух,

Где небоскребы всей

Своей высотой утверждают

Величье Простых Людей,

Радио тщетно вливает

Убогие оправдания.

Но можно ли долго жить

Мечтою о процветании,

Когда в окно сквозь стекло

Смотрит империализм

И международное зло?

Люди за стойкой стремятся

По заведенному жить:

Джаз должен вечно играть,

А лампы вечно светить.

На конференциях тщатся

Обставить мебелью доты,

Придать им сходство с жильем,

Чтобы мы, как бедные дети,

Боящиеся темноты,

Брели в проклятом лесу

И не знали, куда бредем.

Воинственная чепуха

Из уст Высоких Персон

В нашей крови жива,

Как первородный грех.

То, что как-то Нижинский

О Дягилеве сказал,

В общем верно для всех:

Каждое существо

Хочет не всех любить,

Скорее, наоборот, —

Чтобы все любили его.

Владельцы сезонных билетов,

Из консервативного мрака

Пробуждаясь к моральной жизни,

Клянутся себе поутру:

«Я буду верен жене,

И все пойдет по-иному».

Просыпаясь, вступают вояки

В навязанную игру.

Но кто поможет владыкам?

Кто заговорит за немого?

Кто скажет правду глухому?

Мне дарован язык,

Чтобы избавить от пут,

От романтической лжи

Мозг человека в толпе,

От лжи бессильных Властей,

Чьи здания небо скребут.

Нет никаких государств.

В одиночку не уцелеть.

Горе сравняло всех.

Выбор у нас один:

Любить или умереть.

В глупости и в ночи

Погряз беззащитный мир,

Мечутся азбукой Морзе,

Пляшут во тьме лучи —

Вершители и справедливцы

Шлют друг другу послания.

Я, как и все, порождение

Эроса и земли,

В отчаяньи всеотрицания, —

О если бы я сумел

Вспыхнуть огнем утверждения!

НЕИЗВЕСТНЫЙ ГРАЖДАНИН

Этот мраморный монумент

воздвигнут за счет государства

в честь XC/07/M/378

Бюро статистики подтвердило снова,

Что он не судился, все данные говорят:

В современном смысле старомодного слова

Он праведник, внесший свой скромный вклад

В развитие нашей Великой Страны.

С самой юности до пенсионного года

Он ни разу (исключая годы войны)

Не увольнялся со своего завода.

В Кукиш-Моторс ему всегда были рады:

Не штрейкбрехер, достойные взгляды,

Профсоюзные взносы уплачивал в срок

(Профсоюз положительный), означенный парень,

По мненью Психологов, был популярен

На службе, и выпивка шла ему впрок.

Каждый день он покупал по газете,

Реакция на Рекламу была первый класс,

Застрахованный от всего на свете,

Он в Больнице, однако, был только раз.

Согласно Вестнику высших сфер,

Он был поклонник Системы Рассрочек,

Имел все вещи и, среди прочих,

Радиолу, машину, кондиционер.

По мнению Службы общественных мнений,

Во взглядах его был здравый резон:

Если был мир — за мир был и он,

А война — он шел на войну. Тем не менее

Он выжил, имел пятерых детей,

Наш Демограф писал в одной из статей

О количестве этом как об идеале.

В Школе был смирным, правильно рос.

Был ли счастлив? Свободен? Странный вопрос:

Если б не был, мы бы об этом знали.

ЩИТ АХИЛЛА

Она глядит, как он ладит щит,

Надеясь узреть на нем виноград,

И паруса на дикой волне,

И беломраморный мирный град,

Но на слепящий глаза металл

Его искусная длань нанесла

Просторы, выжженные дотла,

И небо, серое, как зола…

Погасшая земля, где ни воды,

Ни трав и ни намека на селенье,

Где не на чем присесть и нет еды,

И все же в этом сонном запустенье

Виднелись люди, смутные, как тени,

Строй из бессчетных башмаков и глаз

Пустых, пока не прозвучал приказ.

Безликий голос — свыше — утверждал,

Что цель была оправданно-законной,

Он цифры приводил и убеждал,

Жужжа над ухом мухой монотонной, —

Взбивая пыль, колонна за колонной

Пошла вперед, пьянея от тирад,

Оправдывавших путь в кромешный ад.

Она глядит, как он ладит щит,

Надеясь узреть священный обряд,

Пиршество и приношенье жертв,

В виде увитых цветами телят, —

Но на слепящий глаза металл

Длань его не алтарь нанесла:

В отсветах горна видит она

Другие сцены, иные дела…

Колючей проволокой обнесен

Какой-то плац, где зубоскалят судьи,

Стоит жара, потеет гарнизон,

Встав поудобнее, со всех сторон

На плац досужие глазеют люди,

А там у трех столбов стоят, бледны,

Три узника — они обречены.

То, чем разумен мир и чем велик,

В чужих руках отныне находилось,

Не ждало помощи в последний миг

И не надеялось на божью милость,

Но то, с каким усердием глумилась

Толпа над унижением троих, —

Еще до смерти умертвило их.

Она глядит, как он ладит щит,

Надеясь атлетов узреть на нем,

Гибких плясуний и плясунов,

Кружащих перед священным огнем, —

Но на слепящий глаза металл

Легким мановеньем руки

Он не пляшущих поместил,

А поле, где пляшут лишь сорняки…

Оборвыш камнем запустил в птенца

И двинул дальше… То, что в мире этом

Насилуют и могут два юнца

Прирезать старца, — не было секретом

Для сорванца, кому грозил кастетом

Мир, где обещанному грош цена

И помощь тем, кто немощен, смешна.

Тонкогубый умелец Гефест

Вынес из кузни Ахиллов щит.

Фетида, прекрасногрудая мать,

Руки к небу воздев, скорбит

Над тем, что оружейник Гефест

Выковал сыну ее для войны:

Многих сразит жестокий Ахилл,

Но дни его уже сочтены.

НА ВЕЛИКОСВЕТСКОМ ПРИЕМЕ

Без рифм и ритма болтовня соседей,

Но каждый мнит, что он поэт в беседе.

В любой из тем, хотя и в разной мере,

Как бассо-остинато — недоверье.

Большие люди, взмокнув от снованья,

Дают понять в процессе узнаванья:

«Я вам не книга, чтоб во мне читали.

Я в полном здравии, а вы устали.

Хотите завести со мной беседу?

А вот возьму и тотчас же уеду…»

Мольба, призыв, чтобы тебя признали

И потеснились в этом тесном зале,

Где каждый, словно слон, свое трубя,

Глух, потому что слышит лишь себя.

ВИЗИТ ФЛОТА

Мальчишки сходят с кораблей —

Одетый в форму средний класс,

Послушный кроткий строй.

Им комиксы всего милей,

А поиграть в бейсбол хоть час —

Важней, чем сотня Трой.

Им здесь не по себе — не как

В родной Америке, взгляни:

Чужой уклад вокруг,

Любой прохожий им чужак,

И здесь не Потому они,

А просто Если Вдруг.

Все шлюхи встали по местам,

Уже снует вокруг ребят

С наркотиками плут.

Все льнут к общественным скотам,

Но те не курят и не спят,

А беспрерывно пьют.

Вид кораблей ласкает глаз:

Безделье в бухте голубой

Их даже молодит.

Без человека, чей приказ

Навязывает им разбой,

Их человечен вид.

Как будто гений, над листом

Помедлив, выразил в момент

Чреду воздушных дум

В эскизе легком, но при том

Оправдывая каждый цент

Из миллионных сумм!

ЧИСТАЯ ПОЭЗИЯ — ГРЯЗНАЯ ПОЭЗИЯ

Пой только о любви! А раз поешь,

Не забывай спасительную ложь

И на вопросы о любви в ответ

Не бормочи, как поп, ни да ни нет:

Когда бы Данте был в стихах монах,

Что было б толку в Дантовых стихах?

Будь тонким, занимательным и пряным,

Не верь провинциальным шарлатанам,

Что горлопанят, требуя от книг

Простых сюжетов и идей простых,

Как будто музы склонны к идиотам.

(Хороший лирик — друг плохим остротам.)

Допустим, Беатриче каждый раз

Приходит, опоздав на целый час,

И в ожиданье, сам себя томя,

Ты волен этот час считать двумя.

Но ты пиши: «Я ждал, я тосковал,

И каждый миг без милой представал —

Так-так, смотри, чтоб не остыла прыть! —

Веками слез, способных затопить

Пещеру, где почил Эндимион».

Поэт нехитрой выдумкой рожден.

Но если от тебя Она уйдет,

В долги загонит или вдруг умрет,

То помни: у людей метафор нет

Для передачи настоящих бед.

Твоя тоска должна ласкать других.

«О сладость слез!» — гласит печальный стих.

Оставим мертвых. Средь живых курьез

Не раз бывал объектом страстных грез.

Любимая годна тебе в мамаши,

Косит глазами и ушами машет,

Вульгарна, неопрятна и груба.

Для нас — случайность, для тебя — судьба.

Так пой о том, как снизошла Она,

В ее ладонях — солнце и луна,

В ее кудрях красуются планеты —

Царица ночи, королева света.

Ее ладью семь лебедей влекли,

Чертили знаки в небе журавли,

И легкие стада морских коньков

За нею шли до самых берегов.

Она пришла благословить плоды,

Дать вечный мир и наградить труды.

А если песнопения прервет

В стране очередной переворот,

И утром, как случается порой,

Поэтов заподозрит Новый Строй,

Превозмоги паническую дрожь —

Стихами шкуру ты себе спасешь.

Везде «она» перемени на «он» —

И вот в помпезной оде восхвален

(Твоей подделки цензор не узнал)

Очередной пузатый генерал.

Эпитеты порядка «ангел милый»

Теперь звучат «орел ширококрылый»,

И смещена «владычица щедрот»

«Великим осушителем болот».

И через час ты славен и богат.

Отныне ты — поэт-лауреат,

И ты умрешь в постели мирно, чинно,

А генерала вздернут на осину.

Пусть честный Яго на тебя шипит:

«Лакей, халтурщик, подхалим, наймит», —

Читатели верны своей привычке,

Они возьмут историю в кавычки

И скажут о поэте: «Вот нахал,

Он имени любимой не назвал».

Такой поэт, презревший дарованье,

Есть Бог, забывший о своем призванье.

Он сам себя венчал и развенчал,

Поставив ложь началом всех начал.

В его писаньях правды ни на грош,

В его улыбке сладкой — та же ложь.

И что, как не пристрастье к играм слов,

Заставило его, в конце концов,

Сказать, что правда — таинству под стать

И что о ней прилично умолчать.

ЭЛЕГИЯ ПАМЯТИ ДЖОНА ФИТЦДЖЕРАЛЬДА КЕННЕДИ

Отчего тогда? Отчего там? —

Мы кричим: — Отчего так? —

Небеса молчат.

Чем он был, тем был,

Чем он будет —

Зависит от нас.

От того,

Как мы будем жить,

Помня об этой смерти.

Когда умирает честный,

Что слезы и слава,

Что грусть и гордость?

* * *

"Куда ты,- наезднику молвил начетчик,-

В юдоли той, политой кровью, сгоришь,

Там запах дурмана страшней урагана,

Там в ров для таких храбрецов угодишь".

"Представь-ка,- пытливому начал пугливый,-

Там ворохом праха завалит проход,

Там, как ни глазей, не отыщешь лазейки,

Земля вкругаля из-под ног гам пойдет".

"Взгляни же,- сказал домосед непоседе,-

В седло ль к этой птице садиться спиной,

Вмиг с ветки сорвется, и в шею вопьется,

И крови напьется с мукой костяной".

"Поеду",- начетчику молвил наездник.

"Я справлюсь",- пугливому начал пытливый.

"Тебя,- непоседа сказал домоседу,-

Съест птица, а я вот уеду без следу".

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Любовь моя, челом уснувшим тронь

Мою предать способную ладонь.

Стирает время, сушит лихорадка

Всю красоту детей, их внешний вид,

И стылая могила говорит,

Насколько детское мгновенье кратко.

Но пусть дрожит иное существо

В моих объятьях до лучей рассветных,-

Из всех виновных, смертных, безответных

Лишь ты отрада сердца моего.

Плоть и душа не ведают преград:

Любовникам, когда они лежат

На склоне зачарованном Венеры

В очередном беспамятстве, она

Ниспосылает свет иного сна-

Зарницу истинной любви и веры.

В то время, как пустынник среди скал

С его весьма абстрактным умозреньем,

Настигнутый любовным озареньем,

Испытывает плотских чувств накал.

Уверенность и вера канут в сон,

Как ночью зыбкий колокольный звон,

Который иссякает в дальней дали.

А новомодные педанты в крик:

На все есть цены, оплати, должник,

Все, что им карты мрачно нагадали,-

Все ценности по ценнику тщеты!..

Но эта ночь пусть сохранит до крохи

Все мысли, поцелуи, взгляды, вздохи

Того, что в этом мире - я и ты.

Все бренно - красота, виденья, мгла.

Так пусть дремоту твоего чела

Рассвет ласкает ветерком спокойным,

Пусть наградит тебя он днем таким,

Чтоб взгляд и сердце восхищались им,

Найдя наш смертный мир вполне достойным.

Пусть видит полдень, полный духоты,

Что ты - источник силы животворной,

А полночь, полная обиды черной,-

Как взорами людей любима ты.

Перевод П. Грушко

Примечания

1

«Новогоднее послание» (New Year Letter) — поэма, опубликованная в сборнике The Double Man (1941). В Британии сборник вышел под названием New Year Letter.

2

National Book Award — Национальная книжная премия.

3

Мюзот -- загородное поместье в Швецарии, где в 1923 году Рильке завершил «Дуинские Эллегии»: « Я вышел, чтобы приласкать мой маленький Мюзот, за то что хранил все это для меня и, в конце концов, дал возможность это совершить, и я погладил его, как прекрасное, косматое животное». (Избранные письма Р.М. Рильке 1902-- 1926).

4

Сонет описывает то, что обычно случается, когда мы имеем только частичное понимание ситуации, когда мы мы пытаемся организовать Будущее, приводя наши догадки в систему (строчки 1-4 -- метафизика, закон, политическая философия), что и позволяет нам существовать в этом мире. И мы боимся тех интуитивных прозрений, которые разрушают нашу уверенность в будущем (5-8), показывая нам реальное Прошлое, как нечто ужасное и которое мы пытаемся подавить. Конечно, «Дверь» сама по себе (загадачное It в сонете) подобна загадке из сказок или мифа, на которую герой должен ответить, а разгадка -- Время.

Если бы дверь действительно открылась, то время стало бы трансцендентным. Но, поскольку этого не происходит, мы относимся ко Времени, как к непостижимой силе, закрытой двери, перед которой мы ждем, как в кафкианской метафоре.

Во второй строфе «Это» становится ключом к тому, чего, как нам кажется, мы уже достигли, и что может быть разрушено потоком памяти (неясная седьмая строка, вероятно, символизирует некий постыдный эпизод, который человек пытается подавить в своем сознании).

В первой строфе «Это» действует как протяженность, в которой мы можем вполне аппелировать к власти, как ведущей силе... или ниспровергать ее, если желаем.....

И здесь, в этом шекспировском противопоставлении, содержится намек на весьма пронзительную метафору -- мы можем подражать Богу Ветхого или Нового завета, так что «Будущее нищих», следовательно, в нашей власти и мы можем вытеснить «Это» из подсознания и более того -- сделать «Это» предметом понимания.

В последующих шести строчках с их поворотом образов к теме смерти и откровения показано, что мы не можем обмануть Время с помощью социальных преобразований. Мы знаем, что даже в утопии дверь будет закрыта.

5

Идея неуместности политических методов, в известной степени, прослеживается в этом сонете, раскрывая тему человеческой самоуверенности, к тому же искаженно ощущаемую. Здесь Оден пишет о Пелагианской ереси (IV-V века), касающейся взглядов на Благодать. Пелагий (Морган) -- английский или ирландский монах, распространявший свои взгляды во времена папы Анастасия (399-401 гг.). Пелагий был возмущен учением Св. Августина о необходимости безбрачия, утверждая, что оно ставит под сомнение право человека на свободу воли. Сущность его еретического учения можно свести к следующему:

Адам умер бы, даже если бы не согрешил;Грехопадение Адама причинило вред только ему самому и, в худшем случае, является лишь плохим примером для его потомства;Новорожденный ребенок столь же безгрешен, как и Адам до грехопадения;Человечество не прекратит свое существование из-за Адамова греха и не воскреснет в день Страшного Суда, благодаря искуплению грехов человеческих Христом; Закон древнего Израиля не в меньшей степени, чем Евангелие предлагает равные возможности для человека обрести спасение;По мере развития, пелагианизм позднее полностью стал отрицать сверхъестественное в мире и необходимость в Благодати для спасения. (Из «Modern Catholic Dictionary» by John A. Hardon.)

Оден ссылается здесь на Вильямса в «Низвержении Голубя», где тот описывает реакцию Св. Августина на пелагианизм и проблему греха: «Человек не мог находится в ситуации, даже в трудной ситуации. Он был сам -- ситуация». Августин полагал, что только Божья благодать может противостоять возникшей проблеме, Пелагий же считал, что добродетель легко достижима с помощью логики . Здесь возможна отсылка к Хайдеггеру в его понимании «Ситуации»..... «Они знают только "основную ситуацию", утрачиваемую в тех "возможностях", которые находятся в непосредственной близости к ней».

Оденовские последние три строчки намереваются показать, что падшему человеку нельзя использовать средства для спасения, которые сами по себе связаны с его болезнью...

6

Этот сонет использует формулу, знакомую по легендам о короле Артуре, где год и один день представляют время, назначенное для завершения подвига. Год, казалось бы, -- время достаточное для морального усовершенствования, но, выясняется, что времени всегда недостаточно, хотя «для этого достаточо и мига». Координаты распутья (Слава/апатия; успех, наслаждение/предательство) наводят на размышления об общественной (т.е литературной) карьере и просто успехе в жизни (с эротическим компонентом ) и о связи между ними, подразумевая, что даже успех (наслаждение), подобно славе, может быть кратковременным и нуждается в искуплении, или то, что «сельская апатия» .... по крайней мере, не столь разрушительна для общественного деятеля.

Глубокий подтекст содержится во взгляде на «друзей»; они, кстати, могут быть как соперники, так и любовники. Все это содержит, возможно, автобиографические реминисценции.

7

Сонет описывает ощущение греха, заставляющее лирического героя покинуть родительский дом. Оден представляет свое собственное детство, поскольку мельница достаточно часто упоминается в его ранних стихотворениях. Однако, метафора здесь более сложная: луга представляют некую территорию, которую следует завоевать (с сексуальной подоплекой), как бы в тщетной попытке перенять таинственный мир взрослых, не понимая, что мир этот сохраняется благодаря любви, т.е. путем превращения злаков полевых в хлеба. Идея здесь в том, что «Мощи Великого Святого» (или любой сакральный объект ) не были похищены дьявольской силой, но были утрачены вследствие греха и ждут только одного -- быть востребованными невинностью.....

8

Сонет описывает результат разобщенности сообщества ищущих, каждый верит, что сам он незначителен среди анонимной столичной толпы и не видит, что Необходимость, несмотря ни на что, является необходимостью противостоять уникальной ситуации. Сонет подготавливает к восприятию более персональных, последующих сонетов, а именно -- связанных с тремя искушениями Христа (Оден объяснял их, как искушения детства, отрочества и зрелости )

9

Героем сонета является художник, чей «дар волшебный» искушает его превратить «Свой голод в римскую похлебку», т.е. смаковать эстетически снова и снова то, что должно являться духовной епитимьей. Оден бросает взгляд на свою собственную карьеру, а именно в 3 и 4 строках, где присоединение «к банде беспутных россказней» позволяет ему избежать серьезных столкновений со своим собственным «горем». Здесь реминисценция к первому библейскому искушению совершать чудеса, превращать камни в хлеба. («Существует только один способ превращения камней в хлеба, с помощью фантазии, стимулированной голодом,» -- пишет Оден в другом месте.)

10

Описывает нигилистическое отвращение к материальному миру и к плоти (женской, в частности, как это часто можно встретить у Одена), тема его -- искушение самоубийства, как и в случае библейского искушения Христа, которому предлагалось доказать свою божескую сущность... Искушение включает в себя духовную гордыню в обоих случаях.

Подобно «Герою» в 16 сонете, лирический герой данного сонета пытается уравнять Бога и Ничто, хотя для первого подобный негативизм скорее предмет ложного флоберовского отчуждения, чем прямой вызов...

11

Здесь рассматривается искушение изоляцией, которая должна привести к обладанию божественной силой, властью. Однако, это искушение есть не что иное, как попросту одержимость самим собой. Сонет отсылает к евангельскому сюжету, где Христу предлагается царство на земле, искушение служить Сатане в обмен на земную власть. Соответственно, Оден заключает сонет намеком на персонаж Г.Джеймса «успешного» Спенсера Брайдона, столкнувшимся с самим собой в повести «Веселый Угол».

12

Здесь показана ситуация, когда художник пробует обе дороги. Подобно платоновской сторожевой башне души или подобно башне Акризия, где заточена Даная, башня артиста предоставляет выбор -- поиск божественного откровения или сомнение в возможности достичь его. И в последнем случае это равнозначно отказу от жизни: «Ибо те, кто боится утонуть -- могут умереть от жажды». Ибо жизни нельзя сопротивляться, как и заклятию.

13

Самонадеянные -- это те, кто воображают себя способными действовать как герои, потому что переоценивают свои качества, необходимые для выполнения подвига. (Оденовская метафора в первой строфе указывает на ловушки расставленные духовным своеволием, т.е. если мы остаемся невинными, то вряд ли поймаем единорога.) Самонадеянные не зaмечают также страх героя, однажды потерпевшего поражение и пытаются подражать ему, не имея его опыта. И неизбежно терпят поражение.

14

Здесь представлен еще один ложный герой, совершающий бесплодный путь с целью самопознания, -- посредственный человек, но образованный и потому, чувствующий себя исключительным. Он противоположен самонадеянному из предыдущего сонета и структурно поставлен в центр этого цикла из 20 сонетов.

15

Сонет представляет пример еще одиного жизненного цикла, с циничным наполнением: кафкианский чиновник «изумлен» не потому; что прошение на страдание самонадеяно, но потому что отказ на него принят с пониманием. Человек, конечно, пострадает так или иначе, но желание страдания приводит к ложному мученичеству... и, возможно, сонет представляет еще один пример пелагианской уверенности в могуществе ра зума вместо надежды на благодать. Принимая во внимание двусмысленность названия и оденовское осознание необходимости быть терпимым к человеческим возможностям, сверхсознание здесь есть то, что должно стать духовной необходимостью и также определить разницу между романтическим искусством и «едким языком» сатирического, интелектуального жанра. Изумление направляется на самого себя в ситуации желания чего то большего, чем ирония, с которой «сдерживая молчание в загоне» написан и сам сонет.

16

Здесь развивается идея предыдущего сонета -- поражение может научить чему то полезному тех, кто все еще пытается найти истинный путь.

17

Здесь показана опасность идеи, содержащейся в предыдущем сонете -- т.е отрицание может оказаться ложным путем к истине в отличие от положительного опыта: «Насколько можно доверять истине, полученной путем самоанализа и прибавлением Не?» Часовня на скале здесь из легенды о Граале, Астральные Часы есть четвертое измерение -- элемент теософии (например, Успенский), что касается Тройной Радуги, то здесь ассоциация к книге C.M.Doughty «Arabia Deserta»: «были там небесные арки солнечного здания, и мир в небесах после сражения элементов в пустыне аравийской»...

18

Здесь ассоциация с традиционным везением третьего сына в народных сказках, но везение приравненно, в данном случае, к Благодати. Другими словами, Счастливчик является Избранным, а поражение терпят персонажи второго сонета т.е. последователи Пелагия и причина их мучений, как полагает автор, в их неспособности верить в Благодать.

19

Этот сонет один из наиболее интересных и неясных сонетов в цикле. Герой обладает кьеркегоровским терпением и безропотностью, оставаясь лаконичным под лавиной вопросов. Оден объяснил четвертую строчку... тем, что: «У англичан не принято обычно отвечать на неуместные вопросы, касающиеся их персональных дел», хотя очевидно, что вопросы автору нравятся, поскольку они дают возможность герою дать абсурдные ответы в христианском духе. Отправиться к Кустарнику Нищих (Beggar Bush -- кустарник, под которым нищий находит пристанище -- название места около Хантингтона где собирались нищие. The Oxford Universal Dictionary) означает потерять все, так что полная нагота неприспособленного человека... и есть «величайшее чудо света». Оден описывает кьеркегоровский идеал христианина как: «счастливый в браке, выглядит, как неунывающий бакалейщик и уважаем соседями». Тем не менее, задающие вопросы чувствуют, что герой «обязан своей славе». Они подобны «изумленным критикам» популярного героя из сонета «Кто есть Кто», которые не могут поверить , что будучи величайшей фигурой своего времени, тот может томится по кому-то, кто всего лишь хлопочет в своем саду. Аллюзиями к Флоберу пронизан весь сонет.

В письме Флобера к Луизе Колет отражено его неоднозначное отношение к перевороту Наполеона III и литературной цензуре, введенной в результате переворота. Урок, который Флобер получил у Императора, следовательно, таков -- целенаправленно развивай независимость от обязательств. Not to push -- не торопись (с выводами), следствие флоберовского «пе pas conclure», способность смотреть с разных точек зрения, подобно «негативным возможностям», которые Флобер полагал единственно возможными девизом для здравомыслящего человека. Флобер был раздражен опечаткой в его имени, когда была опубликована «Мадам Бовари» -- Faubert -- было имя бакалейщика в Ру де РишельеФлобер смотрел на ландшафт через цветные стеклышки, пытаясь описать впечетление смотрящего, в опущенном эпизоде в «Мадам Бовари», когда Эмма однажды после бала гуляет в окрестности Ла Вубессар и сопоставляет вид на небольшой павильон, глядя на него через закопченное стекло и через осколок чистого стекла для того, что бы видеть вещи такими, какие они есть, что символизирует метод «различных точек зрения».Непосредственный источник такого приземленного занятия, как переливание жидкости из бутылок в бутылки в предпоследней строчке, можно найти в письме

Чехова к Суворину: «Я только что переливал касторовое масло из бутыльков в Бутылки…», но в своих изысканиях для романа Флобер мог и сам переливать жидкости в попытке «стать» фармацевтом Оме, как он «стал» Эммой. Оме, возможно наиболее полно представляет тип буржуа в книге. Он желает повесить ярлыки на любой опыт, поместив его в соответственную бутылку. Его объективное переливание есть, в некотором смысле, противоположность субъективному разглядыванию пейзажа через стекло, но Оден показывает, что романист должен выйти за пределы этих противоположностей, понимая их суть, точно также, как должен сохранить некое эстетическое отчуждение от доктринальнй или политической позиции.

Оден и делает это, но, конечно, в стихотворной форме, которая традиционно требует основной идеи, сжатости, параллелизма и эффективного заключения. В последних двух строчках подразумевается трагедия буржуа, описанная в романе (Эмма убивает себя мышьяком Оме), так что оденовскому-флоберовскому герою дозволено достичь его странного христианского исхода за пределами саморазрушительного дуализма....

20

Сонет показывает как, перед лицом необъяснимо ненормального поведения изгоев -- искателей истины, толпа прибегает к защите... последняя строчка связана со словами Исайи -- «Воистину ты Бог, кто скрывает себя».

21

Негативный Путь есть путь аскетов, отцов пустынников, и в секстете показано, как искусство и суеверие могут привести только к Суши.

22

Основная метафора сонета связана с непойманной рыбой «Icthus» ранних христиан. Вектор здесь -- воображаемая линия, соединяющая планеты с центром их орбит, и, следовательно, становится рыбачьей леской, которая направлена к фокусу интересов его персонажей «в пруду восприятия/самопознания». Рыбаки лгут, поскольку не допускают мысли о том, что рыба сорвалась с крючка. В современной жизни -- «Во времена, когда буря -- везде» -- не принято делать различия между святыми и лицемерами, пренебрегая даже теми страданиями, которые они разделяют. И это потому, что правильный вопрос не был задан. Согласно метафоре, правильный вопрос, соответственно, мог бы привести к обретению Icthus. Сонет заканчивается , как в стишках о Humpty-Dumpty (Шалтай-Болтай), где говорится о неуловимых морских рыбках, на «НО».

23

Последний сонет описывает мир до грехопадения, который должен быть вновь обретен, если поиск истины -- процесс самопознания -- завершается успехом. Сад -- это истинная сущность человека, которая может быть достигнута через любовь. ...Образ во второй строке воссоздает ощущение потерянности человека в первобытном мире. В третьей строчке «грехи» не смертельны, т.е «не смертельно серьезны» и в них играют дети. В четвертой строчке «псы» т.е. тело свободны от вмешательства супер-эго -- т. е. их высоких обстоятельств, хозяев. Во второй строфе -- любовь снимает всякий дуализм.

Заключительные строки цикла утверждают оденовскую идею о том, что состояние аутентичности может быть достигнуто только в случае отрицания собственной воли и взамен должно прийти осознания реальности, лежащей вне познаваемого мира.

...Смещение «центра воли» человека есть нечто, что может быть описано, как воздаяние воле господней, но Оден избегает столь ясно узнаваемых терминов.

Content

Оден Уистан Хью Избранные стихотворения

ПРЕДИСЛОВИЕ

БЛЮЗ У РИМСКОЙ СТЕНЫ

ПРОЗАИК

ЭПИТАФИЯ ТИРАНУ

БЛЮЗ ДЛЯ БЕЖЕНЦЕВ

ГЕРМАН МЕЛВИЛЛ

ЛАБИРИНТ

*   *   *

ГИБЕЛЬ РИМА

ЛЕСА

РАВНИНЫ

СЛОВА

ПЛЯСКА СМЕРТИ

ВСЕ, ВСЕ СНАЧАЛА

ПОГРЕБАЛЬНЫЙ БЛЮЗ

ПАДЕНИЕ РИМА

ТАЙНОЕ СТАЛО ЯВНЫМ

ЭПИТАФИЯ ТИРАНУ

МУЗЫКА ХО

ДИАСПОРА

ПЕТИЦИЯ

АЛОНСО - ФЕРДИНАНДУ

ПОД ЗНАКОМ СИРИУСА

ПЛАЧ НИЩИХ

ДВОЕ

ПЕСНЯ КАПИТАНА И БОЦМАНА (ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")

ФЕРДИНАНД ( ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")

ПЕСНЯ ТРИНКУЛО ( ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")

МИРАНДА ( ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")

"ЧТО Ж ТЫ, СТОЯ НА РАСПУТЬЕ..."

ЭПИТАЛАМА

"О, ЧТО ТАМ ДОЛИНУ, ВЗГЛЯНИ, РАЗБУДИЛО"

GARE DU MIDI

АВГУСТ 1968

В ДВУХ ФУТАХ ОТ НОСА...

АРХЕОЛОГИЯ

ПАМЯТИ У.Б.ЙЕЙТСА (УМЕРШЕГО В ЯНВАРЕ 1939 ГОДА)

ТОТ, КТО ЛЮБИТ БОЛЬШЕ

ВОЛЬТЕР В ФЕРНЕ

СОНЕТЫ ИЗ КИТАЯ

ВСЕ СНАЧАЛА

СОЧИНИТЕЛЬ

ОТРОЧЕСТВО

НАШЕ ПРИСТРАСТИЕ

ПУСТЬ ЭТИМ, ЛЮБЯЩИМ, БУДУ Я

ПЕТИЦИЯ

ПЛАЧ НИЩИХ

* * *

КТО ЕСТЬ КТО

* * *

БЛЮЗ РИМСКОЙ СТЕНЫ

МОНТЕНЬ

БРЮССЕЛЬ ЗИМОЙ

* * *

ТЕ, ОДИНОКИЕ, КТО ИХ ВЫШЕ

ДИАСПОРА

* * *

В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

РАЗДЕЛ

ДВОЕ

ПАМЯТИ ЗИГМУНДА ФРЕЙДА (УМЕР В СЕНТЯБРЕ 1939 Г.)

СУББОТА

* * *

МУЗЫКА ХО

ПЕСНЯ ТРИНКУЛО

ПЕСНЯ КАПИТАНА И БОЦМАНА

СФИНКС

ФЕРДИНАНД

МАКАО

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

1. Дверь

2. Приготовления

3. Распутья

4. Пилигрим

5. Город

6. Искушение первое

7. Искушение второе

9. Искушение третье

9. Башня

10. Самонадеянность

11. Посредственность

12. Призвание

13. Полезный

14. Путь

15. Счастливчик

16. Герой

17. Авантюра

18. Авантюристы

19. Воды

20. Сад

МЫ ВЫРОСЛИ СЕГОДНЯ

В МУЗЕЕ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫХ ИСКУССТВ

ДЕНЬ ОТДОХНОВЕНИЯ

БАРД

БОЛЕЕ ЛЮБЯЩИЙ

КУЛЬТУРА ПЛЕМЕНИ ЛИМБО

1 СЕНТЯБРЯ 1939 ГОДА

НЕИЗВЕСТНЫЙ ГРАЖДАНИН

ЩИТ АХИЛЛА

НА ВЕЛИКОСВЕТСКОМ ПРИЕМЕ

ВИЗИТ ФЛОТА

ЧИСТАЯ ПОЭЗИЯ — ГРЯЗНАЯ ПОЭЗИЯ

ЭЛЕГИЯ ПАМЯТИ ДЖОНА ФИТЦДЖЕРАЛЬДА КЕННЕДИ

* * *

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Примечания