Уильям Манчестер

Стальная империя Круппов. История легендарной оружейной династии

Детям из Бушмансхофа,

Другого памятника у них нет

О мать Германия! Так одиноко

Ты, побледнев, стоишь среди бесчестья и угроз —

Все потому, что сыновья тебе служили плохо.

Бертольт Брехт

Он повстречал дракона – и схватился с ним.

Облился вражьей кровью – и стал непобедим!

Песнь о Нибелунгах

Пролог

Наковальня Рейха

В 1914 году в Сараеве был убит наследник престола Австрии Франц Фердинанд, и лишь небольшая часть той Европы, которую он знал, пережила его. Его жена, его титулы и даже его страна – все исчезло в красном безумии того времени. Убийцы перевернули мир, и только по этой причине мы помним их жертву. Говоря по правде, он был жесток и упрям – форменный чурбан. Тем не менее каждым похоронам свойственны трогательные личные детали, и одна из незначительных, но досадных проблем, которые породила внезапная смерть эрцгерцога, состояла в том, что неизвестно, как поступить с его охотничьим домиком в Альпах. Потому что на протяжении четырех сотен лет этот «домик» (на самом деле огромная вилла) был одним из жилищ эрцгерцогов Зальцбурга, которые регулярно перемещались между ним, своим собором эпохи Возрождения, своей теологической семинарией к востоку от Мюнхена и двумя архиепископскими дворцами на реке Зальцах. Однако в новой, просвещенной Европе духовная иерархия уступила место королевской власти. Надоедливое чтение молитв было вытеснено чистыми, резкими выстрелами из спортивных винтовок. Франц Фердинанд, при всех своих слабостях, был великолепным стрелком. В густых лесах, окружающих его охотничий домик, он побил все рекорды по отстрелу зверья. Его трофеями полнились залы.

Таким образом, сентиментальный житель Вены полагал, что новый владелец Блюнбаха должен кое-что понимать в оружии. Но замок, в котором насчитывалось восемьдесят комнат, был дорог. В конце концов дилемму блестяще разрешил Густав Крупп фон Болен унд Хальбах из Эссена, Германия. Густав Крупп был хорошо знаком с оружием: ведь он был ведущим производителем пушек на континенте. Круппы подыскивали новый загородный дом подальше от своих оружейных кузниц в прокопченной, душной Рурской долине. Теперь Густав и его семья приобрели это поместье с великолепным видом на Австрийские Альпы, где под одной из вершин спит в пещере легендарный император XII века Фридрих Барбаросса, готовый прискакать на помощь Германии в любую минуту, как только парящие над головой черные вороны известят его, что священная земля Первого рейха находится в опасности.

В долгом и непрестанном течении истории продажа Блюнбаха представляется едва ли заслуживающей упоминания. Тем не менее она определенным образом являет собой притчу эры. С рождением современной Европы таинственная и могущественная династия Круппов процветала на войне и слухах о войне. В ее стальных кузницах ковались броня, штыки, полевые орудия, снаряды, броня боевых кораблей и флотилий подводных лодок, что всегда приносило Круппам огромные прибыли. После смерти Франца Фердинанда центральные державы бросились за оружием, а династия получила громадный рынок и заодно возможность для членов семейства вступить в эрцгерцогские леса. И вот Круппы здесь – с напряженными пальцами на курках крадутся за добычей. Фактически это символ национального духа Отечества.

Все в Круппах было примечательно: их образ жизни (замкнутый), их внешность (лисья), их империя (международная), их клиенты (главы государств), но ничто не было так феноменально, как привычка соответствовать настроению членов Тевтонского ордена в данный момент. В Средние века, когда Германия была слаба, Круппы появились в окруженном стенами городе Эссене и стали скромно налаживать торговлю. В эру Наполеона, когда страна чувствовала себя рабыней, глава династии надел французскую кокарду и стал франкофилом. Потом, в последующие полвека, Германия поднималась. Барабаны звали к победе в 1870, 1914 и 1939 годах, и каждый раз именно Крупп затачивал прусские клинки на наковальнях своего семейства. Нигде – ни в американской промышленности, ни в индустрии какой-либо другой страны – не найти ничего равного тем узам, которые привязывали немецкие правительства к семейству Круппов. На протяжении века они были неразделимыми партнерами и частенько действовали руками друг друга. И никогда эта параллель не была более поразительной, чем весной 1945 года. Тут она уже становится смертельной.

Покупая Блюнбах, Густав и не подозревал, что, возможно, покупает могилу. Тем не менее, тридцать один год спустя именно в могилу превратился охотничий домик, потому что, когда терпел крах Третий рейх, казалось, что страна и династия Круппов находятся на грани, за которой остается только вместе испустить дух. На протяжении того страшного для себя периода Густав так же лежал пластом, как и нация, – беспомощный и парализованный, в верхней спальной комнате, окруженный несметным количеством оленьих голов, шкур и безделушек из звериных костей. Семьи не было рядом. Двенадцать лет назад Густав пришел к колоссальному открытию, что имя нового Барбароссы – Адольф Гитлер, и четверо из его сыновей уехали, чтобы стать «твердыми, как сталь Круппа», – именно с такими словами обращался ко всем немецким юношам фюрер в «Майн кампф». Теперь из всех детей – пяти сыновей и двух дочерей – здесь находился только тридцатидвухлетний Бертольд, деликатный человек, ученый, получивший образование в Оксфорде. Вермахт отпустил его в Мюнхен для исследовательских работ в области пенициллина.

Третьим человеком в комнате была самая знаменитая женщина рейха. Ее звали Берта Крупп, и она была женой Густава. Почти полвека она слыла богатейшей личностью в Германии. Родившаяся на пугающе-мрачной вилле «Хюгель», в одной из трехсот комнат замка Круппа в Эссене, Берта воспитывалась как тевтонская королева – и выросла преданной, величественной, прямой, словно свеча. В ее юности кайзер Вильгельм II был почти что членом семьи. У него были апартаменты в «Хюгеле», он председательствовал на ее свадьбе, был крестным отцом ее старшего сына. Впоследствии она стала международной фигурой. Миру она была известна как Большая Берта, потому что в кайзеровской войне гигантский миномет Круппа был окрещен ее именем (буквально «Толстая Берта»), а во время Второй мировой войны ее имя было дано заводу Круппа по выпуску гаубиц в Силезии. Это предприятие – «Бертаверк» – построено и укомплектование рабской еврейской рабочей силой из лагеря в Аушвице (так немцы называли Освенцим), на территории которого находился завод Круппа по производству автоматического оружия и откуда, согласно показаниям на Нюрнбергском процессе одного из собственных наемных работников Густава, «были видны три больших дымовых трубы крематория… Узники рассказывали об отравлении газом и сожжении, которые имели место в лагере».

Сегодня фактически все немцы и большинство людей за рубежом считают, что у немецких промышленников не было выбора, что нацисты заставляли их использовать рабов любого возраста и пола, что сами промышленники были бы истреблены, если бы вели себя по-другому. Это неверно. Забытые горы нюрнбергских документов показывают это совершенно ясно. Они показывают, что у промышленников рейха не только был выбор, но большинство воспользовались им. Концерн Флика не принимал женщин, потому что работа для них была слишком тяжела. Группа Рехлинга не проявляла никакого интереса к иностранной рабочей силе. Сам Гитлер в то время считал, что не подобает столь важному концерну, как крупповский, нанимать иностранную рабочую силу. Гиммлер был против того, чтобы этот ценный резерв рабочей силы, которым желал управлять он сам, использовать в военной промышленности.

Крупп считал по-другому. Согласно отчетам военного времени, руководство концерна полагало, что «автоматическое оружие является оружием будущего», и использовало большой престиж имени Круппа, чтобы мобилизовать узников Аушвица – мужчин, женщин и детей – на тяжелую работу в цехах. Подав пример энергии и предприимчивости, эссенский концерн отказался подчиниться, когда армия, недовольная близостью лагеря к нестабильному Восточному фронту, наложила вето на производство там автоматического оружия. Собственные отчеты фирмы показывают: сам Крупп предложил, чтобы фабрика, строительство которой в Аушвице уже было завершено, использовалась для производства частей самолетов и запалов снарядов, поскольку к тому времени завод по выпуску запалов в Эссене разбомбили. Важный момент, влияющий на решение, – опять же наличие рабочей силы в концлагере. По этой самой причине Крупп был против использования труда немецких рабочих. Когда армия захотела передать контракт на производство запалов другой фирме, утверждая, что Крупп не в состоянии выполнить заказы, Крупп резко возражал, сделав особый упор на тесной связи фирмы с лагерем в Аушвице.

Для постороннего человека последствия этого вполне ясны; их отражает и очень плохая репутация Круппа за рубежом. В самой Германии образ Круппа совершенно другой. Там по-прежнему дорога память о Берте, умершей в 1957 году, кстати, Берта всегда горько переживала отношение к семейству в das Ausland – это неодобрительное немецкое слово объединяет все нации за пределами рейха в одно собирательное существительное. Сама по себе военная деятельность фирмы не интересовала ее: это для мужчин. Как женщина, она была поглощена социальным обеспечением 200 тысяч немцев, которые тяжело трудились на концерн Круппа. Потому что, сколько она или кто-либо еще мог помнить, крупповцы всегда считались подопечными семейства. К этому делу подходили с воображением: в XIX веке великое социальное законодательство Бисмарка вдохновлялось программами Круппа.

Теперь, в 1945 году, казалось, что гегемония подходит к концу. За четыре века своего существования династия познала безумие, шокирующий скандал на сексуальной почве, унижение военной оккупации и даже банкротство, но не было ничего, что могло бы сравниться с окрашенным кровью смогом. На Германию опускалась вагнеровская ночь, «сумерки богов». С самых времен Тридцатилетней войны ничего подобного не было, но тогда Крупп по крайней мере извлек прибыли. Как будто сбывается суровое предсказание Генриха Гейне: цивилизация стоит перед лицом уничтожения в битве во имя битвы. Во времена молодости Берты такой катастрофы нельзя было себе представить, хотя ее мать, Маргарет фон Энде Крупп, намекала на это. Барону Тило фон Вильмовски, который женился на сестре Берты Барбаре, она однажды сказала: «Вы знаете, меня часто угнетает, что я дожила до того, чтобы увидеть такой избыток даров фортуны и столь много почестей со стороны кайзера… это почти чересчур много… Как во сне, я часто боюсь, что в один день все это может рухнуть».

Однако маловероятно, что даже Маргарет могла предвидеть, насколько полным предстояло быть этому краху. Из столицы Геббельс не переставал вещать: «Берлин останется немецким! Вена опять будет немецкой!» – но с каждым часом становилось все яснее, что Австрия видит последнюю каску, последний сапог вермахта. Шесть месяцев прошло с тех пор, как 28 сентября генерал Йодль нацарапал в своем дневнике: «Черный день». Теперь, в апреле, самом жестоком месяце, все дни были черными, и это семейство оказалось в числе тех, кому нанесен самый сильный удар. Эссен превратился в разбитую, сожженную бомбами пустыню. Сестра Берты, разделявшая ее презрение к Гитлеру как к выскочке, была арестована после покушения на жизнь фюрера 20 июля 1944 года. Титулованный зять Берты по той же причине был сослан в концлагерь в Заксенхаузене: муж дочери мертвым лежал в российских снегах; племянник был на дне Атлантики – по злой иронии судьбы он утонул, когда английский корабль, на котором его как военнопленного перевозили в Канаду, был обстрелян торпедами с построенной Круппом немецкой подводной лодки. Хуже того, трое из собственных сыновей Берты ушли на войну в качестве офицеров рейха и исчезли в дыму битвы. Смелый, атлетически сложенный Клаус погиб в люфтваффе в 1940 году. Его брат Харальд – долговязый, самоуглубленный, «весь в себе» – взят в плен в Бухаресте советскими войсками. И о чем не знал еще никто из Круппов, малыш Экберт только что убит в боях в Италии. Теперь, находясь в Блюнбахе с Густавом, Берта дошла до роли сиделки, подкладывающей ему судно. Легендарная «гибель богов» выглядела в жизни не просто хуже; она была в крайней степени вульгарной.

«О, мой бог! – брюзжал на кровати седой старик. – Берта! Бертольд!» Они быстро к нему подбегали. Вдалеке хлопала дверь, приводя его в ярость. «Грохот! О боже! Проклятие, идиотизм!» В сгущающихся сумерках этот старик, который дал свое собственное имя «Большой Густав» мощному осадному орудию Севастополя, приходил в бешенство от малейшего шума.

Это тоже насмешка судьбы, и, наверное, тоже справедливая. В самом деле, можно утверждать, что сам паралич стал закономерной кульминацией карьеры Густава. Всю свою жизнь он представлял собой пародию на прусскую твердость. Зимой поддерживал в офисе температуру 55 градусов, а в своем кабинете в «Хюгеле» 64 градуса (это по Фаренгейту; значит, около 13 и 18 по Цельсию), а Берта трудилась над своими социальными проблемами на другом конце письменного стола, закутавшись в меха; в комнатах прохладно и по сей день. Печально известны обеды в «Хюгеле». Густав считал, что есть надо быстро. Несколько посетителей припоминают, что, когда они захотели начать за столом дружескую беседу, их тарелки тут же убрали. Один сказал: «Приходилось жевать с такой скоростью, что начинали болеть зубы». Густав, который сам ел с примечательными ловкостью и быстротой, отвергал разговоры за столом как неэффективные.

Эффективность была его культом. Одно из самых странных его любимых занятий состояло в чтении расписаний поездов в поисках типографских ошибок. Когда он их находил, то хватался за телефон и начинал обвинять железную дорогу. Каждое утро, уезжая в офис, он ожидал, что его шофер оставит двигатель включенным; он не хотел терять все эти секунды, пока ключ будет повернут в зажигании. А гости в «Хюгеле» знали, что хозяин ложится спать ровно в десять вечера; без пятнадцати слуга шептал им, что пора уходить. Однажды Густав нарушил это правило. Он согласился присутствовать на гражданском торжественном мероприятии до полуночи. Эрнст фон Рауссендорф, один из администраторов Круппа, стоял в тот вечер за стойкой бара со старшей дочерью Густава Ирмгард, когда она тихо сказала: «Взгляните на часы». Он посмотрел на часы, которые, как у всякого крупповца, естественно, шли точно, и сказал ей, что до двенадцати часов остается всего момент. «Сейчас отец будет уходить», – сказала Ирмгард. Когда секундная стрелка подошла к часовой отметке, Рауссендорф поднял глаза, и конечно же его шеф вставал с кресла.

Более значимой для мира за пределами Эссена была абсолютная лояльность Густава по отношению к лидеру своей страны. При этом особой роли не играло, кто именно был лидером. После изгнания кайзера в 1918 году он продолжал оставаться преданным Вильгельму и каждый год в день его рождения писал поздравления, чтобы подтвердить свою лояльность. Но в то же время скорее вышел бы из комнаты, чем слышать неуважительные высказывания о президенте Веймарской республики. С возвышением Гитлера он стал тем, что коллега-промышленник назвал «супернацистом». Он был вполне готов принять конечные последствия своей новой веры. Когда самолет Клауса разбился в горах Эйфеля, один из друзей выразил соболезнование. Отец холодно ответил: «Мой сын имел честь умереть за фюрера».

Это был Густав, каким его знала союзническая разведка, – робот, фанатичный партийный лидер, гордый обладатель золотого значка партии. Даже тогда, когда он стонал под стеганым одеялом в Блюнбахе, агенты разыскивали его по всей Европе, потому что наряду с Герингом и Риббентропом он находился в числе первых в списке разыскиваемых как военные преступники. Густаву это было знакомо. Вместе с Вильгельмом он был назван военным преступником после Первой мировой войны, а когда в 1923 году Рур оккупировали французы, его отправили в тюрьму. На этот раз, однако, союзники были полны решимости добиться, чтобы по результатам Нюрнбергского процесса он закончил свою жизнь на виселице. Его имя стало настолько одиозным, что Харальд, находясь в русском лагере для военнопленных, счел благоразумным взять вымышленное имя. У каждой союзнической державы имелось досье на Густава, и фактически все, что находилось в их руках, соответствовало действительности.

Но в то же время было несколько поразительных пробелов. Ни один человек на самом деле не является роботом. Сами злодеяния Густава вызывают подозрения. Подобно кайзеру, чей напыщенный вид маскировал горечь испарившейся власти, Густав пытался быть кем-то другим, кем он не был на самом деле. За пределами «Хюгеля» он обманывал почти всех; друзья его сыновей называли его буйволом, что он, без сомнения, воспринимал с удовольствием. Но никто не выглядел менее похожим на буйвола. В семье его знали по нелепому детскому прозвищу Таффи. Таффи был худощав, изящен и на голову ниже своей жены; он проходил дипломатическую подготовку и сохранил элегантные манеры дипломата. (Иногда эта подготовка даже проявлялась за обеденным столом в «Хюгеле». Однажды приезжий русский специалист, которому никогда не приходилось видеть чашку для ополаскивания пальцев, выпил из нее. Густав задумчиво наблюдал за этим, потом поднял свою чашку и осушил ее.)

Если это указывает на его фальшь, то да, так оно и есть. На протяжении сорока лет он играл какую-нибудь роль: позировал в качестве владельца фирмы, где у него не было ни одной акции; упорно разыгрывал из себя Круппа, хотя вошел в семью только в возрасте тридцати шести лет.

Настоящим Круппом была Берта. Она унаследовала огромную индустриальную империю своего отца в шестнадцать лет. В ее отечестве было немыслимо, чтобы женщина обладала такой властью, поэтому она вышла замуж за Густава фон Болен унд Хальбаха. Есть некоторые основания полагать, что сватом был сам кайзер; оружейные кузницы молодой Берты были бесценным достоянием Германии, и каждый сколь-нибудь значимый немецкий военный появился на свадьбе в надежде быть посаженым отцом невесты. После торжественных обетов Вильгельм своим гнусавым голосом объявил, что отныне фамилия Густава будет «Крупп фон Болен унд Хальбах». В повседневном употреблении это было быстро сокращено до Густава Круппа. Но сам император назвал жениха «мой дорогой Болен», и никакой императорский указ не мог влить в жилы Густава хотя бы каплю крови Круппа. Оставшиеся в живых сыновья называли его «супругом королевы».

Это вводит в заблуждение. Действительно, чем глубже погружаешься в семейную жизнь, тем мутнее становится вода. Но в 1945 году победившие державы не были склонны к тонкостям. Целый корпус видных юристов во главе с председателем Верховного суда Соединенных Штатов Робертом Джексоном уже сортировал досье Круппа. Американские войска достигли Блюнбаха. Густава под охраной перевезли в ближайшую гостиницу на стоянке автобусов, где за ним продолжала ухаживать Берта, и иногда водители помогали ей управиться с запачканным бельем, а в других случаях она делала это одна, потому что Бертольд уехал по неотложному семейному делу.

Юристы продолжали изучать досье. Им понадобилось время, чтобы сделать открытие: Крупп в гостинице вовсе не тот Крупп.

Они были поглощены Густавом. Он был демоном, считали они, потому что так долго возглавлял фирму. Да, действительно, супруг королевы занимал весьма высокие позиции, когда Гитлер напал на Польшу. С тех пор, однако, «ночь и туман» окутали рейх, и союзники не знали, что в Эссене произошла смена командования. К моменту гибели Клауса в 1940 году старческая немощь Густава уже зашла далеко. На протяжении ряда лет – и когда чудовищное орудие Круппа на изогнутых рельсах бомбардировало Чэтхэм с другой стороны Ла-Манша, ведя стрельбу с расстояния 134 миль и разбрасывая настолько мощные снаряды, что по сей день англичане полагают, что их с большой высоты бомбили самолеты люфтваффе, и в годы Аушвица и рабства, когда узники 138 концлагерей тяжело трудились на Круппа, а Роберт Ротшильд был отравлен газом, потому что не захотел переписать на Круппа свою французскую фирму, – все это время главой семейства был – и оставался им вплоть до своей странной смерти в 1967 году – старший сын Берты и Густава.

Имя его – Альфрид Феликс Альвин Крупп фон Болен унд Хальбах.

Здесь мы должны сделать быстрый обзор имен Круппов. Свадебный указ кайзера 1906 года означал, что в будущих поколениях только старшие лица мужского пола будут носить имя Крупп фон Болен унд Хальбах. Клаус, Бертольд, Харальд, Экберт и их сестры носили имя отца. Так же был окрещен их старший брат. Он даже остался Альфридом фон Боленом после 31 марта 1942 года, когда стал управляющим директором фирмы. Как таковой он, согласно его собственным документам, «назначал еврейских узников из концентрационных лагерей во многие разные места, включая завод «Фридриха Круппа-Берта» в Маркштедте недалеко от Бреслау, концлагерь в Аушвице, концлагеря в Вюстегирсдорфе, Риспоте, недалеко от Бремена, Гейсенхайме, Эльмаге и эссенский лагерь». В этом последнем, по словам одного из работников Альфрида на процессе в Нюрнберге, преобладали фантастически тяжелые условия даже после того, как стало ясно, что рейх проиграл войну. Крупп считал своим долгом заставлять 520 еврейских девушек, в том числе почти детей, работать в самых диких условиях в сердце концерна, в Эссене.

Слова военного времени самого Альфрида показывают, что он пользовался своими особыми отношениями с Берлином сначала для того, чтобы заполучить евреев, а потом, чтобы добыть контракты, которые могла выполнять только фирма, располагающая неограниченным источником рабочей силы. В письме, датированном 7 сентября 1943 года, он писал некоему подполковнику Веделю: «Что касается сотрудничества со стороны нашего технического офиса в Бреслау, могу только сказать, что между этим офисом и Аушвицем самое тесное взаимопонимание уже существует и гарантировано в будущем».

В самом деле, не было такой работы, которую он бы не мог выполнить. Его запас человеческих ресурсов был почти бездонным. Узники Аушвица – лишь часть. Его документы показывают, что помимо немецких рабочих он собрал 69 898 иностранных гражданских рабочих, 23 076 военнопленных и 4978 заключенных концентрационных лагерей, последнюю категорию составляли почти целиком евреи. При наличии 97 952 рабов он был властелином Рура. Ему только не хватало короны. Он хотел ее и, по мнению национал-социалистов, имел на нее право. Состояние Густава было откровенно безнадежным. Значит, пришла пора передавать драгоценное слово «Крупп». В традиции семьи было главенство одного человека, и уже в 1941 году Густав и Берта согласились, что индустриальная монархия должна перейти к Альфриду – при условии, что он разведется со своей неподходящей молодой женой, что он быстро и сделал.

Однако передача всего наследства одному ребенку была незаконной. Требовались чрезвычайные меры, и 10 августа 1942 года Альфрид, высокий, с орлиным профилем мужчина средних лет, всем обликом очень похожий на свою мать, предстал в «Волчьем логове» – штабе фюрера в Восточной Пруссии, чтобы подробно обсудить эту проблему. Как одной из важных партийных персон, ему был гарантирован теплый прием. После продолжительной переписки с Мартином Борманом, заместителем Гитлера, и Гансом Ламмерсом, нацистским конституционным оракулом, все было решено. Фюрер провозгласил: «Фирма «Крупп», семейное предприятие на протяжении 132 лет, заслуживает высшего признания за ни с чем не сравнимую деятельность по усилению военной мощи Германии. На этом основании мое пожелание состоит в том, чтобы предприятие было сохранено в качестве семейной собственности».

После подписания им этот декрет стал уникальным законом «Lex Крупп». Теперь Альфрид был единственным наследником матери.

В то же самое время Гитлер перекрестил его Круппом, и, когда 11 апреля 1945 года 9-я армия США захватила Эссен, они застали Альфрида довольно прочно привязанным к мачте и продолжающим свое дело, и он по-прежнему оставался, как это было с 1931 года, финансирующим членом СС – во имя фюрера и рейха.

Таким образом, именно Альфрид сел на скамью подсудимых в Нюрнберге, представ перед верховными судами трех штатов США по обвинениям в планировании агрессивной войны, разграблении собственности в оккупированных странах и, самое главное, в преступлениях против человечества – в использовании рабского труда, что составило сердцевину дела. Он был оправдан по обвинениям в агрессии. Это, постановил трибунал, происходило в эру Густава. Однако по другим пунктам он был признан виновным и приговорен к двенадцати годам тюрьмы с конфискацией всего имущества.

Свидетельства против него были настолько шокирующими, что все союзники, восточные и западные, решили очистить Европу от имени Круппа. Кошмар становился все более и более мрачным, пока не стал чернее дна самого глубокого крупповского рудника. Авуары династии по определенной системе разрезались на куски: те, кто занимался демонтажом его собственности, длинными палками мела чертили линии на полу фабрики, деля ее саму и машинное оборудование между странами, которые больше всего пострадали от нацистской оккупации, а в крепости Ландсберг, где за два десятилетия до этого Гитлер написал «Майн кампф», находился Альфрид в тюремном одеянии. Для семьи его заключение было самым тяжелым ударом. Воспитывавшийся для того, чтобы стать князем промышленников, он, осужденный и униженный, теперь сидел в камере. Круппы всегда слыли гордыми до неистовства. Бремя позора было почти невыносимо. И тем не менее, очевидно, его приходилось нести.

* * *

Никто тогда не считал возможным, что всего через пять лет он опять станет контролировать свое состояние или что через двадцать лет после того, как он стал самым знаменитым протеже Адольфа Гитлера в промышленности, он превратится в самого богатого человека в Европе, самого могущественного промышленника в Общем рынке. Даже на него самого произвела впечатление быстрота, с которой произошло его восстановление, – он однажды подсчитал, что ему потребуется пятьдесят лет для разгребания завалов в одном только Эссене. Но вместе с тем он никогда не сомневался, что спасение придет и он будет реабилитирован. После приговора в Нюрнберге его сокамерник Фридрих фон Бюлов, который руководил крупповской программой рабского труда, хотел разработать план побега. По словам Бюлова, Альфрид остановил его, спокойно сказав: «Время все поставит на места».

На поверхности это выглядело абсурдным оптимизмом. Верховный суд США отклонил апелляцию его адвокатов. 21 августа 1948 года, через три недели после вынесения приговора, Альфрид написал письмо военному губернатору американской зоны Западной Германии генералу Клею и попросил его вмешаться. Ответа не было. Потом генерал поддержал выводы наблюдательного совета и подтвердил нюрнбергский приговор, что явилось актом, который, видимо, исчерпывал юридические средства защиты заключенного.

Однако вера Альфрида оправдывалась поразительными параллелями между сагой Круппов и немецкой историей. «После того как уехал кайзер, – сказал мне однажды слуга с виллы «Хюгель», – эта семья стала первой в Германии». В некоторых отношениях у Круппов было даже больше оснований претендовать на превосходство, чем у королевского дома Гогенцоллернов. Когда закончились 1940-е годы, нация стала подниматься в гору. Началось экономическое чудо выздоровления страны. Началась и «холодная война», и дипломаты стран НАТО захотели, чтобы Германия встала на их сторону.

Преданность порабощенного народа Круппам едва ли могла остаться незамеченной оккупационными войсками. В начале 1960-х годов редактор одной гамбургской газеты сказал автору этих строк: «Если бы я перевел нюрнбергские показания и документы с осуждением герра Круппа обратно на немецкий язык и опубликовал их в этой стране, я бы потерял работу. Здесь всегда есть сознание того, что другие компании делают прибыли, а Крупп делает что-то для Германии». Такие чувства были даже еще сильнее во время тюремного заключения Альфрида. Когда Берта в приемные часы пришла навестить сына, немцы отнеслись к ней как к члену королевской семьи, а однажды какая-то молодая девушка подбежала к ней и поцеловала руку. Главное же состоит в том, что грандиозному альянсу, который формировался против Советского Союза, была необходима мощь Рура. Это означало – Альфрида. «Рур – это Эссен, а Эссен – это Крупп, – говорят немцы. И далее: – Когда процветает Германия, процветает Крупп». В теории существовали два способа справиться с ним. Первый – конфискация. Но против этого было даже английское лейбористское правительство. Второй способ – насильственная эмиграция. Кто-то в правительстве США даже внес предложение, чтобы «ни одного немца не оставлять в Руре». Но этот план был невыполним и нежелателен. Нет никаких указаний и на то, что всерьез рассматривалось какое-либо другое решение, во всяком случае, пока не началась корейская война. Через семь месяцев после этого верховный комиссар США Джон Макклой пошел на исторический акт и устранил проблему, восстановив авуары Альфрида и помиловав его.

В результате заключенный, не имевший ни гроша в кармане, вернулся в свой прежний высокий статус. Ключ к величайшему богатству Европы опять был в руках Круппа.

* * *

По всей Центральной Европе огромные угольные месторождения лежат подобно сверкающему черному поясу, как бы дожидаясь момента, чтобы вспыхнуть и показать всем свое могущество. Эти бесценные залежи, без которых была бы невозможна индустриальная революция, начинаются в Уэльсе и кончаются в Польше. Они, однако, не одинаковы. Пласты во Франции и Бельгии очень сильно различаются по объему и качеству, а между Саксонией и польской Силезией, где жила заканчивается, пролегает обширное пространство бесплодной земли. По всем стандартам, самый ценный бриллиант в этой диадеме – тот уголок Германии, где в высоких холмах берет свое начало Рейн, поворачивающий затем на запад в направлении голландских равнин. Здесь в эту великую реку впадает неторопливый и загрязненный приток – химики подсчитали, что его воды восемь раз проходят через человеческое тело, – который начинается сотней миль восточнее. Этот приток называется Рур. Как водный путь, он сейчас не представляет большой ценности. Он настолько малозначителен, что давным-давно утратил право иметь свое собственное имя. Под Руром мы на самом деле имеем в виду Рурский район – окружающую местность, о которой рассказ совсем другой. В этом бассейне немцы добывают столько же угля, сколько весь остальной континент, вместе взятый, и выплавляют более качественную сталь. Такая взаимосвязь не случайна, поскольку именно здесь основной источник кокса – химически чистого угля, получаемого путем тепловой обработки сырья с целью удаления газов, – и именно пористый, хрупкий кокс незаменим для переработки железа в сталь.

В Руре господствуют менее дюжины «баронов дымовых труб». Это звание соответствует действительности. В XIX веке их семьи вытеснили феодальную аристократию, которая приходила в упадок. Промышленники во главе с Круппами играли на немецких привычках к повиновению, чтобы сокрушить борющиеся профсоюзы, и их рабочие стали покорными и инертными. Даже сегодня типичный рурский рабочий стремится прожить жизнь вблизи от церкви, в которой он был крещен. Один из работавших под землей менеджеров крупповской шахты был среди первых пилотов реактивных самолетов люфтваффе во время Второй мировой войны. Впоследствии ему предложили карьеру в коммерческой авиации. Зарплата была бы выше, жизнь чище. Он отказался. За шнапсом я спросил его, почему он так поступил. Он ответил: «Мой отец был подземным менеджером этой шахты». Неизменная лояльность таких людей вызывает в памяти образы феодального общества, так же как и обычаи их работодателей. «Бароны дымовых труб» действуют как бароны. Мужчины строят для себя замки, а женщины ведут себя как владелицы поместий, навещая материально зависимых больных и делая взносы в благотворительные организации. Берта Крупп была широко известна своей деятельностью. Когда с одним из крупповцев случился смертельный сердечный приступ, она надела шляпу и поехала навестить его вдову.

Несмотря на свою известность, Рур представляет собой крохотное феодальное поместье, просто рубец на карте континента. Его гидроэлектрические источники находятся в отдалении – в Ахене, Шварцвальде и в Швейцарии, и в то же время он занимает менее одного процента отрезанной площади Западной Германии. С учетом всех кузниц и шахт он по размерам не больше города Нью-Йорка. Его можно за три часа пересечь на автомобиле по автобану Дортмунд – Дюссельдорф или проехать из конца в конец на знаменитых трамваях. Внутренний Рур – пятнадцать городов, которые вливаются один в другой, – занимает всего две сотни миль. Как продемонстрировали английские королевские ВВС, это делает его уязвимым перед лицом решительного наступления. Но концентрация имеет и другую сторону. Из-за того, что его подпочвенные геологические ресурсы интенсивно эксплуатируются, Рур, как признают специалисты, превратился в «индустриальную структуру, которая по своей компактности и мощности не имеет себе равных в мире». Немецкая изобретательность сделала его самой внушительной экономической силой континента, политические последствия чего почувствовали на себе пять поколений европейцев и три – американцев. Осознавая свою силу, «бароны дымовых труб» выбили из Берлина жизненно важные концессии во времена Второго (кайзеры) и Третьего (Гитлер) рейхов, и именно здесь трижды в прошлом веке ковался немецкий меч. «Германская империя, – писал авторитетный английский экономист Джон Мейнард Кейнс, – была в полном смысле слова создана скорее на угле и стали, чем на крови и стали».

Кровь и сталь – это оказалось более памятной фразой, потому что она выразительнее. Барабанная дробь и блеск медалей обладают большей романтической привлекательностью, нежели логарифмические линейки и смог, вдобавок их больше предпочитают историки. Школьникам внушают, что Спарта одерживала в битвах победы потому, что выводила на поля сражений превосходных воинов. Этот урок не учитывает результатов последних исследований: оказывается, враги спартанцев были вооружены бронзой и мягкой сталью, а сами они имели отличную сталь, что и давало им решающее преимущество. Профессиональные солдаты более восприимчивы к таким различиям. В те дни, когда Рур изрыгал ошеломляющее количество танков, пушек, снарядов, самолетов и подводных лодок, германский Генеральный штаб был полностью удовлетворен своим арсеналом. В ходе обеих мировых войн он составлял сердцевину их стратегии. В самом деле, их желание прикрыть его в 1914 году, возможно, ослабило правое крыло плана по вторжению во Францию. После Второй мировой войны генерал Хальдер заявил в Нюрнберге, что Рурская область была «самым решающим фактором в ведении войны немцами». Для его противников это не явилось новостью. Когда высадка в Нормандии была завершена, союзные генералы согласились в том, что их главная цель – военные заводы вермахта. Разнились только взгляды по поводу скорейшего пути к этой цели.

Сегодня Рур производит мало оружия. Он стал источником энергии для Европейского экономического сообщества и, благодаря всеохватности и техническому искусству Круппа, слаборазвитых стран во всем мире. Бароны, которые теперь сильнее и богаче, чем когда бы то ни было, оптимистично смотрят в будущее. Расследование их прошлого не поощряется или даже вызывает негодование. Но ведь невозможно понять настоящее Германии, не приподнимая завесы и не заглядывая в тайники и воспоминания, которые находились за семью печатями. Чтобы понять крупповский Рур, мы должны знать, что он собою представляет и представлял. К счастью, география не меняется, и один из способов начать – это взглянуть на него с трех точек: из тоннеля, с поверхности над ним и из небольшого самолета.

* * *

Тоннель лежит под землей на глубине полумили. Он находится на дне столетней шахты Эссена «Амали», названной так по имени прапрапрапрапрабабушки Альфрида, и добраться до него – это своего рода экспедиция. «Удачи!» – обращаются друг к другу окружающие вас крепкие мужчины, когда группа исчезает в похожем на пещеру входе. В шлемах и сапогах, с фонарями и в защитных масках от угарного газа, вы целых два часа спускаетесь на открытых лифтах, едете в лязгающих миниатюрных вагончиках и – большую часть времени – пробираетесь по древним изогнутым коридорам, вырубленным в горной породе.

Это путешествие нельзя назвать ни приятным, ни полностью безопасным. Конечно, условия горного дела улучшились по сравнению с первыми годами существования «Амали», когда люди трудились в недрах Рура, имея при себе лишь примитивные фонари, мулов и палки. Механизация все это изменила. Однако она также дала возможность спускаться глубже, а риск с глубиной увеличивается (даже в условиях механизации существует предел: после того как были написаны эти строки, коммерческая добыча угля в шахте «Амали» приостановлена). Каждый год в шахте погибают четыре-пять человек. Приходится увертываться от оголенных проводов и угольных повозок. Воздух начинен черной пылью, а единственная зажженная спичка может привести к катастрофе.

По мере приближения к забою тоннель сжимается. Нужно вставать на колени, а потом ложиться на живот. В то же время сильно возрастает температура. В тех местах, где порода сырая (в шахте вода горячее камня), показания термометра достигают 122 градусов по Фаренгейту (50 градусов по Цельсию). Впереди смутно различаешь голых, покрытых сажей людей, ползающих в густой пыли. Эти ребята, шахтеры, зарабатывают девять долларов в день. Хотя людей для работы в забое тщательно отбирают, они не могут выдержать здесь больше пяти часов подряд. Каждый день они выворачивают из недр «Амали» четыре тысячи тонн: огромное количество, если учесть, что высота забоя составляет всего ярд. Ползая среди них, видишь, как забой слабо и прерывисто освещается от колеблющегося луча твоего фонаря. Он шероховатый и сине-черный, и, когда на него смотришь, он как бы слегка отодвигается. Его режут автоматические резцы. Большие глыбы падают на ленту конвейера, которая рывками тащит их на повозки и элеваторы.

Только под одним Эссеном находится более 150 миль таких пещер, и они все время в движении: с одной стороны трудятся резцы, а с противоположной поднимаются дефлекторы труб, чтобы заполнить пространство шлаком. Город в буквальном смысле основан на угле. И вертикальная концентрация Круппа тоже в буквальном смысле вертикальная, потому что, когда уголь поднимается наверх, он направляется непосредственно в печи.

* * *

Связь ясно видна, когда выходишь на поверхность и поднимаешься на рифленую железную крышу фабрики Круппа в близлежащем Бохуме. Глядя через территорию фабрики, видишь вереницы прибывающих поездов, груженных железной рудой. Груз приходит со всех концов света. Менее 20 процентов – германский; менее половины – европейский. Самая большая часть руды поставляется из Африки, Азии и Западного полушария. В то время как поезда сваливают в бункеры каскады сверкающей породы, из отверстий в земле появляются цепочки бадей, доверху наполненных углем, и на подвижных канатах тащатся наверх в направлении фабрики. Хороший кокс ценнее руды; фабрика расположена здесь потому, что уголь находится прямо под ней.

Как и в шахте, на фабрике жарко до безобразия – в старом рурском анекдоте барон попадает в ад и кричит: «Черт! Я забыл свое зимнее пальто!» Однако, не в пример тоннелю, фабрика представляет зрелище ослепительной красоты. Большой стальной кран потоком выливает сразу из нескольких мартеновских печей сотни тонн жидкого металла, который, мчась по земляным литейным формам, разбрасывает огромные облака искр. Корки железного оксида, хлопьями спадающие с раскаленных литейных форм, вишнево-красное зарево от металла, текущего по прокатным станам, то, как огромные кованые заготовки вспыхивают брызгами, когда их сжимают прессы высотой с пятиэтажный дом, – все это пышное зрелище захватывающе, даже восхитительно.

Да, в нем есть смысл. В шахте каждое движение казалось нудной рутиной, а наверху начинает выступать значимость Рура. Покидая Бохум и проезжая через центры тяжелой промышленности, приобретаешь чувство окружающей атмосферы. Специфическое, сосредоточенное на самом себе общество, которое взросло в тени дымящих труб, – это своя собственная среда. На вас производят впечатление чопорные силуэты терракотовых домов; темный, окрашенный дымом налет даже новым зданиям придает ауру возраста; бесконечные вереницы украшенных куполами и покрытых сажей товарных вагонов, хоть и маркируются сейчас по трафарету EUROP, не изменились по сравнению с началом 1940-х годов, когда их использовали в печально известных целях.

Вы слышите рабочих, выражающихся на таком грубом языке северной части Германии, от которого, как говорят баварцы, «кровь идет из ушей». Большинство из них говорят низким голосом. Среди управленцев обеды без участия женщин по-прежнему очень обычны. Для иностранца это довольно сильно отдает вильгельмовским духом, а здесь, как и в кайзеровской Германии и викторианской Англии, тайный секс процветает. Хотя в Эссене насчитывается всего три сотни зарегистрированных проституток, но, по оценкам полиции, есть две тысячи неконтролируемых «диких девочек», занятых неполный день, молодых, свободных, а то и замужних женщин, которые появились, чтобы удовлетворить ощутимый спрос.

Не все голоса одинаковы. Гордый, носящий монокли класс, выделяющийся щеками с ямочками, особыми шляпами и черными «мерседесами» с шоферами, как всегда, необщителен, но если вы отойдете от промышленной верхушки и переместитесь на уровень рабочих, вы окажетесь в более космополитическом мире. В этом нет ничего нового. В XIX веке польские и восточногерманские рабочие строили фабрики. Сегодня в основании рурской экономической пирамиды 70 тысяч переселенцев. Поскольку иммиграция жен и детей не поощряется, приезжие увеличивают численность мужского населения Рура. По субботним вечерам им бывает нечего делать, и поэтому они напиваются. Можно видеть, как они нетвердой походкой бродят небольшими одинокими группами по торговым центрам, с завистью рассматривая сияющие витрины.

В течение недели, когда немки плотными массами наводняют магазины, посторонним не время заниматься разглядыванием витрин. Рурские рабочие работают по-настоящему. В самом деле, самое яркое впечатление от региона – это его активность. Все его промышленные комплексы бурлят, каждая артерия, ведущая в район и из него, заполнена грузовиками, поездами, баржами и самолетами, доставляющими сырье для заводов и уезжающими с готовой продукцией. Рур шумный, неимоверно деятельный, и лучше всего видеть его с небес.

* * *

Полет над Руром подобен маневрированию в транспортном потоке в густом тумане. В самый солнечный день видимость – меньше мили. Пелена дыма начинается к северу от Кельна и поднимается на высоту 10 тысяч футов; видно, как он исходит снизу из леса дымовых труб: черный дым, красный, желтый, белый, оранжевый смешиваются в огромные засаленные облака, в то время как внизу усердные повара добавляют приправы и специи к своему главному блюду из жидкого металла.

Ландшафт, хотя он и задымлен, никак не назовешь бесцветным. В глаза постоянно бросается спектр красок, и, глядя на паровоз, который пыхтит внизу (поскольку угля в изобилии, двигатели не были переведены на дизельное топливо), понимаешь, почему это так удивляет. Дело в том, что вы видели это и раньше, но в черно-белой гамме. Двадцать пять лет назад каждый истребитель союзников был оснащен кинокамерой, синхронизированной с установленными на крыльях пушками. Эти кадры воспроизводились в тысяче фильмов и документальных лент, и такое привычное клише было, конечно, черно-белым, а вот в действительности… Под вами проносятся ржаво-коричневые, в форме бутылок печи Круппа в Рейнхаузене на левом берегу Рейна; красные стрелки большого железнодорожного парка в Хамме, окраины которого все еще изрыты кратерами от бомб: мелово-лимонного цвета бетонные заводы; яркая голубизна извивающихся каналов, по которым вокруг Дуйсбурга плывут похожие на жуков баржи; желчная мгла, спиралью поднимающаяся из восьмиугольных охладительных башен, которые расположились за каждой фабрикой, – ничто не выглядит по-настоящему серым. В Кеттвиге замок Августа Тиссена имеет лазурный оттенок, а в Эссене, на северном берегу Рейна, раскинулась обширная территория крупповской виллы «Хюгель» пятнистого желтовато-коричневого цвета.

Самым удивительным цветом, однако, оказывается зеленый. Он поражает потому, что его слишком много. Попав на поверхности в средоточие мощи Рура, вы ожидали увидеть гигантский комплекс цехов и ангаров на пересекающихся захудалых улочках, окруженный унылыми трущобами. Убожества хватает в избытке. Города Ванне-Айкель, Кастроп-Рауксель, Гельзенкирхен грязны, покрыты пятнами – почти в духе Диккенса. Гельзенкирхенское барокко является немецким синонимом отвратительного вкуса. Но есть и сельская местность. Фактически только одна десятая Рура по-настоящему перенаселена, а половина находится под плугом. К северу от Дортмунда есть цветущие поместья, принадлежащие землевладельческой аристократии Вестфалии. Эта земля богата не только минералами. До того как Рур стал центром промышленности, он был сельскохозяйственной жемчужиной, и речные берега обрамлены радужными поясами покачивающихся на ветру растений.

Да, настолько благословенна здесь земля, что с ней уж никак не соотносится полная насилия история Рура. Не во многих уголках мира природа настолько щедра. Он не просто богат и плодороден: его месторасположение таково, что именно тут проходят естественные торговые пути Европы. Шесть веков назад он сделался торговым якорем всего континента, и, пролетая на высоте тясячи футов над крупными городами, можно различить неровную модель средневековых аллей внизу.

Именно к этим городам вновь и вновь возвращается воображение, потому что там находится неровное, беспорядочное, но все равно удивительно подлинное величие Рура. В нем нет ничего пасторального. Фабрики неясно вырисовываются в преломленном свете подобно соборам, и, если самолет сделает вираж и спустится на несколько сотен футов, ваше внимание переключится на запутанный лабиринт под его крыльями, и вы быстро забудете об идиллическом ландшафте под хвостом самолета. Огромное впечатление производит застывшая тевтонская мощь. Хотя рурский рог изобилия сейчас выпускает мирную продукцию, все, кто помнит другое поколение, испытывают смутное беспокойство. Сама модель ключевых центров таит в себе угрозу. На карте можно видеть гигантскую фигуру мифологического злодея Фенрира-волка. По преданию, чудовище было связано волшебной веревкой, но к «Последней битве» Фенрир вырвался и проглотил Одина, верховного бога. Говорят, что силуэт волка присутствует на карте устремленным на восток. Хамм – это глаз, Реклингхаузен – ухо, Дортмунд – рот, Бохум – горло. Вупперталь и Золинген составляют переднюю ногу, Мюльхайм и Дюссельдорф – заднюю. Рейнхаузен – это хвост. Гельзенкирхен, Боттроп и Дуйсбург составляют контуры горбатой спины. А сердце – это Эссен.

* * *

Рейнская область, какой мы ее знаем, едва насчитывает столетие. Почти три тысячи лет назад армяне производили сварочное железо, а домна появилась в Европе к концу Средних веков. Индустриализация, однако, пришла в Германию поздно, а когда она появилась, воздействие было сокрушительным по причинам, кроющимся глубоко в истории страны. Растительность Рура – вот ключ к этим причинам. Даже сегодня густые леса типичны для большей части Германии, и на заре письменной европейской истории вся страна представляла собой одни сплошные заросли. Для римлян тот лес был дивом. К востоку от Рейна он простирался все дальше и дальше – темный, навевающий оторопь. Цезарь разговаривал с немцами, которые на протяжении двух месяцев шли по нему, не видя ни луча солнца. Тацит был в ужасе от его бесконечности, непроходимых болот, суровых зим и густых, сырых туманов.

Рейн был аванпостом Цезаря. Земля, лежащая за ним, никогда не становилась частью его империи. В Галлии были дороги, по которым могли маршировать его легионы, покоряя те территории, которые позднее стали Францией и придали ей политическое единство. В непроторенных девственных лесах к востоку это было невозможно, и, на наш взгляд, здесь начало цепи печальных событий. Примечательно, что самый древний из известных алтарей, расположенный на месте нынешнего Бонна, на левом берегу Рейна, был посвящен ожесточенными легионерами Цезаря Немезиде, богине возмездия. Германия, оставаясь бесформенной, в Средние века не смогла превратиться в национальное государство; как писал Уилл Дюрант, это была «не нация, а одно название». Тридцатилетняя война украла у нее эпоху Возрождения. Власть оставалась в руках порядка трехсот независимых князей (причем раздробленность нигде не была более выраженной, чем в Руре), которые подавили полусформировавшийся национализм во время французской революции и задушили либерализм в 1848 году. Потом Пруссия, эта «зародышевая клетка рейха», как называл ее Гитлер, навязала свою военную мощь лоскутному одеялу государств, создав единство, лишенное демократии. Остальная часть этой безрадостной истории известна: отсутствие парламентской традиции сделало вильгельмовский рейхстаг фарсом, уничтожило Веймарскую республику и по сей день вызывает в Бонне неотступный страх.

Но политика это только симптом. Девственный лес оказывал глубокое воздействие и на самих людей, и это может быть единственным наиболее важным ключом к загадке, почему немцы вели себя таким образом. Еще во II веке нашей эры, за сотню лет до того, как франки стали известны как французы, Тацит предупреждал их: «Это ради вас, а не нас мы защищаем преграду Рейна от беспощадных немцев, которые так часто пытались и всегда будут хотеть обменять безлюдие своих лесов и болот на… Галлию». Римский историк был настолько подавлен местом обитания тевтонских племен, что решил, что они, должно быть, жили там всегда: «Никто, если только он не подвергается опасности со стороны страшного и неведомого моря, не покинул бы Азию, Африку или Италию, чтобы устремиться в Германию. Из-за ее дикого пейзажа и сурового климата неприятно ни смотреть на нее, ни жить в ней, если только это не твоя родина».

Со стороны Тацита это было снобизмом. Из-за своей неграмотности местные жители не могли ему ответить. Несомненно, они были бы оскорблены, потому что любовь к природе постоянной нотой проходит через века германской истории; дайте немцу выходной день, и он наберет закуски, соберет семью и исчезнет в лесу. Безусловно, первые примитивные тевтонцы могли бы переменить место для жизни, если бы этого пожелали. Они производили впечатление даже на Тацита. Для него они были благородными дикарями, храбрыми воинами. Во всех сообщениях о тех временах говорится, что они были гибки и крепко сложены, с хорошим цветом лица и рыжевато-каштановыми волосами. (В «Песни о Нибелунгах» волосы Зигфрида описываются как «имеющие золотисто-рыжий оттенок, красивые и спадающие большими локонами». Тацит заявляет, что у всех немцев «свирепые голубые глаза, рыжие волосы, высокое тело». Они содержат свою расу, продолжает он, «чистой и незапятнанной». Короче говоря, они – арийцы.) Они носили шкуры диких зверей, у них были большие ножи, которые они называли копьями, и были верны своим вождям. Оглядываясь назад с высоты Англии XVIII века, Эдуард Гиббон заметил, что «леса и трясины Германии были населены расой дерзких варваров», которые «получали наслаждение от войны, насаждали ужас и разрушения от Рейна до Пиренеев» и которые «из-за их бедности, храбрости, одержимости честью, примитивных достоинств и пороков были постоянным источником тревоги». Он заключал: «Немцы презирали противника, который казался бессильным или не склонным оскорблять их».

Мужественные, сентиментальные, неуверенные в себе и меланхоличные, недоверчивые и даже в те времена преследуемые страхом оказаться в окружении врагов, древние немцы эволюционировали в племенное создание, доверяющее только своим собственным людям. Для немца Германия стала своего рода общинным секретным обществом. Самое страшное для него – ссылка («быть изгнанным», в языческой перефразировке, – «быть волком в святых местах»). Со временем его мировоззрение усложнилось новой верой, и в особенности протестантской трудовой этикой. Но он продолжал хранить память о родовых ритуалах: скажем, о немцах Моравии, разжигающих на холмах костры в ночь накануне Иванова дня, или об умирающем вожде тевтонцев, который читает своим людям прощальную проповедь, а затем выполняет церемонию самосожжения перед священным дубом.

Взаимодействие между светом и тьмой было всегда. У трепещущего на ветру костра все было знакомо. Там флиртовали любовники, мальчики учились безжалостно драться, а самый сильный мужчина руководил всеми по правилам общинного закона. Но в глухих лесах, среди диких люпинов под нависшей луной лежала таинственная неизвестность. Там водились мрачные существа, люди говорили друг с другом шепотом. А когда затихал огонь и начинали агонизировать тени, под волнистыми кронами деревьев каркали оборотни, сердцами дьяволов овладевали волшебные мелодии, женщины преображались в мерзких животных и совокуплялись со своими собственными братьями. И в пещере Брюнхильде чудился запах мокрых от крови топоров.

Так рождались страшные сюжеты, которые с тех пор терзали готическую душу: грезы оргий, смертные пожелания, притягательность абсурда, ликование по поводу того, что немецкий поэт Среднего Возрождения назвал «преувеличенной гордостью и ужасным мщением». Темные образы всепоглощающи; в XX веке они стали знакомы остальному миру как призраки в периодически повторяющихся кошмарах. У каждого племени была своя версия мифа, и, поскольку она была живуча и уходила корнями глубже, чем написанная история, ей не грозило развитие христианства. Самые грубые формы варварства доказали свою поразительную долговечность. Убийства сразу после рождения нежеланных девочек продолжались и в XI веке. В XVII веке примерно сто тысяч немцев были казнены за колдовство. И в тевтонских рыцарских турнирах не было ничего рыцарского. Целью было нанесение увечья. Рыцарь вступал в турнир полным решимости до смерти зарубить как можно больше таких же рыцарей; в одном средневековом турнире близ Кельна были убиты больше шестидесяти человек. Обращение в католицизм оказалось обманчивым. Старое и новое просто объединились. Со временем жизнь немцев была украшена празднованием Рождества Христова с красочными языческими символами (в особенности рождественской елкой), а в некоторых общинах переделали местные языческие легенды в рождественскую сказку.

Вот что происходило в Руре. В конце VIII века, когда Карл Великий захватил цитадель на холмах в Саксонии к югу от Дортмунда, из Эссена через реку Рур перебралась группа монахов и основала Веоденское аббатство, построенное в романском стиле, стены которого существуют до сих пор. Пятьдесят лет спустя в деревню Эссен вступили христиане, построившие монастырь, который также сохранился до наших дней, с несколькими церковными крестами и древним разветвленным канделябром. Первый епископ прибыл туда в 852 году нашей эры, но тысячелетняя легенда о его прибытии не напоминает ничего библейского. В скептической «Эдде» эльфы и феи пляшут в посещаемой призраками горной долине, когда из леса выскакивает герой-блондин. «Дикие и беспощадные люди» обитают в «дикой местности, в которой сплошные грязные топи и которая поросла непроходимыми чащами и зловонным бурьяном». Потом сверхъестественным образом появляется божественное существо и приказывает им слушать его, демоны украшаются лиственным орнаментом, и земля процветает. Он приказывает людям перестать поклоняться ложным идолам, и они повинуются. Теперь они поклоняются ему с великой пользой для всей Рурской долины. Их исключительное божество – прелат, но это лишь жест по отношению к кресту. Точно так же пришелец мог быть и дохристианским вождем. Даже его имя кажется более значительным, чем его вера. В эссенской мифологии он, как ни странно, зовется Альфридом.

Глава 1

Город за стенами

Первый Крупп вышел из лесов. Его звали Арндт, и в действительности ничего неизвестно о его прошлом. Историки семейства полагают, что он происходил от голландцев по имени Кроппен, или Кроп, которые жили в нижнем течении Рейна. В Гендрингене упоминания о таком семействе встречаются в 1485, 1522 и 1566 годах, но любая связь между ним и Арндтом является чистым предположением. Точно так же он мог происходить и от дьявола. Все, в чем мы можем быть уверены, это то, что в январе 1587 года он записал свое имя в регистре торговцев Эссена, но и это надо уточнять, потому что почерк у него был ужасный. Подпись можно прочитать по-разному: как Крупп, Крупе, Крипп или Крипе. Сограждане так и делали, пока фамилия его потомков не утвердилась в нынешней форме.

Так кто это был? На этот счет можно только строить догадки – хоть и не подкрепленные документами, но все же обоснованные.

Думаю, он был человеком состоятельным. Только в сказках одетые в лохмотья парни вступают в средневековые города и вырастают до сверкающих золотом бюргеров. На практике у бедняков почти не было возможностей улучшить свое положение. Общество не только не поощряло такой изменчивости, да и типичный крестьянин в любом случае не владел необходимыми навыками – он был необразованным болваном со словарным запасом, возможно, в шесть сотен. Каким бы скверным ни был почерк Арндта, он говорит о нем как о личности определенной значимости. Кроме того, он не мог бы вступить в гильдию торговцев, если бы приехал, не имея с собой некоторых вещей, свидетельствующих о достатке. Такое не позволялось.

Вполне можно рискнуть сделать и кое-какие предположения о личности первого Круппа. Он определенно не страдал худощавостью, характерной для последующих поколений Круппов. Арндт был немецким купцом XVI века, а мы знаем достаточно много об обычаях этого класса. Прежде всего они были большими любителями поесть. Объем живота был мерилом процветания; человек, который мог переплюнуть в еде своих соседей, повсюду вызывал восхищение. Один малый за один присест проглотил тридцать яиц, фунт сыру и очень много хлеба. После этого упал замертво и стал национальным героем. Продолжавшиеся по семь часов застолья не были необычными; подсчитано, что люди зажиточные проводили половину своих часов бодрствования либо жуя, либо очищая кишечник. При таких обстоятельствах лишь ненормальный обмен веществ мог помешать растолстеть богатому человеку.

Таким образом, в нашем воображении Арндт совершает свой дебют слоновьей поступью. Это было в конце 1500-х годов. Со времен Карла Великого Эссен очень сильно изменился. В X веке он стал крупным городом. А после того как он вошел в Ганзу – мощный союз немецких городов, – его население достигло пяти тысяч человек, что сейчас кажется крошечной цифрой, но тогда сделало его крупнейшим и самым плотно населенным городским образованием в Европе. Ганзейский союз постепенно приходил в упадок. Его главный город Любек истощен после длительной войны со Швецией (1563–1570), нидерландские порты расширяются, и Атлантика открылась для торговли, в результате чего стало возможным обходить стороной немецкие реки. Тем не менее Эссен продолжает процветать. Если смотреть издалека, его очертания становятся воплощением ярких фантазий бюргеров. Над его зубчатыми стенами – тридцать футов высотой и почти столько же толщиной – подобно иглам на фоне неба возвышаются башни и шпили, а за ними под рифлеными крышами великолепные пятиэтажные купеческие дома, построенные из крепких бревен, обшитых досками и скрепленных известковым раствором и терракотой.

Однако вблизи Эссен был не таким привлекательным. Каждый фут земли внутри его был на вес золота. Если не считать торговую площадь, дышать было почти негде. Сейчас, четыреста лет спустя, площадь по-прежнему находится в центре Эссена, а рядом с ней – седые стены здания муниципалитета, собор, которому насчитывается тысяча сто лет, и древняя церковь. Трудно представить себе дух тех времен, когда они возводились, – так много универсальных магазинов, столько зеркальных стекол, – но живы шестьдесят тесных кварталов внутри имеющего овальную форму старого города и в них можно заблудиться. Во времена Арндта все выглядело гораздо хуже. Дома, как пьяные, наклонялись один к другому; верхние этажи выступали и затемняли проходы внизу, по немощеным узким улочкам бродил скот. Случались страшные пожары. Несмотря на стены, в город ухитрялись проникать волки; их истребляли. С наступлением ночи повсюду царил страх. В сумерки звучали горны, возвещавшие о комендантском часе. После этого никто по возможности не выходил из дому, потому что на улицах появлялись разбойники, – цепи, которые вешали на перекрестках, чтобы помешать им, были неэффективны, – и робкие бюргеры тревожно прислушивались к бряцанию кованого посоха ночного сторожа и его скорбным возгласам: «Молитесь за мертвых!»

А надо бы не только молиться. Волки и воры конечно же досаждали, но никто не замечал большего зла – полного отсутствия санитарии. Никто не видел гражданской угрозы в том, чтобы выливать из каждого окна нечистоты. Богатые семьи уменьшали зловоние с помощью лепестков роз и лаванды и начинали заниматься другими делами. И неизбежное случалось. То и дело вспыхивали болезни. Эпидемии приписывали грехам, лечили их путем возврата к набожности, а циклы неизменно повторялись. Арндт Крупп стал исключением. Благодаря своему гению он нашел способ извлекать из эпидемии выгоду. Через двенадцать лет после того, как он поселился в доме, выходящем фасадом на эссенский рынок Зальц, разразилась эпидемия бубонной чумы. Чума в середине лета была самым страшным кошмаром Средневековья, а ее приход в Эссен – особенно ужасным. Пораженные ею дома находились под карантином, а здоровые люди оставались и гнили вместе с больными. Обезумевшие мужчины, обнаружив в себе признаки болезни, в последних конвульсиях подстерегали и насиловали женщин. По ночам на улицах скрипели повозки, доверху заваленные трупами; за городскими стенами слабоумные пьянчужки скатывали обнаженные тела в общие могилы. Потом муниципальные служащие уехали. Город наполнился вонью. Во многих кварталах уже не оставалось никого, кто мог бы жаловаться; согласно одной из летописей того времени, целые улицы были подобны «печальным заброшенным кладбищам». По мере того как чума разрасталась, Эссен охватывала паника. Мужчины по дешевке продавали собственность и на вырученные деньги устраивали последние попойки. Арндт, сделавший ставку на то, что он выживет и не проиграет, приобрел обширные «сады и пастбища» за воротами города, купив участки земли, которые почти четыре века спустя все еще оставались частью семейной империи.

Воздавать ему честь за дальновидность было бы абсурдно. Сквозь туманы веков первый Крупп просто представляется проницательным лавочником с зорким видением главного шанса. И хоть позднее он вступил в гильдию кузнецов, ничто не указывает на какие-либо помыслы о создании промышленной династии. Если бы они у него были, он пошел бы другими путями. На протяжении многих лет работавшие в карьерах угольщики по Рейну отправляли доверху груженные топливным углем суда в Нидерланды, Бельгию и Люксембург. Арндт это проигнорировал. Он не присоединился и к тем, кто переправлял гидроэнергетические ресурсы в горах к югу от реки Рур, чтобы приводить в движение молоты и кузнечные мехи, превращая железную руду в кованое железо. Мехи были тогда уже достаточно большими, чтобы плавить руду для литья, как всегда, отливалась бронза, и в мастерских Золингена, в четырнадцати милях к югу от Дюссельдорфа, кузнецы закаливали и шлифовали клинки немецких рыцарей.

Арндт не имел к этому никакого отношения. Он не был оружейником. Он был торговцем. В ретроспективе мы видим его в развалочку прохаживающимся перед своим домом, выходящим на рынок соли, в просторном одеянии, в твердой фетровой шляпе, приветствующим утренний звон колоколов на здании муниципалитета и встречных приятелей: ночного сторожа, городского служащего, палача. Он одет в парусину и фетр, и, как лидер общины, он иногда меняет свою одежду. Соседи знают его как активного лютеранца, из-за чего он, возможно, сюда и иммигрировал. Хотя номинально Эссеном правит настоятельница бенедиктинского женского монастыря, ей приходится терпеть присутствие протестантов. Не менее важно (и не менее редко) она высказывает одобрение в адрес торговли. Как купец, Арндт является членом растущего, но вызывающего споры класса. Большинство священнослужителей подозрительно относятся к подкрадывающемуся материализму. Один из них жалуется на то, что мужчины, видимо, интересуются только плотской любовью и барышами; другой тревожится по поводу того, что «в наши дни, увы, люди отдают предпочтение богатому хаму перед бедными и бесправными мелкими собственниками; человек без имущества вызывает презрение, каковы бы ни были его знания или поступки».

У Арндта есть имущество. Возможно, он даже хам. Но в то же время, думая о нем как о бизнесмене, мы должны помнить, что он – не наш тип бизнесмена. Штат сотрудников у него крохотный. На самом деле ему, возможно, и вообще не нужна посторонняя помощь; почти сразу же после прибытия сюда он женился на некоей Гертруде фон дер Гатхен, которая быстро произвела на свет четверых симпатичных детишек. Они выросли и научились присматривать за припасами, потому что, хотя торговля (в основном скотом, вином и шнапсом) и сделала Арндта одним из богатейших людей в городе, у него нет отдельного магазина; все сделки осуществляются и все книги учета хранятся либо на первом этаже его дома, либо около него на улице. Короче говоря, он – типичный средневековый предприниматель. В общине маленьких магазинчиков и только начинающей развиваться промышленности хозяева торговли образуют узкий круг олигархов. Они владеют улицами, управляют ярмарками, смотрят за тем, чтобы стена была отремонтирована, чтобы евреи знали свое место. Они даже назначают должностных лиц – и обычно они выбирают своих родственников. Правящая клика – это, по существу, закрытая корпорация, и быстрое принятие Арндта в высшие советы мы можем отнести на счет его исключительной удачи во время чумы.

Это – не просто картина Эссена в 1600 году; это – Эссен, которым он оставался на протяжении большей части двух последующих столетий, до вспышки политических и экономических революций в конце XVIII века. XX же век стал настолько созидательным, что нам трудно понять, какой неподвижной была когда-то цивилизация в Центральной Европе. Ее почти не затронули культурные всплески того времени. Повсюду зарождался век разума, освещая человеческие горизонты. Здесь же в темноте ходили только неясные слухи. Долгие века тянулись один за другим, безмолвные, инертные, холодные, суровые. Князья умирали, банды наемников устраивали марши и контрмарши, но общество, в особенности торговое общество, сохраняло застой. Дисциплинированный, невозмутимый, враждебно настроенный в отношении перемен, ревностно охраняющий свои привилегии, класс торговцев порождал поколение за поколением, каждое из которых было в точности таким же, как предыдущее. Личные состояния росли и рушились, но диапазон успеха или неудачи был резко ограничен. Даже национальное бедствие не могло сколь-либо существенно поколебать установившийся порядок.

Тридцатилетняя война была национальным бедствием. В период между 1618-м и 1648 годами Германия была окровавленной подстилкой для пяти иностранных армий – датчан, шведов, испанцев, французов и богемцев. Сотнями уничтожались деревни, и около половины населения погибло. Во многих опустошенных районах люди выживали только путем каннибализма: матери пожирали своих младенцев, голодные толпы людей срывали с виселиц еще теплые трупы и рвали их зубами. Эссен в качестве естественного перекрестка на Вестфальской равнине находился в самом центре этого кошмара. Более того, война была религиозной, и правящая настоятельница, принеся терпимость в жертву, объявила испанцам, что город находится под контролем еретиков. То, что Круппы пережили все эти годы, само по себе достаточно примечательно. Удивляет то, что на них, по-видимому, почти никак не повлияла эта трагедия. Да, Арндт скончался в 1624 году – после того, как предусмотрительно вложил деньги в надгробие из публичной каменоломни, – но время его, так или иначе, закончилось. За год до этого умер его сын Георг вместе со своей молодой женой; городские архивы связывают их смерть с эпидемией. Сестры Георга Катарина и Маргарет пережили всю эту катастрофу и вырастили своих собственных детей. Весьма любопытный факт: Катарина, выйдя замуж за Александра Хюссена, объединила Круппов еще с одним будущим семейством «баронов дымовых труб». Она дожила до восьмидесяти восьми лет. на полвека пережив мужа и накопив независимое состояние в недвижимости.

Однако наибольший интерес представляет карьера другого сына Арндта. Антон Крупп – это один из представителей своего поколения, который оказался отнюдь не ничтожеством. Из летописей, хотя они и отрывочны, выступает человек изобретательный и даже драчливый – однажды он был крупно оштрафован (штраф составил 10 талеров; в пересчете на современную покупательную способность талер XVII века равнялся 10 долларам, а позднее он стоил половину этой суммы) «за избиение на улице доктора Хассельманна». В 1612 году Антон женился на Гертруде Кресен. Старший Кресен был одним из двадцати четырех оружейных мастеров Эссена. Антон занялся ремеслом своего тестя и во время войны продавал по тысяче стволов в день. Мы ничего не знаем об их калибре и качестве; мы даже не уверены в том, кто были его клиенты. В протоколе городского совета от 1641 года он характеризуется как «наш высокочтимый патриот господин благородного происхождения герр Антон Крупп», то есть он был человеком преуспевшим. Предположительно, прибыли ему мог приносить семейный магазин, но источник и размеры доходов Антона не важны; важно то, что он был первым представителем династии, занявшимся торговлей оружием, и то, что он ступил на эту стезю так рано. После него – длительный пробел. Запись о следующей военной сделке появилась в семейных учетных книгах лишь в наполеоновскую эру. Тем не менее, все так и было: один из Круппов продавал пушки в Руре почти за три века до Вердена и за три с четвертью века до Сталинграда. Подобно вспышке артиллерийского огня далеко на горизонте, это было зловещим событием. Но вспышка может лишь зарегистрировать наличие пушки. Перед артиллеристом же остается проблема дальности стрельбы.

В середине XVII века Вестфальский мир положил конец Тридцатилетней войне и агонии тевтонов. Франция, точно следуя замыслам Ришелье, стала господствующей державой в Европе – одно из звеньев в цепи галльских триумфов, которое немцы никогда не забудут. А в Германии цвела племенная вражда. Существовала острая необходимость в возрождении, восстановлении сил. В Эссене семья, которая в дальнейшем сыграет такую впечатляющую роль в национальном отмщении, вновь открыла свою мастерскую у рынка соли и расширила свои рынки сбыта. Город опять переживал бум. Последние чужеземные войска покинули его, за что из своего кармана заплатила торговая олигархия. В женском монастыре появилась новая настоятельница. А в муниципалитете вступил в должность моложавый клерк по имени Маттиас Крупп.

Маттиас был сыном Георга, осиротевшим в возрасте двух лет. Его отличал стойкий консерватизм, часто свойственный людям, которые воспитывались во времена широко распространенных беспорядков, и при нем Круппы вступают в тусклый период. Теперь, в своем третьем поколении в Эссене, они стали местными аристократами. Невозмутимые и состоятельные, они закрепились в качестве членов истеблишмента и стали весьма уважаемыми жителями Эссена. Больше нет путаницы насчет фамилии. Она крупно и ясно написана жирным черным курсивом. Чума больше не беспокоит Круппов, никто не выходит из себя и не избивает на улице доктора Хассельманна.

Потребность в крупных делах – не новая их характерная черта. Яркими примерами служили Арндт и Катарина. Теперь же это превращается в манию. Начиная с Маттиаса – который покупает драгоценные земли к востоку от стены, ставшие впоследствии сердцевиной огромной оружейной фабрики династии, – каждый из Круппов по очереди поддается сильному желанию расширять среду своего обитания. В конце концов они приобрели почти все из того, что стоило иметь; к шестому поколению льстивый летописец называл их «некоронованными королями Эссена».

Весьма вероятно, что автором формулы был кто-то сам из Круппов, потому что, помимо прочего, семья контролировала городскую мэрию. Это было еще одним направлением курса, установленного Маттиасом. После смерти в 1673 году он оставил троих сыновей. Старшему, Георгу Дитриху, было всего шестнадцать лет, но семья обладала такой властью, что должность городского клерка оставалась вакантной до достижения им совершеннолетия. Георг Дитрих на протяжении шестидесяти четырех лет имел в своем распоряжении секретарские печати, а когда он умер, эта должность перешла к племяннику. Другой сын Маттиаса служил бургомистром. Третий сосредоточился на бизнесе, открыв дополнительное текстильное предприятие, и руководил эссенским сиротским приютом. В 1749 году исполнилось ровно сто лет, как Круппы владели атрибутами муниципальной власти, и по такому случаю устроили торжественный вечер. Это было неосмотрительно. Перспективы были не столь яркими. Династия, похоже, выдыхалась. Из троих братьев только бургомистр, Арнольд Крупп, оставил после себя сыновей. Их было двое, и оба вызывали разочарование. Новый клерк, Генрих Вильгельм Крупп, барахтался в открытых разработках, потерял все и был вынужден продать часть собственности, чтобы оплатить счета. Брак Генриха оказался бесплодным. В результате продолжение мужского рода пало на его брата, Фридриха Йодокуса Круппа. Йодокус никогда не имел власти управленца, а под его равнодушным руководством бизнес скатился чуть ли не до уровня бакалейной лавки. Но ему удалось избежать банкротства и в 1737 году перевести большой магазин в импозантное здание на углу у льняного рынка. Самое же главное в том, что он произвел на свет сына.

Он и здесь чуть не потерпел провал. Его первая жена умерла, не родив детей. В сорок пять лет он был бездетным вдовцом и, казалось, обречен стать последним из Круппов. А затем, в 1751 году, династия получила помилование. Йодокус женился на девятнадцатилетней Хелен Амали Ашерфельд. Поскольку немцы – сторонники мужского шовинизма, есть тенденция игнорировать роль женщин в создании и сохранении первенства Круппов. На всем протяжении этих спокойных лет красивые и талантливые женщины умножали семейное состояние, и, хотя невоспетые дочери уходили, чтобы воспитывать собственные выводки, их потомки прилипали к Руру, а в следующем веке внесли в семейство свой вклад состоянием и талантами. У Хелен Амали есть и еще одно отличие. Несомненно, она была сильной представительницей Круппов своего поколения. Было бы неправильно сказать, что она привнесла в клан свежую кровь (Арндт Крупп был ее прапрадедом), но она ввела тот стиль, которого, к сожалению, не хватало ее родственникам-мужчинам. Она была сообразительной, энергичной и трудолюбивой. Кроме того, способна рожать. Йодокусу после свадьбы оставалось жить всего шесть лет, но Хелен Амали потребовалось меньше года; она забеременела почти сразу же. Ребенок, Петер Фридрих Вильгельм Крупп, своего рода переходный. Всю жизнь он оставался в тени своей матери, у которой работал бухгалтером. Будучи вдовой Крупп, Хелен Амали расширила льняной магазин, добавила к нему мясную лавку, отдел по продаже красок и готового платья, в то время как ее сын валял дурака в ружейной ассоциации и почитал память предков, служа в муниципальном совете. В двадцать шесть лет он женился на девушке из Дюссельдорфа; в сорок два он умер, и его мать начала посвящать его восьмилетнего сына в секреты торговли.

А они становились более загадочными. Рур еще даже не подошел к порогу своего величия, но делал в себе некоторые любопытные открытия. Мужчины начинали понимать, что такое доменная печь. Ее применение распространялось медленно, и теперь бригады людей регулярно отправлялись в леса, чтобы добывать железную руду. Хотя она и содержала примеси серы и фосфора, руда имелась в изобилии, и ее прямо там же в лесу обрабатывали в плавильных печах на древесном угле, который, как выяснилось, при высоких температурах вступает в соединение с рудным кислородом, освобождая железо от окисей. Необходимая температура достигалась различными способами. Вначале плавильщики просто разжигали костер на вершине ближайшего холма и надеялись на то, что ветер раздует пламя. Придя к мысли, что кузнечные мехи будут более эффективны, передвинули свои печи к берегам быстрых потоков, которые питали реку Рур. Все это было очень непродуманно. Долина оставалась сельскохозяйственной, и железо главным образом использовалось для изготовления инвентаря местных фермеров. Оно было недостаточно качественным для экспорта, но даже если бы оно стоило того, чтобы его вывозить, экспортерам мешала бы невероятная путаница с пошлинами на пользование рекой. Это все еще была феодальная страна – даже в 1823 году Эссен еще не разросся до границ своих средневековых стен, – и каждый землевладелец по берегам Рура и Рейна устанавливал свою плату для плывущих по ним барж.

Только проницательный торговец мог бы увидеть семена выгодной отрасли тяжелой промышленности в этой спорадической, ущербной деятельности. Но вдова Крупп была в числе самых прозорливых немцев своего времени. Она приобрела металлургический завод к северу от Эссена и купила акции четырех угольных шахт. У нее были средства, чтобы глубже погружаться в столь серьезное дело: согласно отчетам сына, ее состояние составляло 150 тысяч талеров. Изучая возможные капиталовложения, она остановила выбор на «Гютехоффнунгсхютте», кузнице на берегу ручья Штеркраде неподалеку. Это был отличный выбор. Построенная в 1782 году кузница принадлежала фабриканту железных изделий, которому не хватало древесного угля и который уже начал экспериментировать с каменным углем. К несчастью для себя, он был неумелым бизнесменом, и в 1800 году ему пришлось исчезнуть из Рура, чтобы скрыться от кредиторов. Главной среди них была Хелен Амали Крупп, у которой имелась первая закладная на это предприятие. Вдова действовала быстро. «Поскольку он сбежал тайно, – отметила она в своих записях, – то обанкротил свое имущество, и ввиду моих серьезных претензий я смогла выкупить его на публичном аукционе, заплатив 12 тысяч талеров, или 15 тысяч талеров в берлинских банкнотах, за все строения, фабрику, права и добрую волю».

Семь лет спустя она назначила своего девятнадцатилетнего внука, Фридриха Круппа, управляющим предприятия.

* * *

Великая семейная ирония заключается в нынешнем названии фирмы, прославляющей на разбросанных по всему миру фабриках XX века надписи «ФРИД. КРУПП ИЗ ЭССЕНА», поскольку наследник вдовы уникален среди Круппов. В одиннадцати поколениях торговцев и управленцев он, несомненно, самый некомпетентный.

Фридрих, родившийся ровно через двести лет после того, как Арндт Крупп приехал к городским воротам, был правнуком правнука Арндта, и тем самым ему были гарантированы манеры аристократа. Его проблема заключалась в том, что у него их было слишком много. Он был полон решимости стать первым настоящим промышленником Рура и в своем рвении, как слепец, натыкался то на одну беду, то на другую. В самом деле, провалы у него случались с такой фатальной регулярностью, что можно заподозрить, что манеры были фиктивными – что он только притворялся в своей уверенности, которая у него должна была бы быть, но по какой-то причине отсутствовала. Безусловно, он представляется весьма противоречивым молодым человеком. Внешне он был динамичен, ярок, полон задора; в своем личном дневнике он оставил такую запись: «Ах, я обречен на то, чтобы жить в нужде… С нашей глупости мы собираем урожай несчастий и неудач».

«Гютехоффнунгсхютте» принесла ему первую неудачу. При Хелен Амали кузница стала высокоприбыльным предприятием, выпуская кухонную утварь, печки, весы, а на субсидии из Берлина – пушечные ядра для Пруссии. Как и оружейные стволы Антона Круппа, ядра – это вспышка на отдалении; последующие события придали им большее значение, чем они имели тогда. Однако они были ясным знамением времени. Призрак Бонапарта мрачно навис над всем континентом. Рур, находившийся в походном марше от границы, не мог избежать перемен. В 1802 году Пруссия – «не государство с армией», как сострил Мирабо, а «армия с государством» – захватила Эссен и Верден, покончив с тысячелетием правления настоятельниц. Для Берлина кузница, способная выпускать бронебойные снаряды, представляла очевидную ценность. Вдова Крупп проявила к этому интерес: талер есть талер. Тем не менее, интуитивная осторожность удерживала ее от крупномасштабной конверсии производства, и последующие шесть лет доказали ее правоту. В 1805 году Пруссия отказалась от своих австрийских и русских союзников и договорилась с Наполеоном. Происходил обмен участками земли, в числе которых оказалась и часть Рура, которая стала именоваться французским великим герцогством Берг. Правителем герцогства был Иоахим Мюрат, маршал Франции и муж Каролины Бонапарт, который обосновался со штабом в Дюссельдорфе. Хотя Эссен не являлся частью сделки, маршал решил взять и его. Ввел войска. Приняв этот вызов, пруссаки однажды ночью собрались толпами у древней зубчатой стены и изгнали французов. Это поставило Наполеона в затруднительное положение. Он публично осудил Мюрата, в частном порядке велел ему немного подождать и свел счеты три года спустя при заключении Тильзитского мира, когда Эссен, в то время город с населением в 15 тысяч человек, так или иначе, был включен в состав герцогства.

Вдова же вернулась к изготовлению кастрюль и сковородок. Когда вокруг бегало так много сумасшедших в эполетах, это было единственным разумным ходом. Однако у ее внука были другие идеи. С детства он был прикован к прилавку в доме номер 12 по улице Льняного рынка, торгуя по мелочи, и, когда Хелен Амали отпустила его в литейный цех, он уволил старого мастера, потом прекратил нудный процесс изготовления традиционных металлических изделий и переоборудовал цех для высокотехнологичного производства: поршней, цилиндров, паровых труб, машинных деталей. Абсурд. У его рабочих не было необходимых навыков, а его собственный опыт ограничивался эссенским магазином. Одним махом он превратил скромное, но доходное место в банкрота и отметил свой «триумф» тем, что женился – в Гютехоффнунгсхютте.

Его жена была плохо подготовлена к ожидавшей ее странной жизни. Тереза Вильгельми, которой еще не было двадцати лет. праздновала свою помолвку, отплясывая на улицах Эссена, прижимая к себе куклу и вопя на нижненемецком диалекте: «Я невеста!» Очевидно, ей и в голову никогда не приходило, что ее жених – дурак. В том обществе почтительное отношение к кормильцу было почти абсолютным, даже если он полный неудачник. Новобрачная была воспитана так, чтобы выращивать сильных детей. Она вырастила четверых, и большего от нее нельзя было ожидать. На портрете это похожая на птичку женщина с тонкими губами. Она выглядит решительной, даже упрямой, но ей не хватает интеллигентности, а портрет был написан достаточно поздно в ее жизни, когда она, по крайней мере, уже научилась читать. Несмотря на то что она была дочерью купца, она говорила нечленораздельно. Даже через девять лет после свадьбы зять Фридриха писал об их женах: «Они даже не умеют правильно разговаривать по-немецки, хотя это их родной язык, не говоря уже о том, чтобы писать».

Бабушка Терезиного мужа не страдала таким недостатком. Особенно хорошо она разбиралась в цифрах и, едва взглянув на его счета, решила действовать. Вскоре после свадьбы Фридрих заболел. Когда же он выздоровел, то обнаружил, что Хелен Амали продала «Гютехоффнунгсхютте» трем владельцам угольных копей. Другой мог бы призадуматься над этим уроком. Но не Фридрих. Он увидел лишь то, что его бабушка, осуществив, как обычно, надежную сделку, увеличила свое состояние на 47 250 талеров, и сразу же стал думать, как бы их потратить. 3 августа 1809 года мы застаем его путешествующим в Берлин с паспортом, подписанным Наполеоном. Если бы Бонапарт знал, что было на уме у молодого Круппа, он не разрешил бы ему путешествовать дальше ближайшей тюрьмы. Император по всей Европе разбросал кордоны из таможенных постов. В промежуток времени между введением им налогов и английской блокадой рурские купцы совершенно растерялись; муж сестры Фридриха Хелен, Фридрих фон Мюллер, был вынужден заняться изготовлением суррогатного кофе, а другие изучали порошки средневековых алхимиков в неистовой надежде как-нибудь заполнить прилавки. Однако Крупп шел иным путем. Он решил в нарушение закона контрабандно ввозить на континент продукты из нидерландских колоний. В ноябре того года он и его агенты планировали доставить товары из Амстердама в Эссен. Ротшильды могли бы успешно справиться с таким делом. А он не мог. Каким-то образом ему удалось выманить у своей обычно бережливой бабушки 12 500 талеров. Тогда агенты, которые, возможно, обманывали его с самого начала, написали ему, что все потеряно; перехитрить французов было невозможно.

Так все и произошло. Так с ним происходило всегда, и теперь он собирался повысить ставки. 9 марта 1810 года Хелен Амали скончалась на семьдесят девятом году жизни. Она могла бы назвать других наследников. В Эссене жила ее внучка фрау фон Мюллер, а также правнук Георга Дитриха, Георг Кристиан Штоллинг. Конечно, она не могла питать никаких иллюзий в отношении кроличьих способностей будущего контрабандиста под ее крышей. Тем не менее, он был старшим сыном ее старшего сына. Права прямой мужской линии наследования сильно поддерживались обычаями. Она сердцем не могла оставить его без наследства, поэтому фактически все попало в его руки – магазин у льняного рынка, накопленные за двести двадцать три года акты и сделки и состояние в наличных: 200 тысяч талеров, что сегодня примерно эквивалентно миллиону долларов. Фридрих размечтался. Первым делом он решил изменить магазин у льняного рынка. Его долгая жизнь в качестве розничной торговой точки должна была вскоре закончиться. В будущем он перейдет на оптовые продажи. Возможно, оптовая торговля казалась пределом мечтаний, хотя более вероятно, что он все еще держал глаз на Амстердаме; товары, о которых он вел речь, кофе и сахар, подлежали обложению французскими пошлинами. Но это было только началом. Будучи человеком состоятельным и независимым, он стремился к чему-то более эффектному. Он хотел крупной удачи, и еще тогда, когда завещание его бабушки находилось в стадии утверждения, решил, что найдет почти легендарный секрет изготовления литой стали.

В наполеоновскую эру о литой стали говорили с особым почтением. В то время это было подобием ядерной реакции: таинственная, чарующая, казавшаяся безграничной в своих возможностях. Сталь – низкоуглеродистое железо, крепкое и ковкое – не является природным созданием, и в ту пору, когда химию знали плохо, она считалась чудом. В прошлом операторы плавильных печей производили ее в небольших количествах, манипулируя железом и углеродом с помощью стержней и одновременно регулируя поток воздуха, проходящего сквозь мехи. Производя металл, они обращали внимание на его «ощущение», внешний вид, руководствовались интуицией, использовали ловкость рук и секреты, которые переходили от отцов к сыновьям. До XIX века эти рассчитанные на удачу методы были неплохими, но теперь, с расцветом эры машин, Европа отчаянно требовала крупных слитков высококачественной стали. Старые кузнецы помочь не могли. Как не могли помочь и операторы доменных печей; печи производили только чугун с его большим содержанием углерода, неприемлемо хрупкий. Предпринимались попытки сплавливать несколько небольших слитков стали и обрабатывать их как единые блоки; кузнецы были разочарованы, потому что кислород воздуха, вступая в реакцию с углеродом стали, разрушал всю партию.

Тем не менее, некоторым удалось с этим справиться успешно. То есть путь действительно существовал, и его нашли. К большому раздражению Наполеона, первооткрывателями были англичане. Британцы не только производили литую сталь; на протяжении семидесяти лет у них была на нее монополия. В 1740 году часовой мастер из Шеффилда по имени Бенджамин Хантсмен перекрыл доступ воздуху, раскаляя металл в небольших закрытых глиняных вагранках. (На самом деле был заново открыт процесс, существовавший в древности. Он родился в Индии, применялся для изготовления знаменитых булатных мечей и описан Аристотелем в 384 году до нашей эры. Потом эта формула была потеряна.) Новый изобретатель называл эти вагранки тиглями, в конечном счете получаемый из них металл стал известен как тигельная сталь, или, в Пруссии, литая сталь. В молодости Фридриха Круппа она все еще именовалась английской сталью. Хантсмен и его последователи тщательно охраняли тайну своего процесса. Европейцам, которые хотели получать отличные ножевые изделия, долговечные часовые пружины или, самое важное, детали машин, приходилось импортировать сталь из Шеффилда.

Победа Нельсона в Трафальгарской битве и последующая блокада королевских военно-морских сил положили всему этому конец. Наполеон предложил вознаграждение в размере 4 тысяч франков первому производителю стали, который создаст процесс, аналогичный британскому. Это вознаграждение и привлекло внимание молодого Круппа. Подобную же заинтересованность проявили и другие. В год смерти Хелен Амали управляющий шахтой «на службе наполеоновского короля Вестфалии» раскрыл, как сообщалось, «секрет англичанина». На следующий год те люди, которые получили «Гютехоффнунгсхютте» от Фридриха, объявили, что они «обладают секретным процессом», другие претензии были зарегистрированы в Льеже, Шаффхаузене, Киршпильвальде и Радеформвальде. Впоследствии потомки Фридриха будут неистово утверждать, что эта честь принадлежала ему, и выдвигать обвинения в том, что все другие претенденты – обманщики. На самом деле сделать выбор между ними невозможно.

Разгадка процесса изготовления литой стали сама по себе не имела значения. Все упиралось в первичную разработку прочных, герметичных вагранок, а затем в создание такой технологии, чтобы их жидкие наполнители стекались одновременно в центральную литейную форму. Короче говоря, это было делом организации и деталей – тот самый вызов, к которому Фридрих Крупп был меньше всего готов.

Этот аспект проблемы понимался плохо, когда 20 сентября 1811 года Крупп основал сталелитейный завод «для производства английской литой стали и всех предметов, изготовляемых из нее». Первым помещением для завода была пристройка к дому у льняного рынка, по размерам не больше темной комнаты фотографа, сбоку и сзади от основного здания. После того как была установлена дымовая труба, едва оставалось место для того, чтобы повернуться. Каморка настолько не отвечала никаким требованиям, что приходится только удивляться намерениям основателя. Представляется невероятным, что он – даже он – всерьез думал, что сможет решить величайшую индустриальную проблему своего времени в задней спальной комнате. Возможно, он относился к сталелитейному заводу как к хобби. Это, кажется, подтверждается и его ежедневным распорядком: оптовый торговец днем, он по вечерам заходил в каморку и буквально играл с огнем. Для более терпеливого человека это, вероятно, имело бы смысл. Случай же с Фридрихом не поддается простому определению. Если его погоня за призовыми деньгами была серьезной, то каждый час, проведенный им не за его экспериментами, был часом, потерянным впустую. Более того, робкие поиски брода не укладывались в его характер. Подобно прирожденному спортсмену, он предпочитал сразу нырять глубоко и все чаще и чаще находил поводы, чтобы оторваться от письменного стола и поспешить в каморку. Наконец, его спекулятивная лихорадка развилась в знакомый симптом: предчувствие. Он почувствовал, что напал на какой-то след.

У него были для этого некоторые основания. Два месяца спустя после объявления о том, что он занял место в стальном бизнесе, он подписал контракт с двумя братьями из Висбадена – Вильгельмом и Георгом фон Кехель. Кехели были прусскими армейскими офицерами. Уйдя в отставку и надеясь найти прибавку к пенсии, они случайно наткнулись на информацию о вагранках Шеффилда. В Эссене они обратились с предложением к Круппу. Если он возьмет их в партнеры и вложит капиталы, они обеспечат технологию производства литой стали. Были подготовлены, подписаны и засвидетельствованы соответствующие бумаги, а затем любопытный эпизод с пожилыми братьями исчезает в тумане споров. Согласно одной версии, Кехели были дешевыми авантюристами, которые обманывали невинного юношу. Согласно другой, они создали настоящие тигли, сконструировали подающие устройства, но потерпели провал из-за невежества и горячности Фридриха. Каждая из этих версий возможна, но ни одна не является полностью удовлетворительной, потому что игнорирует варварскую атмосферу того года. Наполеоновская Европа приближалась к своей агонии. Эссен был на грани новой боевой готовности, и весьма сомнительно, что какое-либо новое предприятие смогло бы процветать в обстановке волнений, движения и шума 1812 года.

Для Круппа это было продолжавшимся двенадцать месяцев кошмаром. Первые сотрясения застали его в тот момент, когда он передвигал фабрику. Его новые партнеры не без оснований указали, что каморка для этих целей не годится. Даже если бы удалось изготовить много стали, он ничего бы не мог с ней делать – формирование крупных слитков требовало гораздо большего, чем мускулы человека, поэтому он построил металлургический завод на семейном участке земли у небольшого эссенского ручья и подсоединил его водяное колесо к молоту с силой удара в 450 фунтов. Тем временем оптовая торговля чахла. Его необразованная жена не могла быть ему помощницей, да к тому же была во второй раз беременна; 26 апреля она родила их первого сына, который в присутствии Кехелей в качестве крестных отцов был окрещен Альфридом в память легендарного героя Эссена. (Он оставался Альфридом до своей первой поездки в Англию в 1839 году, где в приступе англофилии изменил это имя на Альфреда. Однако, во избежание путаницы, мы сразу будем называть его Альфредом.) Вхолостую работая с новым молотом, видя, как потеют над вагранками пожилые Кехели, и каждый вечер возвращаясь в стены города к скучным занятиям бухгалтерским учетом, молодой отец на протяжении всей осени совершал грубые ошибки. Будем снисходительны: надо признать, что беды Фридриха не целиком исходили от него самого. Кому-то надо было сделать первый шаг к высококачественной стали, и ему приходилось платить цену первооткрывателя. Да, его мотивы не лишены эгоизма – он жаждал наполеоновского золота, – вдобавок имел замечательный талант ухудшать и без того плохие ситуации. Хотя для последующих поколений немцев его изображали как человека дальновидного, на самом деле он постоянно попадал впросак, читая знамения истории, и на исходе года допустил ошеломляющий просчет. С момента смерти бабушки он все колебался – следует ли сотрудничать с французами. И вот он бросился головой в воду, поклявшись в верности Наполеону – как раз тогда, когда великая армия императора угодила в снега России.

В коллаборационизме, как и в других формах быстрого падения, невозможно остановиться; побеждает инерция. Клятва Фридриха была только началом. Он вошел в состав правительства в качестве члена городского совета, поднял трехцветный французский флаг, надзирал за расквартированием французских войск в домах Эссена и ссужал деньги двум французским оружейникам. К концу апреля он стал адъютантом 1-го эссенского оборонительного батальона. Романтика здесь весьма призрачная: адъютант всегда «крайний», он обречен на грязную работу. Когда той осенью пруссаки преследовали уцелевших солдат великой армии, изнуренные остатки наполеоновской армии попытались создать последнее укрепление на Рейне, и Круппа заставили работать лопатой, роя для них окопы. В нашем менее прощающем веке такое поведение означало бы конец карьеры и, возможно, виселицу. Но тогда национализм был менее серьезным. Хотя и было несколько восстаний против правления в Руре французов, трудно сказать, на чьей стороне должна была быть лояльность Фридриха. Единственным местным правителем, которого он знал, была последняя настоятельница, а он был протестантом. Германии не существовало; прусские солдаты были почти такими же чужими, как парижане. Соседи Круппа, по-видимому, склонялись к тому, чтобы придерживаться принципа «кто старое помянет, тому глаз вон», а прусские офицеры проявляли терпимость. Круппу было даже разрешено остаться в городском правительстве.

Но что сделано, то сделано. Глупость обошлась дорого. Рытье окопов не позволяло Круппу вернуться в магазин. А Наполеон больше был не в состоянии вознаграждать удачливого молодого производителя стали. Экспортом на континент опять занялся Шеффилд. В торговле бывают времена, когда надо впадать в спячку, и такая пора настала. Единственным разумным курсом для Фридриха было бы отложить работы на литейном предприятии, перевести служащих на половину оплаты и зажечь запоздалые свечи над своим письменным столом в доме у льняного рынка по крайней мере до тех пор. пока династия Круппов не будет приведена в порядок. Он поступил как раз наоборот. Идея литья стали начала преображаться; теперь она превратилась в одержимость, сверкающий сосуд с золотом, и Фридрих был полон решимости преследовать цель, даже если эта погоня будет стоить ему и жизни, и фортуны, что в конце концов и произошло.

Родственники его встревожились. Металлургический завод уже обошелся в 40 тысяч талеров. И отец его жены, и муж сестры, знакомые со здравой деловой практикой, были в ужасе от такого расточительства. Дело не только в том, что водяное колесо металлургического завода продолжало вращаться; Крупп набирал новых людей. Хуже того, он их баловал. Еще в 1813 году двое рабочих по имени Стубер и Шурфельд получили выплаты по болезни, а 9 января 1814 года Крупп заплатил два талера эссенскому врачу за то, что он сделал получившему травму рабочему кровопускание, растирку спиртом, клизму и вдувание «воздуха в легкие через рот». Такая забота о благосостоянии сотрудников считалась тогда грандиозным жестом в духе «положение обязывает»; молодой промышленник, следуя примеру феодальной аристократии, оказывал здесь услугу себе самому. На самом деле этот прецедент стал одним из твердых вкладов Фридриха в концерн, который он создал, и в нацию, которую начнет ковать Бисмарк с помощью крупповской стали. Родственникам же это казалось актом безответственного расточительства. Шесть месяцев спустя после сложения Наполеоном полномочий в Фонтенбло был созван семейный совет. Фридрих капитулировал. Скорее импульсивно, нежели решительно он внял совету старших: пообещал больше не иметь дела со сталью. Водяное колесо со скрипом остановилось, воинственные братья щелкнули каблуками и удалились в забвение. Завод по производству литой стали был закрыт.

Но только на несколько месяцев. В марте следующего года, когда император с помпой вернулся с Эльбы, бывший галльский адъютант возродил свои мечты о славе. Набрасывая планы создания нового завода с шестьюдесятью вагранками, он обменял на наличные деньги имущество стоимостью в 10 тысяч талеров и договорился об условиях займа – одного из многих у «еврея Моисея». Его венчурный капитал уменьшается; зыбкий песок катастрофы начал прилипать к ногам. Модель первого рискованного начинания повторяется. Даже появляется прусский офицер, капитан Фридрих Николаи, с мандатом, свидетельствующим о том, что он является экспертом по «любого вида машинам». Как и его предшественники, он вступает в партнерство с Круппом, и, подобно им же, его будут обвинять в низком интриганстве. Двадцать лет спустя сын Фридриха потребовал от правительства возмещения убытков на том основании, что Николаи, хотя и был человеком невежественным, распространил государственный «патент на тигельное производство стали». Конечно же не было никакого такого патента и быть не могло. Капитан, возможно, и знал что-то о литье; он мог быть и просто несерьезным солдатом промышленной удачи, ищущим легкой добычи, каким, безусловно, был и Крупп. В любом случае результат не меняется. Шел период проб и ошибок в производстве стали на континенте; никто из этого поколения не собирался слишком сильно обгонять англичан. Надежды Фридриха были еще раз развеяны. Опять собрались старшие, опять был закрыт завод; и опять его основатель, лишившись своего последнего партнера, пополз назад разжигать огонь.

В конце 1816 года он выпустил свою первую сталь. Прошло пять душераздирающих лет – и самое лучшее, что он мог делать, это сравняться с выходом продукции в объеме плавильных печей на холмах; когда работы на них были закончены, эти крохотные болванки продавались для изготовления напильников, которыми пользовались дубильщики в соседних городках Рура. По миллиметрам продвигаясь вперед, он продавал Берлину штыки и выполнил несколько заказов на изготовление инструментов и пресс-форм. Пресс-формы были хороши; 19 ноября 1817 года Дюссельдорфский монетный двор в ответ на его просьбу о выдаче свидетельств согласился, что из всей выполнявшейся для него работы работа «герра Фридриха Круппа из Эссена является самой лучшей». Трудность заключалась в том, что он не мог производить достаточно продукции, чтобы свести баланс в своих учетных книгах. Металлургический завод, несмотря на то что он отнимал огромную часть его состояния, по-прежнему оставался на уровне деревенской кузницы. Решение Фридриха было в его характере. Хотя он еще не справился с проблемой основного литейного процесса, его разум уже устремился вперед в направлении сложных сплавов меди. Существующий завод не годится для такого рода выплавки, поэтому он построит новый завод с 800-фунтовым молотом. Место, которое он выбрал, находилось на берегу небольшой эссенской речушки Берне, в десяти минутах ходьбы от городской стены, там, где сейчас находится Альте ндорферштрассе. В наши дни Берне протекает под землей в квартале к северу от Альтендорферштрассе, а тогда она текла прямо к Руру и в 1818 году стала, как остается и поныне, сердцем «Фрид. Крупп из Эссена». Когда в августе 1819 года работы завершились, владелец был доволен. Он был уверен, что это его спасет. Он вложит в этот завод – да так он и сделал – свой последний талер. У фабрики, длинного, узкого одноэтажного здания, было десять дверей, сорок восемь окон, одиннадцать дымоходов и вентиляторов и – на бумаге – мощность, позволявшая выпускать по 100 фунтов кованого железа в день. Она стояла лицом к городу и была, как радовался новый владелец, «красивой и дорогой».

Это было его окончательной гибелью. Поразительно, что в его тщательно разработанных планах не учитывался известный факт: Берне была прерывистым, ненадежным, крайне капризным потоком, и когда уровень падал, то, естественно, останавливалось и водяное колесо. В первый же год стояла долгая засуха. Фридрих никак не мог поймать своего доброго часа. Он терпел неудачу в третий раз, и уже не оставалось спасательных тросов. Он их отчаянно искал. Как из открытой раны, от него уходили последние остатки состояния его бабушки, и в отчаянной попытке остановить кровотечение он обращается к правительству. К какому именно правительству, не имеет большого значения; он просто хотел патрона. Дважды он предлагал Санкт-Петербургу создать частично финансируемое государством литейное предприятие в России, направил три прошения о субсидиях в Берлин. Последнее отправлено в 1823 году. Как и все другие, оно было отклонено, и Фридрих оказался покинут в последней агонии. Фабрика разваливалась – буквально разваливалась, вагранки трескались, и по всему полу хлестал горячий металл. Опять наступила засуха. Высохший ручей посадил его на мель, водяное колесо оказалось бесполезным; с таким же успехом он мог бы оставаться и в старой каморке, если не считать того, что она ему больше не принадлежала. В апреле 1824 года великий дом на площади у льняного рынка, напоминание всему Эссену о том, что одна семья торговцев на протяжении двухсот тридцати шести лет справлялась с превратностями судьбы, ушел из его рук. Новым владельцем стал его тесть. Родство – это очень хорошо, но бизнес есть бизнес, а Фридрих занял у герра Вильгельми 18 125 талеров. Старик обратился в суд, потребовал судебного решения, и в качестве компенсации ему присудили усадьбу.

Крупп лишился символа положения в обществе. У него не было крыши над головой, и поэтому он перевез Терезу и четверых детей в коттедж рядом с фабрикой. Друзьям он объяснял: «Так мне удобнее наблюдать за работой на фабрике. А кроме того, мне нужен деревенский воздух».

Друзей обмануть не удалось. Его новый дом представлял собой хижину. Первоначально он предназначался для фабричного прораба, но в нем едва хватало места для деятельного холостяка. Квадратный, наполовину деревянный, с зелеными ставнями, украшенными резным орнаментом в форме сердечек, этот коттедж обладал определенной домашней привлекательностью и позднее, когда величайший из Круппов назвал его своим «родовым гнездом», он стал знаменит на всю Германию. (Разрушенный бомбежками в 1944 году, коттедж был перестроен, в нем сохранилось многое из первоначальной мебели. Он находится как раз около офиса, который занимал Альфрид Крупп.) Когда же семья въехала в него, его очарование меньше бросалось в глаза. Прихожая была размером с клозет, три комнаты внизу, в которых размещались Фридрих и его жена, были не намного больше. Все ели в кухне у железной плиты – единственного источника тепла. По одну сторону от плиты находилась пара толстенных, вручную тесанных бревен, о которые Фридрих сбрасывал свои туфли, когда направлялся на завод. По другую сторону шла узкая лестница на верхний этаж, где под низкими карнизами размещалось на убогих ложах следующее поколение Круппов: Ида, пятнадцать лет, Альфред, двенадцать, Герман, десять, и Фриц, четыре года.

Потеряв дом у льняного рынка, их отец, по-видимому, спасовал. Он был вынужден уйти в отставку со своего поста в правительстве города, и его имя было вычеркнуто из налогового списка Эссена, что для купца считалось наибольшим позором. Ему были нужны 25 тысяч талеров для закупки необходимого оборудования, 10 тысяч он был должен кредиторам, и он передал дела некоему герру Гревелю, бухгалтеру, который продолжал выполнять обязательства, выплачивая на литейном заводе заработную плату за счет ликвидации недвижимого имущества Круппа. Согласно одной из версий, Гревелю пришлось вызывать Фридриха из таверны для подписания документов о передаче, но это, возможно, злонамеренная сплетня. Осень 1824 года застала его прикованным к кровати. Нам известно, что на протяжении двух лет он, глядя в потолок, лежал в комнате рядом с кухней, разбитый человек, размышляющий о своем унижении. На бревнах собиралась пыль. Птицы вили гнезда на неработающем водяном колесе, тигли разваливались, не имеющие работы люди бездельничали. Над заводом нависло что-то нереальное. После Ватерлоо Эссен стал до неистовства прусским, где-то в других местах долины люди упорно и беспрестанно трудились, подгоняемые острым чувством северогерманской совести. Здесь же царило только тихое отчаяние. Страдания Фридриха продолжались в течение двух лет. В воскресенье, 8 октября 1826 года, он спокойно повернулся лицом в соломенного цвета подушку и умер. Ему было всего тридцать девять лет. Доктор сказал Терезе, что ее муж скончался от «грудной водянки». Три дня спустя растерянные родственники вдовы собрались в передней комнате и вынесли простой гроб на семейное кладбище неподалеку от льняного рынка. Проделав этот тяжелый путь, участники траурной церемонии не сомневались в том, что они становятся свидетелями конца династии, что вместе с Фридрихом они хоронят его мечту. Но были некоторые слабые предзнаменования. Поскольку французы ликвидировали плату за пользование Руром, движение судов по реке с каждым годом становилось все более прибыльным. За несколько недель до похорон первый в Руре локомотив совершил свой начальный рейс, волоча за собой приземистые вагоны, доверху груженные углем. Более обнадеживающим, чем любое из этих событий, было, однако, поведение старшего сына покойного. Выражение лица нового главы семейства было каким угодно, но только не похоронным. Неловкий и нервный, грубый, торопливый, с видом почти невыносимого напряжения, он едва мог дождаться, пока закончатся похороны. Он хотел одного: опять вернуться на фабрику.

Глава 2

Наковальня была его письменным столом

В напыщенной истории капитализма XIX века найдется немного более драматических эпизодов, нежели прибытие в тот день на завод Альфреда Круппа. Там были все компоненты высокой театральности: горюющая вдова, беспомощные младшие дети, свежее лицо юноши, поднявшегося на защиту чести семьи. Пройдет еще столетие с четвертью, прежде чем другой, худощавый и жаждущий, Крупп предстанет миру в безвыходном положении. Даже чужеземцев впечатляет притягательность той сцены в 1826 году, для немцев же она неотразима, как для ребенка искушение валяться в грязи. А после того, как герой стал национальной фигурой, и рассказы о нем стали позолоченными и помпезными. Невозможно преувеличить воздействие этой легенды на немецкий народ; на протяжении большей части столетия школьников рейха учили с восхищением относиться к подвигу молодого Альфреда, преклоняясь перед отважным юношей, который непонятно как ухитрился вырвать пламя из холодных челюстей засиженного мухами металлургического завода. (Такое воспитание продолжается и поныне с использованием книги Бернарда Войшника «Альфрид Крупп, большая сталь», 1957 г.)

Никто не решится портить памятники. Тем не менее, события выглядели не совсем так. Внешне в первый день не случилось ничего особенного. На фабрике к Альфреду подошли семеро сердитых рабочих – пять операторов плавильных печей и двое кузнецов, – но не в его силах было помочь им накормить семьи. Как наследница своего мужа, Тереза могла претендовать на жалкое наследство: этот завод; дом стоимостью в 750 талеров; кое-какое заложенное имущество в городе; одну корову и несколько свиней. Для быстрой перемены в положении семьи требовалось чудо, а Альфред еще не в состоянии творить чудеса. Ему всего четырнадцать лет.

Но это необычный мальчик. Долговязый, худой как щепка, с высоким костистым черепом и тонкими ногами, он обладал той особой силой воли, которая часто бывает присуща людям с редкими внешними данными. Легко ранимый, гордый, подверженный неистовым скрытым порывам, он наблюдал за трагическим угасанием отца с растущим чувством крушения надежд. Память об этом разбитом человеке, пластом лежавшем в доме, пока все рушилось, сохранится в нем навсегда и будет ясно возвращаться к нему во времена опасности. Физически Альфред был похож на мать, но поведением скорее напоминал отца. Как и Фридрих, он проявлял свою пламенную натуру, но, к счастью для него, в сменившейся эпохе это было приемлемо. Фридрих полагал, что правительство Пруссии было обязано поддержать его завод; то же самое и Альфред. В свои ученические годы в бизнесе отец служил управляющим у своей бабушки; сын делал то же самое у своей матери. И оба они отвечали на кризисы тем, что прятались. Примечательно, что, когда на фабрике дела шли плохо – и самых хитрых предпринимателей на «русских горках» Адама Смита начинало мутить, – Альфред убегал домой, запирал дверь, ложился и порой лежал неделями. Из инертности своего отца он вынес урок, что за дверью спальни – прекрасное убежище.

Да, Альфред был сыном своих родителей, но не их точной копией. Он был по-настоящему не похож на других – неугомонный, сообразительный, полный воображения, раздражительный, дальновидный и, несмотря на чудаковатость, в высшей степени практичный. Он подходит очень близко к заезженному персонажу викторианских времен, к безумному гению. Раз уж он не сошел с ума, то был, безусловно, хитер. Даже в молодом возрасте у него проявлялись странные особенности и фобии, которые потом приводили в восторг европейские столицы. Работая среди потоков пламени, он до ужаса боялся огня. Его интриговали запахи; он считал, что некоторые из них сулят удачу, а некоторые – зло. Лошадиный навоз, с точки зрения Альфреда, обладал особенно обогащающим запахом. Он полагал, что этот аромат вдохновляет, делает его созидательным. На свою беду, он был убежден в том, что его собственные запахи токсичны, и поэтому старался больше двигаться, убегая от них. Днем все было прекрасно. Но засыпать ночью было не так просто, и в результате – хроническая бессонница, которая подорвала бы здоровье у кого угодно. Альфреду же она помогла выжимать из суток максимальный эффект. Этот человек был таким сгустком невротических причуд, что они, казалось, подкрепляют одна другую. Например, по ночам он вел деловые записи. Испытывая навязчивое влечение к письму – до наших дней дошло более тридцати тысяч его писем и записок, – он приучил себя корябать в темноте, скрючившись и потея под пуховым одеялом. После того как рассвет выгонял его рабочих из постели, они находили у себя на скамьях каракули Круппа, содержавшие похвалу или насмешки. Его энергия вызывала у них удивление. Для нас же более удивительным представляется то, что он продолжал это делать на протяжении более пятидесяти лет и ни разу не попал в больницу.

Большие таланты Альфреда проявлялись медленнее; прогресс тормозился вялыми темпами индустриальной революции в Германии. Тем не менее, он был молодым человеком, явно подающим надежды. 26 ноября 1825 года его учитель в Эссене послал Фридриху отчет с приписанным красными чернилами комментарием: «Я должен во всех отношениях выразить восхищение, особенно его успехами в математике. Ему следует продолжать в том же духе, и я уверен, что мы будем им довольны». Альфред не смог продолжать. До того как пришла пора снова выставлять оценки, его исключили из школы. Домашние неприятности положили конец его официальному образованию; впоследствии, как он писал, «не было времени для чтения, занятия политикой и подобного рода вещей… Моим письменным столом стала наковальня». Он пошел на это сознательно. Проявляя исключительную скрупулезность, которой так явно не хватало отцу, он выучился мастерству кузнеца. Еще до того, как ему исполнится двадцать лет, он будет производить высококачественную сталь. Он учится «чувству» виртуоза, пониманию того, что «при выработке стали и ее закаливании необходим лишь тускло мерцающий огонь, что при таком огне она становится столь же твердой, как английская при намного более высокой температуре». Но этот опыт – только начало. Первичным секретом была высокая требовательность к себе и другим. Разработанный Альфредом вариант шеффилдского процесса состоял в том, чтобы варить металл в 6-фунтовых графитных горшках, а затем сливать их содержимое вместе. Один неверный шаг – и все: сталь превращалась в чугун. Будучи первым Круппом, который родился в Пруссии, он потребовал от своих литейщиков военной дисциплины, а поскольку его привычка по пустякам впадать в истерики была всем известна и неприятна, на этом воспитывался и он сам.

Итак, крупповская сталь явилась продуктом характера Альфреда. Его трудное испытание началось в вечер похорон, когда он покинул безмолвную фабрику и присоединился к своей скорбящей семье в коттедже, в котором, как он позднее вспоминал, «отец безуспешно приносил в жертву производству литой стали значительное состояние и, кроме того, весь свой запас жизненных сил и здоровья». Альфред запомнит свое детство как время «страданий и горя». Теперь же, с началом зрелости, ему приходится «днем, как отцу, заботиться о семье вдобавок к тяжелой работе на фабрике, а по вечерам учиться преодолевать возникающие на пути трудности». Он существует «на хлебе и картошке, хлебе и кофе и скудных порциях мяса». Главное его воспоминание о том периоде жизни – растущая опасность полного краха и собственные страдания, выносливость и тяжелый труд, чтобы предотвратить катастрофу; вспоминает он и сотни бессонных ночей, когда серым от усталости лежал «на чердаке в страхе и трепетном беспокойстве и с очень малыми надеждами на будущее». Почти все ему приходилось делать самому: «Сорок лет назад появление трещин в тигле означало банкротство… В те дни мы жили по принципу из руки в рот. Все просто обязано было получаться… Я сам работал в качестве клерка, составителя писем, кассира, кузнеца, оператора плавильных печей, дробильщика кокса, ночного надзирателя на продувочной печи и брался за многие другие работы».

За этими строками видна тень первобытного ужаса. «Надо было добиваться успеха во всем. Все просто обязано было получаться». Почему? При тех обстоятельствах не было бы никакого позора в случае неудачи. Его отец основательно все попортил. Если спасать нечего, то в этом нет вины мальчишки. Но не таким образом все было представлено Альфреду. Ни одна женщина не признается с радостью в том, что вышла замуж за болвана. В своей слепой преданности его мать отказывалась смотреть в глаза неловкой правде о своем муже. Тереза Крупп внесла эмоциональный вклад в репутацию Фридриха; она хотела ее защитить. Упрямая и по-прежнему невежественная, она, тем не менее, научилась писать письма, и не успел на могиле появиться надгробный памятник, как она объявила, что «бизнес не пострадает ни в коей мере, потому что мой муж принял меры предосторожности и научил моего старшего сына секретной формуле изготовления литой стали».

Таким образом, ответственность передавалась непосредственно Альфреду. Конечно, это было абсурдно. Однако этого не мог понять молодой парнишка. Он смотрел на своего отца сквозь призму материнской веры. Однажды, сказала она сыну, он был на заводе вместе с Фридрихом. Очевидно, там ему и была раскрыта тайна экзотического процесса. Он отчаянно рылся в памяти, отделяя одно от другого беспорядочные впечатления, запах рабочих скамеек, пытаясь вспомнить, что сказал ему знакомый хрипловатый голос. Бесполезно. Каким же он был дураком, что не обратил на это внимания. А теперь он попал в страшный переплет: он должен либо вновь открыть секрет и выполнить обещание матери, либо навлечь на себя проклятия.

Будучи невиновным в этом жестоком обмане, он добавил ко лжи матери и другую ложь. На той же неделе он написал в Берлинский монетный двор, что на протяжении некоторого времени руководит фабрикой и что «спрос купцов, монетных дворов и т. д. на тигельную сталь, которую я производил в последний год, возрастает до такой степени, что мы часто не можем выпустить ее столько, сколько получаем заказов». Он заманивал клиентов. На эту приманку клюнули немногие – к счастью для него, потому что он был не в состоянии удовлетворить их. Дюссельдорфский монетный двор поддался на уловку. Он заказал три сотни фунтов, а затем был вынужден отвергать одну поставку за другой. «То, что тигельная сталь, которая в последний раз была вам отправлена, вновь плохо себя проявила, для меня неприятно так же, как и удивительно, – в муках написал он владельцу двора, добавив: – Поэтому прошу вас провести с ней еще одну пробу». В то же время он упорно нащупывал пути к выпуску безупречной стали, пользуясь небольшими средствами матери. Проявив беззаботную щедрость, Фридрих передал эссенский дом местному чиновнику. Альфред скоренько выгнал незаконно поселившегося в доме человека, а приведенный в ярость бывший жилец написал Терезе: «Вряд ли останки отца могут покоиться в мире, когда его четырнадцатилетний сын осмеливается повелевать одному из его старейших друзей!» Мать поддержала Альфреда – с учетом всего это было самое меньшее, что она могла сделать, – и он вернулся на завод в надежде, что сможет ухитриться выжать из литейного предприятия достаточно стали товарного качества, чтобы содержать семью из пяти человек да еще и продолжать платить зарплату.

На протяжении трех лет измученный, полуголодный юноша до захода солнца гонял своих операторов плавильных печей, после этого сосредоточенно изучал лист бумаги, на котором были записаны призрачные мечты Фридриха, тайны металлургии. Численность рабочей силы у него сократилась до шести человек, потом до пяти. Возможно, это было мерой вынужденной экономии, возможно, просто ушли два пессимиста, мы сказать не беремся. Собирая остатки инструментальной стали из плавильной печи, выковывая из них мездряки и сапожные ножи, заманивая в Эссен владельцев монетных дворов и инструментальщиков-кузнецов для бесполезных переговоров о продажах, он напрасно продолжал ждать большого прорыва. Два препятствия казались непреодолимыми. Английские коммивояжеры наводняли континент, демонстрируя свое превосходство. И каждый раз, когда Альфред получал заказ и мобилизовывал полдюжины крупповцев на его выполнение, подводил недостаток мощности.

Берне по-прежнему оставалась несносной речушкой. В лучшем случае она была непредсказуемым ручьем, вяло омывающим лопасти колеса завода; в худшем – полностью останавливала завод, что бросало хозяина в дрожь. Сначала Альфред думал, что в верхнем течении, должно быть, находится какая-то преграда. Он написал бургомистру Борбека, который был тогда небольшой деревушкой сразу же к северу от Эссена, и попросил его проконсультироваться с лесником «относительно метода расчистки моего приводного потока». Это было не так просто. После периода сырой погоды взбалмошный ручей мог полностью изменить свое настроение, превращаясь в шумный стремительный поток и грозя снести завод. Однажды Альфреду пришлось извиняться перед покупателем, так как «после очень сильного дождя вода здесь поднялась до такого уровня, что расположенные у реки заводские помещения совсем не работают, и в результате этого я, к сожалению, не могу в обещанное время произвести отправки по вашим запросам». Потом русло потока опять пересыхает, и гравера Сардинского королевского монетного двора со скорбью извещают о том, что кузница остановлена из-за «отсутствия воды». Следующей осенью Вулкан был беспомощен так долго, что молодой Крупп обратился на Прусскую королевскую фабрику вооружений с отчаянной просьбой разрешить использовать ее кузницу для выполнения неотложных заказов. То была старая песня: «Этим летом мой молот почти не действует из-за отсутствия воды… Я не в состоянии производить даже приблизительные объемы того, что мне заказывают».

У немецких оружейников не было времени на то, чтобы возиться с дерзким щенком по имени Крупп, и его подвергли необычайному унижению: заставили взять в аренду наковальню в «Гютехоффнунгсхютте», которой когда-то владела его прабабушка. Альфред был в ярости на свое правительство. В шестнадцать лет он жаловался на «все еще господствующую предвзятость, в результате которой английской продукции приписывается такое превосходство», и предлагал властям: «Поскольку прусское государство заботится о дальнейшем росте внутреннего производства, я смею просить о том, чтобы государство сотрудничало в обеспечении успеха этой одинокой прусской фабрики по производству тигельной стали, которая государству так необходима». Но Прусское государство думало совсем не так. Когда Тереза по настоянию своего сына попросила у короля Фридриха-Вильгельма беспроцентный заем на двенадцать лет в размере 15 тысяч талеров, финансовое ведомство тактично сообщило ей об отсутствии средств. Берлин, как и раньше, не хотел раздавать милостыни.

Однако в отношении торговли правительство не было настолько слепым, как полагал Крупп. С 1819 года Пруссия потихоньку расширяла Цолльверейн, Германский таможенный союз. По сути дела, это был общий рынок, первый шаг в направлении воссоединения рейха, и 1 января 1834 года его первые творцы достигли соглашения с тридцатью шестью тевтонскими государствами. Все пошлины внутри союза были упразднены. С экономической точки зрения путем пакта создавалась единая нация, состоящая из 30 миллионов немцев, и положение Альфреда давало прекрасную возможность этим воспользоваться. Конечно, его заявление о том, что он готов обеспечить все потребности Цолльверейна в литой стали (миллион фунтов в год), представляло собой нелепый пример крупповского апломба; тем не менее, карьера начинала идти в гору. 27 января 1830 года он взволнованно сообщил одному из друзей: «Я только что добился важного успеха в создании полностью поддающейся сварке тигельной стали, которую, как и любую сталь, можно сваривать с железом обычным способом при сварочной температуре. Эксперименты на предмет ее использования для изготовления самых тяжелых кувалд, а также мелких режущих инструментов закончились полным успехом, столярные стамески из нее исключительно хорошо режут, а молоты обладают очень высокой степенью прочности».

Такой стали, конечно, был всего один тигель, но это была настоящая вещь. В тот год он впервые достиг безубыточности, и, несмотря на безразличие Берлина, фирма имела новый капитал; Фриц фон Мюллер, сын его тетушки Хелен, дал ему ссуду на 10 000 талеров. Брат Герман, которому было уже двадцать лет, присоединился к Альфреду на сталелитейном заводе, освободив ему время, чтобы он смог подготовить еще пять рурских фермеров в качестве крупповцев. Самое же важное состоит в том, что у Круппа, наконец, появилось нечто достойное продажи. Разрабатывая все более грандиозные планы, он сконцентрировал внимание на производстве небольших слитков определенных спецификаций. Работа его была безупречна (в 1960-х годах автор этих строк проверял старый валок для золота, который Альфред сделал для американских господ Альвес де Суса и Сильва из Португалии в 1830 году, и нашел его в прекрасном состоянии после столетия с четвертью пользования), и в марте 1834 года Альфред запаковал ящик образцов валков и отправился в поездку по новым центрам рынка – во Франкфурт, Штуттгарт, Мюнхен, Лейпциг, Берлин. Три месяца спустя он поскакал назад с полными карманами заказов. «Фрид. Крупп из Эссена», которой исполнилось почти четверть столетия, наконец-то стала кредитоспособной. Он сразу же нанял двух комиссионеров и удвоил усилия в рамках своей программы обучения. Число крупповцев подскочило с одиннадцати до тридцати, а потом, неожиданным рывком, до шестидесяти семи. Альфред в пять раз увеличил свой уровень продажи стали доцолльверейнских времен. В конфиденциальном письме в декабре того года он утверждал: «Прошедший год был настолько благоприятным, что вселил решимость продолжать работать, несмотря на все жертвы».

Письмо было конфиденциальным потому, что он опять просил у правительства деньги. Фирма еще не вышла на широкую дорогу процветания и не выйдет до тех пор, пока Альфред не станет упрямым, несдержанным, разрушительным, пока он не станет человеконенавистником. Чтение его переписки и прослеживание пути от молодого возраста к среднему – 1830-е, 1840-е и 1850-е годы – сравнимо с наблюдением за тем, как блуждает зверь в лабиринте. Он что-то находит. Но появляется так много тупиков, столько ложных надежд возникает и рушится, что обострение особенностей его характера едва ли может удивить. Например, летом он не раз оказывался перед лицом семейного кризиса. Погода бывала исключительно засушливой. Каждое утро он с беспокойством вставал, сползал вниз с верхнего этажа, чтобы взглянуть на ослепительное солнце, а потом обследовать высохший желоб под остановившимся колесом. Ясно, что было бесполезно заниматься бизнесом, если он не мог производить товары. Так же ясно было и то, что нельзя быть зависимым от Берне. Ручей слишком ненадежен. Решение было только одно. Необходим паровой двигатель.

А кто в Руре производил новые паровые молоты? «Гютехоффнунгсхютте». Ему опять было надо испить эту горькую чашу. Ему также надо было платить за привилегию, и именно поэтому он возобновлял свои попытки выбить деньги из прижимистого казначейства. Он потерпел неудачу – и терпел ее и в 1835-м, и в 1836 годах, – и, поскольку его отец разрушил и репутацию фирмы, и ее финансовое положение, он тоже затих. В тот год на Рождество кузен фон Мюллер согласился гарантировать его подпись. Наступившей весной на фабрике был установлен молот мощностью в 20 лошадиных сил. Это была неважная машина. Согласно его записям, клапаны протекали, амортизаторы не подходили, поршень требовал постоянной переборки, вдобавок Альфред не мог позволить себе купить трубы, так что они с Германом были вынуждены создать бригады людей с ведрами, чтобы заполнять цистерны. Но так или иначе, а молот работал. Над Эссеном появилась первая слабая струйка пара. Торговые представители Круппа время от времени находили клиентов в Афинах, Санкт-Петербурге, во Фландрии и в Швейцарии; и сам Альфред, рысью промчавшийся по Дюссельдорфскому монетному двору, получил заверения в том, что старые раны залечены. Дела улучшались. С некоторой долей справедливости он мог рекламировать себя как одного из самых обещающих людей в Эссене или даже в Руре. Однако Альфред никогда не преуменьшал свои перспективы. В письме прусскому консулу в Христиании (который никогда и не слышал о нем) он хвастался: «Хорошо известно, что мой завод, созданный двадцать лет назад и сейчас процветающий, является единственным на континенте предприятием такого рода».

* * *

Это было больше чем зазнайство. Но тактика исключительно прозорливая. Повторяемое бесконечно стало восприниматься как факт задолго до того, как превратилось в действительность. Это было большой ложью, рассказываемой за столетие до того, как ее техникой овладел Берлин. В сущности, те крупповцы, которые утверждают, что Альфред был первым современным германским лидером, имеют для этого веские основания, хотя в их рассуждениях, возможно, есть перекос. Они видят в нем сильного человека. Сила его была очевидна, но зрелость вызывала сомнения. Выросший в условиях неуверенности и нестабильности, он стал высокомерным, отчужденным, двуликим, наподобие Януса, жалеющим себя во времена неприятностей, мстительным, когда одерживал триумф, загадкой для других и для самого себя. Его подозрительность граничила с паранойей – в те годы он начал требовать от своих рабочих клятвы на верность, а двери в закалочном и шлифовальном цехах были для надежности заперты. Эффективность была для него фетишем. Методы его удивительны, но когда он делал какую-нибудь работу, она выполнялась правильно.

В прошлом немец являлся образцом Gemütlichkeit – непоколебимого добродушия, грубый и веселый ценитель тяжелой пищи, который после продолжительной трапезы, расстегнувшись, лежал, рыгал и хихикал, его крупное, бесцветное, обвисшее лицо было покрыто веселыми морщинками, на кончике носа примостились поблескивающие очки. Альфред смотрел на все это с холодным презрением; он открыто восставал против прошлого Пруссии. У него была маниакальная преданность работе, которую однажды начнут превозносить как отличительную черту нации, находящуюся у нее на службе, этакое почти чувственное наслаждение, которое он испытывал от технических инструментов и шаблонов. Когда он писал о превосходной стали, он мог впасть в лирику: она «должна быть тонковолокнистой – не кристаллической – и, более того, с металлическим блеском – не такой, как сталь в своем большинстве, черноватой и тусклой на изломе, но очень приятной и твердой как в холодном, так и раскаленном состоянии». Именно его приверженностью качеству отчасти объяснялось его письмо консулу в Скандинавии. Он узнал кое-что о химии, в том числе то, что шведское железо, в отличие от прусского, было фактически без примесей фосфора. На тот момент эта информация была бесполезна, потому что шведов нельзя было беспокоить мизерными заказами. Тем не менее, подгоняемый новым стимулом, он продолжал упорствовать. В прошлом только ювелиры, мастера золотых и серебряных дел да часовщики проявляли интерес к его твердым, жестким слиткам. Теперь слитки должны стать еще более твердыми и жесткими, чем когда-либо, потому что фабрика нашла для них новое применение.

Его открывал Герман, но при таком лидере, как Альфред, это было несущественно. Несмотря на свою приверженность индустриализации, выходящий на сцену немец во многих отношениях обладал чертами первоначальных тевтонских племен. Являясь человеком непререкаемого авторитета, он требовал солдатского повиновения от членов своей собственной семьи – даже если при этом игнорировались нормы общего права Пруссии. В соответствии со своими правами брат Альфреда должен был получить определенное признание за первое настоящее изобретение фирмы. На протяжении многих поколений ложки и вилки изготовлялись путем штамповки заготовок из металла и их окончательной обработки вручную. Однажды днем Герман рассматривал бракованный слиток. Соединяя его со скрапом – отходами металлургического производства, – он заметил очевидное: то, что слиток создавал идентичные вмятины в каждом куске скрапа, и после этого пришел к блестящему выводу: чем были вилки и ложки, кроме как полосками металла с рассчитанными несовершенствами? Экспериментируя в углу цеха, он выгравировал образцы на слитках. В результате ручной прокатный стан он использовал для того, чтобы сделать превосходные столовые приборы. Пришел Альфред, все увидел и конфисковал; он присвоил эту инновацию себе и начал пользоваться ею со всей своей неистощимой энергией, тогда как Герман покорно это принял.

Летом 1838 года Альфред упаковал свой небольшой чемоданчик. Целый год он планировал поездку за границу и теперь был к ней готов. Причины были разными. Одна из них – торговля слитками. Другая – любопытство. Разъездной агент Круппа в Нидерландах, Бельгии, Люксембурге и Франции приезжал со странными сообщениями не только о больших рынках, но и о расползающихся фабриках, почти невидимых в дыму от своих кипящих котлов. Для человека, который находился в изоляции из-за бедности и необходимости экономно жить в Пруссии начала XIX века, такие чудеса были поразительны; Альфреду требовалось увидеть это своими глазами. Время было подходящим для поездки. Работы хватало, чтобы семьдесят крупповцев занимались делом. Возникали пристройки, в карликовом виде повторявшие первоначальное здание. Поршень парового молота был собран и усердно колотил. Герман стал опытным мастером; Фрицу, парню болезненному, носящему очки, было уже почти двадцать лет – возраст достаточный, чтобы вести бухгалтерский учет и время от времени проверять образцы; Ида могла помогать матери в домашнем хозяйстве. Однако из всего этого самым важным было страстное желание Альфреда увидеть Англию. Начинало пробуждаться любопытное раздвоение чувств, которым в XX веке отметят отношение Германии к Англии. Пройдет еще восемьдесят лет, прежде чем отправленный в ссылку кайзер Вильгельм II по прибытии в Голландию попросит «чашку настоящего горячего, крепкого английского чая», и девяносто лет до того, как сыновья Круппа начнут посещать Оксфорд, но англофилия, которая позднее охватила аристократию его страны, была уже очевидна в Альфреде. Есть одно отличие. Его наследники восхищались английским высшим классом. Альфреда же привлекала техническая компетентность центральных английских графств – Мидлендса. Шеффилд, это магическое название со времен его детства, стал для него Меккой. Британцы не только начали индустриальную революцию; они по-прежнему были в ней лидерами – лидерами даже в Руре, где их инженеры, хорошо осведомленные о новых способах применения кокса, обучали немецких шахтеров тому, как копать шахты на глубину более 300 ярдов. Именно англичане монополизировали шведскую руду, англичане наводняли континент превосходной инструментальной сталью и закаленным прокатом. Очевидно, у Шеффилда еще были в запасе кое-какие секреты, и если единственным способом раскопать их было поехать туда, то едем в Шеффилд.

Но сначала – в Париж. При всей отчужденности британцы были немцам расовыми братьями и потому, вероятно, коварными. Прежде чем пересекать пролив, надо немножко поучиться. Французы были в меньшей мере спартанцами. Они потакали своим желаниям, уделяли слишком много внимания сексу – все еще можно было слышать рассказываемые шепотом истории об оккупации великой армии, и дурной славой пользовалось их пристрастие – украшать своих вульгарных женщин дорогими безделушками. Короче, Париж жаждал дополнительных слитков. Когда Альфред уезжал из Эссена, это было для него нормальной позицией. Беда в том, что он и покинул Париж с точно такими же представлениями. Бульвары, арки, соборы, все очарование самого изумительного европейского города его абсолютно не тронули. Нельзя сказать, что ему не понравилось; просто это было не для него. Путешествия не могли расширить его кругозор, потому что он к этому был не способен. Деловые сообщения его торговых агентов подтвердились, а это было все, что его интересовало.

Поэтому в его письмах почти ничего не говорится о Франции. Однако, как обычно, они раскрывают многое о нем самом. То каллиграфическим почерком, то поспешными каракулями он информирует семью, с чем он там суетится. «Бог даст, – пишет он 8 июля, – я возьмусь за работу и увижу, что здесь можно сделать. Надо будет побывать у огромного числа промышленников, если можно доверять справочнику». (Справочник содержит точную информацию. Он повсюду находит заказчиков.) «Сейчас я добавлю адреса заказчиков вместе с ценами и на этом закончу, потому что уже половина третьего, а я не поднимался с кресла с семи утра». Позднее в том же месяце он настрочил: «При сем посылаю тебе новые заказы», «Со дня на день ожидаю подтверждения на 3 тысячи франков, еще о нескольких тысячах франков ведутся переговоры» и «Если бы мне не было абсолютно необходимо ехать в Англию для получения гораздо больших преимуществ… я бы легко мог получить в четыре раза больше заказов, чем уже есть сейчас». Далее идет рассказ Круппа о путешествии («Париж – это такое место, где умелый торговец из года в год будет находить, чем заниматься, если говорить обо всем том, что мы производим»); и потом опять к бизнесу: «В остающиеся три дня июля я сделаю эскиз машины, которая, возможно, будет стоить от 2 до 3 тысяч франков; я также думаю о каленых листах проката в 12, 10 и 8 дюймов; это не определенно, но что-нибудь из этого получится».

Вслед за очаровательным парижским летом наступает приятное тепло. Альфреду не терпится выйти из своей комнаты, но не ради того, чтобы хорошо провести время: «Подумать только – надо заканчивать, потому что я пишу с четырех часов, а сейчас уже скоро полдень; из-за этого я потерял сегодня несколько заказов – я хотел сказать, посмотри, нет ли у слитков из старой стали, которая, как мне известно, тверда, тех же самых недостатков в твердости, и можно ли с ними будет справляться. Чтобы сталь была крепкой и твердой, тебе надо выдерживать правильное время плавки и не слишком высокую температуру…» И так далее декрещендо, глухо, деловые разговоры наряду с бесконечным шутовством. Вновь и вновь он напоминает Штаммхаусу – родному дому, что он наносит от двадцати до тридцати визитов в день и не тратит попусту время даже тогда, когда гуляет в промежутках между деловыми встречами: «Я весь день делаю записи, останавливаюсь на улице по десять раз каждый час и записываю то, что мне приходит в голову». Даже постскриптумы у него пульсируют. «Исписал уже почти тридцать страниц. Хотелось бы надеяться, что я не повторялся, потому что за этим делом я уже потерял очень много времени». Или: «Сегодня утром я начертил эскиз прокатного стана стоимостью в 10 тысяч франков, которые должен буду выложить одному человеку; я не уверен, что этот эскиз будет принят, но уже надеваю ботинки и в своем следующем письме расскажу больше».

Этот человек одобрил эскиз. Если бы он этого не сделал, Альфреду впору застрелиться – так близок он к панике. Конечно, это преувеличение. Ничего подобного он бы не сделал. Он просто свалился и стонал, пока встревоженный служитель гостиницы не вызвал доктора. Один из эскизов был отвергнут, и кошмарные последствия этого описаны Герману и Фрицу в последующем послании. Дрожащей рукой Альфред писал: «…пять дней я не вставал с постели; у меня были ужаснейшие боли во всех конечностях, поэтому я не мог подняться, чтобы убрали постель; по всей спине у меня были наклеены пластыри, из носа шла кровь, болела голова, я не мог есть – короче, все неприятности, которые только придумал дьявол».

Если не считать таких отступлений, единственные эмоциональные струны, которые он затрагивает, – это тоска по дому («Пусть кто-нибудь – Ида уж во всяком случае, потому что больше некому, – напишет мне что-нибудь из Эссена о родных и друзьях. Я испытываю в этом потребность») и тайное подозрение о том, что в его отсутствие может быть какое-то мошенничество. «Даже если бы меня ждала невеста, я не мог бы торопиться больше», – пишет он о покрытом сажей металлургическом заводе. Но будет ли он в должном состоянии, чтобы встретить хозяина. Его преследуют мрачные мысли. Не использует ли Герман чересчур хрупкую сталь для более тонкого проката? Есть ли у него двойной запас клапанов для машины и этих чертовых помп? И как насчет строительства жилья? А крышки и затычки для вагранок? А глина для тиглей? Продолжая свои размышления, он вспоминает о ночном караульном. Можно ли доверять этому человеку? «Полагаю, нам надо бы иметь второго ночного караульного, чтобы он проверял первого, и третьего, чтобы следил за вторым». Он раздумывает и приходит к мрачному заключению: «В конце концов все трое будут спать. Никогда не знаешь, будут ли самые строгие указания хотя бы приблизительно выполняться». Альфред не высказывает беспокойства в отношении честности сторожа. Никто не сможет прокрасться на фабрику, не говоря уж о том, чтобы утащить паровой молот. Тревога лежит глубже и касается самой страшной опасности: «Ты знаешь, как легко может возникнуть пожар, а огонь уничтожит все, все!»

Получив от Германа заверения, что фабрика по-прежнему на месте, Альфред продолжает свой путь в Англию. К октябрю он приезжает в Мидлендс, и там его поведение становится в высшей степени странным, просто невероятным. В его английских приключениях есть что-то почти чаплинское, хотя, читая его переписку, едва ли ожидаешь, что он напишет: «И тогда штаны у меня лопнули» или: «Сегодня какой-то мужчина швырнул мне в лицо пирог с кремом». Его темная цель состоит в промышленном шпионаже. Уезжая из Пруссии, он приобрел паспорт, выписанный на имя «А. Крап», что, как он полагает, звучит на английский манер, а в его багаже находится пара маленьких крючковатых шпор, признак джентльмена. У него есть союзник: Фридрих Генрих Штоллинг, милый эссенский купец с физиономией как у лягушки, праправнук Георга Дитриха Круппа. Из Парижа ему отправлялись загадочные письма; заговорщики должны встретиться в Ливерпуле и оттуда тайно проследовать в Шеффилд и Гулль. Так это и происходит. Два фиктивных джентльмена проверяют свои укрытия, надевают одежду для маскировки и двигаются в путь. Но пусть об этом расскажет сам Альфред: «Только вчера в пяти милях отсюда, где я гулял с Фрицем Штоллингом, я впервые увидел новый прокатный стан для медных листов, который работает еще совсем недавно и куда никого не пускают. Я был должным образом обут, при шпорах, и владелец был польщен тем, что пара таких хороших парней соблаговолили осмотреть его предприятие».

Ура! Но был ли этот поход по-настоящему успешным? Увы, это просто фарс. Все, что Альфред узнал, это то, что хорошая сталь требует высокой квалификации и получается из хорошего железа, или как подчеркнул он: «От Брюнингхауса мы никогда не получим железа для выплавки такой стали, которая годилась бы для острых инструментов». Совершенно верно, но ему не надо было ехать в Шеффилд для выяснения того, что уже знал Герман; именно поэтому они пытались заполучить шведскую руду. И вылазка в любом случае была бессмысленной. Когда Альфред ее планировал, у него перед глазами стоял Мидлендс, каким он был целое поколение назад. К концу 1830-х годов принцип вагранок Хантсмена стал известен повсюду. Англичане знали об этом, и, если бы визитер приехал к ним с соблюдением правил приличия, они, несомненно, рассказали бы ему намного больше, чем он слышал, выдавая себя за кого-то другого. Я.А. Хенкель, который основал фабрику в Золингене, в то же самое время останавливался в Шеффилде. Он представился самим собой, и никто не молчал; он написал домой, что может обходить все прокатные станы «с десяти утра до десяти вечера».

Более того, если бы англичане захотели никуда не пускать Круппа, маскарад не спас бы его, потому что никого не мог обмануть. Представляя себя господами, и он и Штоллинг явно попадали в невыгодное положение. Ни один из них не говорил по-английски. Обнаружив, что это неловко, Альфред взял ускоренный курс языка, а тем временем украсил свою фальшивую историю рассказом о детстве на континенте и славянской внешности. В ту зиму он познакомился в Ливерпуле с прусским дипломатом Германом фон Муммом, который впоследствии охарактеризовал его как «молодого, очень высокого и стройного, казавшегося исхудавшим, но… интересного и привлекательного». Однажды Альфред отвел Мумма в сторону и поведал ему, что он путешествует под вымышленным именем. Это едва ли было новостью для его доверенного лица, друзей которого забавляла причуда долговязого чужака по всем случаям надевать шпоры; его уже весело окрестили «бароном». Мумм уже опознал в «бароне» человека из Эссена, который приехал, чтобы «попытаться собрать информацию об английских сталелитейных заводах». «Звать его, – добавлял он, – Крупп».

Крупп провел в Англии пять месяцев, не собрав никакой информации, которую он не мог бы получить дома. Поскольку он жил в стране, которая в то время была индустриальной столицей Европы, он не мог рассчитывать на получение заказов. Кроме того, это сорвало бы с него прикрытие. Одинокий – Штоллинг вернулся в Рур, – он был принят в Ливерпуле семьей по фамилии Лайтбоди. Сорок лет спустя он написал, что дом Лайтбоди остается в его памяти как «божественное место», но в то время дом казался ему ужасной дырой, а сам он был нервной развалиной. В гостеприимстве Ливерпуля было одно удобство, которое позволяло ему питаться «менее чем за треть стоимости». Мысль о том, что «эта поездка стоит денег и пожирает немало годовых прибылей», продолжала его беспокоить. Вернулись и тревоги за фабрику. В Ливерпуле прошел ураган, несколько металлических колпаков были снесены с дымовых труб, и, валясь на чужую кровать, он вспоминал широкие, уродливые силуэты своих собственных любимых дымовых труб. «Надеюсь, ничего подобного не произошло там, – писал он Герману под стук ветра в окно. – Мне надо побеспокоиться о наших крышах». Это все, что он мог делать, – беспокоиться. У него ничего не получалось, оставалось лишь придумывать для Германа способы, как сэкономить деньги на почту: «Если ты будешь писать мне в Лондон на таком же листке, как этот, и снаружи напишешь «одноразовое», отправка такого письма будет стоить одноразовой почтовой платы; конечно, не должно быть никакого конверта. Небольшие эскизы и тому подобное всегда можно вложить, если ты сможешь сделать это так, что они не будут видны никому, кто захочет подсмотреть в письмо».

Это было мелочно со стороны Альфреда, недостойно человека, который рекламировал свой завод как единственный своего рода на континенте. В конце зимы он отказался от Мидлендса, как от пустого дела. Он потерпел поражение, и знал об этом. Но был далек от обиды, поскольку уже испытывал сохранившееся до конца жизни благоговение перед британцами. По его собственному признанию, он «ненавидел англичан до тех пор, пока не поехал и не встретил там таких добрых, искренних мужчин и женщин». Но мидлендская катастрофа для Альфреда не ограничилась деловой стороной. В середине марта у него появились подозрительные ощущения в горле. Вскоре последовали жалобы на головную боль, катар, астму, прострелы, необычные выделения. Появились судороги. В животе урчало, стали мучить запоры. Время от времени это усугублялось сыпью и приступами головокружения – то есть всеми хворями, за исключением писчей судороги. В следующем месяце, когда ему исполнилось двадцать семь лет, жизнь казалась Альфреду препротивной штукой. Не в состоянии вспомнить, когда у него в последний раз работал кишечник, он заперся в своей квартире с кишечным душем. «Я отмечаю дни рождения по-своему, – угрюмо писал он в тот вечер, – в прошлом году с лекарством от кашля, в этом – с клизмами».

* * *

Как-то утром, еще в Париже, его работа над письмом была прервана резкими, хлопающими звуками на улице. В раздражении он подошел к окну, выглянул и – Святые небеса! Великий Боже! Что такое? Возводились баррикады, повозки переворачивались, взад-вперед бегали сердитые люди с мушкетами. Он поспешил вниз, чтобы узнать, в чем дело, а на следующий день отправил домой специальное послание, которое заканчивалось так: «Восстание еще не совсем подавлено, но, вероятно, закончится сегодня. Если это поспособствует улучшению бизнеса… тогда дьявол с ними, пусть разбивают друг другу башки».

Восстание, которое было ускорено отставкой министра иностранных дел Луи Моле, было одним из тех взрывов, которые в конце концов достигли кульминации в свержении июльской монархии. Но мрачная догадка не волновала Альфреда. Это просто была не его сфера. У него по-прежнему «не было времени на чтение, политику и тому подобные вещи». И его невозможно в этом винить. Фракционные маневры Моле, Тьера, Гизо были непостижимы для большинства немцев, включая политических деятелей. Грохот французских орудий повсюду воодушевлял либеральных мятежников; бельгийцы добились независимости от Нидерландов, восстали поляки, и даже маленькие и решительные папские государства пытались – хотя и тщетно – отколоться от его святейшества. В Центральной Европе, однако, народ пребывал в состоянии спячки. Меттерних по-прежнему был диктатором Австрии, Пруссия оставалась цитаделью абсолютизма. Пруссаки считали себя выше трескотни по поводу конституции, избирательного права, свободы печати. Позиция Альфреда была типичной. Лидеров, заявлял он, «надо только заставлять выполнять свои обязанности или посылать их к черту. Тогда все будет как надо».

Но было не как надо. Седые стены рушились, и, поскольку они не были чисто политическими стенами, Крупп не мог оставаться без движения и при этом не попасть под обломки. «Я иду в ногу со временем и не стою на пути прогресса», – говорил он, имея в виду технический прогресс, более тяжелые и лучшие паровые молоты, более крепкую крупповскую сталь. К сожалению, это было не так просто. Меттернихи, которые полагали, что они смоют память о Наполеоне, были так же обречены, как и луддиты, которые крушили машинное оборудование. Новые идеи и новый опыт были связаны между собой. Например, в каждой стране, покоренной великой армией, система гильдий была упразднена. Это создало свободный рынок труда – такого же рода рынок, который существовал в Англии более столетия и дал начало британским промышленным достижениям. На континенте этот опыт повторили; английские машины сначала были приняты, а затем усовершенствованы. Тем временем освобожденные из гильдий рабочие стали «чистыми руками» на фабриках, разрастался средний класс, появлялись промышленные титаны, бурное развитие продолжалось – одно было связано с другим. Как и всякий ветер перемен, этот сдул кое-какие крыши. С экономической точки зрения он принес с собой тревожные циклы бумов и банкротств. Мгновенно приобретенное состояние содействовало вложениям капиталов, а потом возникавшая из ничего паника сваливала инвесторов в депрессию. Цикл мог происходить с вызывающей тревогу быстротой. Когда Альфред уезжал из Парижа, все было прекрасно. Вернувшись в Эссен после ураганной двухнедельной кампании по расширению продаж в Брюсселе, Генте, Антверпене, Льеже и Кельне, он застал Германа, да и весь Рур в состоянии обостренного экономического беспокойства.

Англия уже прошла через этот этап. Страх перед неопределенным будущим терзал индустриальное общество. При отсутствии акционеров условия кредита были жесткими. А когда машины вытеснили ручной труд, покупательная способность упала. Цветок просперити быстро увядал. Для «Фрид. Крупп из Эссена» общая депрессия обострялась особыми раздражителями. Мало того что британцы вели войну цен против производителей стальных слитков на континенте, так теперь у Круппа появился конкурент на собственном заднем дворе; Якоб Майер в расположенном неподалеку Бохуме добился успехов в разливке стали. (Старые соперничества умирают трудно. В 1962 году в официальной истории главной британской фирмы по производству военного снаряжения Майер, а не Крупп был представлен как пионер сталелитейной промышленности Германии, и именно ему приписывались все заслуги за изобретение крупповских стальных железнодорожных колес.) Можно было бы предположить, что блестящая торговая кампания Альфреда во Франции даст ему существенное преимущество, но нет; не успел он распаковать чемоданы, как пришло письмо с сообщением, что один из его клиентов умер. Несколько лет спустя почти все они оказались на галльских кладбищах. Это выглядело странно. Он сам удивлялся, уж не охвачен ли Париж «великим мором» – странной чумой, которая выбирала жертвами кузнецов. Воля божья, кажется, опять была против него. И как можно было предсказать, его сыпь усилилась.

Все качества Альфреда основывались на непреклонной воле. Это была его опора; до тех пор, пока он за нее цеплялся, он не мог рухнуть. Тереза лечила его сыпь мазями, и, распластавшись у себя на верхнем этаже, он рассматривал небо, выискивая на нем добрый знак. Теперь он нашел обнадеживающий клочок. Хотя рынок прокатных станов сузился, спрос на размер проката резко увеличился. Да, клиентов стало найти труднее, но ведь немногие из них пустятся в долгий путь. Поэтому, все еще сердито почесываясь, он опять покинул Рур, чтобы добиваться контрактов. Путешествие предстояло длительное. В Рождественский сочельник 1839 года он написал обер-президенту своего государства письмо с просьбой представить его официальным деятелям в Австрии, Италии, России и «в остальных европейских государствах», и это было только началом. Он появился в Варшаве и в Праге, вновь посетил Париж и Брюссель, добивался встречи с Джеймсом фон Ротшильдом (он пытался присмотреться к нему в дверях Французского монетного двора) и даже размышлял о том, чтобы «вскоре начать делать бизнес в Северной Америке». На протяжении нескольких следующих лет его почти не было на фабрике. Разъезжал на поездах, в экипажах, лошадях; останавливался в дешевых, неотапливаемых комнатах; вручал мандаты и рекомендательные письма, выпрошенные у прусских бюрократов; демонстрировал образцы столовых приборов; на полном серьезе уверял, что «достаточно иметь образцы ложек и вилок, чтобы операторы прокатных станов выпускали приборы таких же форм с любыми орнаментами и гравировками по желанию» и отсылал подписанные контракты в Эссен.

Его жизнь, которая всегда была обособленной, становилась еще более одинокой. Каждый раз, когда он распаковывал чемоданы, новый кризис заставлял его паковать их заново. «Теперь, когда мои поездки закончены, я могу с легкой душой готовиться к домашней жизни», – писал он 27 февраля 1841 года, а следующее письмо посылает тому же адресату из Вены: «Ты будешь удивлен, узнав, что я провел здесь уже неделю…» Родственники редко его видели. «Ты стал как Вечный жид, – писал ему Штоллинг, – все время ездишь из одного места в другое». В заплесневелой атмосфере посещаемых привидениями сельских постоялых дворов его фобии усиливались. Он думал о крупповцах, которые курят трубки, зажигают спички, и его охватывала дрожь. Курение должно быть запрещено, и, опасаясь, что какой-нибудь шпион в цеху может перехватить его указания, изложил их на французском языке: «В списке рабочих надо пометить тех, которые курят». Время от времени он предпринимал попытки вырваться из своей рутины, подружиться с кем-нибудь. После обеда с одним берлинским клиентом последовал вежливый спор о том, кто должен оплачивать счет. Альфред весело пошутил: «Вы требуете счет за ржаной хлеб. В качестве наказания за эту несправедливость самая большая буханка ржаного хлеба, которую когда-либо выпекали в Вестфалии, будет вам отправлена при первой же возможности, и я собираюсь распорядиться… чтобы вам послали сыр, в корке которого вы могли бы вздремнуть после обеда». Но эта шутливая записка была фальшивкой, просто визгом и не соответствовала его характеру; уже в следующем абзаце он переключается на нормальный ход. «Машина будет поставлена за ваш счет, – прямо заявляет он, – а если она не подойдет, то будет возвращена также за ваш счет». Он мог послать буханку хлеба, но поставки в Берлин – это уже бизнес, и здесь не должно быть никаких юридических изъянов.

Неуклюже? Что ж, да. Альфред всегда был таким. Но он и не мог быть другим. Он помнил о семье, помнил о девяноста девяти крупповцах, которые сейчас зависели от него на заводе, помнил отца и свое обещание, что он никогда не последует печальному примеру Фридриха, и ему приходилось считать каждый пфенниг. Волк постоянно скребся в дверь Штаммхауса. Герман тоже был весь в движении, и они вдвоем набирали достаточно заказчиков, чтобы выжить. В Санкт-Петербурге фирма Тегельштейна закупила прокат для вилок и ложек; в Берлине некий герр Волльгольд тоже сделал покупку; обещающе выглядела Австрия, хотя «как ни странно, венцы твердо придерживаются старых форм своих вилок и ложек и отказываются от подражания парижским модам», с помощью которых он как раз надеялся добиться успеха. Альфред довольно язвительно добавлял: «Австрийцы любят класть в рот помногу, и поэтому некоторым ложки кажутся слишком маленькими».

Если Альфред не любил Австрию – а он сильно не любил ее, – у него на это были веские причины. В Вене он подвергся мучительному испытанию, в результате чего поседел, не достигнув и тридцатилетнего возраста. Его обманули, как слепого. Вероятно, ему следовало быть более осторожным, но теперь он уже прошел через несколько испытаний иностранным огнем. И все-таки во многих отношениях оставался наивным. Подкуп должностных лиц был тогда установившейся деловой практикой, но Альфред продолжал этим возмущаться, а российских чиновников-взяточников называл жуликами. Взятка, как ему следовало бы знать, ничего не гарантировала: в канцеляриях царило правило: «Пусть продавец действует на свой риск». Однако Вена – это вам не Санкт-Петербург или Париж. Она была германской, нордической, братской страной. Как порядочный пруссак, Альфред питал уважение к власти, и это вело его к крушениям. При Меттернихе Австрия была законченно полицейским государством. Власть полицейского государства, как это пришлось познать Круппу, была намного более беспощадной и вероломной, чем клиентура, с которой он торговался в других местах. «Австрийцы, – заметил Наполеон, – всегда опаздывают – с платежами, с армиями, в политике». Иногда они вообще не выполняют обязательств. Более того, поскольку контракты в Австрии были крупными, обратный ход с ними мог привести к чрезвычайным последствиям. В данном случае «Фрид. Крупп из Эссена» оказался ближе к крушению, чем когда-либо с момента смерти основателя. Осенью 1840 года Альфред вел переговоры с Венским Императорским монетным двором. Тамошние джентльмены хотели новый прокатный стан. Они также хотели гарантию. Он взял на себя обязательства и в своем путевом дневнике записал условия: «В случае, если цилиндры или любая из частей поставленного механизма в течение двух лет сломаются или станут не подлежащими обслуживанию, я беру на себя обязательство бесплатно произвести замену».

Все логично. Австрийцам были представлены эскизы, которые они любезно одобрили, а потом приняли и доставленный готовый продукт. Затем начались неприятности. Он не мог получить свои деньги. Все были вежливы, но всякий раз, когда он напоминал о платеже, получал уклончивые ответы. Когда он стал требовать своего, ему сказали, что его изделие было не совсем удовлетворительным. Нет-нет, беспокоиться не о чем, но – в другой раз. С растущей тревогой он возвращался домой, потом ехал в Вену – и так на протяжении полутора лет. Ничего не менялось. Монетный двор держал его прокатные станы и ничего не платил. В отчаянии он обратился к барону фон Кюбау, австрийскому министру горных работ и производства монет. Он протестовал против того, что его случай изображается «в самом неблагоприятном свете привилегированными лицами, чьи имена и неприглядные действия с целью нанесения мне ущерба я готов устно довести до сведения Вашего превосходительства и представить доказательства. Будучи вынужденным оставаться здесь до тех пор, пока вопрос не будет решен, я потерял более 20 тысяч флоринов из-за того, что запустил дела на заводе, и, кроме того, понес здесь ненужные расходы на сумму свыше 7 тысяч флоринов… В результате этих потерь и из-за того, что меня лишают значительной суммы, причитающейся мне за поставленные прокатные станы, я поставлен на грань разорения».

Ответа не последовало. Прошло три недели, и он опять предпринял попытку обратиться к министру. Положение становилось затруднительным. В Вене Меттерниха, как он понял, к «Его превосходительству он не мог обращаться с претензиями в том, что касается закона». Не прося о помощи, прижатый к стене своей длинной спиной, Альфред бросился к его превосходительству за милостью, веря в любезную тактичность барона. Он просил вернуть ему «хотя бы часть стоимости покупки». Каждое письмо он писал каллиграфическим почерком, объясняя министру, что «процветающая фабрика, которая каждый год приносила хорошую прибыль, будет безнадежно потеряна», если в просьбе будет отказано, и моля о том, чтобы «по крайней мере сумма одного контракта от 23 декабря 1840 года, который был выполнен во всех отношениях, была сразу же выплачена». Преувеличения были для него обычным делом, но на этот раз он был доведен до крайности. В то же утро он получил из Эссена свежее сообщение, в котором говорилось о том, что первые оценки потерь были основаны на неверных подсчетах; на самом деле австрийское несчастье обошлось в 75 тысяч талеров, втрое дороже по сравнению с тем, что он думал. Он дошел до точки: «В данный момент я стою на краю пропасти; только немедленная помощь может спасти меня».

Это была трогательная просьба. Она тронула барона на несколько дюймов. Он принял Альфреда и предоставил ему символическую компенсацию. Вернувшись в Рур, Крупп уныло глазел на длинные столбцы, написанные красными чернилами. Пятнадцать лет назад, до того как он начал управлять металлургическим заводом, умер отец. Казалось, что пятнадцать лет управления его сына принесли мало улучшений. Из Эссена раздавались все те же погребальные песни – у Берлина просили помощи, просьбы отвергались, рассматривалась эмиграция в Россию («Прусское правительство ничего для меня не сделало, поэтому меня не сочтут неблагодарным, если я уеду из моей страны в другую, власти которой обладают мудростью, чтобы всеми возможными путями развивать промышленность»), и вновь вокруг попавшей в осаду семьи собрались родственники. Кредит двоюродного брата Фрица фон Мюллера был исчерпан, и теперь его убедили заполнить пустое место. В тех обстоятельствах потребовались весьма солидные средства убеждения: ему были обещаны четыре с половиной процента с его капитала, двадцать пять процентов с любых прибылей и никаких обязательств в отношении убытков. Приняв это во внимание, фон Мюллер вложил 50 тысяч талеров и стал компаньоном, представляющим фирму, но активно не участвующим в ведении дел. Тем временем к братьям присоединился третий родственник. В 1843 году дородный ювелир Адальберт Ашерфельд, который происходил из семьи их бабушки Хелен Амали, прибыл из Парижа и возглавил буровые работы.

В Штаммхаусе меню было опять сведено к хлебу, картошке и кофе. Их поддерживал патент на изготовление ложек и вилок. 26 февраля 1847 года он был официально признан в Англии (тут же он был полностью продан британской фирме), живо развивалась торговля с венгерскими мастерами серебряных дел. Как это ни иронично звучит, самый крупный контракт Альфреда на изготовление ложек был размещен в Австрии. Ожидая расположения со стороны барона Кюбека, он встретил зажиточного торговца по имени Александр Шоллер. Изучив его образцы, Шоллер предложил партнерство. В тот момент Альфред предпочел бы послать всех венцев к черту, но не мог позволить себе такую роскошь. Фрицу Круппу было двадцать с лишним лет, и он процветал; похожий на шкаф болван Ашерфельд был неплохим прорабом. Исключением был Герман, который после семейного совета уехал, чтобы создавать новую фабрику в Берндорфе, недалеко от Вены. Как и со всеми сделками Альфреда к югу от границы, это казалось лучше, чем было на самом деле. От завода в Берндорфе ему не было большой пользы. Завод там быстро превратился в самостоятельное предприятие и вернулся в кольцо Эссена только в 1938 году, через полвека после его смерти.

Тем не менее, подъем завода в Берндорфе нес одно огромное и незамедлительное преимущество Альфреду. Герман покинул город. Братская любовь – это, конечно, очень хорошо; но она означала разделение полученных по рождению прав, а потом – ничегонеделание. Альфред был убежден в том, что фабрика принадлежит ему по праву рождения. Прошло уже несколько лет с момента, как он робко назвал ее «заводом по производству тигельной стали, которым я управляю от имени своей матери»; теперь это был «мой завод», «мой цех», «мой молот»; или в более чувствительные моменты – «мой ребенок», «моя невеста». Отчасти это вполне понятный результат долгой борьбы. Его тяжкий труд и слезы, связанные с этой кузницей, несоизмеримы с заботами Германа, Фрица и Иды, вместе взятых. Однако в большей степени его позиция была отражением тоталитарного духа. Как и отец, он верил в то, что промышленники – это наследники баронов феодальных времен. Права феодального собственника неоспоримы и не имеют никакого отношения к правам вассалов. В 1838 году в первых положениях о заводе было оговорено, что крупповцы, у которых есть задолженность, будут уволены. Если кто-то на пять минут опоздает, он лишается часовой заработной платы. Крупповцы были связаны абсолютными обязательствами. 12 октября 1844 года он писал Штоллингу, что ожидает от каждого рабочего, чтобы тот «оставался лояльным по отношению к фабрике, которая его содержит». Он намеревался железной рукой управлять своим феодальным поместьем – своим, потому что первым из дворянских прав было право первородства.

На самом деле, конечно, все было сложнее, и по мере того как возраст Терезы приближался к шестидесяти годам, а здоровье убывало, проблема наследства становилась выше всех других семейных вопросов. Фабрика, хоть и заложенная, была ее единственным имуществом. Тяжелые времена стали еще тяжелее – повсюду наступила депрессия 1846–1847 годов, но каждый из ее детей хотел заполучить часть завода. Она вынесла свой приговор в 1848 году. Герману, который отсутствовал и не мог отстаивать свою долю, было дано то, что у него уже имелось, – партнерство в Берндорфе. По-видимому, он был доволен; его письма из Вены ограничивались подробными (и весьма здравыми) советами Альфреду о необходимости следить за «разницей в содержании углерода в тигельной стали». Ида – женщина, и ее нечего воспринимать всерьез; она получит расчет наличными. В деле окончательного урегулирования оставался Фриц, который присутствовал на месте, был мужчиной и человеком неожиданно упрямым. Однако у Альфреда оказался сильный союзник. Фриц Штоллинг, который до этого хранил молчание, высказался в его поддержку. Это убедило Терезу. Прецедент был важен. В дальнейшем крупповское состояние сохранялось за старшим ребенком, и по мере того как в Германии росла сила Круппа, отголоски этого решения находили отражение в правительственной политике (например, в принятом нацистами законе о наследстве от 29 сентября 1933 года). Таким образом, когда Фриц проиграл свое дело, это коснулось еще не родившихся детей. Как и сестре, ему были выданы наличные, а унижение было усилено требованием никогда не разглашать торговые тайны фирмы, – и он удалился в Бонн, где стал купцом. Уезжая, он смотрел со злостью, как со злостью смотрел на него и наследник. Альфред, который сам был склонен к беспредельной ярости, не терпел дурного нрава в других. Для него брат был человеком непростительно «гнетущим».

24 февраля 1848 года Альфред довольно неучтиво заметил, что мать передала ему «развалины фабрики». Тереза позволила ему выбрать дату передачи завода, и он случайно, ничего не подозревая, выбрал то самое утро, когда парижские толпы штурмовали дворец Тюильри и сбрасывали Луи Филиппа. На континенте последовала цепная реакция, и на этот раз от нее не была избавлена и Центральная Европа. Падение Меттерниха не вызвала в Штаммхаусе никаких рыданий, но когда поднялись жители Берлина, начались тяжелые вздохи; такого рода вещи не должны происходить в Пруссии. Они и в самом деле не произошли: уступив требованиям участников мартовского восстания, Фридрих Вильгельм IV выигрывал время до тех пор, пока франкфуртский парламент не предложил ему императорскую корону. Это было невыносимым унижением для монарха, который считал себя божьим наместником и к любой конституции относился как к «исписанной пергаментной бумаге, чтобы руководить нами с помощью параграфов и вытеснить древнее, священное обязательство верности». В конечном счете он с презрением отверг эту «бумагу», тем самым положив конец наглой демократии. Но до триумфа истинной Германии было еще далеко, когда правовой титул владельца завода перешел к наследнику. Он беспокоился. «Альфред, – писала Ида подруге, – собрал вчера работников и говорил с ними о всеобщих беспорядках. Он выразил надежду, что волнения не распространятся на Эссен, но если это случится, он ожидает от своих людей, что они используют свое влияние и сделают все возможное, чтобы оказать сопротивление».

В глубине души он был менее оптимистичен. «Мы должны учитывать возможность того, что рабочий класс начнет крушить оборудование», – предупреждал он 3 марта одного из своих французских заказчиков. Едва ушло это письмо, как в Эссене раздался гул недовольства. Среди рабочих разгорелись страсти, они насупили брови. Из бедных кварталов поступали сообщения о неминуемой грозной смуте, и перепуганный бургомистр объявил о введении осадного положения. Альфред действовал быстро. Как только выяснилось, что один из его рабочих стал подстрекателем (им оказался один из первоначальных семи), он был немедленно уволен. На время осады городские ворота были заперты, поэтому Ашерфельд взял на себя ответственность за остававшихся сто двадцать трех работников, став тем самым первым охранником Круппа. По утрам на здании муниципалитета звонил колокол – «Бежать, бежать, звонит колокол!», и жены крупповцев начинали кричать на грубом диалекте, а мужчины неслись по узким извилистым улочкам. Свирепо выпячивая вперед физиономию, Ашерфельд рычал команды, сопровождая их на работу, а по вечерам чеканным шагом провожал обратно.

Это была одна сторона первой реакции Альфреда на общественные беспорядки. Несомненно, она была именно такой жесткой, но рабочие той поры привыкли к регламентации жизни. Более того – и здесь мы видим начало преданности крупповцев Круппу, – Альфред признавал, что титул промышленного барона накладывал на него огромную ответственность. Будучи почтенным предпринимателем, он должен был сохранять для людей работу, кормить семьи, находить лекарства, сколько бы это ни стоило. В 1848 году первоначальной собственностью было его фамильное серебро. Оно пережило предыдущие превратности судьбы. Теперь же, подобно Фридриху Великому, он расплавил его, чтобы выплачивать зарплату, а его английские шпоры были пропущены через крупповский прокатный стан и в результате окупились. Тем временем Штоллинг договорился о кредите с кельнским банкиром Соломоном Оппенхаймом. В тот год, когда банки терпели крах, это было немалым подвигом, и хотя Альфред, не желавший платить проценты, начал долгую вражду с «евреями – биржевыми спекулянтами и прочими паразитами», зарплата опять была выплачена. В 1849 году русские, подавив венгерское восстание под предводительством Кошута, занялись внутренними делами и предложили Круппу 21 тысячу рублей за то, что он построит в Санкт-Петербурге огромную фабрику по производству ложек. Впереди сверкнул луч надежды, пока всего лишь проблеск. 10 июня он писал: «Кто не страдает от нынешних условий? Просто мы должны держать голову над водой».

* * *

На первой фотографии Альфреда, сделанной как раз в то время, он выглядит человеком, который старается держать голову выше воды. Тогда ему было тридцать семь лет, и хотя он с юности не прибавил в весе ни фунта, ему можно было дать все пятьдесят. Его тонкие, прилизанные волосы быстро редели (он еще не мог позволить себе приобрести парик), бледный лоб пересекали три глубокие морщины. Глаза были узкими и подозрительными; в них таился лисий, измученный, затравленный взгляд. Альфред научился не верить в удачу, не доверять иностранцам и даже своим собственным людям. Больше всего он боялся будущего, что показывает, насколько обманчивой может быть судьба, потому что будущему предстояло увенчать «Фрид. Крупп из Эссена» ослепительной радугой цвета денег. Для этого не требовалось никаких невероятных изобретений. Семена будущего богатства были рассыпаны вокруг него. Подавление франкфуртских выскочек вело к созданию диктаторского режима, который Круппу был абсолютно необходим. Впереди точно вырисовывался великий век железных дорог. За рубежом Соединенные Штаты были близки к тому, чтобы опоясать континент рельсами, но у Америки все еще не было собственной сталелитейной промышленности, а на металлургическом заводе у Альфреда уже тогда производилось пробное литье рельсов.

Однако самым благоприятным нововведением оказалось то, что поначалу выглядело наименее обещающим. На протяжении многих лет его никто не замечал, оно не привлекало совершенно никакого внимания и не возникало даже как тема для обсуждения на обеде в Штаммхаусе. Но это был любимый проект Альфреда.

Каждый из его братьев проявил недюжинный технический талант. Герман внес свой вклад в ножевые прокаты. В 1844 году на промышленной выставке в Берлине Крупп представил последнюю модель этой машины, которая «с помощью прижимного вала преобразует листы необработанного серебра, немецкого серебра или любого другого ковкого металла в ложки и вилки любой формы, с какими угодно принятыми орнаментами, путем вырезания их из плоского отрезка стали и отчетливого клейма». Фриц, который был бездельником и «сапожником», попытался создать опытные образцы пылесосов и безлошадных экипажей. Эти попытки потерпели провал, но провалы у него случались не всегда; на промышленной выставке в Берлине его трубные колокола принесли Круппу золотую медаль, которую четыре года спустя пришлось принести в жертву пожару. Собственные вклады Альфреда в выставку 1844 года были проигнорированы. Сам он о них думал не слишком много. В его записях они упоминаются случайно, почти походя.

Это были полостно-кованые, холоднотянутые мушкетные стволы.

Глава 3

«Пушечный король»

Никто не может с уверенностью сказать, что побудило Альфреда выпустить свой первый мушкет. Семья не занималась оружием с тех пор, как его отец точил штыки, и, поскольку их последняя отправка из Эссена состоялась, когда Альфреду было семь лет, любые воспоминания, которые могли у него сохраниться, были в лучшем случае чрезвычайно смутными. Конечно, оружие принадлежало к старым традициям района Рура, причем это были мечи, а древним местом обитания их производителей был Золинген, но в любом случае все переходили на изготовление ножей и ножниц. Поскольку свидетельств нет, строится множество гипотез. Современные поклонники Круппа высказывают предположение, что Альфреда вела национальная гордость. Один из них отмечает, что в те времена «поэтический гений молодежи Германии был насыщен воинственными идеалами, а смерть в бою расценивалась как священный долг во имя Отечества, дома и семьи». Здесь скорее немецкая легенда, нежели история Круппа. Если Альфред и был идеалистическим юношей, об этом ничто не говорит. По другой версии, Альфред просто взглянул на лист проката толщиной в 8 дюймов и вдруг подумал, что, если его соответствующим образом развернуть, это придаст ему вполне военный вид. Это тоже неубедительно, хотя бы потому, что нет ни малейших свидетельств, которые бы подтверждали наличие у раннего Круппа проката такой толщины.

Согласно третьей версии, один торговец оружием спросил Германа, который ездил по торговым делам в Мюнхен, нельзя ли отливать оружие из стали, и он отправил это предложение домой. Это – наиболее вероятная из трех версий. В то время Герман действительно был в Южной Германии. Ему было двадцать два года в 1836 году, когда Альфред попытался собственноручно ковать оружие. Работа продвигалась медленно. Как и первый прокатный стан Германа, и приспособления Фрица, это было хобби для занятия после работы, а у него было меньше свободных минут, чем у братьев. Большую часть времени находясь в поездках и деловых хлопотах, он возвращался наконец в Штаммхаус, утопал в старом кресле Фридриха из коричневой кожи и моментально сталкивался с тысячью мелких административных деталей. При такой бешеной нагрузке ковка заняла семь лет, но все же привела к блестящему техническому успеху. Весной 1843 года он произвел свой первый конический ствол яркого серебристого цвета. В восторге от достигнутого он сделал то. что казалось естественным, – попытался его продать. А потом знакомые горькие чувства разочарования начали крушить его надежды. И продолжалось это дольше, чем ушло времени на ковку. Горечь пронизала его жизнь, отравляя его веру, пока он не начал сожалеть обо всем этом предприятии.

Перво-наперво он обратился к Пруссии. В самый жаркий день того лета он вычистил, оседлал свою лучшую лошадь и поехал на оружейный склад Саарн. Первая попытка была неудачной. Вспотевший охранник Саарна был груб; Альфреду дали от ворот поворот. Приехав снова, он обнаружил, что дежурный офицер, лейтенант фон Донат, считал идею стального оружия довольно смешной. Однако фон Донат доверительно сказал ему, что его коллега, капитан по имени Лингер, может думать и по-другому. Лейтенант, как можно понять, считал капитана человеком несколько эксцентричным. К сожалению, инакомыслящего военного специалиста в тот момент не оказалось на месте. Несомненно, такое объяснение было дано только для того, чтобы Альфред легче воспринял отказ, но он галопом ускакал домой и отправил в Саарн свое лучшее оружие. В сопроводительном письме он с гордостью писал: «Пользуясь вашим любезным позволением, имею честь послать вам мушкетный ствол, выкованный из лучшей тигельной стали… Наверху ствола я оставил кусок стали в виде клина, который можно срезать в холодном виде и проводить на нем любые испытания прочности материала».

Он не ожидал, что армия изменит свою политику в отношении мелких видов оружия. Мушкеты были совсем не тем, что он держал в голове. Его интересовало мнение относительно «пригодности этого материала для пушек», и он объявил, что его следующим шагом будет «выковывать такие стволы из тигельной стали непосредственно в виде труб». Ожидая восторженной реакции на свой первый образец, он уже паковал два других; вскоре они должны были быть отправлены.

И они были отправлены. И их вернули. У Лингера были кое-какие мысли, но он был не настолько эксцентричен. Разгневанный Альфред обратился к своим любимым иностранцам – англичанам. На плохом английском он проинформировал одну бирмингемскую фирму, что посылает ей «в одном пакете» два ствола, «которые она будет рада подвергнуть суровым испытаниям и сравнениям с оружейными стволами из железа, в особенности в том, что касается крепости материала и последствий большей чистоты и отделки души». (Он имел в виду «канал ствола». По-немецки Die Seele означает и «душа», и «канал ствола».) В случае, если фирма закажет более десяти тысяч стволов, он, очевидно, пересмотрит стоимость заказа мушкетов; это будет лучше, чем ничего, – он готов предложить цену от 10 до 12 шиллингов за ствол. Если заказ будет еще больше, он предложит еще более низкую цену. Однако британцев, как и пруссаков, не интересовало стальное оружие ни за какую цену. Они ужасно сожалели. Надеялись, что он поймет. Но этим все и кончилось.

Но он даст еще один шанс своей собственной стране. В военных вопросах решающее слово оставалось не за Саарном, и после промышленной выставки он решил обратиться в Генеральный военный департамент Берлина. На данный момент его артиллерийский проект был отложен; он определенно сконцентрировался на мелких видах оружия. Непрерывное лоббирование и, возможно, кое-какие взятки убедили Саарн провести испытания одного из его стволов. Оружие блестяще показало себя, даже после того, как толщина металла была спилена до половины требуемой по норме, а испытательный заряд увеличен до трех унций пороха. Все эти результаты Альфред представил генералу фон Бойену, мужчине семидесятилетнего возраста, который служил у Бюлова начальником штаба в войне против Наполеона и вернулся из отставки, чтобы стать военным министром. Через три недели, 23 марта 1844 года Крупп получил ответ:

«В ответ на предложение, переданное мне в вашем письме от 1-го числа текущего месяца, настоящим информирую вас о том, что никакого смысла не имеется в том, что касается производства мушкетных стволов, поскольку нынешний способ их изготовления и качество производства их таким способом по значительно меньшей стоимости отвечают всем разумным требованиям и едва ли оставляют желать чего-либо лучшего».

Даже в те времена военные люди выражались невразумительно. И если отбросить издержки стиля, оставалось только то, что приводило в уныние. Но все-таки генерал оставил дверь открытой для «дальнейшего рассмотрения вопроса о производстве пушек из тигельной стали». Альфред в нетерпении смахнул пыль со своих артиллерийских планов и предложил изготовить экспериментальное орудие. 6-фунтовое, полагал он, не уложится в его существующие мощности. В конечном счете он думал вложить более 10 тысяч талеров в создание полностью оборудованного оружейного цеха (маховики, новые печи, паровой молот мощностью в 45 лошадиных сил), но не было смысла затевать все это, пока Берлин не одобрит орудие. Он предложил 3-фунтовое орудие. Он может предоставить его «через пару недель». Генерал несколько потеплел, и 22 апреля 1844 года Круппу был дан зеленый свет. К несчастью, Альфред грубо ошибся в расчете времени: три года спустя он все еще заверял нового министра, что орудие на подходе. Оно было поставлено на военный склад Шпандау, недалеко от Берлина, в сентябре 1847 года.

Пруссия получила первую пушку Круппа. И меньшего внимания к ней было проявить невозможно. Позднее это официальное невнимание было отнесено на счет политических беспорядков, но они начались только через полгода, а когда начались, критический период был коротким. На самом деле никто не проявлял интереса даже к тому, может ли орудие стрелять. Бездействующими оставались 237 фунтов лучшей крупповской стали, над которыми даже не было защитного покрытия. На протяжении почти двух лет пауки затягивали паутиной 6,5-сантиметровый (2,5 дюйма) ствол, пока Альфред, выйдя из себя, не призвал к действию пассивную Комиссию по испытанию артиллерийских орудий. В июне 1849 года пушка выстрелила на полигоне Тегель. Три месяца спустя сообщение об этом дошло до Эссена. Прочитав его, Альфред был ошарашен. Орудие стреляло хорошо, покровительственно сообщалось в депеше: его может разрушить только чрезмерная загрузка. Но «необходимость усовершенствования нашего легкого оружия едва ли существует. Пожелать можно только более продолжительной жизни тяжелых бронзовых стволов и увеличения мощности железных». Сделав такой безоговорочный вывод, комиссия оградила себя следующим:

«Поэтому мы не можем рекомендовать вам продолжать эксперименты, если вы заранее не видите своего собственного способа ликвидации препятствия к производству стволов такого типа, вытекающего из их высокой стоимости».

Бойен, по крайней мере, высказывался прямо. Разъяренному Альфреду казалось, что комиссия служила и нашим, и вашим. Фактически никто не хотел его изобретения. Оно представляло собой перемену, а закостеневшие военные чины смотрели на любой прогресс прищуренными глазами. В ретроспективе приговор комиссии представляется на удивление близоруким. Но так встречали новизну не только в Пруссии. Как любой переворот, индустриальная революция породила мутные волны контрреволюции; в тот же самый год, когда Альфред начал ковать свой первый мушкет, Сэмюэл Морзе довел до совершенства свой телеграф, и ему пришлось восемь лет стучаться в двери Вашингтона, прежде чем был проложен первый кабель. Умы военных были особенно невосприимчивы к новому. Офицерский корпус XIX века ожесточенно боролся с идеями Ричарда Гатлинга в Америке, Генри Шрапнеля в Англии и графа Фердинанда фон Цеппелина в Германии.

Орудие Альфреда было не только отвергнуто; оно вызвало глубокое негодование. Пока он не вторгся в эту сферу, процесс производства вооружений был стабильным и предсказуемым. Фельдмаршал мог разрабатывать свои боевые планы с уверенностью в том, что применяемая тактика будет такой, какой он выучился, будучи кадетом. В некоторых областях на протяжении веков не было ничего нового. Порох, по существу, был той же самой взрывчаткой, которую китайские ракетчики использовали против противника в 1232 году. В пузатых, толстостенных, по форме напоминавших чайники пушках 1840-х годов проглядывались очертания усовершенствованных катапульт, которые появились в XIV веке, когда ремесленники, отливавшие чугунные церковные колокола, изменили литейные формы таким образом, чтобы выбрасывать камни.

Усовершенствования были минимальными: лучшее литье, лучшее сверление, более широкие стволы. В 1515 году немцы представили в Нюрнберге устройство для блокировки колес; несколько лет спустя французы изобрели пушечные ядра. Главный вклад Наполеона состоял в том, чтобы размещать батареи на коротком расстоянии от огня («огонь – это все»); несмотря на всю свою репутацию мастера артиллерии, он не мог изменить средневековую технологию оружейников. Притягательность войны привлекла многие самые блестящие умы в Европе к созданию новых способов убийства людей, а за три столетия до рождения Альфреда Круппа Леонардо да Винчи мечтал о полевых орудиях, заряжающихся с казенной части. Долгое время препятствием была металлургия. Во время дебюта Круппа оружейные мастера, к сожалению, были невежественны в химических законах. Немногие шаги вперед, которые они делали, в большой степени основывались на опытах и ошибках, а поскольку они экспериментировали со смертью, то часто возвращались к своим чертежным столам с окровавленными руками. Ни один из металлов не был по-настоящему надежным. Каждое крупное орудие могло взорваться в любую минуту. Литые чугунные пушки эффективно применялись Густавом Адольфом в Тридцатилетней войне, но, тем не менее, они оставались до опасной степени хрупкими из-за высокого содержания углерода; во время осады Севастополя, через семь лет после того, как комиссия унизила Круппа, литой чугун привел к ужасающим жертвам среди британских канониров. В употребление входило кованое железо с даже меньшим содержанием углерода, чем сталь. Но тут возникали как раз противоположные трудности. Оно было слишком мягким. В 1844 году 12-дюймовое гладкоствольное орудие взорвалось во время парадного плавания американского военного корабля «Принстон», убив государственного секретаря и министра военно-морских сил и резко обострив отношения между кабинетом и адмиралами. Каждый подобный инцидент способствовал усилению консерватизма, свойственного рутинерам в мундирах с золотыми галунами. Бронза была самым безопасным выбором, и большинство из них придерживались этой точки зрения. Она была тяжелой и ужасно дорогой, но у ранних викторианцев пользовалась исключительной хвалой. Веллингтон с ее помощью одержал победу над Наполеоном. Это было самым сильным аргументом против 3-фунтового орудия Круппа. Генеральный инспектор артиллерии в Берлине, как писал позднее Альфред одному из своих друзей, прямо заявил ему, что «не будет иметь никаких дел с пушкой из литой стали, потому что старые бронзовые орудия доказали свое превосходство во время битвы при Ватерлоо».

Ватерлоо: в 1849 году это было неотразимым доводом. Столкнувшись с ним, дрогнул даже Альфред, и, составляя планы своей мировой премьеры, он опять отложил на полку чертежи пушки. Премьера должна была состояться в английском «Кристал-палас». В 1851 году британцы собирались проводить первую всемирную ярмарку. Пруссии было отведено небольшое место, слабо освещенное; но если Крупп хотел, он мог арендовать площадь. Он очень хотел этого и, проявив инстинктивное чутье в отношении рекламы, предвидел, что любой успех в Лондоне будет замечен во всем мире. Европейские промышленники наперебой хотели видеть, кто произведет самый большой блок литой стали. Все хвастались «чудовищными слитками», и Лондон должен был рассудить, кто может продемонстрировать самое большое чудовище. Это был прекрасный шанс достичь определенного статуса. С точки зрения Альфреда, победителем должен был стать человек, у которого самые дисциплинированные рабочие, – босс с самым тяжелым хлыстом. Собрав своих крупповцев, рявкая команды, он добился выдающегося подвига. Девяносто восемь тиглей были залиты одновременно и без сучка без задоринки. Он создал техническое чудо: слиток в один кусок весом в 4300 фунтов.

Начало апреля застало его в Лондоне среди безумного количества викторианских металлических изделий «Кристал-палас», и он с места событий посылал домой наставления. Теперь, когда Герман ушел, он обращался к фабрике коллективно – «джентльмены организации» или «джентльмены из коллегии», когда чувствовал себя возвышенно, или же, в более веселые моменты, «дорогой завод». Он привез с собой помощника, чтобы распаковывать тару, и этот человек был слишком занят, чтобы заниматься чем-нибудь еще. («Хагевиш просит передать его жене, что у него все в порядке и он ждет от нее новостей. У него сейчас нет времени писать письма».) Без пиджака, весь в поту, он сам лихорадочно осматривал стенды и изучал более тонкие образцы. («Брейл отдал в заклад свою голову за фирму с блестящими слитками. Теперь его голова – моя».) Ожидая поднятия занавеса, он занимался деталями. 13 апреля он напомнил заводу: «Когда я вернусь, надо сделать колесо». Это первое упоминание о крупповском стальном бесшовном железнодорожном колесе, а в холле «Кристал-палас» он встретил некоего господина Томаса Проссера, американца, который потом начнет распространять колеса по всему континенту. (Их последующий контракт, датированный 16 августа 1851 года, до сих пор хранится среди деловых бумаг правнука Проссера. Семейство Проссера представляло Круппа в Соединенных Штатах до Первой мировой войны. После 1918 года две фирмы достигли нового соглашения. Со времен Второй мировой войны никаких связей не было. – Письмо Роджера Д. Проссера автору, 23 сентября 1961 года.)

Главной заботой конечно же было чудовище. Неизбежно возникли драматические преграды. Без них это бы не было шоу Круппа. Ожидая прибытия своего чуда, он бахвалился: «Мы заставим англичан открыть глаза!» Он предупредил своего помощника, чтобы тот держал язык за зубами, но забыл о собственном языке: «Английская газета сообщает, что Тэртон из Шеффилда пришлет на выставку слиток тигельной стали весом в 27 английских центнеров. (На самом деле он весил только 24 английских центнера – 2400 фунтов.) Вероятно, именно из-за меня он делает большой слиток, потому что я об этом говорил…» Ко всем подкрадываясь, он разыскивал соперников. Один из крупповских мифов – о том, как он выхватил карманный нож, сделанный из своей стали, соскоблил кусок с английского слитка и фыркнул: «Да, он большой, но никакого толку». Он был определенно высокомерен. Домой он презрительно писал:

«У англичан здесь лежит кусок литья весом в 2400 фунтов с надписью «чудовищное литье» и пространным описанием его замечательных качеств и трудностей производства. Ковки нет, и пока ничто не доказывает, что это не чугун. Я говорил, что мы каждый день делаем подобные небольшие куски».

Да. Но шеффилдский слиток был уже там, а крупповский не прибыл. Никто не мог обратить своего взора на то, чего там не было, и Альфред, заполняя свой стенд мелких изобретений, собрал для выставки все, что у него было: прокатные станы для чеканки монет, пружины для экипажей и амортизаторов, оси колес для железнодорожных вагонов. Не теряя надежды, он вписал в каталог выставки: «Кованая литая сталь, содержащая малое количество углерода; представлена как образец чистоты и прочности». На выставочный комитет это не произвело впечатления. В каталоге он числился под номером 649 и характеризовался как «промышленник и отчасти изобретатель из Эссена, рядом с Дюссельдорфом» – самого Эссена не было на английских картах. В бешенстве расхаживая по «Кристал-палас», он отправил телеграмму SOS джентльменам из коллегии: «Присылайте все, что только может быть готово». Это был один из исторических моментов типа того, когда Ньютон увидел упавшее яблоко. Запоздалым мыслям Круппа предстояло стать сенсацией Лондона. Поспешно внесенные в конец номера 649 после и так далее, они гласили: «орудия и лафеты, нагрудные панцири из литой стали».

Чудовище появилось в последний момент и вызвало сенсацию. Производители сгорали от любопытства; Круппу была присуждена вторая золотая медаль, а сам он был провозглашен гением. Чем больше эксперты изучали текстуру, тем больше они возбуждались. Однако столь тонкие моменты не дошли до публики. Ее во дворце главным образом привлекала реприза Альфреда. Ожидая прибытия слитка, он уделял часы демонстрации пушки. Это было орудие, создание которого он планировал долгие годы, – 6-фунтовое, отполированное до зеркального блеска и водруженное на растертый вручную пепел – из дерева, которое древние тевтоны предпочитали для изготовления копьев. Вокруг него лежало шесть сверкающих бронированных нагрудных панцирей, а сверху служил как бы прикрытием военный тент, увенчанный прусским королевским флагом и щитом. Надпись на щите не имела никакого значения. «Немецкий таможенный союз» – на любом языке это звучало скучно. Но пушка и панцири напоминали об универсальном и волнующем языке корсиканцев: слава, вперед, штык, атака. Чистая сталь, окутанная рыцарским волшебством, напомнила вздыхавшим леди в шляпках о романтических доспехах принца Гала и святого Георгия, о дне святого Криспина и обо всем тому подобном. После того как королева Виктория остановилась у тента и пробормотала что-то одобрительное, каждая лондонская газета сочла себя обязанной поближе взглянуть на Круппа. Обидевшись за унижение Шеффилда, некоторые журналисты дали волю шовинизму, который затмил их оценки. Корреспондент газеты «Обсервер» заметил: «Хрупкость стали настолько высока, что мы сомневаемся, выдержит ли она несколько зарядов пороха подряд». Тем не менее, и «Обсервер», и «Дейли ньюс» признали, что пушка была красивой на вид, а «Иллюстрейтед Лондон ньюс» превознесла «изумительную стальную пушку герра Круппа» как «пижона среди отличных орудий».

Альфред не продал свое отличное орудие в Лондоне. Сообщение жюри было экстравагантным в похвале его слитка («Ни одной другой страной на выставку не было представлено бруска литой и кованой стали таких больших размеров и такой же красоты. Члены жюри не припомнят, чтобы они где-либо видели подобный пример»), но жюри проигнорировало пушку. Тем не менее, аплодисменты общественности, первые в его адрес, и притом английской общественности, взволновали его. Он начал видеть настоящие возможности в создании военного снаряжения, а «Кристал-палас» научил его тому, как их реализовывать. Выставки были великолепной рекламой. Поэтому он будет посещать каждую из них в Европе в сопровождении смертоносных пижонов. Это был урок, который он вынес из английских аплодисментов, и его нельзя за это винить. Да, один британский репортер выразил сожаление, что Крупп не показал устройств «для перемалывания зерна, хирургических инструментов или чего-либо более подходящего для нынешнего мирного века и для выставки, чем образцовое полевое орудие». Но это репортер, а не Крупп неверно понял смысл времен. На выставке не было недостатка в стали, предназначенной для мирных целей. В разделе Соединенных Штатов на выставке был представлен усовершенствованный плуг, отделанный дорогим деревом, украшенный американскими росписями и отполированный так же гладко, как 6-фунтовая пушка Альфреда. Но никто, включая и журналиста – критика Круппа, не обратил на него внимания.

* * *

Альфреду шел сороковой год. Он уже был человеком уважаемым; в Эссене он считался стариком – да и как иначе могла восприниматься эта высохшая, изнуренная, в неизменных сапогах фигура с жесткими, резкими движениями чудаковатого старикашки. Крупповцы удивлялись искусству верховой езды старикашки. На самом резвом жеребце он сидел твердо и прямо, полный уверенности в том, что его посадка заставит пойти на любые уступки. Он так и не научился расслабляться, а теперь учиться этому было поздно; с этого времени каждый деловой успех лишь возбуждал его аппетит. А успехи теперь приходили. Еще до Лондона наступил железнодорожный бум, который разжигал печи фабрики. В 1849 году Крупп довел до совершенства оси и пружины из литой стали, подписал большой контракт с кельнской фирмой «Миндер Айзенбан» и построил пружинный цех, которому обеспечено будущее. Это должно было бы его несколько успокоить. Но не успокоило. Поглощенный необходимостью достигать, он мог отрываться от своих гроссбухов и чертежей всего на несколько секунд и снова погружался в них. Летом 1850 года давняя болезнь Терезы закончилась ее смертью. Это сильно затронуло Германа, а Берндорф испытывал беспрецедентные в Эссене финансовые потрясения. Альфред был немногословен и тверд. «Только две вещи… могут двигать мной – честь и процветание», – писал он, а здесь не было ни того ни другого. В одном письме он коротко упомянул о своей утрате и тут же переключился на тему своей новой линии по производству чайных ложек.

Тем не менее, в его жизни образовалась брешь. Ида отдалилась, и он почувствовал себя вдовцом. Тереза знала, как готовить его любимые блюда, подметать пол, убирать постель и содержать Штамм-хаус в полном порядке. У него не было времени на домашние дела. Кроме того, это была женская работа. И поэтому, как и многие другие холостяки среднего возраста, внезапно лишившиеся заботливой матери, он начал подыскивать жену. Вернувшись из «Кристал-палас», он задумался о жизни одного из своих неженатых польских заказчиков: «Быть старым холостяком в Варшаве, должно быть, ужасно; это противно везде».

Но Альфред не женился ни в тот год, ни на следующий. Достойный выбор требовал времени. Как у поклонника, у него были определенные и очевидные недостатки. Но он никогда не был малодушным; если он держит двери открытыми, полагал он, дело будет закрыто, и оно было закрыто 24 апреля 1853 года. На следующий день он писал из Кельна:

«Годы спустя после того, как я дал слово, что намерен жениться, я, наконец, встретил ту, с кем – с нашей первой встречи – надеялся обрести счастье, причем так уверен, как не считал даже возможным. Леди, с которой я вчера обручился, – это Берта Айххоф, и живет она здесь, в Кельне.

Эту новость предлагаю твоему дружественному вниманию и. пожалуйста, перешли это письмо в Варшаву моим друзьям и благожелателям Хоке и Лукфельду.

Искренне твой и счастливый.

Альфред Крупп.

P. S. Ты понимаешь, что я не могу много писать в доме невесты, и простишь меня за краткость. Что скажет твой отец?»

Чувства Берты неизвестны. Возможно, она просто онемела. Ухаживание было в высшей степени необычным. Та первая встреча состоялась в кельнском театре. Берта, сидевшая в зале, лишилась присутствия духа, когда обнаружила, что на нее, подбоченясь, уставился из прохода натянутый, костлявый наездник в забрызганных грязью сапогах. Он не собирался причинять ей никакого вреда – совсем наоборот. Только что прискакав, чтобы подписать еще один контракт, он совершенно импульсивно пошел на пьесу. Заметив Берту, он принял, так сказать, кавалерийское решение. В течение месяца он ее преследовал, неоднократно информируя ее (так он позднее рассказывал), что «там, где у меня, как полагают, нет ничего, кроме куска литой стали, у меня есть сердце», и ухаживая за ней до тех пор, пока она не сказала: да. Последующие события были столь же озадачивающими. В Эссене о помолвке объявили на большом празднике металлургического завода, и всю ночь напролет в рурское небо запускались ракеты, а поющие крупповцы с факелами в руках шли парадом по узким улочкам старого города.

Учитывая темперамент Альфреда, семейное счастье было невозможно. С таким человеком не смог бы жить никто. Он сам едва себя выносил. Семейная жизнь была обречена, и оставалось лишь точно определить существо душевных страданий. И здесь характер первой Берты Крупп становится решительным. Это неуловимо – все, что касается ее, неуловимо. Мало известно о ее прошлой жизни. Ясно, что она не была аристократкой; ее дед был кондитером у архиепископа, отец – инспектором рейнской таможни. В 1853 году ей было двадцать один год, она была красивой и голубоглазой. На фотографиях она – затянутая поясом девушка с резкими чертами; выражение твердое и спокойное, подбородок выступает. Это – образ здоровой силы. В то же время в качестве фрау фон Альфред Крупп она создавала впечатление необычайной хрупкости – и с таким успехом, что никто, включая ее собственного мужа, никогда не заподозрил обмана. Если бы она была по-настоящему слабой, он бы быстро ее высушил. Через несколько лет все с ней было бы кончено. Но вместо этого она выжила, возведя в культ свое здоровье. Берта, физически сильная, на самом деле кажется верящей в свою утонченность и хрупкость. Короче говоря, ипохондрик женился на ипохондрике.

Ее чувства к нему – это загадка. С другой стороны, он проявлял все признаки влюбленности и своими бешеными методами старался сделать ее счастливой. Он согласился, что Штаммхаус неподходящее для них место. Пусть он будет сохранен как памятник его отцу и напоминание крупповцам о том, что происхождение их руководителя было таким же скромным, как и у них. (Чтобы всем это втолковать, он позднее прикрепил на коттедж доску с соответствующей надписью.) Молодожены, обменявшись кольцами 19 мая, переехали в новый дом. Муж назвал его Гартенхаус (дом в саду). Судя по дошедшим до нашего времени фотографиям, он ужасен. Дом можно назвать самым безумным строением в период художественного лунатизма, если не считать того, что в конце жизни Альфреду предстояло показать, насколько он был необузданным архитектором, когда брался за это дело. Тем не менее, у дома в саду имелись свои преимущества и особенности. Построенный прямо в середине завода, он был окружен теплицами, в которых укрывались павлины и где росли виноград и ананасы. На крыше застекленное «воронье гнездо» позволяло хозяину наблюдать за воротами фабрики и за опаздывающими рабочими. Перед парадной дверью находился замысловатый лабиринт сада, с фонтанами, островками цветов и выстроенными из шлака гротами. Гартенхаус стоял фасадом в противоположную от металлургического завода сторону, и Альфред был уверен, что жене – при условии, что она не станет появляться в его «вороньем гнезде», – завод никогда не будет напоминать о своем существовании.

Он ошибался. Рур с 1840-х годов сильно изменился. Пятью годами ранее английский путешественник описывал Рур как «поэтическую сельскую» местность, но теперь этой идиллии больше не существовало. Город просыпался после своей долгой спячки; вскоре его живописные маленькие домики, выстроенные из дерева, оштукатуренные и обнесенные плетнями, навсегда исчезнут. Германия стояла на пороге большого индустриального подъема, который полвека спустя сметет английское превосходство в сторону. Угольная и металлургическая отрасли объединились в свой роковой союз. С каждым годом небо над головой становилось все более серым; с каждым годом плавильные печи сжигали все больше кокса. Методом пудлингования они преобразовывали железо в ковкий чугун и потом добавляли кокс, чтобы увеличить содержание углерода. Это была качественная, хотя и довольно сложная смесь, но Альфред должен был лучше всех понимать, чем это грозит его домашнему раю.

На фабрике стоял отвратительный воздух, и не было никакого способа не допускать его в дом. Волнистые тучи маслянистой пыли высушивали цветы, делали черными фонтаны, покрывали сажей оранжереи. Порой он даже ничего не мог видеть сквозь стекла своего «гнезда» на крыше. Вонючий дым проникал во все комнаты, приводя в негодность приданое невесты и пачкая только что выстиранные салфетки и белье, едва прачка успеет выйти за дверь. Но и это было не все. Альфред устанавливал все более и более тяжелое оборудование, и грохот паровых молотов сотрясал фундамент его дома. Берта не могла оставить стеклянную посуду на буфете. Если бы она достала ее после завтрака, к обеду все было бы разбито. Альфреда, кажется, это не волновало. Он гордился своим домом и, к немалому раздражению жены, стал домоседом. Когда она пожаловалась насчет посуды, он, как записал один из восхищенных друзей, ответил: «Всего-то несколько фарфоровых тарелок; я заставлю моих клиентов заплатить за них». А когда она попросила хотя бы на один вечер вывести ее на концерт, он резко ответил: «Извини, но это невозможно. Я должен следить за тем, чтобы мои дымовые трубы дымили, а когда завтра я услышу звуки своей кузницы, эта музыка будет более тонкой, чем музыка всех скрипок в мире».

Берта забеременела в первую же неделю после свадьбы. 17 февраля 1854 года она родила сына, слабого и болезненного, хотя Альфред тогда этого не замечал. Он ликовал и окрестил ребенка Фридрих Альфред Крупп в честь своего отца и самого себя, а чтобы еще громче возвестить о появлении на свет маленького Фрица он нарек «Фрицем» свой самый шумный паровой молот, который, благодаря введению ночной смены, грохотал теперь круглосуточно. Тем самым, как он объявил, он рассчитывал «нагнать страху на антиподов и вывести их из спячки». Это доконало Берту. Она начала стонать и заламывать руки, и с тех пор всю жизнь вокруг нее суетились врачи. Альфред заботился о ней. Он отправлял ее на курорты, нанимал лучших берлинских докторов, на долгое время забирал у нее мальчика. Он также проявил большой интерес к признакам ее болезни и однажды выпалил совет: «Упражнения полезны для пищеварения, улучшают настроение и качество крови». С его точки зрения, активность, любая активность лучше этой вечной обморочной апатии, и он попытался заставить ее встать на ноги: «Пожалуйста, сходи в мебельный магазин и посмотри, есть ли у них плетеные кресла и обитая кожей мебель, которые подошли бы для дома…» Необходимы уверенность («Ты не должна сомневаться в прогрессе лечения») и присутствие духа («Если время от времени все еще требуется восстанавливать силы, что ж, ничего страшного!»). Иногда он занимал твердую позицию: «Когда ты уедешь из Берлина, ты должна быть крепче и живее, иначе вместо того, чтобы остаться на лето здесь, нам придется провести его на водных курортах». Даже на расстоянии он пытался руководить за нее ее же жизнью:

«Любимейшая Берта!

Я вполне согласен с фрау Белл, что одноцветный шелк тебе не идет, но дорожная одежда не должна служить украшением; во время путешествий носят самые простые пылеотталкивающие материалы, потому что поездки всегда сопряжены с пылью, быть в тафте очень неприглядно, а вид человека, отряхивающего пыль, весьма вульгарен. Манжеты, блузки и всякие безделушки, которые надевают с официальной одеждой, надо оставлять на время путешествий. Надо одеваться совсем просто. Когда знаешь о том, что под одеждой у тебя чистое белье, этого достаточно».

Беспокоясь, чтобы она не выбилась из сил в переписке со знакомыми по курорту, он придумал для нее трафарет:

«Я получила твое письмо от… и отмечаю с удовольствием (сожалением), что дела идут (не идут) хорошо; что касается меня, со мной, слава богу, все хорошо и (конечно, еще не округлилась и не поправилась, но) надеюсь, что так это и останется (скоро будет).

Все время с моего последнего письма я каждый день регулярно катаюсь в очаровательном Тиргартене и дважды в день хожу на часовые прогулки в такой прекрасной компании, что любой король отдал бы миллионы за то, чтобы ее увидеть. Однако в конце концов все это становится довольно нудно, и мне очень хочется вернуться домой к моему дорогому мужу, а больше всего я надеюсь на то, что он будет мною доволен. Только не пиши мне слишком часто; это ставит меня в неловкое положение, потому что я не могу отвечать.

Как всегда твоя,

Берта».

Как бы в раздумье он добавил: «Эта форма для других. А для меня, пожалуйста, несколько строчек».

Он получил несколько драгоценных строчек. Было мало такого, что требовало обсуждения. Оставив позади свою эссенскую травму, Берта морщила нос на все связанное с «фабричными людьми» и поэтому стала источником сплетен и мелких жалоб. Переезжая с одного модного курорта на другой, она заводила малозначительных друзей, наживала маленьких врагов. Альфред старался оставаться частью ее жизни. Во время мимолетных визитов на курорты он честно силился показать, что ему нравятся Клара и Эмми, Отто и «милашка Анна», а когда его жена пожаловалась, что какой-то «противный еврей» похотливо взглянул на нее, посоветовал: «Если он когда-нибудь приподнимет шляпу, не обращай внимания, как будто он приподнял ее перед кем-то другим».

В диалогах между Альфредом и Бертой – маниакальной болтовней скворца, с одной стороны, и зевающим невниманием, с другой, – симпатии принадлежат ему. Конечно, он часто, когда бы они ни встретились, настаивал, чтобы она успокаивала и утешала его, – он работал с большим напряжением, он отменял важные встречи, чтобы увидеть ее, он взял в руководство завода двух ее двоюродных братьев, Эрнста и Рихарда Айххоф, и она могла бы быть или хотя бы притвориться доброй к нему. Его любовь, какой бы она ни казалась гротескной, была истинной. В своем потоке трогательных писем он называет ее «Дорогая моя и возлюбленная», «Дорогая Берточка», «Самая дорогая из Берт», «Дорогая старушка». В те ранние годы он был неизменно нежен к сыну. «Расцелуй от меня Фрица!» – просил он ее, а когда мальчик приезжал в Рур, отец приходил в восторг и записывал во всех подробностях: «Я нашел Фрица, как всегда, веселым, вчера он ел, как экскаватор… Я испытал такую вспышку радости». Угнетенное состояние наступало всегда, когда он разлучался с женой и сыном. Находясь в одиночестве в своем покрытом сажей доме, расхаживая по комнатам и с хрустом давя сапогами осколки бокалов, он временами впадал в отчаяние: «Мне одному действительно нехорошо, без вас я в плохом настроении».

* * *

На самом деле в такое время ему работалось лучше всего: ведь он человек творческий, а при виде столбов фабричного дыма за окном он быстро оживал. Литейные цеха, кузницы, груды шлака и грязного кокса – вот что было его настоящей семьей, и в здравые моменты он это понимал: «Я всегда смотрю на завод как на моего ребенка, и притом хорошо воспитанного, чье поведение доставляет мне радость; и правда, кто не захотел бы иметь с таким ребенком как можно больше общего?» Берта не хотела, и это было между ними яблоком раздора. Другой человек мог бы примирить семью со своей карьерой. Но не Альфред. Ему надо было иметь со своим заводом как можно больше общего, из кожи вон лезть, испробуя то один проект, то другой, отбрасывая первый и проталкивая второй; иначе он позорил бы своего отца и предавал доверие матери. Он не мог существовать иначе, как не могла и Берта. Так они отдалялись друг от друга, не осознавая того, что уже после их смерти ребенок, которого они лелеяли, станет ярко выраженной жертвой их конфликта.

В момент женитьбы Альфреда перспективы крупповских пушек опять начали таять. К началу 1852 года стало ясно, что его пушка в Лондоне лишь бросалась в глаза и вызывала любопытство, но ничего более. Поскольку покупателей не нашлось, он решил от нее отказаться. 19 января он распорядился, чтобы ее разобрали, вычистили, вновь собрали, «как можно лучше отполировали» и с его наилучшими пожеланиями отправили королю Пруссии. Якобы это был великодушный жест. На самом же деле задумана сложная игра. Он рассчитывал на бесплатную рекламу. «Подготовка орудия должна быть завершена быстро и в такой срок, чтобы его мог увидеть российский император», – написал он Ашерфельду и добился своего. Фридрих Вильгельм IV, не зная, как поступить с таким необычным подарком, ответил, что будет рад выставить его для обозрения в своем дворце. «Вчера, – ликующе писал Альфред, – я получил сообщение, что решено выставить орудие в мраморном зале потсдамского городского дворца. Сегодня мы с шестью артиллеристами сделали это. Король сообщил, что там ее увидит российский император».

Царь Николай I был потенциальным заказчиком. В тот момент его государственный визит представлялся Круппу главным шансом. Это была поистине золотая возможность, и в конце концов благодаря своему маневру Альфред должен был собрать урожай в Санкт-Петербурге. Однако тем временем пушка в Потсдаме завоевала для него влиятельного союзника, который окажет ему финансовую помощь, позаботится о продлении его главных патентов и оповестит о том, что завод Круппа представляет собой «национальный институт». Этого весьма полезного ангела звали Вильгельм Фридрих Людвиг фон Гогенцоллерн. Сегодня он известен как Вильгельм I, «старый кайзер», предшественник Вильгельма II, приведшего Германию к поражению в Первой мировой войне, но в 1852 году он был седеющим спящим гигантом, прославившимся главным образом своей непримиримостью во время массовых беспорядков в Берлине 18 марта 1848 года. На его руках была немецкая кровь, которая пролилась в тот день; недовольные либералы объявили его реакционером, и, чтобы умиротворить их, его брату-королю пришлось отправить Вильгельма в короткую ссылку. В последнее время вхожие во дворец люди изучают его с новым интересом. Поскольку монарх был бездетным, Вильгельм считался предполагаемым наследником Пруссии. Его царствование могло начаться в любое время, потому что ум Фридриха Вильгельма все больше помрачался. Год от года он погружался в безумие, впадая в средневековые мечты, и Вильгельм уже был наделен титулом принца Пруссии.

Либералы попали в точку, дав ему ярлык «принца патронов». Разделяя веру своего помешанного брата в право помазанника Божьего, принц подкреплял это неистовым почитанием бога битвы. Впечатляет его военная подготовка. Еще подростком он руководил штыковыми атаками на французов и заслужил в пехотных частях Железный крест в возрасте восемнадцати лет. В двадцать один он стал генерал-майором. Он действительно мог стать первым прусским солдатом-королем после Фридриха Великого, а значит, был ключевой фигурой для честолюбивого промышленника-оружейника. К счастью для Альфреда, консерватизм Вильгельма распространялся только на политику. Не обремененный враждебностью офицерского корпуса по отношению к новым видам оружия, он стал идеальным экспертом потсдамской пушки, и когда вошел в мраморный зал и узрел ее, то почувствовал у себя в груди на месте сердца кусок плавленой стали. Он не мог успокоиться до тех пор, пока не встретил «этого герра Круппа», а на следующий год выразил желание приехать в Эссен.

Эта новость, ставшая сразу известной всем, взбудоражила Альфреда. «Конечно же!» – ответил он; Гогенцоллерн мог прибыть к нему в любое время; ворота всегда открыты. Берта, которая была тогда на первом месяце беременности, выметала осколки разбитой посуды, пока «принц патронов» слезал во дворе с лошади. Опущен подбородок, выпячена грудь, Вильгельм прошествовал через фабрику, нале-во, напра-во. Выходя, он поздравил Альфреда. Цех, отметил он, чист, как парадный плац (так и было), а крупповцы – истинные солдаты индустрии. Поскольку монарх в умственном отношении еще не достиг состояния короля-идиота – и не достигал его на протяжении еще пяти лет, – принц пока не мог распорядиться так, чтобы направить бизнес по нужному Круппу пути. Тем не менее, Вильгельму хотелось показать свою высокую оценку, поэтому он прицепил на узкую грудь Альфреда орден Красного орла четвертого класса – знак отличия, резервируемый для доблестных генералов. По мнению Альфреда, орден был ничем не лучше коммерческого заказа – лучше заказа вообще ничего быть не могло, – но он верно заметил в этом королевское обещание, невидимую опорную точку.

Фабрике была оказана честь, как и его высочеству. Осмотр цеха был не только необычен; он был почти беспрецедентен. После Берлинской промышленной выставки 1844 года, когда изготовитель ложек из Альбервиля попытался выдать крупповскую сталь за свою собственную, страсть Альфреда к секретности стала всепоглощающей. «Пожалуйста, не оставляй завод, когда меня нет на месте, – писал он Ашерфельду летом 1852 года, – и сделай все для того, чтобы люди, которые приходят на завод в нерабочие часы, были под наблюдением». Правда, никогда ведь не знаешь, откуда может появиться коварный мошенник с фальшивым паспортом и при маленьких шпорах. Предосторожности относились даже к двоюродному брату Ашерфельда: «И еще одно дело, о котором я должен упомянуть. Я помню, что твой родственник – герр Пастор-младший, который живет в Австрии, – часто приезжал и останавливался у тебя. Этот джентльмен сейчас хочет создать сталелитейную фабрику в Венгрии и в связи с этим собирается приехать в Эссен. Мне не нужно говорить тебе больше ничего, чтобы ты был настороже в том, что касается вопросов, визитов на завод и всего такого прочего. Он также пытается подобрать подходящих рабочих».

Впоследствии эта подозрительность достигла смехотворных масштабов; Альфред отправил на промышленную выставку одну экспозицию, а потом, страдая от сомнений, приказал крупповцу, который отвечал за нее, спрятать ее от публики – «пусть лучше проржавеет в сыром углу, чем давать информацию французам, англичанам и американцам, которые только подхватят наши идеи».

Но кое в чем такая позиция была оправданной. Неподалеку в Бохуме Якоб Майер, как и Альфред, требовал от рабочих, чтобы они давали клятвы, что никогда не разгласят технологию производства литейной стали. В Руре были промышленные шпионы, и после визита «принца патронов» к Круппу их заинтересовали его бесценные сокровища. Свое достояние надо было охранять.

Воодушевленный своей победой в Лондоне, он замышлял новый европейский переворот. Немецкие выставки считались теперь легкими победами; в 1854 году он завоевал награды в Мюнхене и Дюссельдорфе. По-настоящему ему хотелось триумфа на предстоявшей в следующем году Парижской всемирной выставке, которая была французским ответом на вызов «Кристал-палас». Теперь у него во Франции был агент, которого он бомбардировал советами. Хорошо бы получить видное место в главном зале: «Не скупитесь на приятные беседы и деньги, чтобы завести друзей, которые будут помогать вам», – наставлял он Генриха Хаасса и, направляя инструкции о новом чудовищном слитке, который он посылал, приказывал Хаассу продемонстрировать внутреннюю консистенцию стального блока, сделать «излом», который «должен поразить каждого эксперта».

Эксперты были поражены слитком. Некоторые даже буквально сокрушены. Как раз в тот момент, когда члены жюри должны были проходить мимо, слиток, весивший 100 тысяч фунтов, проломив деревянный пол выставки, упал в подвал и превратил в труху все на своем пути. У Альфреда, узнавшего о несчастье, случился нервный срыв. Теперь он был не просто визитером у Берты; он уехал в Пирмонт и тоже стал пациентом. Промышленники, которые его знали, сильно подозревали, что это рекламный трюк Круппа. Если это так, то он удался, потому что судьи, осматривавшие обломки крушения, были в восторге. Великое достижение Германии, сообщили они, поистине было чудовищным, браво, брависсимо! Новый век требовал крупных кусков стали, а этот явно самый большой. Несколько посетителей намекали Хаассу, что хотели бы, чтобы изготовитель оборудовал цеха в их странах. Компания «Кредит Мобильер» открыто предложила построить фабрику Круппа во Франции, приглашения были даже из Америки. Обо всем этом Хаасс сообщил в Пирмонт, и Альфред вдруг хорошо себя почувствовал – настолько хорошо, что выступил с раздраженным обвинением в адрес Якоба Майера, объявив колокола из литой стали, которые тот прислал на выставку, сделанными из «свинского железа».

Рассерженный Майер назвал его лжецом и в доказательство отколол язык колокола, раскалил и перековал на месте. На короткое время он оказался в центре внимания, но не смог там удержаться, потому что Альфред был готов продемонстрировать не только слиток. Церковные колокола, как и американский плуг четырьмя годами ранее, не могли соперничать с артиллерийскими орудиями, а Крупп на этот раз выставил орудие из литой стали в 12 фунтов. Энтузиаст артиллерии Наполеон III был восхищен. Он приказал взвесить пушку – она была на 200 фунтов легче бронзовых полевых орудий того же калибра, а затем провести ее испытания. После того как было произведено три тысячи залпов и даже не поцарапан ствол, он сделал Альфреда кавалером ордена Почетного легиона. Как и Красный орел, поначалу это было знаком признания; однако вскоре все омрачилось; Хаасс сообщил новоиспеченному кавалеру, что французские офицеры, которым не терпелось узнать о пушке еще больше, собирались увеличить мощность заряда и разорвать ствол. Альфред встревожился. Это было хуже, чем шпионский родственник Ашерфельда. Он выстрелил в ответ: «У меня нет никакого желания, чтобы орудие было разорвано на куски, а материал, из которого оно сделано, был отдан для подражания французским фабрикам, потому что я не намерен отдавать другим свое изобретение и хочу обеспечить исключительно свои собственные интересы. Неужели французское правительство обманывает меня, а я должен еще поблагодарить его за порох, который они использовали в интересах собственных исследований в этом важном вопросе?»

Ему не стоило беспокоиться. На испытательном поле просто удовлетворили имперское любопытство. Настоящего энтузиазма по отношению к новому оружию не было. Он мог похоронить всех констеблей Франции залпом крупповских снарядов, но их приверженность бронзе осталась бы непоколебимой. Если не считать Вильгельма – а он тогда не имел власти, – ни один европейский фельдмаршал не думал по-другому. Не понимая практического значения возможностей крупповской стали, они смотрели на нее как на забавную диковинку. Альфред, убежденный в том, что располагает хорошей штукой, и полный решимости привлечь к ней чье-нибудь внимание, преподнес орудия в подарок Швейцарии, Австрии и России. Опыт с Россией был типичным. Самые выдающиеся генералы нового царя Александра II устроили орудию скрупулезный экзамен. День за днем их солдаты стреляли по отдаленным целям и после 4 тысяч залпов осмотрели каждый дюйм ствола. Ни царапины. Бронза, согласились они, никогда не смогла бы выдержать такого испытания. И точно: пушка действовала настолько замечательно, что они решили что-нибудь сделать. Достигнув единодушного согласия, они приказали, чтобы пушка, как некое чудо, хранилась в Музее артиллерии Петропавловской крепости.

* * *

Тридцать лет спустя, в последние недели своей жизни, Альфред доверительно сказал одному из своих директоров: «Только благодаря производству колес под защитой наших патентов завод смог приносить достаточно прибыли, чтобы заложить оружейное предприятие». В этом вся суть. В свои средние года Альфред был подобен игроку, который делает ставку, выигрывает и оставляет выигранное на столе. Каждый успех был звеном на пути к следующему прорыву. Его прокатные станы для изготовления ложек обеспечили эксперименты с колесами. Теперь колесам предстояло финансировать производство оружия.

Железные дороги были сердцем, душой и символом экспансии XIX века, и ни одна отрасль промышленности не зависела так сильно от поисков сталепроизводителей. Железо просто было недостаточно хорошо для железных коней. На самом деле оно никогда не удовлетворяло и пассажиров, но лопнувшие пружины вагонов вызывали просто неудобства; а вот треснувшая ось приводила уже не только к задержкам в пути. Ставкой была жизнь. Пружины, оси, рельсы и колеса надо было делать из более прочного материала. Колеса представляли особую проблему. Они должны были быть бесшовными, их было нельзя сваривать. В то же время, если наладить массовое производство, они станут источником фантастических прибылей, поскольку рынок почти безграничен. Это был настоящий вызов техническому гению, и Крупп блестяще справился с задачей. Небрежно набросанные эскизы, теперь уже пожелтевшие, но все еще разборчивые, показывают, как он это делал. Его решением было центробежное движение с обработкой на токарном станке. В середине января 1852 года первое колесо было готово, и он распорядился, чтобы «второе было полностью выковано как можно быстрее и как можно лучше, грязные места или места неравной толщины, обработанные после охлаждения зубилом или напильником, снова проковать так, чтобы никто не мог догадаться, что применялись зубило или напильник». Крупп запустил производство в 1853 году, на следующий год продемонстрировал результаты на ярмарке в Мюнхене и вскоре стал продавать по 15 тысяч колес в год. Бум продолжался на протяжении всей его жизни, а в 1875 году он признал огромное значение этого изобретения, избрав три взаимосоединенных колеса в качестве своей торговой марки. Она по-прежнему является торговой маркой Круппа, ее узнают повсюду в Европе, хотя американцы часто путают ее с символом пива «Бэллэнтайн».

Выпуск колес – мастерский удар. Конкуренция почти отсутствовала; несомненно, изобретателем был он. Оставалась проблема патентов, которая переросла в типичную крупповскую битву – со вспышками неистовой ярости, угрозами, полной неразберихой и штрихами вульгарной комедии. Вопрос заключался в следующем: насколько неограниченными были его права? Чем дольше продолжалась бы его монополия, тем ценнее она бы была. Как только его технология становилась всеобщим достоянием, прибыль резко сокращалась. Берлин признал патент 3 февраля 1853 года. Альфред хотел, чтобы его срок составлял десять лет, правительство настаивало на шести; сошлись на восьми, хотя он и протестовал, заявляя, что это будет означать истечение срока патента, «прежде чем от него будет получена какая-нибудь выгода». Это блеф. Он сразу же должен был получить большую выгоду и знал об этом. А возражал лишь для того, чтобы это заметили, желая тем самым заложить основу для будущей кампании. Эта тяжелая борьба была особенно унизительной оттого, что велась в его собственной стране. Все другие европейские страны поступали с его колесами достойно. За рубежом не возникло ни одного спора в отношении лицензирования. Скаредной оказалась только Пруссия.

А вообще свои беды в Берлине Альфред создавал сам. Не имея никаких талантов в обращении с людьми, он ухитрился заставить отвернуться от себя даже тех, кто был к нему расположен. Например, влиятельного министра торговли Пруссии, банкира с пальцами в форме сосисок по имени Аугуст фон дер Хайдт. Медаль «Кристал-палас» побудила министра приехать и осмотреть завод Круппа. Он думал, что оказывает тем самым честь успешному предпринимателю. Но раз он не обладал королевской властью, Альфред, который всегда проявлял бдительность перед лицом шпионажа, пренебрежительно с ним обошелся. Это было очень глупо. Фон дер Хайдт обиделся до смерти. Он пообещал отомстить этой свинье, и у него были средства, чтобы нанести Круппу мучительный удар, потому что Пруссия уже вытеснила Австрию в качестве образцового полицейского государства Европы. Через год после первой стычки по поводу патента Альфред, осознав, какую грубую он совершил ошибку, стал раскаиваться. И конечно же перестарался. Так бывало у него всегда и во всем, это его черта. Приобретя портрет фон дер Хайдта, он повесил его над своим письменным столом и дал знать министру, для чего это сделано: «…чтобы вдохновлять и воодушевлять меня на достижение успехов, точно так же, как Христос на своем божественном пути».

Божество этим не было тронуто. Пусть Христос занимается своим собственным делом; министерство торговли стало для Круппа непримиримым врагом. Чтобы досадить ему, фон дер Хайдт пообещал, что заказы на крупповские колеса для использования на железных дорогах Пруссии будут сокращены до минимума. Его министерство обладало юрисдикцией над железными дорогами и спустило инструкции: ориентироваться на пудлинговые колеса. Альфред пришел в ужас. Под угрозу была поставлена честь Пруссии! И прибыли Круппа! «Кто поверит, что только за один месяц этого года мы поставили Франции – а также одной-единственной австрийской компании – товаров на большую сумму, чем прусским государственным железным дорогам за все время их существования?» – вскричал он в пасхальное воскресенье 1857 года. В начале следующего года он заметил барону Александру фон Гумбольдту, что, несмотря на признание в других странах, «прусские государственные железные дороги неизменно упорствуют в том, чтобы быть исключением, и их суммарные заказы за последний год не достигли необходимого минимума одного дня». Инициатор бойкота и пальцем не пошевелил: тогда Альфред направил протест непосредственно фон дер Хайдту, заявив, что покупатели из министерства «до необъяснимой степени игнорируют» предприятие Круппа и все просьбы о предоставлении работы и что «до сих пор прусские государственные королевские железные дороги не выбрали и полпроцента произведенных колес».

Здесь речь не только о деньгах. Сто лет назад капиталист не был председателем совета директоров, который беспокоится о ежеквартальных дивидендах и пропорциях между ценами и доходами. Для него проблема упиралась в само выживание. В безудержной погоне за использованием возможностей времени – фантастическими выигрышами для горстки людей в тот головокружительный момент истории – консервативная поза была невозможна. По британским меркам промышленность Германии все еще была бедной родственницей; тем не менее в Центральной Европе формировалась неумолимая сила, а некоторые цифры указывают на быстроту ее роста. За десятилетие к 1860 году объем годового производства рурских доменных печей увеличился в пятнадцать раз. В 1857 году число крупповцев перевалило за тысячу человек. Число цехов металлургического завода увеличилось в восемь раз и теперь включало в себя прокатный стан, механический пресс, слесарную мастерскую, десяток паровых молотов, печи и литейные цеха.

У Альфреда были агенты в Лондоне, Париже и Вене, один из них – Маттиас фон Фичек – представлял также Ротшильдов. После Парижской выставки крупповская сталь приобрела особый статус, и он начал выпускать болты и коленчатые валы для иностранных судов. Но перед лицом безжалостной необходимости расширения его финансовое положение оставалось шатким. Все завоевания могли очень быстро испариться. До сих пор у Круппа не было особого места в Германии. (Или, собственно говоря, в Эссене. Он был известен специалистам и министрам правительства, но не общественности. В апреле 1854 года полицейский комиссар Эссена, нотариально заверяя рекомендацию Рейнской пароходной компании в Кельне в отношении крупповских коленчатых валов, назвал Альфреда «герром Фридрихом Круппом».) Ему предстояло утвердить себя своими собственными мускулами, и его самым ценным имуществом был тот самый патент на производство колес. С ним он мог добиться решающего лидерства; без него Пруссия будет принадлежать не Круппу с его могучей пушкой, а женоподобным церковным колоколам Якоба Майера.

Альфреду не было нужды так сильно проталкиваться вперед. В погоне за периферийными источниками сырья он уже превосходил самого себя, а его требования, чтобы завод оставался во владении одного человека, неоднократно подвергали концерн опасности. Позднее его потомки были благодарны ему и за то и за другое. Без той силы, которую набрал Крупп, фирма попала бы под антитрестовские меры, последовавшие за Второй мировой войной. Однако в охваченные депрессией 1850-е годы действия Альфреда казались непомерно глупыми – в том числе и его сонному партнеру. По мере того как возрастали заимствования Круппа, Фриц Штоллинг все больше беспокоился. Глупо танцевать на таком канате, утверждал он; почему не образовать корпорацию? Для Альфреда это было подобием просьбы о том, чтобы поделить с ним Берту. Он не мог себе представить более страшной участи, чем «попасть в руки акционерной компании». Штоллинг упорствовал. Он считал, что имеет право на аудит, и был прав, но это не имело значения. Как уже произошло с братьями Альфреда до него, Штоллинг был вытеснен. «Я должен быть тем, кем и собирался быть, – Альфредом Круппом, единственным собственником, – писал Альфред Ашерфельду. – Тот факт, что герр Штоллинг имеет право на какую-то долю… не представляет интереса для общественности».

Аугуст фон дер Хайдт был более жестким оппонентом. Здесь столкнулись в ссоре два прусских тирана: оба коварные, изобретательные, с кровожадными инстинктами. Какое-то время казалось, что Хайдт одержал победу. 3 июня 1859 года Альфред обратился вроде бы с последней просьбой о продлении патента на производство железнодорожных колес. Она была холодно отвергнута. Альфред с горечью писал: «Хайдт никогда не хотел, чтобы мой завод процветал, он не упустил ничего, чтобы заставить меня серьезно сожалеть, что еще годы назад я не использовал мои изобретения за рубежом, а если мне придется встать на такой курс, то в этом некого винить, кроме министра ф. д. Хайдта». Это звучало как угроза, да таковой она и была; письмо адресовано директору Генерального военного департамента в Берлине и горячему поборнику стальной пушки. Генерал был идеальным эмиссаром к Вильгельму. А Вильгельм, который предыдущей осенью назначен регентом вместо своего сумасшедшего брата, теперь был в состоянии оказать помощь единственному собственнику.

Альфред готовился обойти министра торговли. Весной 1860 года он пошел на решительный шаг, обернувшись прусским флагом. Глава военного ведомства устранил трудности на его пути, и он написал самому его высочеству письмо, в котором говорилось: «Несмотря на более высокие прибыли, которые, несомненно, могли бы быть получены, я отказывался поставлять орудия из литой стали иностранным государствам, поскольку считал, что я мог бы служить моей собственной стране». После этого он опять обратился с просьбой о продлении патента. 19 марта Вильгельм призвал министерство удовлетворить эту просьбу. 14 апреля отчаянно сопротивлявшийся Хайдт рекомендовал отклонить ее. Наконец, 25 апреля регент обеспечил будущее династии Круппов, отвергнув все возражения и при этом упомянув «патриотические чувства, которые проявлял торговый советник Альфред Крупп из Эссена, в частности отвергая предлагавшиеся ему иностранные заказы на орудия».

* * *

Обратите внимание на хитрые формулировки послания Альфреда принцу. Он отказывался продавать пушку, «поскольку считал, что мог бы служить собственной стране». Чем больше это читаешь, тем меньше это о чем-нибудь говорит. Приняв это за обозначение жертвы, Вильгельм был втянут в сущую ложь. Альфред ни от чего не отказывался. На самом деле он обхаживал заказчиков на пушку по всей Европе. Действительно, рынок оставался вялым, но не потому, что Крупп бездействовал. После Парижской выставки он чуть не продал Наполеону III три сотни орудий весом по 12 фунтов. Сделка сорвалась из-за патриотических чувств, но не Альфреда, а императора, который считал себя обязанным поддержать новый оружейный завод семейства Шнайдеров в Ле-Крезо и таким образом дать первый толчок международной гонке вооружений, которая сыграла столь впечатляющую роль в последующие сто лет. Хотя Крупп потерпел там провал, выставка способствовала первой продаже. Хедив из Египта, восхитившись орудием, заказал двадцать шесть пушек. Они уже были отполированы, когда царь запросил одну 60-фунтовую пушку для береговой охраны. Если все пройдет хорошо, он был готов тратить деньги, как воду.

Крупп согласился, хотя он несколько устал от монархов. Прожить без них оружейник не может, однако их высокомерные замашки могли быть весьма обременительными. Например, герцог Брауншвейгский принял орудие в подарок от Круппа и даже не удосужился прислать благодарность; король Ганновера заказал пушку стоимостью в 1500 талеров, предложил за нее 1000 талеров – и ничего не заплатил. Как можно требовать уплаты долга от короля? Альфред решил намекнуть, что в обмен он тоже хотел бы получать подарки: породистых лошадей, «что-нибудь вещественное, от чего можно ежедневно получать удовольствие, и более солидное, чем маленькие крестики со звездочками, титулы и тому подобные жалкие безделушки». Бавария наградила его «Орденом за заслуги» Святого Михаила, Рыцарским крестом; Ганновер – Гвельфским орденом четвертой степени. Такие вещи он считал побрякушками, но это было все, что он получил от обоих монархов. Лошади оставались в королевских конюшнях, и в январе 1859 года он всерьез задумался о том, чтобы отправить на свалку все свои планы по производству вооружений. Он проинформировал Хаасса: «Я еще уделяю кое-какое внимание орудиям, но у меня есть желание отказаться от их производства». Оно не приносило денег; оно было хлопотным; не было перспектив «получить компенсацию в результате бестарных перевозок». Если не считать Египта, у него не было никаких крупных заказов. В конечном счете это казалось пустой работой. Ничего не вышло из «ожиданий, которые давали определенные круги, особенно во Франции». Самого Хаасса надували «пустыми словесными обещаниями, даже не письменными»; армия императора только что получила нарезные бронзовые орудия для восьмидесяти батарей; воодушевленный Шнайдер вложил капиталы в гигантский паровой молот. Альфред был склонен в будущем сосредоточить внимание «исключительно на более выгодной деятельности, производстве из литой стали колес, валов и осей для морских и речных судов, железнодорожных локомотивов и вагонов». Он посвятит свои орудия труда «использованию во имя мира».

Темень; потом пламенеющий рассвет. В тот момент, когда он думал, что придется признать себя побежденным, регент готовился заказать сотню 6-фунтовых пушек. Генерал убедил принца поднять их число до 312 – на сумму в 200 тысяч талеров, – а к 20 мая (когда крупповцы были освобождены от военного призыва) Альфред получил от прусского военного ведомства аванс в сумме 100 тысяч талеров. Первый оружейный цех Круппа уже воскрешался. Волны нового интереса оживляли павильоны королевской Европы. В Эссен теперь начали прибывать чистокровные скакуны, как и лошади для упряжки в экипажи. В октябре в качестве гостя Гартенхауса прибыл принц Баденский, а когда он уехал, тяжело дыша от гари и заказывая новые рубашки, Берлин выступил с торжественным объявлением: Фридрих Вильгельм IV отправился в Валгаллу – царство мертвых; королем Пруссии стал Вильгельм. В качестве одного из первых королевских актов он снова приехал осмотреть металлургический завод, теперь с сыном и в сопровождении королевской свиты. Перед этим он прислал еще один орден Красного орла – на этот раз третьей степени, с планкой – и собирался к этому добавить Рыцарский крест династии Гогенцоллернов. Опять побрякушки, но Альфред отнесся к ним отнюдь не пренебрежительно. Это было прусским, это было настоящим. Дрожа от патриотического рвения, он выразил правительству «радость и волнение», а после этого написал на листах бумаги целый сценарий и обратился ко всему заводу по поводу встречи его величества.

Если бы Вильгельм видел его, он мог бы переменить свои планы, потому что это был поразительный пример того, как тевтонская скрупулезность маскировалась под эффективность. Альфред предписал подготовить: а) зал площадью в сто квадратных футов для демонстрации процесса производства стали, начиная с кокса и рудного сырья и кончая готовой продукцией; б) табло, демонстрирующее разницу между свинским железом (то есть колоколами Якоба Майера) и литой крупповской сталью; в) образцы осей, колес и орудий с показом «всех ступеней процесса»; г) орудия «с усовершенствованиями в конструкции и монтаже» и д) деревянные модели двух будущих крупповских пушек. В завершение торжества его величество должен был стать свидетелем фактических, час за часом процессов отливки и ковки раскаленного орудия.

Это был изнурительный график. Более того, он равносилен дерзости. Только человек, страдающий манией величия, мог полагать, что имеет право на такое количество королевского времени. Тем не менее Вильгельм прошел через это. Великолепный в своих позолоченных галунах, при малиновой орденской ленте, со сверкающими медалями и в отполированном шлеме, монарх восхищался милями шлака, что-то бормотал по поводу глиняных форм, даровал королевское одобрение бесконечным образцам пружин и скучным выставкам цеховых принадлежностей, тогда как позади него пораженная ужасом, но в молчании нервозно шаркала его ярко одетая свита, щелкая жезлами в тщетных попытках стряхнуть сажу с кителей и страусиных перьев. Никому из них это не понравилось, а военный министр Пруссии генерал граф фон Роон, который и раньше ссорился с Альфредом в письмах, был настолько оскорблен, что превратился во второго фон дер Хайдта. Однако шоу продолжалось – до ночи, когда это сверхъестественное представление стало освещаться лишь мерцающим пламенем кузниц. Король оставался до конца, потому что хотел угодить Круппу. Он убедился в том, что тот ему нужен.

Почему?

Потому что речь шла о Пруссии. Король-солдат смотрел за пределы своих границ – на Германию и – с помощью бога войны! – на возрождение рейха.

Сегодня трудно уловить настроение Вильгельма, вспомнить, каким маленьким человеком он казался в глазах мира, осознать, что всего столетие назад немцы были посмешищем Европы. Никто из ныне живущих не может помнить время, когда тень Тевтонского ордена не угрожала, не господствовала, не омрачала и даже не закрывала остальную часть континента. Вильгельм I вступил на трон Пруссии, которая все еще была страной из комической оперы, руководимой хвастунами и профессиональными бюрократами. Долгое время она считалась страной незначительной, и не было серьезных оснований полагать, что будущее многое изменит. Конечно, никто и не подозревал, что Берлин станет столицей крупнейшей агрессивной державы в современной истории, что его войска будут неоднократно устремляться за пределы своих границ, спровоцируют три решающих войны и пропитают европейскую землю кровью нескольких поколений.

Военная мощь была немыслима без политической стабильности, а с политической точки зрения Германия была болотом. Старая Священная Римская империя, Первый рейх, как объясняли учителя, вообще не была ни священной, ни римской, ни империей, а потом и вовсе деградировала до состояния рассыпанной мозаики. Восстановление казалось столь же невероятным, как если бы сейчас представить себе объединенную Африку. Наполеон сократил три сотни германских государств, епархий и свободных городов до сотни, а коалиция против него привела к дальнейшей консолидации, но, тем не менее, даже Бунд 1815 года насчитывал тридцать восемь мелких государств, каждое из которых было независимым и с ревностью относилось к другим. Среди них Пруссия и Австрия были достаточно сильны, чтобы вести спор о гегемонии, а при окончательной пробе сил Пруссия оказалась второй. Фридрих Вильгельм мог бы прибегнуть к последнему аргументу королей, но благодаря офицерам Шпандау, которые оставили паукам первое орудие Альфреда, у него не было убедительной пушки. Кроме того, несмотря на все свои мечты о рыцарских турнирах, в более трезвые моменты он был трусом. Малодушный и бессильный, он подчинился договору о капитуляции, который для горячих германских националистов навсегда остался известен как позор Ольмютца.

Именно против этого выступил его брат. Геройский и решительный, Вильгельм вознамерился отомстить за честь короны и, как только надел ее, начал шаги вверх – или вниз – по дороге к славе. Его визит в Эссен был одним из таких шагов. Другим была военная реформа; преодолев всю оппозицию, он увеличил призыв и обеспечил Пруссии огромную регулярную армию. Самое важное, он нашел превосходного политического помощника в лице Отто Эдуарда Бисмарка-Шенхаузена, бранденбургского юнкера-аристократа и страстного защитника королевских привилегий, который был всего на три года моложе Альфреда. Год спустя после окрашенного в огненные цвета тяжелого испытания в кузницах король назначил Бисмарка главой кабинета, и либералы начали подозревать, что происходит то, чего они и опасались. «Германия рассчитывает не на либерализм Пруссии, а на ее силу, – заявил им премьер, и – что больше всего запомнилось: – Великие проблемы дня будут решаться не резолюциями и не большинством голосов… а железом и кровью». Взвесив это, Вильгельм отправил Бисмарка туда, где было железо. Не в силах более выносить зловоние в Гартенхаусе, Альфред строил новый дом, и Бисмарк был его последним гостем перед переездом. Два неврастеника славно друг с другом поладили. Они сидели и разговаривали, любовались глупыми павлинами и ананасами и обнаружили, что они согласны во всем – от прав помазанника Божьего до красоты старых деревьев. Альфреду было особенно приятно узнать, что его гость любит лошадей. (Хозяин не утратил своего необычайного чутья: «Молодые лошади прыгают по лугу, такое удовольствие это видеть!») За обедом Бисмарк лукаво заметил, что принцесса Евгения слегка грубовата, а когда всплыло имя Наполеона III, он пониженным голосом смешно пробормотал: «Какой глупый человек!» Насколько этот человек был глуп, стало известно только несколько лет спустя, когда оба участника обеда объединили силы, но Альфред, возможно вспомнив о своей парижской неудаче, воспринял замечание гостя как проявление веселья.

Такие государственные визиты стали традицией; в течение каких-то месяцев перспективы Альфреда резко изменились. Когда фон дер Хайдт робко попросил его выступить в роли судьи на Лондонской промышленной выставке 1862 года, Крупп решительно предложил ему найти «другого человека, который больше бы подходил к этой роли», а отношения Альфреда с Вильгельмом продолжали улучшаться, пока он фактически не стал членом двора. У него по-прежнему случались головокружительные взлеты и болезненные падения. Это было в характере как самого человека, так и индустриальной революции, а возможно, характерно для Германии. Но с того времени он стал привилегированной фигурой в четырехугольном Потсдамском дворце; его самого и его торговцев приглашали, чтобы выработать общую линию на частных аудиенциях с королем.

Связь, объединяющая Круппа и Гогенцоллернов, была неразрывной. Альфред хотел производить оружие, Вильгельм – покупать его. Это был брак по расчету, возможно – по необходимости, и даже смерть не могла положить ему конец. Каждый из преемников Вильгельма должен был быть союзником старшего Круппа своего поколения. Понять эту взаимозависимость – значит осознать новое, историческое значение, которым обладала теперь династия. Отныне Крупп будет ассоциироваться с националистическими устремлениями народа. И в результате покровительства, оказанного ему и его наследникам, они станут ведущей в стране индустриальной семьей.

Тот факт, что он продолжал производить мирные инструменты, к делу совершенно не относится. Успехи Круппа в мирном производстве были прямым следствием его военного производства. Если бы он не делал пушки, он не стал бы национальным институтом, и именно превращение Круппов в институт обеспечило им их превосходство. Вильгельм никогда бы не вмешался, чтобы спасти патент на производство колес, если бы Альфред не был готов и способен ковать новый прусский меч. Сам Крупп очень хорошо понимал источник своего могущества. Во времена кризиса он вставал по стойке смирно и приветствовал флаг. Если это не помогало, он грохотал угрозами – он уедет, он найдет монарха, который оценит его.

Почти всегда это срабатывало. Иногда нет – потому что монарх и его оружейник были не одни. Неистовые волны и пересекающиеся потоки бурлили вокруг Потсдама и Эссена, толкая их то в одну, то в другую сторону и напрягая их связь. У Альфреда было мало провалов, но стоявшие за ними причины весьма существенны. Первая – чисто техническая: для первопроходца это естественно – сбиваться с пути. Вторая заключалась в прусской армии: Крупп был не единственным человеком, который был необходим королю для осуществления его грандиозных замыслов, а высшие военные чины все еще оставались верны своей любимой бронзовой артиллерии. Эти две причины – его ошибки и консерватизм офицеров – привели к перебранке с бароном фон Рооном, военным министром. Еще в последние недели регентства Вильгельма Альфред решил создать пушку, заряжающуюся с казенной части – революционная мысль. Его идея нарезных стволов оказалась достаточно скандальной и фактически была отвергнута; после испытательной стрельбы армия выдвинула условие: если в числе 312 его орудий будут и нарезные, их быстро возвратят. Теперь он предлагал заряжать свои стволы с тыла. Хороши шутки – так расценил это офицерский корпус.

Он обращался к Пруссии с упрямыми просьбами закупить пушку. Казенная часть, объяснял он, будет закрываться с помощью клина, и он хотел получить пятнадцатилетний патент на это изобретение. Прошение дошло до письменного стола Роона, о котором следует сказать несколько слов, поскольку ему предстоит сыграть ключевую роль в будущей истории династии Круппов. Усатый, упрямый и придирчивый начальник, на которого смотрели как на напыщенное ничтожество; один полковник записал в своем дневнике: «Господи, избавь нас от наших друзей!»

Как стратег Роон, по-видимому, стоит примерно на том же уровне, что и Бисмарк; однако как комедиант он занимает гораздо более высокое место. В своей книге «Немецкий Генштаб» Вальтер Гёрлиц описывает его как «гору-человека, чьи синие глаза и агрессивно топорщащиеся усы представляют стереотип прусского сержанта». Он и на самом деле любил называть себя «сержантом короля». Окружающие, однако, называли его не такими именами и, стремясь отличить его от других членов его семьи, говорили о нем как о «негодяе Рооне». Конечно, он был груб с владельцем концерна в Эссене. Он использовал прошение Альфреда в качестве туалетной бумаги и рассказал об этом коллегам по офицерскому корпусу.

Один из них передал это Альфреду, а тот потребовал вмешательства короля. К сожалению, Вильгельм не мог этого сделать. Его вульгарный военный министр был необходим ему точно так же, как и его оружейных дел мастер, потому что Роон в своем роде был гением; разрабатывая систему железных дорог, он совершенствовал план быстрой мобилизации, который бы обесценивал численное превосходство потенциальных противников Пруссии. Более того, у Вильгельма был неоплатный долг. Когда он еще был принцем-регентом, парламент отказался утвердить сметные предложения его армии. Без такого бюджета монарх никогда не мог поднять Пруссию до статуса первоклассной европейской державы. На протяжении пяти лет эта проблема будоражила Берлин; устраивались дуэли, против парламента плелись заговоры, поговаривали о государственном перевороте, а в какой-то момент офицерский корпус планировал оккупировать столицу 35 тысячами солдат, привести в состояние готовности подкрепления в Штеттине, Бреслау и Кенигсберге. Если бы военный министр не выполнил данного монарху обещания, с тревогой думал он в какой-то момент, Второй рейх был бы мертворожденным. Поэтому Вильгельм и не пошевелился. Действительно, как писал Гёрлиц, «борьбу против парламента возглавил военный министр генерал фон Роон, который придерживался мнения, что народ должен защитить армию от парламента, открыто проявив солидарность с выступлениями Мольтке и главы военного кабинета генерала фон Мантейффеля».

Все это было отголоском неудавшейся «революции» 1848 года, а о лояльности юнкеров своему классу можно судить по тому факту, что они сами были втянуты в жестокую междоусобную борьбу. И шеф военного кабинета, и военный министр – каждый из них смотрел на самого себя как на начальника штаба монарха. Все офицеры были согласны с Рооном в том, что их армия представляет собой «аристократическую профессиональную школу; естественным главой ее является король». Цель «негодяя Роона» состояла в том, чтобы «оградить конституционную теорию Фридриха Великого от подражательства фиктивной монархии Англии и сохранять целостность положения монарха как верховного военного правителя в разгар разброда конституционных мыслей». Мантейффель шел дальше. Для него Пруссия «была просто армией, а все в Пруссии, что не имело отношения к военной жизни, не только вызывало непонимание с его стороны, но и было сродни реальной угрозе». Можно подумать, что Роон и Мантейффель – братья по крови. На самом же деле они и их последователи были заклятыми врагами, и только угроза со стороны парламента – в конце концов устраненная в результате интриг Бисмарка – предотвратила бунт.

Благодарный Роону, нуждавшийся в нем для того, чтобы завершить организацию быстрого призыва на жизненно важных железнодорожных станциях, Вильгельм мог лишь пересылать Альфреду свои неоднократные просьбы благоприятного решения в военном министерстве. Но владельца концерна не интересовали дрязги в Берлине. Он хотел, чтобы его заряжающееся с казенной части орудие было одобрено, и оказывал на Роона любое мыслимое давление. Это изобретение, утверждал Крупп, «главным образом предназначено для моей собственной страны. Если министерство не поддержит его, я буду вынужден отступить от своего намерения и прошлой практики, прекратив продолжать отказывать другим странам в использовании преимуществ моего изобретения». Попытка запугивания была очевидной. Однако она не поколебала Роона; в просьбе было отказано. Для Пруссии не предвиделись ни заряжающееся с казенной части орудие, ни патент. Недовольный Альфред обратился с петицией к Вильгельму, но тот оставался нем. Лишь после того как Англия и Франция одобрили патент, Роон неохотно принял его. Однако последняя неприятная усмешка была за министром. Тщательная проверка впоследствии показала, что механизм клина имел дефект. К несчастью для Альфреда, этот роковой дефект остался и был обнаружен только шесть лет спустя на поле битвы.

Но в конце-то концов дефекты можно устранить, а твердолобых генералов отправить в отставку. А вот третье испытание роли Круппа как оружейника Пруссии было намного более серьезным – как для него самого, так и фактически для всей Европы. Оно преследовало мир долго после его смерти и возникло из дикого противоречия. Пушка была делом патриотическим, а бизнес – интернациональным. В царившем в те времена духе правительственного невмешательства промышленник был вправе продавать свои товары заказчикам в любой стране. Это ставило производителя в весьма странное положение, которое усугублялось тем, что на местной торговле он мог преуспевать только в военное время. Поскольку никто не знал, когда может разразиться война, ему приходилось поддерживать свои цеха, торгуя за рубежом. Так, с начала 1860-х годов Крупп поставил орудия в Россию, Бельгию, Голландию, Испанию, Швейцарию, Австрию и Англию. Берлин знал об этом. Правительство не только поощряло его на то, чтобы поддерживать крупное предприятие; оно было готово действовать в качестве его сообщника. 12 октября 1862 года Альфред написал наследному принцу Фридриху Вильгельму, что британцы только что завершили испытания его орудий. Они выразили «исключительное удовлетворение полной герметичностью и безопасностью зарядного механизма» – имя полковника Блимпа, виновного в этой грубой ошибке, было благосклонно опущено, – и Круппа пригласили в Лондон для обсуждения цен. «Для меня взошла звезда надежды», – торжествовал он. К сожалению, у него не было друзей при дворе. Не будет ли наследный принц столь любезен, чтобы написать для него рекомендательные письма? Его высочество был рад это сделать – и отправил их обратной почтой.

Альфред рассматривал это как здравую деловую практику. 27 февраля следующего года он запрашивал Фридриха Вильгельма: «Почему бы Англии в чрезвычайных обстоятельствах не закупать боевую технику у зарубежных друзей, пока ее собственная промышленность не может ее производить?»

Этот аргумент казался ему неопровержимым. Однако, поскольку никто не мог гарантировать, что друзья за рубежом останутся друзьями навсегда, его неоднократно повторявшиеся заверения в том, что он никогда не будет вооружать врагов Пруссии, воспринимаются как абсурдные. Он пообещал Роону, что не продаст оружие, «которое когда-нибудь сможет быть направлено против Пруссии». Как он мог давать такое обещание? Разве известно, кто может стать этими врагами? Как оказалось, различные комбинации сил, которые сформировались для сопротивления германскому милитаризму, включали в себя почти все страны Европы, то есть произведенные в Эссене пушки будут использоваться против немецких солдат. Любопытно то, что никто не предвидел такой затруднительной возможности, а глупость усиливалась тем, что офицеры в других странах часто не считали необходимым поддерживать промышленность у себя дома. Альфреда хорошо приняли в Лондоне. (По возвращении он выразил признательность герцогу Кембриджскому за поддержку, при этом добавив: «Я полон твердой решимости заслуживать ее, поставляя в Англию нечто такое, что стоит иметь».) Сделка сорвалась, потому что вышедшая на арену английская фирма «У. Дж. Армстронг и компания» оказала нажим на парламент, но, так или иначе, адмиралтейство секретно закупило стволы у Круппа. А потом, к своему ужасу, Альфред узнал, что прусские адмиралы горят желанием купить британские орудия. Им приглянулись заряжающиеся с дула пушки, и они не видели причин, почему бы не приобрести их. Поняв, что его собственного вола вот-вот зарежут, Крупп обратился непосредственно к Бисмарку и сказал ему, что предательство со стороны военно-морских сил его «просто удручает». Бисмарк согласился – такое дело не пройдет. «Он был рад видеть меня, – заметил Альфред с облегчением. – Разговор пролил воду на мою мельницу».

Появление Армстронга завершило формирование в Европе убийственного триумвирата. Крупп, Армстронг, Шнайдер: на протяжении последующих восьмидесяти лет их превозносили сначала как щиты национальной чести, а позднее, после того как их смертоносные машины безнадежно вышли из-под контроля, как торговцев смертью. (В 1888 году в дополнение к Армстронгу появилась еще одна британская фирма вооружений – «Виккерс санс энд компани лимитед». Однако обе они действовали в одной сфере и, наконец, 31 октября 1927 года слились в компанию «Армстронг-Виккерс лимитед». Интересно и то, что производство Томом Виккерсом литых железнодорожных колес, начавшееся в 1863 году, поддержало его эксперименты с оружием. Свое техническое образование он получил в Германии.) Однако никогда не возникал вопрос о том, кто был первым номером. Альфред был первым, Альфред был самым крупным, у Альфреда были самые удовлетворенные клиенты. Его превосходство на Лондонской выставке 1862 года было абсолютным. Предыдущие выставки научили его тому, что толпа до безумия любит оружие, и он сыграл на публику. Художник из «Иллюстрейтед Лондон ньюс» нарисовал «группу изделий, выставленных г-ном Круппом из Эссена, Пруссия», и этот рисунок пестрит орудиями убийства. Один журналист обнаружил пару железнодорожных колес, «которые пробежали почти 74 000 миль, после чего их не потребовалось вновь обрабатывать на токарном станке», но он был золотоискателем, исключением. Глаза его коллег были прикованы к артиллерии Альфреда, и их восклицания были резкими. «Морнинг пост», «Дейли ньюс» и «Ньюс оф уорлд» были очарованы; «Спектейтор» восторженно сообщал о «леди, стоявших в немом восхищении». Даже «Таймс» приветствовала «почти военную дисциплину, которая преобладает» на «сталелитейном заводе Круппа в Эссене» и заключала: «Мы поздравляем Круппа с выдающимся положением, которое он занимает».

Это, как довольно нелюбезно замечала «Таймс», было задним двором Шеффилда. Люди Армстронга, которые только вступали в оружейный бизнес, стиснув зубы делали то, что могли. Они пробавлялись случайными заказами в Италии, Испании, Нидерландах, Бельгии, Люксембурге, в Южной Америке и на Ближнем Востоке. Сам Армстронг был полон надежд. Проигнорировав Шнайдера, он написал об Альфреде: «По крайней мере, он может быть единственным кроме нас человеком, который имеет дела с любой европейской державой». Каждый шаг Круппа назад он считал шагом вперед для себя; когда до Англии дошло сообщение о том, что у Круппа разорвалась пушка, он радостно проинформировал менеджера своего завода, что она взорвалась «как знамение мести, разлетевшись на тысячу кусков. Все осколки были прочными, то есть катастрофа произошла исключительно из-за негодности материала изнутри. Я позаботился о том, чтобы эта прекрасная новость была передана лорду Грею (заместителю военного министра)». Но самое лучшее, что он мог сделать, было мелочью. Армстронг надеялся, что его ассортимент начнет стремительно увеличиваться, когда русские выдвинули предложение о том, что они оставят свою фабрику боеприпасов в Александрополе (Ленинакан), если он откроет там свой завод. Он не знал, что то же самое неоднократно предлагалось Альфреду, но тот отказался, потому что для него было «дешевле осуществлять поставки в Россию из Эссена».

Определенно Крупп много поставлял в Россию. Александр II стал его главным заказчиком. Даже Вильгельм не мог с ним сравниться. 60-фунтовая пушка, которую Альфред отправил в Санкт-Петербург, была впечатляющим оружием, а осенью 1863 года генералы Александра ошеломили Альфреда, разместив заказ на миллион талеров, в пять раз больше, чем Потсдам. Это позволило – и даже потребовало – построить второй оружейный цех, и мастера Круппа ездили даже в Польшу для набора новых крупповцев. Альфред был потрясен. Его прусский шовинизм заметно поубавился: он стал чем-то наподобие казака. Весной 1864 года он принимал российскую артиллерийскую делегацию в Гартенхаусе, который он решил сохранить в качестве дома для гостей; он вступил в длительную переписку с генерал-лейтенантом графом Францем Эдуардом Ивановичем Тодлебеном и даже попробовал разобрать русскую книгу об обороне Севастополя. В тот момент он отбросил в сторону все мысли о работе для Отечества или Англии. Его энергия была направлена на выполнение того заказа на миллион талеров. На металлургическом заводе, писал он Тодлебену, «сейчас занято около 7 тысяч человек, из которых большая часть работает на Россию».

Всплеск активности Круппа не мог не привлечь внимания. Альфред находился в гостинице «Унтер-ден-Линден», когда одна берлинская газета опубликовала подробности его московского контракта. Вернувшись в «Линден» после перебранки с Рооном, он прочитал статью и обнаружил, что он характеризуется в ней как «Kanonenkönig» – «пушечный король». Обрадовавшись, он послал вырезку Берте. Иностранные газеты ухватились за это название; несколько недель спустя он стал «le Roi des Canons» в Париже и «the Cannon King» в Лондоне. Это было одной из тех нечаянных фраз, которые вызывают общественный отклик, и прозвище пристало к нему – пристало настолько крепко, что впоследствии глава семейства Круппов в каждом поколении именовался «пушечным королем».

Глава 4

Более эффективно, чем марка «X»

Владения Альфреда стремительно расширялись. Когда наступила вторая половина 1860-х годов, чувство нарастающей скорости стало ощутимым; его колеса вращались мощно, быстро и плавно. Он разрушил старый металлургический завод и полностью его перестроил, добавив три машинных цеха, три прокатных стана, цех по производству колес, токарный цех для обработки осей, наковальню для оружия и котельную. С каждым месяцем воздух над головой становился все более густым и тяжелым. Менялся и весь Рур, по мере того как люди исследовали чудесные свойства кокса; последние старые домны на холмах были ликвидированы, последние водяные колеса на потоках остановлены. Промышленность стремительно перемещалась к угольным месторождениям, и вместе с этим появлялся новый германский пролетариат: за десятилетие численность населения Эссена увеличилась на 150 процентов.

Бывшие фермеры, которые никогда не видели машин и ютились в домах, рассчитанных на половину нынешних обитателей, все-таки упрямо хотели держать корову, свинью или возделывать крохотный участок земли как напоминание о пасторальной жизни. Миграция причиняла им страшную боль и несла тяжелые последствия. Английскому рабочему классу потребовалось полвека, чтобы привыкнуть к новой жизни. У пруссаков было всего несколько лет, и они просто не могли приспособиться. Слишком быстро выкорчеванные, они были замкнутыми людьми, тосковавшими по простой невежественной жизни, которой они жили до того, как железные дороги избороздили их феодальные земли.

Переселенцы решили для Круппа проблему рабочей силы. Оставалась нехватка капитала. Альфред справлялся с ней не лучшим образом. Он получил прекрасных советников. Завод теперь имел выгоды от двух новых блестящих заместителей юрисконсульта – Софуса Гуса, талантливого молодого юриста. Карла Майера, похожего на сову бывшего книготорговца с узенькими усиками, отправили послом Эссена в Потсдам; а Альфред Лонгсдон, бледный британский аристократ с лицом цвета репы, служил в качестве лондонского агента. И хоть он отказывался учить немецкий язык, Крупп доверял ему больше, чем любому из своих соотечественников. Всем им было назначено судьбой проводить большую часть карьеры в попытках убедить своего нанимателя, чтобы он каким-то образом обуздал стремление к вертикальной интеграции. Все предупреждения против расточительности беззаботно отвергались: «Если бы, прежде чем браться за работу, я сидел и ждал, пока будут завершены все приготовления, я бы сегодня превратился в ремесленника».

Несмотря на щедрые кредиты из Берлина, приобретение им сырьевых материалов продолжало расти темпами, выходящими за все пределы разумного. Он считал, что должен иметь свои собственные угольные шахты, коксовые печи, пласты железной руды – пятьдесят из них в Руре, – но даже этого казалось мало; проводя бессонные ночи под пуховым одеялом, напрягая мозг и сжимая кулаки, он пришел к выводу, что его ресурсов все еще недостаточно: надо купить у Прусского королевского казначейства литейный цех в Зайне. Последовавшие переговоры дают пример того, какую несуразную цену платил он за подобные сделки. Финансовые расходы были серьезными: опасаясь, что переговоры о цехе в Зайне могут сорваться, он импульсивно заплатил за него 500 тысяч талеров – на 100 тысяч больше, чем устроило бы правительство. Но нагрузка на его и без того напряженную нервную систему была намного выше. После того как у литейного цеха появился новый хозяин, он писал, что «никогда за всю свою деловую жизнь, даже во времена нужды, не знал таких беспокойных дней, как в те два месяца, когда выдвигались возражения против заключения контракта». Как обычно, он считал, что против него объединились злые силы: «Продолжавшиеся интриги, нарушения обязательств, недостойное поведение людей, занимавших самые высокие посты, заслуживают отдельного разговора…» Тревоги «состарили его и сделали больным».

Потом настало время бессемеровского процесса. Конвертер сэра Генри Бессемера был запатентован в Англии несколькими годами ранее. Тогда Лонгсдон, который был близким другом брата сэра Генри, сообщил Круппу, что, если захочет, он может получить прусскую лицензию. Альфред ухватился за этот шанс. Его немецкие подчиненные полагали, что ему нужен процесс так же, как еще одна скважина в земле, и они были правы. Бессемер имел сногсшибательный успех дома, плавя чугун в яйцевидных тиглях, пропуская сквозь него горячий воздух, соединяя кислород воздуха с углеродом железа и получая сталь. Это было изумительно – в Англии. В английских рудах, хотя и не таких чистых, как шведские, было относительно небольшое содержание фосфора. Немецкие руды были им так напичканы, что чуть не светились в темноте, и изобретение сэра Генри ничего не могло с этим поделать. Крупп потратил много лет в попытках оправдать свое капиталовложение. Пятнадцать лет спустя он выражал надежду «с прибылью использовать бессемеровский процесс», а когда это оказалось невозможным, он – как это было для него типично – резко сдвинулся в сторону бесфосфорных испанских шахт. Однако поначалу он даже не знал о существовании проблемы. Работая, как всегда, тайно, он построил конвертеры, дал своей новой продукции кодовое название «С энд Т стил» и использовал ее для новой пушки короля Вильгельма.

Час испытания для «пушечного короля» быстро приближался. В начале января 1864 года Пруссия и Австрия вступили в союз и вторглись в землю Шлезвиг-Гольштейн; в ходе молниеносной кампании они отрезали от Дании два герцогства. Альфред огласил приказ по металлургическому заводу: «Мы должны приложить всю энергию на службу Пруссии и как можно быстрее приобрести все, чего нам недостает, нарезные машины и тому подобное».

Машины были важны. В результате лоббистских усилий он нанес поражение Роону; новое оружие было нарезным и заряжалось с казенной части. В прусских зарядных ящиках их перевезли на север, но они приняли мало участия в боевых действиях, отчасти из-за скоротечности войны и, возможно, отчасти из-за того, что офицерский корпус продолжал несерьезно относиться к неиспытанному оружию. С наступлением мира Роон чинил помехи в наращивании стальной артиллерии, пока вновь не вмешался король, разместивший заказ еще на 300 эссенских пушек. Но Альфред все-таки скрипел зубами. Он ждал большего в Шлезвиг-Гольштейне: уже чудились ему грохочущие залпы, поля, усыпанные изувеченными датчанами. Но можно было и не волноваться: снова гремели барабаны войны. Союзники ссорились из-за награбленного, и он был уверен в предстоящей новой стычке, но не смог предвидеть неприятных неожиданностей, которые братоубийственная война с Австрией принесет ему самому. В последующие беспокойные месяцы остро проявились все его слабости: торговля с потенциальными противниками, нехватка капитала, неважная по качеству бессемеровская сталь, странные зарядные устройства и, самое главное, не менее странное поведение самого оружейника.

Эссен встретил 1866 год под оглушительный грохот паровых молотов. Для бизнеса не было лучших времен, а когда зазеленела весна и вдоль рек Берне и Рур понесся пепел, каждый цех работал на полную мощность. Соединенным Штатам требовались железнодорожные колеса – некоторые американские заказы теперь достигали суммы в 100 тысяч долларов. Политический кризис на юге привел к погоне за оружием. Баден, Вюртемберг и Бавария запрашивали батареи из литой стали; Австрия попросила 24 орудия, а Вильгельм предложил поистине великолепный новый заказ – 162 4-фунтовые пушки, 250 6-фунтовых и 115 24-фунтовых. Альфреду не приходила в голову мысль о том, что просьбы из Берлина и Вены могут вступить в конфликт друг с другом и оказаться для него затруднительными. Такая мысль пришла в голову Роону. 9 апреля 1866 года, на другой день после того, как обе страны начали мобилизацию (а за сутки до этого Бисмарк подписал пакт о союзе с Италией), военный министр направил в Эссен срочное послание: «Осмеливаюсь спросить, не могли бы вы, исходя из патриотических чувств в нынешних политических условиях, принять меры для того, чтобы не снабжать Австрию никакими орудиями без согласия королевского правительства».

Пять мучительных дней прошли без ответа из Эссена. Потом Альфред высокомерно (и с явным обманом) ответил: «Мне очень мало что известно о политических условиях; я продолжаю спокойно работать». Он объяснил, что первая пушка для Вены должна появиться только в июне, что полностью контракт будет выполнен только через шесть недель после этого, и благоразумно заметил, что Берлин может конфисковать его поставки, если этого пожелает король. Затем он невольно подошел к главному предмету спора и в смущении остановился: «Что касается данного вопроса, я надеюсь, что цель будет достигнута без конфликта между моим патриотизмом и моей репутацией за рубежом… В конце концов, мы, слава богу, еще не находимся в состоянии войны, и, даст Бог, мир будет сохранен».

В письме было намного больше, но суть его ответа Роону состояла в уклончивом отказе. Реакция была неизбежна. Будь у Круппа запасы, цены бы упали. Однако в этом вопросе он был необычно бестолков. Не видя конфликта между интересами Пруссии и своими, он отправился в столицу и нанес визиты Роону, принцу Гогенцоллерну и Бисмарку. Изменившаяся манера их поведения не насторожила его. «Война с Австрией, – радостно заметил он, – неминуема». Бисмарк поднял вопрос о вооружении противника («Он призвал меня не поставлять австрийцам их орудия слишком быстро»), но Альфред не обратил внимания на это предупреждение: «Я сказал, что мы должны… выполнять обязательства, которые на себя приняли». Альфред даже попытался напугать хозяина дома, заметив, что оборонительные ряды Пруссии неадекватны. «Это его явно поразило, чего я и добивался, – легкомысленно сообщал он своим помощникам в Эссене, добавляя: – Бисмарк на данный момент утешал себя тем, что австрийские орудия вполне могут предназначаться для укреплений против Италии». Но заместитель короля не ограничился самоутешением.

Альфреда вернули на землю быстро и грубо. В который раз говорил он доверительно Бисмарку, что нуждается в финансовых средствах. Не мог бы Прусский государственный банк выдать ему аванс на сумму два миллиона талеров? В прошлом правительство всегда шло навстречу. На этот раз ему с солдатской прямотой ответили, что придется обратиться за получением частного займа под заклад своего сырья в банк «Зеехандлунг». В ярости он бросается жаловаться королю. Выговор от Вильгельма был сокрушительным. Король посоветовал взять заем под залог, прекратить «самовольство», «отказаться от этой упрямой позиции» и «образумиться, пока еще есть время». Оцепеневший Альфред проглотил это, а потом свалился больной и накорябал в Ниццу, где загорали Берта и двенадцатилетний Фриц, что он ничком лежит с «ревматизмом и неврозом».

У Берлина не было времени сочувствовать ревматику-неврастенику. Столица сама страдала от жестоких нервных приступов. Бисмарк отхватил много. Наполеон III считал, что слишком много. С учетом союза против Вильгельма – Бавария, Вюртемберг, Баден, Саксония и Ганновер присоединились к Австрии – французский император сделал дипломатическую ставку на затяжную войну, которая изнурит обе воюющие стороны. Он был глубоко не прав. Война продолжалась всего семь недель. К середине лета победоносная Пруссия поглотила австрийскую Силезию и весь север Германии. Великая нация по кусочкам принимала очертания. Победа была триумфом технологии. Генерал Гельмут фон Мольтке внимательно изучил умелое использование компанией «Америкэн юнион» железных дорог на юге; перемещая свои войска в товарных вагонах, координируя их передвижение с помощью корпуса хорошо подготовленных телеграфистов, он сконцентрировал решающие силы у богемской крепости Кенигграц (Садова). 3 июля обороняющиеся были сокрушены. С тактической точки зрения прусское оружие малого калибра проявило себя особенно хорошо. В первых сообщениях с восхищением говорилось об «иголочных» орудиях, заряжающихся с казенной части, Иоанна фон Дрейзе, которые позволяли атакующим волнам пехоты лежа обстреливать стоящих австрийцев, вооруженных заряжаемыми со ствола пушками.

Ну а как насчет артиллерии? С трудом передвигаясь у себя в Эссене, Альфред ждал сообщений. Первое было воодушевляющим. 9 июля генерал Фойхт-Ретц написал ему из Богемии: «Когда битва была закончена, я мог только прокричать вам слово «победа!», и в то время этого было достаточно. Вы знали, что мы сокрушили гордую Австрию, и вы проявляли особую озабоченность, не говоря уже о патриотизме, – потому что вы помогали нам самым эффективным образом, своими орудиями. Эти ваши детища на протяжении долгих и жарких часов вели разговоры со своими австрийскими родичами. Это была артиллерийская дуэль с применением нарезных орудий, крайне интересная и незабываемая, но также и весьма разрушительная. Одно из ваших детищ было, конечно, ранено».

Таков был один из способов описания беды, причем самый мягкий из возможных, потому что генерал был мощным сторонником стальных пушек. Факты были гораздо хуже. Неверные углы щелевых отверстий зарядного механизма серьезно испортили боевой дебют Альфреда. Утечки газа и пламени из швов зарядного механизма неоднократно приводили к разрывам его 4-и 6-фунтовых орудий, в результате чего гибли заряжавшие их солдаты. Погибших артиллеристов винить не за что. Эта катастрофа не ограничивалась прусской армией. Из Санкт-Петербурга поступила лаконичная жалоба на то, что 9-дюймовая крупповская пушка разорвалась во время учений. Все вдруг начало разлетаться на куски – люди, крупповская сталь, прибыли, перспективы. Даже рынок железнодорожных колес был под угрозой: британская фирма возвращала в Эссен как неудовлетворительную первую партию колес из бессемеровской стали. Зарплата крупповцев была урезана, люди сидели без работы.

Столкнувшись с цепью катастроф, Альфред попросту сбежал. Он вскочил на первый попавшийся поезд и безо всякой цели помчался в Кобленц, Хайдельберг, густонаселенный Шварцвальд. Чтобы перевести дух, он остановился в Карлсруэ, этом старомодном городе с особенным тевтонским источником вдохновения. Но Германия для Круппа была недостаточно велика. Разве не он устроил бойню для храбрых канониров своей собственной страны? Его посадят в тюрьму как маньяка-убийцу! Что говорит король? А Роон? Старый вельможа будет пренебрежительно напоминать Потсдаму, что он это предсказывал; что бронза, по крайней мере, не взрывалась. Покрывшийся испариной Альфред купил билет в Швейцарию. По пути он написал Роону жалостливую, виноватую записку:

«Берлин, или резиденция Его Величества короля.

К о н ф и д е н ц и а л ь н о. Л и ч н о.

Ваше превосходительство,

испытывая радость по поводу замечательного успеха нашей несравненной армии, считаю необходимым признаться в охватившем меня горе от только что полученных мною сообщений, что в случае с двумя 4-фунтовыми орудиями зарядный механизм разорвался в бою и то же самое произошло… с 4– и 6-фунтовым орудием…»

Далее следуют оправдания. Сэр Генри Бессемер был свиньей. Дефект находился в тех частях орудия, которые были изготовлены из «неподходящего материала, поставленного не мной». Тем не менее, он хотел быть справедливым. От этого не уйдешь, пушка «не должна подвергать опасности тех, кто ее обслуживает». Злодей предлагал бесплатно заменить все стальные орудия Пруссии, и письмо было отправлено проводником в то время, как его кающийся и покрытый пеплом автор в непривычной мешковатой одежде отправился в ссылку.

Ссылка предстояла долгая. Он не возвращался целый год, потому что в Берне прочитал, что демобилизованные солдаты завезли в Рур холеру – от нее умер его собственный главный конюх, – а у него и без этого достаточно неприятностей. Ему нужны спокойствие и утешение. Одним словом, ему необходима жена. К ее ужасу, он объявился в Ницце, подавленный горем и нелепый в своем новом парике. Врач Берты оставил нам острое описание его прибытия в Шато-Пельон. Оно угнетает; старожилы глазели на худого, сурового беженца и не решались приблизиться к нему. Ему было пятьдесят четыре года, но он уже выглядел стариком. Доктор Кюнстер, который встречался с ним раньше, писал: «Это был неудачник, который повсюду привлекал внимание своим незаурядным ростом и поразительной худобой. Когда-то его черты были вполне обычными, даже привлекательными, но он быстро постарел. Лицо его стало безжизненным, бледным и морщинистым. На голове остатки седых волос с хохолком. Он редко улыбался. Почти все время его лицо оставалось каменным и неподвижным».

Приезд туда оказался ошибкой. Он был более одинок, чем когда-либо. Не с кем было разговаривать. Слухи о том, что над париком выросли невидимые рога, весьма спекулятивны. Конечно, в те времена у фрау Крупп были возможности для любовных афер, и фотографии намекают на произошедшую в ней удивительную перемену: с них смотрит полногрудая, энергичная женщина тридцати с небольшим лет, которая кажется чувственной, раскрепощенной. (Однако, если вглядеться в ее лицо, улавливаешь беспокойство; она либо несдержанна, либо – другая определенная возможность – глубоко встревожена.) Не исключено, что это вина фотографа. Не имеет значения. Целомудренная, опрометчивая или сумасшедшая, она отдалилась от Альфреда. Его больной сын был чужим, а остальные обитатели шато были скучны или противны. Он стал ссориться с одним ленивым родственником Берты. Согласно Кюнстеру: «Крупп, несомненно, гений в том, что касается техники… но в остальном он человек крайне ограниченный. У него не вызывает интереса ничто из того, что не связано с его профессиональной деятельностью. Вследствие этого он пришел к выводу, что родственник его жены Макс Брух, который впоследствии стал знаменитым дирижером, терял время, посвящая его музыке. Если бы Брух был техническим специалистом, заметил Крупп со всей серьезностью, он мог бы принести какую-то пользу и себе, и человечеству, но как музыкант – вел совершенно бессмысленное существование… Он думал, что для него нет недосягаемого, если он положил на что-то глаз. Карьера вознесла его самоуверенность до такой степени, что временами его поведение граничило с манией величия. Он мог вести себя вполне благородно. Но в то же время был способен на низкие поступки».

Крупп собственноручно подвел итог своим суждениям о духе германского культурного гения: «Мне не надо спрашивать Гете или кого-либо еще о том, что на этом свете правильно. Я сам знаю ответ на этот вопрос и не считаю, что кто-то вправе знать это лучше».

Его работа всегда была для него спасением. Но сейчас это мало помогало. В ноябре того года он размышлял о том, как восстановить свою репутацию, предлагая своим дилерам вступить «в контакт с редакторами респектабельных газет». Но сердце его к этому не лежало. «Пушечный король» казался свергнутым с трона. Даже когда выяснилось, что ситуация не настолько плоха, как он думал, выздоровление затягивалось; год спустя он отметил, что его «все еще часто мучают головные боли». Потом мало-помалу он пришел в себя. Опять начал покупать подарки – породистых лошадей для иностранных заказчиков и, если это были монархи, посылал им отделанные серебром орудия. Всем этим, однако, он руководил из Ниццы, а на далеком металлургическом заводе рабочие начинали удивляться, что произошло с их фельдмаршалом. Крупповцы его видели редко – только во время мимолетных наездов. После сорока лет у руля на круглосуточной вахте он покинул корабль. Это было странно и явно выходило за пределы катастрофы в Кенигграце. Возможно, у него выработалось отвращение к своим цехам, возможно, он надеялся снова завоевать Берту. В любом случае еще долго после того, как эпидемия холеры закончилась и на фабрику вернулось процветание, он продолжал скакать по курортам – бескровный, эксцентричный, неопрятный индюк, преследующий свою тень по всей Европе и оставивший полномочия по руководству фабрикой в Эссене прокуре – совету управляющих из четырех человек. «Состояние здоровья не позволяет мне беспокоиться по поводу дел завода», – писал он им с голландского приморского курорта и в связи с этим предлагал обдумать, как ему лучше всего перейти от «активной жизни к будущему вечному покою».

Сколько пребывал бы он в хандре, если бы не вмешались внешние обстоятельства, – этот вопрос остается открытым. В его жизнь постоянно вторгались события, потому что он был производителем стали, потому что это был Стальной век и почти ежедневно какой-нибудь изобретательный молодой инженер встряхивал калейдоскоп прогресса и создавал блестящую новую модель. В долгосрочном плане Альфред должен был процветать, так же как его отец должен был потерпеть провал. История была на его стороне. Если бы кто-нибудь усовершенствовал бессемеровский процесс, это изобретение, безусловно, было бы привлечено к источнику кокса – к Руру, иными словами, к Круппу. Пока он, полный недовольства, изнывал рядом с щеголеватыми друзьями Берты на Ривьере, Карл Вильгельм Сименс усовершенствовал мартеновскую печь в Англии, добившись изменений в расплавленном чугуне и кусках стали путем сжигания газов в камере. Хотя он был медленнее бессемеровского конвертера, новый метод давал больше стали и более высокого качества. Он был идеален для руд, содержащих примеси. Сименс быстро предложил его Альфреду как «нашему ведущему промышленнику», и вдруг изгнанник опять почувствовал привлекательность активной жизни. Воскреснув, он предупредил прокуру: «Мы должны внимательно следить за этим и ничего не пропускать сквозь пальцы, – если это хорошо, мы должны стать здесь первыми».

Тем временем его союзники в прусской армии были заняты залечиванием ран. Каждый маневр в семинедельной войне подвергался подробному разбору. Искореженные зарядные механизмы оправданы не были. Однако другие зарядные устройства удержались. Два генерала, Фойхт-Ретц и Хиндерсин, командующий артиллерией в Богемии во время австро-прусской войны, были фанатиками; они хотели переоснастить всю армию тяжелыми стальными минометами и нарезными, заряжающимися с казенной части литыми стальными орудиями из Эссена. Альфред, указывали они, вызвался заменить свои пушки, выпущенные до 1866 года, 400 новыми 4-фунтовыми орудиями и следует этому обещанию. Руководя переговорами путем переписки с Эссеном, Крупп организовал встречу своих управляющих с Бисмарком, обошел Роона и получил благословение короля. Причина для этой «жертвы», как он выражался, была отнюдь не патриотической. Он хотел реабилитации, прекращения скандала: «Инквизиция подобного рода неизбежно досаждает кому угодно, а власти повсюду суют свой нос». Его величество согласился заключить мир. Одновременно Альфред поддерживал переписку со своими инженерами, и дефект, связанный с неверным углом щелевого отверстия в зарядном механизме, был устранен. К удовлетворению короля, Бисмарка и Мольтке, усовершенствование продемонстрировали на полигоне Тегель; даже Роон на время замолчал, и, по словам Круппа, «зарядная система с казенной части была принята в Пруссии как принцип». Жертва была совсем не жертвой, а просто хорошим бизнесом. Потерянная в Австрии почва под ногами была восстановлена, а к началу 1867 года Альфред уже фактически пытался влиять на королевские назначения в военный департамент. Энергичному молодому председателю своей прокуры Альберту Пайперу он писал: «Я хочу при первой же возможности высказаться по этому вопросу самому королю и напомнить ему, что Пруссия была отсталой, потому что министерство плохо управлялось, и последует новое фиаско, если министерство будут разрывать на части. Я могу сказать ему что угодно».

* * *

Так упавший вновь стал могущественным. Он должен был усвоить несколько уроков. Во-первых, следовало, по крайней мере, осторожно относиться к иностранной торговле оружием. Но нет, меньше чем через год, в разгар франко-прусского кризиса 1868 года по поводу Люксембурга, мы видим, как во время Парижской выставки он пытается вооружить французов. Кризис обостряется – Наполеон III, напуганный растущей властью Вильгельма, пытается аннексировать герцогство, а Альфред колеблется. Он хочет, чтобы Берлин понял: «В случае войны я готов делать все, что в моих силах, чтобы быть полезным». А потом устремляется вперед. На выставке он экспонирует слиток весом 88 тысяч фунтов (жюри настаивает на том, чтобы был укреплен пол) и гигантское 14-дюймовое орудие. Он рекламирует пушку как «чудовище, которого никогда не видел мир», и это не преувеличение. Один только ствол весит 50 тонн, лафет – 40; вес порохового заряда каждого снаряда составляет сто фунтов. В полном восторге император присуждает Круппу Гран-при и присваивает ему офицерский ранг Почетного легиона. Перспективы становятся все более яркими. В сентябре ссора из-за Люксембурга заканчивается унижением для Наполеона. Может быть, император захочет как-нибудь это возместить. Если так, то у Круппа есть на продажу несколько прекрасных средств убеждения. 31 января 1868 года Альфред послал во дворец Тюильри каталог своего оружия. «Воодушевленный интересом, который Ваше милосердное Величество проявило к простому промышленнику», он просит императора изучить «прилагаемый отчет о серии имевших место огневых испытаний» и высказывает предположение, что «пушка, которую я произвожу для различных ведущих держав в Европе, на мгновение заслужит Вашего внимания и будет оправданием моей смелости». Смелость – это мягко сказано. Обе страны были вооруженными лагерями. Это тоже едва кое к чему не привело. Тогда вмешался генерал Эдмон Лебюф, военный министр и близкий друг французского военного промышленника Шнайдера. Несмотря на блестящее заключение французской артиллерийской миссии, которая во время бельгийских маневров отметила отличную дальнобойность и точность новых орудий Круппа, заряжающихся с казенной части, французы отклонили предложение Альфреда. 11 марта 1868 года военное министерство в Париже закрыло папку Круппа, сделав на ней краткую пометку: «Ничего не произошло».

Ничего не произошло. Но для Альфреда это была и удача, хотя он этого не видел. Разочарованный, он передал пушку Потсдаму, списав 150 тысяч талеров «на доверие и добрую волю», а после этого отгрузил царю всея Руси второе большое орудие, чтобы его главный заказчик не чувствовал себя ущемленным. В нем продолжали сосуществовать патриот и интернационалист, отчасти потому, что черты национализма еще не совсем утвердились в центре Европы, а отчасти оттого, что он стал чем-то уникальным. Джером Бонапарт. сделавший остановку в Эссене в ходе дипломатического визита, охарактеризовал фирму как «государство в государстве». Очень близко к истине. В период подъема милитаризма производитель вооружений был фигурой, вызывавшей восхищение в мире, а Крупп владел, как он заметил в Санкт-Петербурге, «величайшей из существующих фабрик вооружений». За его замечательный завод ему оказывали почести монархи, которых Вильгельм не осмеливался обижать. Япония и Швеция направили в Эссен членов своих королевских семей; Россия, Турция, Бразилия и Бельгия выдали Альфреду награды; Португалия зачислила его в священный Орден Христа (Командирский крест).

Однако меч оружейника не рубил в обе стороны. Эссен мог игнорировать желания Берлина, мог даже ставить под угрозу безопасность Пруссии – а по-иному нельзя расценить флирт с Луи Наполеоном, – но Берлин должен покупать оружие только в Эссене. Такова логика Круппа, утверждавшего: «Когда мы работаем для Пруссии, мы несем относительные потери, хотя она и платит за наши товары, поскольку мы тратим наше время и искусство более прибыльно, когда отдаем их другим правительствам».

То есть он считал себя вправе занять такую позицию, что, если Берлин закажет «всего одну пушку» его конкуренту, фирма «всему миру предоставит то, что он хочет». Тот факт, что он уже осуществлял поставки всем, у кого есть дукаты, гульдены, ливры, марки, мараведи или рубли, для удобства не брался во внимание. Письма, в которых на это тактично указывалось, он читал глубокой ночью, когда страдал бессонницей, и с раздражением отшвыривал. Двойной стандарт или нет, но игра будет вестись по его правилам, так, как хочет он.

Вслед за его французским разочарованием поступило сообщение о том, что новый военно-морской флот Северо-Германского союза рассматривает предложение британского оружейника Армстронга. Это определенно не укладывалось в правила игры, и, оставив Берту, Крупп купил билет до Финляндского вокзала. Он выбрал Россию потому, что был одним из любимцев царя Александра II и, как он выразился, мог рассчитывать на «огромные заказы» для укрепления его самоуважения. Из гостиничного номера он начал обмен беспокойными телеграммами со своим человеком в Берлине Карлом Майером. Факты, о которых сообщал Майер, тревожили. 9-дюймовые британские орудия, заряжавшиеся со ствола, были испытаны в Тегеле и понравились высокому жюри: Вильгельму, Бисмарку и адмиралам. («Мерзкая банда», – мятежно написал Альфред.) Берлин рассматривал начальную цену. Это было ужасно. Это было не чем иным, как бесчестным, бесстыдным свободным предпринимательством. Как он может бороться? Существовал только один способ – заставить двуглавого прусского орла пищать. «В отношении меня, промышленника этой страны, не было соблюдено равное правосудие, и я буду это обжаловать, – заявил он. – Прусские королевские ВМС не должны получать орудия из-за рубежа, пока у них есть возможность приобрести лучшие по качеству орудия дома, для меня это является в гораздо большей степени делом чести, нежели финансовых интересов». И, сидя в российской столице, выпрашивая новые заказы у официальных лиц на левом берегу великолепной Невы, отправляясь каждый вечер в Александрийский театр вместе с офицерами российских ВМС, которые вооружал, он энергично настаивал на том, что «иностранцу» (Армстронгу) не следует позволять конкурировать в борьбе за фонды северогерманских ВМС с коренным жителем (им самим). «Подобные действия со стороны Пруссии, – протестовал он, – более чем что-либо еще унизят эссенское предприятие в глазах всего мира».

Унижения удалось избежать, проявив чрезвычайную хитрость. Альфред коллекционировал рекомендательные письма от царских адмиралов. Все они клялись, что 8– и 9-дюймовые пушки Круппа более эффективны, чем пушки других марок. Они призывали Вильгельма не переключаться на марку «X», и эти замечательные документы Альфред отправил Майеру, который положил их на стол его величества. Король отступил. Взбешенные англичане уехали. Возможно, этот эпизод показался им настолько фантастическим, что они не сообщили никаких подробностей своему министерству внутренних дел; никаких упоминаний о нем не содержится в официальной истории Армстронга. Мы лишь знаем, что они отказались от каких-либо дел с немцами, так же как Крупп сделал это во Франции, и никогда к ним не возвращались. После такого фарса их винить не за что. Англичане выигрывали все битвы, за исключением последней, а ее проиграли потому, что Крупп обвинил их в непорядочном поведении. С каждым годом Германия становилась все более непостижимой.

Капитуляция короля перед Альфредом сбила с толку многих в его свите. Роон, этот непримиримый деятель, который отравлял жизнь Круппу, был особенно ошеломлен. Подходило время обращаться с прусским военным министром нелюбезно. Событиям огромной важности предстояло дискредитировать его техническую мудрость и повернуть дело так, что он преднамеренно бросал тень на оружейника рейха. Однако Роон не был круглым дураком. Да, он предпочитал бронзу – или, когда это не удалось, кованые и укрепленные кольцами стволы Армстронга, – но ведь такое отношение получало сильную поддержку со стороны понимающих специалистов по вооружениям. Они продолжали питать недоверие к стали, отмечая, что она неравномерно охлаждалась во время литья, в результате чего последующие дефекты могли вдребезги разнести орудие. Это уже случалось. Это случалось с пушками Круппа. Долгое время спустя, после того как были приняты нарезка и зарядка с казенной части, неоднократно выдвигалось основное возражение. Оно появилось через шесть месяцев после окончания «битвы на флоте». Альфред думал, что проблема разрешена. Распорядившись, «в ожидании контрактов с ВМС», о расширении оружейных цехов Эссена, стоимость которых должна была составить два миллиона талеров, он вернулся к обхаживанию Берты и страдал от сильного солнечного ожога, когда Роон нанес удар в спину. За семь дней до Рождества в 1868 году министр посоветовал ему отложить все это дело в долгий ящик. Британцы уехали, но никто и не приехал. Что делать с корабельным оружием, не было ясно. Министр прямо заявил, что для Эссена не будет никаких контрактов и Альфред должен отменить расширение цехов. Он написал Роону: «Я… склоняюсь перед неизбежным».

Он склонялся – как складной нож. Ясно, что здесь было нечто большее, чем бросалось в глаза, и он хотел добраться до сути. Отправился прямо к своим сторонникам в министерстве. Они разделяли его озабоченность. Они даже лучше знали, насколько острой стала ссора в Берлине из-за оружия, им также известно, что было принято решение об огромном импорте. На карту поставлено не что иное, как сама жизнь Пруссии и будущее Европы. Оценка Альфредом настроения Луи Наполеона была верна. После своего люксембургского унижения он хотел прибегнуть к последнему средству королей. И продолжал хотеть; он добивался окончательного расчета с Пруссией. Юнкера были рады отблагодарить. С октября 1857 года, когда Вильгельм стал принцем-регентом, а Мольтке был назначен начальником Генерального штаба, планировалось развертывание военных действий против Франции. Было лишь делом времени, когда обе державы набросятся друг на друга. И было делом месяцев – когда вопрос о пушке решится.

Урегулирование состоялось поздней осенью, и королевский кивок согласия опять относился к Круппу. Фойхт-Ретц прислал ему радостное известие. Оба они постоянно поддерживали контакты, и генерал стал хорошо понимать причину головных болей Альфреда. Теперь, полагал он, они прекратятся, и был прав. В июне клика Роона пошла на раскрытие карт. Они хотели, чтобы решение о стальном оружии было пересмотрено, и потихоньку планировали полное возвращение к бронзовой артиллерии, пока не разразилась война. (Это было не невозможно. Производство тяжелых орудий тогда занимало год. Если бы оружейники начали в тот момент большой поворот, они закончили бы его как раз к началу военных действий – таким образом фактически обеспечив поражение Пруссии.) Фойхт-Ретц прямо называл это изменой. Его собственная группировка стояла перед дилеммой. Честь офицерского корпуса была сама по себе, но никто из противников военного министра не мог предложить этот вопрос на обсуждение с Вильгельмом. Было принято решение пригласить для этого гражданское лицо. Между Ниццей и Эссеном взад-вперед летали послания, и наконец Альфред отправил к королю Майера. Все теперь открылось. Возмущенный его величество вызвал Фойхт-Ретца (что показывает, на чьей стороне были симпатии короля) и спросил его мнение. Генерал был краток. Крупп, сообщил он, довел начальную скорость снаряда до 1700 футов в секунду и может увеличить ее до 2 тысяч футов. «Король, – сообщил генерал Альфреду, – сразу понял, что бронза не выдержит такой нагрузки, что мягкий металл расплавится и что вес орудия придется увеличить настолько, что 4-фунтовое будет слишком тяжелым для использования в полевых условиях». С ликованием описывая разгром оппозиции, Фойхт-Ретц направил Альфреду настоящий гимн о короле: «Обсуждать с королем такие вопросы доставляет настоящую радость, потому что он проявляет такую доброжелательность, такую симпатию и благодарный интерес в сочетании с таким пониманием. Если бы только эти люди не продолжали мешать ему и раздражать его».

Порой генерал выражается так, как будто он крупповский продавец, а «эти люди не братья офицеры», а торговцы Армстронга.

* * *

Апрель 1870 года. Париж и Берлин принимают боевые стойки. Во дворце Бурбонов идут разговоры о том, чтобы урезать территорию Пруссии до размеров, предшествовавших Кенигграцу. Бисмарк держит палец на курке. Вильгельм приказывает ему не нажимать на спуск, но интрига все равно ведет к военным действиям. Испанцы изгоняют свою королеву-нимфоманку Изабеллу П. Ее правопреемник еще должен быть выбран, а Бисмарк оказывает негласную поддержку принцу Леопольду Гогенцоллерну.

По чистому совпадению один из служащих принца фон Гогенцоллерна в тот месяц потерял работу и обратился с просьбой к Альфреду. Ответ из Эссена был таким: «С сожалением получил известие о том, что вы больны. Если это будет для вас утешением, то могу сообщить, что со мной это тоже продолжалось годами. Я очень нервный, мне не следует писать и я не смогу дочитать это письмо без последующей головной боли».

Что случилось? Фойхт-Ретц не понимал; у Круппа было так много прусских заказов, что Вильгельм вытеснял Александра II как главный заказчик. В замешательстве пребывала Берта; ее старик уехал из Ниццы в прекрасном настроении. В недоумении находился и Эссен; «пушечный король» лежал за закрытыми жалюзи в давней позе Фридриха Круппа, уставившись глазами в потолок. Вызвали врача. Зигмунд Фрейд был тогда еще молодым человеком из Вены, и, когда в результате тщательного медицинского обследования ничего не обнаружилось, доктор уехал озадаченный, как и другие. Но мы-то знаем, в чем было дело. Мы знаем, что Альфред неистово скакал из одной критической ситуации в другую. Критические положения были для него образом жизни, и остается только раскрыть характер его тогдашнего состояния.

Дело было в жилье. Приносило ли оно разочарование? Нет – в том, что касалось лично его. Он умел находить выход из затруднительных повседневных положений, просто не принимая их в расчет. Но Гартенхаус, как мы уже видели, обратился катастрофой для семьи. В 1864 году он неохотно променял его практически на то же самое. Он не возражал против шума и грязи (к тому времени его горло, так или иначе, уже было почти парализовано), но он пришел к выводу, что атмосфера – токсична. Деревенский воздух – вот что станет «средством продления его жизни»: «Если благодаря ему я проживу хотя бы на год дольше, то, безусловно, заработаю на этом годовую прибыль»; итак, Пайперу поручено подобрать подходящее место. Это нелегко. Чистого воздуха в Эссене уже почти не оставалось. Самое лучшее место находилось на береговых склонах реки Рур, но и там берега испещряли неглубокие карьеры, а указания Альфреда усложняли задачу. Он не только хотел избавиться от «пыли и дыма каменного угля»; он настаивал на том, чтобы было достаточно большое пространство для содержания «дома, конюшен, манежа, внутренних дворов, для парка и сада, колодцев, фонтанов, каскадов, рыбоводных прудов на холме и в долине, мест для охоты, виадуков над ложбинами, мостов, пастбищ на Руре для лошадей и других животных», – и при этом хотел, чтобы никто не знал, что именно делается. Он опасался «неудобных соседей, убогих хибар с обитателями сомнительного свойства, вороватых соседей» (поскольку все вновь поселившиеся в Эссене были крупповцами, он мог иметь в виду только своих собственных сотрудников); он также опасался, что, как только станет известно о его намерении строиться и разбивать участок, «придется платить золотом за то, что сейчас можно купить за серебро».

Для покупки участков Пайпер нашел ловкую подставную фигуру. Но информация, как это неизбежно должно было случиться, просочилась; требовалось сколько-то золота, но к концу года у него уже был временный дом. Вместо рудничного газа появился вдохновляющий аромат «земли, где можно было пасти жеребцов». Потом Альфред соорудил постоянный дом, после чего и началась карусель. Ей предстояло продолжаться целое десятилетие, потому что он планировал нечто большее, чем просто дом. Он намеревался: а) завлечь обратно Берту или по крайней мере Фрица, патетически восклицая, что его «единственный мальчик» живет «с моей женой и далеко от меня»; б) построить дворец, который был бы достоин того, чтобы принимать в нем коронованных особ; в) создать памятник самому себе. Первое было уже невыполнимо. Второе можно было бы сделать, без хлопот купив заложенный замок, но эта возможность была отклонена, когда Крупп узнал, что земельные бароны считали «баронов дымовых труб» социально неприемлемыми людьми. Оставался только третий пункт. В этом деле владелец преуспел блестяще.

Альфред Крупп изучил способности всех ведущих архитекторов на континенте и решил, что самым компетентным из всех будет сам Альфред Крупп. На протяжении пяти лет он усиленно трудился над своими планами, прерываясь только изредка. Эти бумаги и сейчас можно увидеть в семейных архивах – ужасная сумятица карандашной писанины с бесчисленными указаниями и предостережениями на полях. Все это отражает сборную солянку его неврозов и страхов. Деревянные бревна исключались. Они легко воспламенимы, и поэтому замок Круппа будет полностью построен из стали и камня. О газопроводе, конечно, нельзя было и думать. К тому времени он писал в темноте так же быстро, как при свете канделябра. Возможность уединиться для владельца дома – священна, поэтому его спальня будет отгорожена тремя барьерами с запирающимися на три замка дверьми. Поскольку он терпеть не мог сквозняков (они приводили к пневмонии), все окна будут постоянно наглухо закрыты. Вентиляция будет осуществляться через уникальные трубопроводы, изобретенные самим архитектором. Это выдвигало проблему навозного запаха, который он, если помните, считал животворным. Он много думал на эту тему; потом его озарило. Слава богу, что за идея! Он может устроить себе кабинет непосредственно над конюшней с трубами, которые будут вытягивать запахи вверх!

Вилла «Хюгель», вилла на холмах – так она будет называться. Династия Круппов, прожившая в Эссене три столетия, будет иметь постоянный дом – фактически два дома, потому что собственно особняк (который будет включать в себя личные апартаменты для Вильгельма на втором этаже) должен быть соединен низкой двухэтажной галереей с маленьким домиком, независимым крылом. «Хюгель» будет не просто семейным жилищем; он станет монументом, который удивит всю Европу.

В самой своей концепции вилла Альфреда была строительным кошмаром. В деле все оказалось еще хуже. Его описание поражает даже сегодня. Как предполагалось, фасад должен быть в стиле ренессанс, но то здесь, то там в известняк вторгаются унылые прямоугольные входы, удивительно напоминающие те, что существовали на немецких железнодорожных станциях, а гротескная суперструктура на крыше очень похожа на вокзал в Кельне. Проходя по периметру, неожиданно сталкиваешься с осуждающим взором вырезанных в камне глаз, со статуями львиц, выпячивающих женские груди, которые напоминают бомбы. Когда находишься внутри дома, ощущение безумия усиливается. Думаешь, что, если бы эти стены умели говорить, они рассказали бы нечто совершенно абсурдное. Это характерно для места, о котором даже точно никто не знает, сколько в нем помещений. Нынешний хранитель архивов Круппов полагает, что в большом доме имеется 156 комнат и 60 в маленьком – всего 216, – но недавний подсчет показал цифру 300. Все зависит от того, что вы назовете комнатой. Интерьер представляет собой сумасшедший лабиринт огромных залов, потайных дверей, секретных проходов, так что в вилле «Хюгель» не рекомендуется пить чересчур много шнапса.

В 1860-х годах все это было на бумаге. Крупп все еще не был уверен в том, где он хочет расположить дом. Он знал одно: решение должен принять только он сам. Никаких инспекторов; он будет инспектировать. Он распорядился соорудить деревянную башню, которая была бы выше любого дерева в районе Рура. К основанию были приделаны колеса, Альфред вскарабкался наверх, и ворчащие и потеющие крупповцы в круглых шляпах без полей начали толкать эту громоздкую конструкцию по поросшей кустарником сельской местности. «Пушечный король» стоял наверху в цилиндре и сквозь подзорную трубу обозревал окрестности. Он увидел больше, чем бросалось в глаза. Под землей небольшая фирма прокладывала горизонтальные шахты, и ему приходилось учитывать риск того, что его подрядчик, укладывая фундаменты, раздавит работающих ниже людей. Были взяты образцы почв, выкопаны экспериментальные шахты. Наконец, в 1869 году он принял решение. «Хюгель» будет стоять на выступе выходящего к реке холма.

Так случилось, что холм, который он выбрал, был голым, и, хотя Альфред не любил деревянных интерьеров, он хотел, чтобы вокруг были деревья. Возраст его приближался к шестидесяти годам. Времени на то, чтобы сажать прутики и ждать, когда они вырастут, не оставалось; поэтому он найдет великолепные рощи где-нибудь еще и перевезет их сюда. Целые аллеи деревьев были закуплены и привезены из соседних местностей. Холодной зимой передвижной лес с замерзшими корнями и голыми ветвями, на которых висели веселые транспаранты, был на специальных передвижных средствах доставлен на незащищенный от ветра склон. Изумленным рабочим, которые собрались вдоль маршрута, эта пересадка показалась чудом. Первая операция имела безоговорочный успех. В ту весну все ветки послушно покрылись почками. Голый холм зазеленел. А в апреле 1970 года Альфред заложил первый камень замка.

И сразу же столкнулся с целой серией катастроф. Ураганом были снесены первые строительные леса. Проливные дожди превратили котлованы в заполненные грязью ямы. Стены возводились медленно, а строительство юго-западного угла едва было завершено, когда, прискакав однажды утром, Альфред с ужасом и негодованием обнаружил, что весь он изрезан глубокими щелями. Подобно Германии, архитектурной аллегорией которой она должна была стать, вилле «Хюгель» грозила участь стать предметом насмешек общественности. Но, подобно рейху, она поднималась, камень к камню, блок к безобразному блоку.

Да, им предстояло подниматься вместе. 19 июня принц Леопольд Гогенцоллерн с одобрения Вильгельма решил принять испанскую корону. Произошла утечка, Париж об этом узнал, и горячая голова герцог де Грамон, который только незадолго до этого возглавил французское министерство иностранных дел, выступил с угрозами в адрес Берлина. Вильгельм заколебался и после этого посоветовал Леопольду отступить. Но Грамон и императрица Евгения не удовлетворились этим, потребовав королевского извинения. Король, находившийся на курорте в Эмсе, отказался.

Тогда свой шанс увидел Бисмарк. 13 июля он вместе с Рооном и Мольтке отредактировал телеграмму Вильгельма об отказе, кое-где заострив и отполировав фразы, так что телеграмма стала средством провокации. «Его Величество король, – говорилось в версии Бисмарка, – решил больше не принимать французского посла и распорядился передать ему через дежурного адъютанта, что Его Величеству больше нечего сообщить послу». Это, как Бисмарк заверил Мольтке (который подстрекал его, уверяя, что лучше воевать сейчас, чем через несколько лет, когда утвердятся французские военные реформы), будет подобно красной тряпке для галльского быка. Так и произошло. Действительно, при замысловатых правилах дипломатического этикета XIX века по-иному и быть не могло. Это звучало настолько оскорбительно, что Луи Наполеон был лишен выбора. На карту поставлена его честь. Он должен объявлять войну, и через два дня он сделал это, тем самым причинив Альфреду Круппу самые ужасные головные боли. На первый взгляд это озадачивает. По сути дела, для него эта война была шансом всей жизни, и в конце концов он увидел это, но в тот момент он был погружен в строительство замка, и вдобавок только что обнаружил свою непростительную ошибку. Его планы основывались на использовании специального строительного материала – французского известняка из карьеров Шантийи, около Парижа.

Глава 5

Смотрите, что сделала наша армия!

Послание Вильгельма из Эмса, отредактированное Бисмарком, дошло до Парижа в День взятия Бастилии 1870 года. В 4.40 пополудни министры Луи Наполеона подготовили указы о мобилизации. Обдумав все, они заколебались, но шесть часов спустя ощутили всю силу тевтонского колющего удара: Бисмарк официально разослал текст телеграммы всем правительствам Европы. Это было равносильно тому, чтобы плюнуть человеку в лицо, а потом прокаркать об этом его друзьям. К следующему дню столица была охвачена военной лихорадкой. Даже Эмиль Оливье, лидер партии мира, согласился принять войну «с легким сердцем», а в сенате прозвучала фраза, что «Пруссия забыла о победах Франции, и мы должны ей напомнить».

Французы не только звенели саблями, они их обнажали. Прусский военный атташе в Париже протелеграфировал королю о тайной подготовке Наполеона к войне. Войска в срочном порядке перебрасывались домой из Алжира и Рима, офицеров отзывали из отпусков, военные чины направлялись на железнодорожные склады, кавалерия заказала в Соединенных Штатах огромное количество овса, парки артиллерии были переполнены. Встревоженный Вильгельм призвал под знамена резервистов. Затем, 12 июля, начал мобилизацию. За ним последовали южные германские государства: Бавария и Баден 16-го и Вюртемберг 18-го. Итак, Франция объявила войну. Меньше чем через три недели 1 183 000 немцев надели увенчанные остриями каски. Из них более 400 тысяч человек были развернуты на франко-прусской границе под прикрытием почти полутора тысяч пушек.

Оглядываясь назад спустя столетие, трудно представить себе весь ужас того, что за этим последовало. Теперь-то мы знаем, что уже тогда людям следовало ожидать проявления тевтонского могущества. Но все словно ослепли и оглохли. В центре внимания французский император. Газета «Лондон стэндард» утверждала, что Мольтке и его генералам не по силам захватить инициативу. «Пэл-Мэл газетт» 29 июля соглашалась, что события могут принять только одно направление. Из Соединенных Штатов прибыли генералы Бернсайд и Шеридан, чтобы своими глазами увидеть, как будут сокрушены выскочки из Центральной Европы; Кэйт Эмберли (которая два года спустя родила Бертрана Рассела, ставшего выдающимся ученым и поборником мира) 17 июля писала: «Печально думать о том, что прекрасный Рейн стал местом войны». Таковы были мысли людей в нейтральных столицах. Подданные Вильгельма были в равной степени уверены в том, что враг у порога. Немецкие крестьяне зелеными скашивали зерновые, чтобы их не топтали галльские сапоги, а во вновь приобретенных государствах на юге бургомистры готовились к коллаборационизму. В соответствии с договором, которым четыре года назад закончилась братоубийственная война, у них не было возможности уклоняться от выполнения своих военных обязанностей, но в Майнце и Ганновере уже приготовились вывесить трехцветные флаги, когда туда войдут победители. Даже прусские руководители полагали, что военные действия начнутся со стремительного наступления французов. Сам Вильгельм был настолько в этом уверен, что поначалу решил не выпускать французских карт. Французские командиры приняли такое же решение, что было грубейшей ошибкой. Генерал фон Блюменталь, начальник штаба наследного принца, ожидал, что первое французское наступление дойдет до Майнца. Мольтке думал, что Наполеон бросит 150 тысяч солдат для нанесения упреждающего удара по долине реки Саар в направлении Рейна, и, хотя был готов к этому, все же и не помышлял о том, чтобы сделать первые шаги. Проходили дни без какого-либо признака активности противника, и наследный принц Фридрих Вильгельм записал в своем военном дневнике: «Вполне может случиться так, что вопреки всем нашим долгим приготовлениям к внезапному нападению агрессорами станем мы. Кто бы мог подумать?»

Подумал противник. Французский «Военный альманах» расценил войска Мольтке как «замечательную организацию на бумаге, но сомнительное средство обороны, которое будет весьма неэффективно на первой стадии наступательной войны». В первые две недели военных действий один находчивый издатель обогатился, выпустив франко-немецкий словарь, чтобы французам облегчить жизнь в Берлине, а 28 июля французский император, приняв командование над своими армиями, заявил им: «Какой бы дорогой мы ни пошли за пределами наших границ, мы встанем на славный путь наших отцов. Мы докажем, что мы их достойны. Вся Франция следит за вами с жаркими молитвами, к вам прикованы взоры всего мира. От нашего успеха зависит судьба свободы и цивилизации». Конечно, снаряжение наращивалось быстрее, чем численность людей, – на четырнадцатый день мобилизации его рейнская армия собрала менее 53 процентов военнослужащих, но это казалось мелочью. Французы были полны боевого духа. На протяжении жизни трех поколений длинная тень первого Бонапарта господствовала в военной мысли. Теперь в седле был его племянник, а за ним стояло то, что, по всеобщему мнению, было прекраснейшими легионами в Европе. Закаленные тридцатью годами непрерывных войн в Африке и Мексике, обагренные кровью побед над Австрией при Мадженте и Сольферино, со знаменами, расписанными боевыми лозунгами, из Крыма и Азии, одетые в яркую форму – франтоватые фуражки, мундиры с голубыми и желтыми полосками, они вызывали зависть всех иностранных канцлерств. Турция в 1856 году и Япония в 1868-м выбрали французских офицеров, чтобы руководить строительством своих армий. Солдаты Луи Наполеона жаждали героических атак под звуки «Марсельезы» и выкриков: «Вперед! К штыку!» У них была абсолютная уверенность в своем превосходстве. Сам император учился артиллерии и опубликовал на эту тему два трактата, первый из которых, «Пособие по артиллерии», вызывал восхищение у профессионалов на протяжении тридцати пяти лет. Маршал Франции Эдмон Лебюф отличился во время итальянской кампании применением новых нарезных артиллерийских орудий. Теперь он заверял Наполеона в том, что армия находится в полной готовности, и никто в этом не сомневался. Империалистической Франции воинственная позиция Пруссии представлялась не более чем дерзостью. Если бы парижанам сказали, что король Вильгельм, несмотря на свои семьдесят три года, был намного более эффективным полководцем, чем их Наполеон, что Лебюф недостоин и одной-единственной плетеной нитки из шикарных эполетов Мольтке, это вызвало бы у них скептические улыбки. Если бы кто-нибудь высказал им предположение, что моральный дух противника столь же высок, как их собственный, это бы их позабавило – хотя на самом деле это было именно так; юнкеров побуждало стремление отомстить за тысячелетие униженного положения, а немецкие рядовые в своих синих прусских униформах, распевая протестантский гимн «Во всех своих деяниях» и скандируя вокруг костров «Доберемся до Парижа!», верили в то, что они начинают великий крестовый поход на город, который прусские газеты называли «новым Вавилоном».

Офицерский корпус императора относился к ним с презрением. Поразительный триумф Мольтке в 1866 году сбрасывался со счетов.

Австрийцев мог разбить кто угодно и били почти все. Так или иначе, с французской точки зрения прошлая победа в значительной степени была демонстрацией эффективности, которая вызывала мало интереса. Тот факт, что Пруссия построила сеть железных дорог с прицелом на войну, что изучила блестящее использование генералом Шерманом железных дорог в штате Теннесси, что овладела искусством телеграфной координации воинских эшелонов, считался в штабе Наполеона малозначительным. Если бы кто-то отстаивал другое мнение, к нему отнеслись бы как к фантазеру.

В действительности же сами они были фантазерами. В тот год Жак Оффенбах, сбежавший из хора в кельнской синагоге, достиг в Париже пика своей популярности, и французское представление о войне было намного ближе к его опереттам в театре «Комеди Франсез», чем к реальности. Индустриальная революция преобразила саму профессию производства вооружений, но в своих военных иллюзиях французы ориентировались на битвы Наполеона I. Им виделась великая война так, как она изображалась на эффектных художественных полотнах, – с картинными зарядами, романтическими драгунами в рыцарских панцирях, лунными отблесками на копьях императорской кавалерии. В воображении виделись формирования бесстрашных гренадер, катящих пушки по обнаженным флангам, лошади с резко очерченными мускулами и раздувающимися горячими, красными ноздрями, да еще и в плюмажах. «Это было слишком прекрасно», – писал позднее Теофиль Готье. Поскольку в полете фантазии совершенно неуместны монотонный перестук азбуки Морзе и еще более монотонный стук паровозных колес, такие вещи были признаны пустяками. Вместо них должны быть трубы глашатаев и храбрые люди, которые под грохот орудий маршем идут с яркими знаменами к полю славы, полю чести.

Под грохот орудий… Вот где камень преткновения. При огромной численности войск, наличии закаленных ветеранов и стратегических рубежей Луи Наполеон мог бы преодолеть другие свои недостатки. Смертельная слабость Франции заключалась в ее артиллерийском вооружении. Ее маршалы были настолько поглощены военной славой, что недооценили значения огневой мощи. Находившиеся на вооружении их пехоты ружья калибра 43, которые заряжались с казенной части и стреляли патронами, имели дальнобойность вдвое выше, чем игольчатые ружья, с помощью которых Пруссия сокрушила Габсбургов четыре года назад; в какой-то степени оправданными были их надежды на свои митральезы, которые, как и американское шестиствольное орудие Гатлинга, можно считать примитивными предшественниками выходящего на авансцену пулемета. Митральеза имела двадцать шесть стволов; с помощью механизма ручного управления из них можно было стрелять в быстрой последовательности. Но артиллерия французов безнадежно устарела. У них было на 30 процентов меньше полевых орудий, чем в артиллерийских частях Мольтке, а французские стволы были хотя и нарезными, но бронзовыми. Шнайдер даже воспользовался изобретенными сэром Джозефом Уитуортом укрепленными внешними кольцами сварными стволами, которые стали основой британской артиллерии. Короче говоря, Лебюф оказался примерно в такой же неприятной ситуации, как и австрийские защитники Кенигграца в 1866 году. А виноват он сам. Когда после войны в Бельгии были опубликованы «Секретные документы второй империи», выяснилось, что маршал наложил резолюцию «годится все» на предложение Круппа поставить Франции заряжающиеся с казенной части орудия из литой стали. Его коллеги горели желанием сохранить начавший оперяться завод Шнайдера, которому, заметим, в 1870 году предстояло быть парализованным первой успешной забастовкой коммунистов. Да и Лебюф не считал, что стволы из Эссена представляют какую-либо ценность. Специалисты по вооружениям, разделявшие взгляды техников Роона, убедили его в том, что трудности, связанные с охлаждением стали в процессе литья, непреодолимы. (Луи Наполеону лучше было бы проконсультироваться у своего романиста, обладавшего самым богатым воображением. В марте 1868 года, когда Лебюф набросал свою резолюциям) «ничего не произошло» на предложение Эссена, Жюль Берн писал 12-ю главу романа «Двадцать тысяч лье под водой». Герой Верна капитан Немо, устроивший для профессора Ароннакса экскурсию по «Наутилусу», объясняет ему, что двигатель подводной лодки сделан из лучшей стали в мире, отлитой «Круппом в Пруссии».) Более того, Лебюф упрямо оставался преданным орудиям, заряжавшимся со ствола. Даже если сделать заряжающиеся с казенной части пушки безопасными для канониров, утверждал он, остается проблема утечки газа и последующей потери дальнобойности. Конечно, он был не прав во всех аспектах. Вильгельм, Бисмарк и Мольтке усвоили важнейший урок на полигоне в Тегеле, и теперь они покажут это всему миру – во Франции.

Итак, орудиями августа 1870 года стали дымящиеся стволы Альфреда Круппа. По дальнобойности они вдвое превосходили бронзовые орудия противника, а по точности и скорострельности (против чего выступали французские эксперты по вооружениям на том основании, что уйдет слишком много боеприпасов) пушки из Рура были лучше всего, что мог выставить противник на поле боя. Хотя митральезы хранились в таком секрете, что их не выдавали армии до последних дней мобилизации, прусская разведка предупредила о них Берлин. Немцы, в отличие от французов, относились к своим шпионам серьезно. Батареям было приказано обнаруживать стрекочущие пулеметы на первых же стадиях каждого боя и уничтожать их, чтобы заставить противника воевать мелкокалиберным оружием. Поскольку солдаты в те дни маршировали буквально под грохот орудий – в дыму войны это было единственным способом обнаружить, где происходят боевые действия, – французы топали к своей смерти. Первая перестрелка произошла при Виссембурге, в Эльзасе, 4 августа; крупповским снарядом был убит французский генерал. Затем, 6 августа, состоялось великое испытание при Верте, в Северо-Восточной Франции. Маршал Патрис Макмагон считал атаку Пруссии настолько маловероятной, что не позаботился о рытье окопов. Он беспокоился главным образом о том, что противник может ускользнуть. «Никогда, – писал один из его подчиненных, – войска не были в большей степени уверены в себе и в успехе». А потом ударила кувалда Круппа. Противостоявшие друг другу подразделения пехоты по силе были равны, и еще неизвестно, чья бы взяла, но после восьми часов пушечного обстрела французские ряды сломались и отступили в страшном беспорядке.

Верт стал предзнаменованием; жителям деревни понадобилась целая неделя, чтобы очистить виноградники и леса от трупов в шикарных панталонах. Прусский наследный принц также понес тяжелые потери, но постепенно его командиры поняли, что им не надо заряжать ружья: пусть все решает их великолепная артиллерия. В официальном французском отчете говорится, что заряжающиеся с казенной части орудия Круппа «сокрушили все попытки французских артиллеристов нанести ответный удар и обрушили лавины снарядов на массированные ряды пехоты, которая без малейшего прикрытия дожидалась момента, чтобы отразить наступление, которое так и не состоялось». Военные дневники участников рисуют более живые картины; один пруссак увидел вдали голубые блузы, их движение было подобно «растревоженному пчелиному улью», французский наблюдатель писал: «Земля была настолько густо усеяна мундирами, что напоминала льняное поле». Пока ликующие пруссаки, саксонцы, гессенцы и силезцы распевали обретшие новую популярность «Вахта на Рейне» и «Германия превыше всего», их озлобленные враги едва переставляли ноги, монотонно повторяя: «Раз, два, три, смерть».

Макиавелли сказал о Карле VIII, что в 1494–1495 годах он «захватил Италию с куском мела в руке», имея в виду, что приходилось лишь очерчивать на карте укрепление, а железные пушечные ядра уничтожали его. За шестнадцать месяцев Карл шестьдесят раз успешно осуществил осаду. Летом 1870 года канониры Вильгельма решили исход менее чем за месяц. 6 августа французы были выстроены двумя главными отрядами, Макмакона в Эльзасе и императора Луи Наполеона в Лотарингии. Луи Наполеон разделил их на две части по обе стороны хребта в Вогезах, и с учетом сложившейся военной практики его едва ли следует подвергать за это критике. Но он не учитывал новое оружие. Даже в тот момент, когда правое крыло отступало от Верта, левое теряло высоты на расстоянии сорока миль к северо-западу, в Сааре. В течение двадцати четырех часов французская мечта превратилась в кошмар. Макмакон покинул Эльзас, а Луи Наполеон отступил в громадную крепость Мец. После трех жестоких битв Мольтке перебросил улан через единственную дорогу на Верден и окружил Мец. В последний момент Луи Наполеону удалось галопом бежать на юг к Макмакону, которого он неистово побуждал прорвать ряды немцев и освободить крепость. Последствием стала катастрофа. В четверг, 1 сентября, обессилевшее правое крыло столкнулось с воодушевленным корпусом короля Вильгельма в семи милях от бельгийской границы в Седане, небольшой старой крепости на реке Мез с оборонительными сооружениями XVII века. Для Макмакона неровная возвышенная поверхность к северу от города была «прекрасной позицией», но ветеран Верта генерал Дюкро знал о том, что надвигается. Сгорбившись под прикрытием огня из лагеря красно-синих тюрбанов зуавского полка, он увидел мрачную правду: «Мы попали в ночной горшок и останемся в нем до самой смерти». «Ночной горшок» – это точно характеризовало их положение, а смерть, которой предстояло на них обрушиться, исходила от крупповской стали.

Бой начался перед рассветом. Хотя Мольтке собирался подождать, когда оба его крыла сомкнутся вокруг противника, 1-й баварский корпус ждать не хотел и рвался в бой, и в четыре часа утра его солдаты в густом и холодном тумане форсировали Мез. Французы в панике забаррикадировались в каменных домах города, которые были быстро стерты с лица земли артиллерийским огнем. Когда утренняя заря осветила долину, шестнадцать крупповских батарей, блестяще дислоцированных выше на склонах и недосягаемых для французских орудий, уничтожили всю дивизию зуавов, включая командующего и начальника штаба. Макмакона ранило осколком снаряда; его перенесли в крохотную крепость и уложили на подстилку, а он передал командование Дюкро. В восемь часов утра человек, который видел приближение неизбежного конца, приказал прорываться на запад. Генерал Эммануэль Вимфен стал оспаривать это решение, отказался повиноваться и говорил о том, чтобы «спихнуть баварцев в Рейн». На выстраданные аргументы Дюкро он невозмутимо заявил: «Нам нужна победа». Дюкро ответил: «Мой генерал, вам очень повезет, если сегодня вечером вы сможете унести ноги!» Он не преувеличивал; с каждой минутой до ужаса точный артиллерийский огонь становился все более мощным, а в середине утра Мольтке перебросил свои колонны через дорогу Седан – Мезьер, отрезав последний возможный путь к спасению. Солнце рассеяло утреннюю дымку. День был прекрасный. Цитирую профессора Майкла Говарда: «Штаб нашел для короля удобный наблюдательный пункт, из которого открывалась такая панорама битвы, какой никогда больше не удавалось увидеть ни одному командующему армией в Западной Европе. В просветах между деревьями на поросших лесом холмах над Френуа, к югу от Меза, собралось созвездие одетых в форму знаменитостей, больше подходившее для оперного театра или скакового круга, нежели для решающей битвы, которой предстояло определить судьбы Европы и, возможно, всего мира. Там был сам король; там наблюдали за битвой Мольтке, Роон и их штабные офицеры. Также наблюдали за ней Бисмарк, Хатцфельд и официальные лица из министерства иностранных дел… Там была целая толпа князьков, которые видели, как с каждым часом убывали остатки их независимости, когда прусские, саксонские и баварские орудия уничтожали французскую армию вокруг Седана».

Всего у пруссаков и их германских союзников было пятьсот крупповских пушек. Подняв подзорную трубу, чтобы обозреть плоды работы Эссена, Вильгельм увидел редкое зрелище – целые мили разбросанных красных штанов под длинным рядом орудий 2-го баварского корпуса, а далее за их сверкающими стволами зеленые гряды Арденнских гор. К полудню Вимфен понял, что день проигран. Тогда он попытался осуществить прорыв, но даже не мог собрать достаточно войск для этой попытки, а в час дня послал в Седан за Луи Наполеоном. Император приехать отказался. Не потому, что он боялся. Наоборот, он вскочил на коня и безрассудно поскакал сквозь ураган шрапнели, предпочитая смерть на поле боя позору капитуляции. Но было ясно, что кому-то надо сдать шпагу. К двум часам немцы начали очищать территорию от противника. К трем часам оставшаяся без командиров французская пехота спряталась в лесах. Как последнюю, отчаянную меру Дюкро попытался использовать императорскую кавалерию, чтобы прорубить в немецкой волне брешь на запад. Командир кавалеристов поднял саблю – и тут же упал с залитым кровью лицом. Два адъютанта сквозь эскадроны протащили его обратно. Увидев его, кавалеристы зло закричали: «Отомстим!» Они храбро вновь и вновь вскакивали на лошадей до тех пор, пока последний из них не упал в лужу их собственной крови рядом с трупами убитых лошадей.

«Никогда ранее, – писал Говард, – орудийный огонь не применялся в войне с такой точностью». Удивленный король наблюдал за мерцающими кольцами огня от снарядов, когда они окружали каждое укрепление и косили оборонявшихся. Но смерть презрительно отвергла Луи Наполеона. Снаряды поглощали его кавалерию, пехоту, штабистов и помощников, но рядом с ним не упал ни один осколок, и он вернулся в Седан невредимым. С наступлением сумерек он отправил сержанта с белым вымпелом, чтобы спросить об условиях, и приказал вывесить белый флаг над самой крепостью. Увидев его, Мольтке послал прусского аристократа выяснить, что это означает. Офицер вернулся с письмом, которое можно назвать свидетельством о крещении Второго германского рейха:

«Поскольку я не смог умереть среди своих войск, я могу только вручить Вашему Величеству мою шпагу. Добрый брат Вашего Величества

Наполеон».

Но ни император, ни его шпага не попали в руки Вильгельма. Прочитав письмо, король без слов передал его Бисмарку, который от его имени продиктовал ответ, предлагая «капитуляцию» и заключая: «Поручаю это генералу Мольтке».

В ту ночь радостные немецкие солдаты распевали вокруг своих костров великий лютеранский хорал «Старая сотня». По словам Говарда, ни одна из сторон не предвидела того, что «эффективность прусской артиллерии станет величайшим сюрпризом франко-прусской войны». Воздействие такого поворота на участников варьировалось в зависимости от их положения. Пруссаки и их союзники ликовали. Французы были озлоблены. Эта катастрофа заставила тридцатилетнего Жоржа Клемансо, который тогда был мэром Парижа, испытать жажду реванша и привела в большую политику: почти через полвека он вспомнит чувства, владевшие им и всеми французами, и выступит против проводимой Вудро Вильсоном политики сострадания в отношении поверженной в Первой мировой войне Германии.

Луи Наполеон был в состоянии полного упадка. Один из его офицеров, Жан Батист Монтоден, описывает его как «сильно постаревшего, очень ослабленного человека, у которого не осталось никаких способностей руководить армией». Мольтке и Бисмарк были беспощадны, когда с ними встретился Вимфен – он не хотел ехать на эту встречу, но Дюкро в ярости сказал: «Вы приняли командование, когда считали, что из этого можно извлечь почести и выгоду… Теперь вы не имеете права отказаться». Они отклонили его просьбу о том, чтобы «мир основывался на условиях, которые бы не ущемляли достоинство армии и помогли смягчить горечь поражения, потому что суровые меры возбудят нехорошие страсти и, возможно, приведут к нескончаемой войне между Францией и Пруссией».

Отказавшись проявить щедрость, Бисмарк уставился на французского генерала своими бледно-голубыми глазами и ответил: «Не следует вообще рассчитывать на благодарность, в особенности на благодарность со стороны народа». Он потребовал капитуляции всех французских сил в Седане, включая самого Луи Наполеона, в качестве военнопленных. Вимфен был ошеломлен. Извлекая из триумфа последнюю долю наслаждения, Бисмарк заметил, что как нация французы «раздражительны, завистливы, ревнивы и чрезмерно горды. Вам кажется, будто победа – это собственность, зарезервированная только для вас, что военная слава – ваша монополия». С другой стороны, немцы, продолжал он, – это мирные люди, которые в последние два столетия тридцать раз подвергались вторжению со стороны Франции – четырнадцать раз только за период между 1785-м и 1813 годами. Теперь со всем этим покончено: «Мы должны иметь землю, крепости и границы, которые навсегда защитят нас от вражеского нападения». Вимфен в ужасе молчал. В разговор вступил Мольтке. За один день численность императорских войск была сокращена со 104 до 80 тысяч человек, тогда как у Вильгельма, сказал он, их четверть миллиона. При этом германский командующий развернул карту и показал ему кольцо батарей, которое окружило Францию «пятью сотнями пушек».

На это было ответить нечем, и перемирие было продлено на то время, пока Вимфен ехал обратно, чтобы проконсультироваться с императором. Отчаявшись, Наполеон решился положить на стол Вильгельму обращение – от монарха к монарху. На следующее утро он снова сел на коня и поскакал, но прусские часовые перехватили его и привезли прямо к Бисмарку и Мольтке. Опасаясь, что великодушный король может смягчить их условия, они привезли Наполеона в загородный дом и заявили, что он может увидеть Вильгельма после того, как будет подписан акт о капитуляции. Это произошло скоро, хотя буржуа-император и кипел от злости. Мольтке уступил по одному очень незначительному пункту: офицеры, которые согласятся не поднимать оружие снова, будут условно освобождены. И вот яркий признак ожесточения – только пятьсот пятьдесят человек воспользовались этой лазейкой. После подписания военнопленному императору предоставили аудиенцию. Встреча была непродолжительной и неловкой (оба монарха заливались краской от смущения), а Наполеон, как и предсказывали советники Вильгельма, попросил о благосклонности. Он хотел, чтобы его отправили в тюрьму через Бельгию. Если его повезут по Франции, сказал он, это будет невыносимым унижением. Вильгельм взглянул на Бисмарка, тот пожал плечами. В то время как одна французская армия застряла в Меце, а император находился в плену, королевский министр-президент язвительно заметил: «Не будет никакого вреда, если он выберет и другой маршрут… даже если он не сдержит своего слова, это не причинит нам ущерба». Морицу Бушу, который впоследствии стал биографом Бисмарка, пленный казался «чересчур мягким, можно сказать, слишком потрепанным». Наполеон III сказал своему победителю: «Поздравляю вас с созданием такой армии и в первую очередь – артиллерии. Моя же оказалась такой, – он подыскивал подходящее слово, – плохой». Почувствовав неловкость, Вильгельм отвернулся.

На следующий день император французов был перевезен в лагерь для заключенных в Вильгельмсхафен вместе со своим элегантным багажом, лакеями в париках и огромной свитой. После прекрасной погоды начался проливной дождь. Уцелевшие остатки войск Наполеона жались друг к другу в наспех сооруженных лагерях для интернированных по берегам реки – лагерях страданий, как французы называли их; оттуда доносились выкрики в адрес императора. Мольтке и Бисмарк стояли рядом и смотрели, как удаляется экипаж.

«Это уходит династия», – пробормотал Бисмарк.

Он мог бы добавить, что две другие беспощадно поднимались: династии Гогенцоллернов и Круппов.

* * *

Тем временем Альфред и не подозревал о впечатляющей перемене в своем положении. Война, как ему казалось, началась в ужасное время. Он не завершил перевод своей фабрики на процесс Сименса – Мартена, а Альберт Пайпер нашел самый неподходящий день, чтобы умереть. Когда еще один человек, с которым он переписывался, сообщил, что тоже находится при смерти, Альфред с раздражением ответил, что и сам плохо себя чувствует: «Я не справляюсь со своим бизнесом, редко принимаю посетителей, у меня не хватает сил и энергии делать то, что от меня требуют завод и строительство дома».

А дом требовал все больше и больше. На холме с трудом продвигалась пересадка еще одной рощи деревьев; корни свисали из пеньковых мешков. А тут еще неприятности с французами. Это казалось ударом, нацеленным лично против него. Он потребовал, чтобы французские каменотесы продолжали работу на вилле «Хюгель» (и они продолжали) и чтобы из Шантийи продолжали посылать ему камень (невероятно, но это также делалось – через Бельгию, тогда как он отправлял цилиндры и железнодорожные колеса во Францию через Англию, до тех пор пока жестокий кризис в начале сентября не положил конец этим двусторонним поставкам). Он был настолько поглощен строительством своего особняка, что поначалу просто проигнорировал объявленную королем 12 июля всеобщую мобилизацию. «Хюгель» должна продолжать строиться, сказал он четырем директорам своей прокуры: «Любой ценой, даже если нам придется брать людей с завода!»

Когда Франция объявила войну, он полностью изменил свою позицию. В начале франко-прусской ссоры он предложил пожертвовать Берлину стальные пушки «на случай войны с Францией» на сумму в миллион талеров (около 420 тысяч долларов); сообщение об объявлении Парижем войны дошло до Эссена 20 июля 1870 года, и он сразу же отправил письмо Роону, с намерением выполнить свое обещание при одном лишь условии, что его щедрый жест будут держать «в полном секрете». Он знал Роона и не хотел, чтобы его предложение было расценено как попытка воспользоваться кризисом в целях бесплатной рекламы. Так или иначе, подарок был отвергнут по типично рооновской причине: якобы лишние пушки нарушат священное штатное расписание армии. Но рвение Круппа ослабло. Письмо Роону он подписал: «Господи, защити Пруссию!» – и на протяжении нескольких следующих месяцев следовал правилу заканчивать свои послания патриотическими фразами, приветствуя энтузиазм защитников, стремление служить Отечеству и «несравненные подвиги нашей доблестной армии».

Через восемь дней после начала военных действий он отдал собственные военные распоряжения рабочим на заводе. Отступив от одного из своих самых твердых правил, он разрешил заключать субконтракты в тех случаях, когда это будет способствовать ускорению выпуска военной продукции. Он распорядился о создании смен, которые будут «работать день и ночь с использованием всех имеющихся в нашем распоряжении людей и механизмов, не считаясь ни с какими расходами или жертвами». Запасные части и арматура должны выпускаться с учетом возможности неудач Пруссии на поле боя. «Подобным же образом, – писал он, – давайте готовить максимальное количество снарядов для наших орудий на случай самой широкомасштабной битвы. Помимо 9-дюймовых орудий, мы должны предусмотреть передачу армии даже частично законченной партии 11-дюймовых. Независимо от того, встретит ли такой подход расположение со стороны властей, будут ли приняты плоды нашего труда и получим ли мы когда-нибудь за них деньги, я полагаюсь на патриотизм всех, чья работа подчинена изготовлению пушек. Никто не должен думать ни о чем другом, кроме опасности кризиса вооружений. Если мы не допустим его, наш тяжелый труд будет оправдан и принесет неисчислимую пользу Отечеству. Поэтому я ожидаю наивысшей энергии и благоразумия».

Столь же благоразумно он размышлял и о том, что принесет война ему самому – сейчас и в будущем. Вопреки утверждению одного из своих немецких поклонников, называвшего Круппа «образцом патриота, который, ничем не выделяясь, шагал в ногу с рядовыми людьми», он не мог не выделяться при любых обстоятельствах, и хотя его патриотизм был настоящим, на отношении к войне сильно сказывалось его особое положение в экономике и в обществе. Так, Альфред не мог удержаться и попросил разрешения использовать в определенные часы Тегельский полигон, хотя знал, что это безнадежно. Когда Роон обратился к нему за некоторыми запчастями, которые предназначались для России, он ответил, что как бизнесмен должен сначала получить разрешение своих заказчиков. Как и все остальные, он полагал, что конфликт начнется с удара французов через Рейн. Эссен находился очень близко, но предложение вооружить крупповцев винтовками было с раздражением отвергнуто. Это, заявил Крупп, было бы грубейшей ошибкой; если войска Луи Наполеона дойдут до Рура, «мы будем угощать их жареной телятиной и красным вином, иначе они уничтожат фабрику». Главным же образом он беспокоился о том, как покажет себя его продукция на поле боя. Воспоминания о 1866 годе были до боли свежи, и поражение тевтонцев совсем плохо обернется для него, если будет сопровождаться сообщениями о несовершенстве пушек.

Ждать пришлось довольно долго. Он слышал о победах в Эльзасе и Лотарингии, но не знал, как они были достигнуты. Первое сообщение о Седане он получил в письме от Вильгельма Людвига Дойчманна, банкира, который ссужал деньги правительству и проявил предосторожность, послав на фронт своих агентов. Письмо было невыносимо: «Какой же удачный поворот приняла эта война! Этот мерзкий негодяй Наполеон был как следует наказан за то, что без всякого повода бросил вызов нашему миролюбивому Отечеству и принес горе и страдания тысячам и тысячам семей. Я бы считал, что война закончена, если бы парижская катастрофа не поставила нас перед лицом новой беды. Давайте же молиться за то, чтобы мы безотлагательно захватили французскую столицу и положили конец этому позорному делу».

Круппу захотелось положить конец этому позорному Дойчманну. Все его подозрения в отношении банкиров подтверждались. Письмо было крайне напыщенным, и в нем ни слова не говорилось об артиллерии. Господи, защити Круппа! Потом отличные новости стали просачиваться от его верного Фойхт-Ретца. Корпус С, которым командовал генерал, находился в семидесяти милях от Седана, в кольце войск, окружавших Мец. С 6 августа он либо участвовал в боевых действиях, либо находился в походе, но теперь, когда у него наступила передышка, он начал бомбардировать посланиями Эссен. Он мог описывать боевые действия, которые видел, а когда ветераны Седана вступали в корпус С, он расспрашивал их и сообщал об их наблюдениях. Забудь о Кенигграце, советовал генерал Альфреду: первые недели боевых действий «уже доказали превосходство нашей артиллерии над французской и неоднократно демонстрировали, что этот вид оружия представляет собой нашу самую лучшую защиту: бронза – это просто ерунда». Седан потрепал Круппу нервы, но испытание пройдено. Даже не понадобились запасные части. Полевые орудия из Эссена доказали, что они несокрушимы.

Крупп был полон воодушевления. На протяжении трех зим он изнывал в Ницце. Теперь же, хотя строителям еще и не удалось возвести крышу над его замком, он собирался уделить год заводским рабочим. Как в старые времена: молодые наемные работники, для которых великий хозяин был лишь легендой, приходили по утрам на свои места и находили рядом с ящиками для инструмента его сердитые записки. Впервые за многие годы он почувствовал, что есть какой-то смысл во всем этом грохоте машин и дыме. В юности он защищал память своего отца. Теперь же он отстаивал самого себя, проходя через большое испытание в служении своей стране. В письме Роону он заявил, что, поскольку его предложение бесплатных орудий неприемлемо, он ищет другие способы доказать свою верность флагу. Он отложил 120 тысяч талеров в пользу Викторианского национального фонда для инвалидов войны, делал пожертвования в фонды помощи вдовам военнослужащих, отправил во Францию свой собственный отлично оборудованный госпиталь для раненых героев, посылал дополнительную провизию отдельным офицерам. Поскольку Крупп самолично составлял список, то естественно, что во главе его стоял Фойхт-Ретц, выразивший свою благодарность в таких выражениях, которые его благодетель ценил больше всего.

«…Я знаю, что письма для тебя страшное бремя, потому что они наносят вред здоровью. Поэтому удовольствие получать от тебя сообщения всегда связано с сожалением по поводу того, что ты должен страдать из-за жертвы, принесенной во имя дружбы. Не проходит ни дня, ни часа, чтобы я не думал о тебе с самой искренней привязанностью и гордостью в сердце за твою дружбу и любовь. Если эти чувства изложить в письмах, они заполнят целую библиотеку. Сейчас на наших фронтах спокойно, и я надеюсь, что французы не готовят какого-то дьявольского заговора за густым туманом, который окутывает широкую долину Мозеля. Ящик отличных сигар, который мой дражайший друг столь любезно послал мне, – добавлял он, переходя к сути, – благополучно прибыл. Передаю самую искреннюю благодарность за них лично от меня и от моего большого штаба. Слава о твоем частном госпитале, который уже сделал столько добра, докатилась и до нас. Ты думаешь обо всем и обо всех».

Это, конечно, полный вздор. Альфред вовсе не думал обо всех. Сигары и бренди отправлялись тем офицерам, которые выступали в поддержку его пушки из литой стали; те же, кто возражал, могли существовать на грубом вестфальском черном хлебе. Не допускать их в госпиталь и в Викторианский национальный фонд для инвалидов войны явно неразумно, но чтение переписки Круппа за 1870–1871 годы оставляет отчетливое впечатление, что у него было к ним мало сострадания. За это его и не стоит особенно винить. Они были упрямы, как ослы; сохранились свидетельства того, что и после Седана твердолобые продолжали обструкцию. 11 декабря кронпринц записал в своем дневнике в Версале: «Во время вчерашней канонады у города Божанси двадцать четыре наших 4-фунтовых орудия были полностью выбиты из строя, и стволы, как непригодные, пришлось отсылать обратно и заменять их новыми. Критики крупповской артиллерии радуются этому провалу, а во главе их стоит генерал фон Подбельски».

Генерал-квартирмейстер фон Подбельски являл мощную оппозицию. В армии Мольтке он, возможно, и был весьма ценным солдатом, но его интерпретация сражения под Парижем в субботу 10 декабря абсолютно необоснованна. Отнюдь не охладив веру приверженцев Круппа, она лишь доказывала, что 4-фунтовые орудия слишком малы и поэтому устарели; важным уроком Седана было то, что орудия из литой стали никогда не следует располагать в пределах достижимости противобатарейного огня. Иными словами, если бы пушки были по-настоящему большими, они были бы несокрушимы. Крупп разрабатывал возможность создания гигантских стволов. В письме Роону он сообщал об экспериментах с новым полевым орудием, проведенных еще до начала войны. Он предложил, чтобы Пруссия в ближайшее время заказала двадцать четыре таких орудия. С типичной для него невежливостью военный министр попросил Круппа не беспокоить его. Крупп не останавливался. Увлекшись, он телеграфировал Роону, что разработал фантастическое чудовище:

«ПРЕДПОЛАГАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ У ПАРИЖА ВО ИЗБЕЖАНИЕ ПОТЕРИ ВРЕМЕНИ НА СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ РИСК ПРИСТУПАЮ К СОЗДАНИЮ ШЕСТИ ГЛАДКОСТВОЛЬНЫХ МИНОМЕТОВ КАЛИБРА 21 и 1/2 ДЮЙМА, УГЛОМ ВОЗВЫШЕНИЯ 60 ГРАДУСОВ, ВЕСОМ 300 ЦЕНТНЕРОВ, ДЛЯ 60-ФУНТОВОГО ВЗРЫВНОГО ЗАРЯДА, ЭФФЕКТИВНЫХ ПРИ СКОРОСТРЕЛЬНОСТИ В ПЯТЬ ТЫСЯЧ ВМЕСТЕ С МОНТАЖНОЙ АРМАТУРОЙ, ТРАНСПОРТНЫМИ ТЕЛЕГАМИ И ШЕСТЬЮ СОТНЯМИ СНАРЯДОВ. НАДЕЮСЬ ЗАВЕРШИТЬ СОЗДАНИЕ ДВУХ МИНОМЕТОВ ПРИМЕРНО В СЕРЕДИНЕ ФЕВРАЛЯ. ПОДРОБНОСТИ В ПИСЬМЕ. ЕСЛИ В ТАКИХ МИНОМЕТАХ НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ ПРОШУ СРАЗУ ЖЕ ОТВЕТИТЬ ТЕЛЕГРАММОЙ».

В сопроводительном письме он опять пообещал «скорую доставку», причем два из его 22-дюймовых минометов будут готовы к середине февраля. Его беспокойство, объяснял он, вытекает из «распространяемых за рубежом» сообщений о том, что «определенные форты, в особенности Мон-Валерьен», возвышаются над Парижем и не могут быть ослаблены «без серьезных потерь во времени и человеческих жертв». Роон мог бы предотвратить это, просто сказав: да. «Я убежден, – писал в заключение Альфред, – что никакие сооружения, находящиеся выше или ниже поверхности земли, не смогут устоять перед минометами, к созданию которых я приступаю, и что эти орудия уничтожат основания и внутренние пространства мощью удара и силой взрыва».

Роон ответил: нет. На этот раз консерваторы были правы: армии не нужны 1000-фунтовые бомбы и зияющие стволы. Она прекрасно обходилась орудиями Круппа, которые уже имела. Минувшей весной Эссену были заказаны 15-см осадные пушки и 21-см минометы, которые теперь впервые проходили испытания в действии. Тем временем характер войны продолжал драматически изменяться. Разгром, как называл это Эмиль Золя, с каждой неделей принимал все более грандиозные формы. Через два дня после сдачи Луи Наполеоном Седана восстал Париж. Евгения, которую муж назначил регентом на время своего отсутствия, пока он был на поле боя, бежала из города. Парижане провозгласили республику и окопались. Они были полны решимости. Но они были также обречены. В июле Австрия, Италия и Дания объявили, что сочтут за честь служить союзниками империи Наполеона III. Они полагали, что поддерживают победителя. После сокрушительных августовских поражений, кульминацией которых стал кровавый день на реке Мез, их министры иностранных дел пробормотали извинения и потихоньку удалились.

Последняя профессиональная армия Франции, 173 тысячи ветеранов маршала Базена, застряла в Меце. Базен был человеком слабым и нерешительным, но он и вообще мало что мог сделать; на его месте даже Мольтке был бы парализован. Вера французов в неуязвимость Меца была беспочвенной. На протяжении десяти столетий покрытый рубцами старый форт на Мозеле закрывал путь захватчикам со стороны Рейна. Теперь его час пробил. Окольцованный возвышенностями, загнанный в каменный мешок фортификаций «ужасными пушками», Базен и не помышлял о контрнаступлении. «Категорически запрещаю кому бы то ни было продвигаться вперед хотя бы на ярд», – приказал он. Пока немецкие оркестры ликующе играли «Избавление в Зигеркранце», крупповские орудия методично обстреливали старую крепость. Не имея никаких перспектив на спасение, при истощавшихся запасах и рушащихся стенах, Базен 24 октября сдался, с горечью отказавшись от почетных условий капитуляции.

Париж остался в гордом одиночестве. Принявшие боевую готовность гражданские лидеры вели себя намного храбрее, чем император в Седане или маршал в Меце, и на протяжении еще почти четырнадцати недель дерзко отвергали приговор орудий. Средоточие городских огней, сердце, – как мог Париж согласиться с тем, что произошло. Еще в июле люди собирались на улицах и выкрикивали: «В Берлин! В Берлин! Скорая победа!» – а 6 августа биржевые спекулянты, пытаясь искусственно играть на рыночных ценах, распространили на рю Вивьенн слухи, будто вся прусская армия кронпринца захвачена в плен. Весть о прямо противоположном развитии событий была встречена скептически. Министр внутренних дел в новой республике Леон Гамбетта провозгласил, что «нация под ружьем» не может быть повержена. Он призвал к массовому восстанию, предсказывая, что «пруссаки, находящиеся далеко от дома, обеспокоенные, изнуренные, преследуемые вновь пробудившимися французами, будут постепенно уничтожены – оружием, голодом, естественными причинами». Париж, утверждал он, намного сильнее любой провинциальной крепости. И это было верно. В 1840 году Тьер воспользовался ближневосточным кризисом для того, чтобы соорудить стену высотой в 30 футов, ров шириной в 10 футов, а также 94 бастиона, 15 фортов и 3 тысячи прикрываемых пушками путей подхода к Парижу. Однако Гамбетта упустил из виду – и едва ли его можно винить в профессиональной близорукости, – что за три десятилетия новая огневая мощь сделала эту массивную систему устаревшей.

Используя французские железные дороги, Мольтке быстро продвинулся в направлении Марны. 15 сентября он был в Шато-Тьерри и готовил осаду. Два дня спустя начался захват столицы в клещи, когда кронпринц Пруссии стремительно вышел с юга, а кронпринц Саксонии встретил его с севера. Захват был завершен в течение двадцати четырех часов. Последний почтовый поезд ушел из города 18 сентября. На следующий день были перерезаны линии телеграфной связи; Париж оказался изолированным, уязвимым для беспощадных орудий. Уже когда линии были отрезаны, – «Журналь Оффисьель» окольным путем сообщила Парижу, что он окружен, высказав предположение, что население «не… удивлено отсутствием телеграфных сообщений из страны», – первые французские защитники, которые предприняли вылазку из-за стены, в панике бежали от стволов Круппа на плато Шатийон, командной высоте непосредственно за воротами. Парижанин, встретивший взвод отступавших зуавов, записал в своем журнале: «Один из них, нервно посмеиваясь, рассказал мне, что никакой битвы не было, что было всеобщее беспорядочное бегство, что он не произвел ни одного выстрела. Меня поразили глаза этих людей – бегающие, стеклянные, ни на чем не останавливающиеся». Такие глаза на протяжении последующих семидесяти пяти лет становились все более знакомыми французам.

В литературной столице цивилизованного мира было много людей, ведущих дневники, записи во времена осады насыщены подобными наблюдениями. После того как с высот Шатийон сошел дым, еще один человек, который в своих послевоенных мемуарах называет себя «жителем из осады», нанес несколько визитов и отметил, что все «как казалось, были заняты тем, что измеряли расстояние от прусских батарей до своих собственных домов. Одного из своих друзей я застал сидящим в погребе, который был прикрыт несколькими матрацами для защиты от бомб». Наиболее проницательным гражданам скоро стало ясно, что разгром их оборонительных сооружений – лишь дело времени. Один из них писал: «Если во время наших вылазок нас неизменно отгоняла назад прусская полевая артиллерия, то какая была надежда на то, чтобы прорваться через вражеские ряды теперь, когда эти чудовища – крупповские пушки – расположились вокруг всего Парижа, а укрепления наших морских артиллеристов разрушаются, как только строятся?» Самое крупное сосредоточение батарей находилось на возвышенности Шатийон. Генерал-квартирмейстер Подбельски злорадствовал по поводу каждой заявки на новые стволы из Эссена, но факт состоял в том, что артиллеристы превышали возможности пушек. Сверхтяжелые орудия Круппа выбрасывали снаряды на расстояние 5600 метров – 6130 ярдов, – и они достигали лишь пригородов Парижа. Однако, увеличивая мощность зарядов и поднимая стволы до угла в 33 градуса, артиллеристы обнаружили, что снаряды покрывают 7500 ярдов – до тех пор неслыханное расстояние. На город ежедневно падало три или четыре сотни, взрываясь в Сент-Луи, Пантеоне, Сорбонне, в монастыре Сакре-Кер. Левый берег пережил главный удар бомбардировок, о них говорила вся столица. В конце декабря министерство сельского хозяйства в надежде повысить моральный дух объявило о распределении дополнительных пайков. Это было встречено с цинизмом. Один обозреватель язвительно написал: «Наслаждайтесь новогодним днем, парижане, и толстейте для Круппа из Шатийона».

За три недели 12 тысяч снарядов разрушили 1400 зданий; 20 тысяч парижан остались без крыши над головой. Чтобы подвергнуть бомбардировке один из опорных пунктов к востоку от города, Мольтке собрал семьдесят шесть из самых мощных крупповских пушек. Пораженный участник обороны измерил одну из воронок; ее глубина составляла один ярд, а ширина – четыре с половиной фута. Неглубокие французские окопы были в скорости стерты, а в них заживо похоронены солдаты. Военный корреспондент-ветеран из лондонской «Дейли ньюс» следующим образом описал для своих потрясенных читателей изуродованные трупы «тех самых храбрых»: «Ужасающая картина смерти перешла все границы того, что я когда-либо видел или что могло присниться. Обратите внимание на то, как они погибли. Не от быстрой пули игольчатого оружия, которая проделывает в человеке мельчайшее отверстие и не уродует его, если только ему не удалось спрятать лицо; не под ударом острого штыка: они убиты снарядами страшной мощи, которые рассыпались на осколки в результате взрывов многих фунтов пороха, приносящего увечья и рвущего даже массивное железо».

Когда начинался 1870 год, на Альфреда работало 10 тысяч человек, среди них 3 тысячи – это новобранцы, прибывшие после июля. Французы запомнят тот Новый год как год ужаса, но Крупп расценивал его по-другому. Впервые Пруссия стала его бесспорным ведущим заказчиком. Он не хотел, чтобы ему мешал Роон, и думал о новых видах оружия. За один из них он уже ухватился. Если не считать почтовых голубей, единственным средством связи для осажденной столицы оставался воздушный шар. Поэтому Альфред и его лучший специалист по технике Вильгельм Гросс разработали прусское противобаллонное средство – первое в мире зенитное орудие. В некоторых отношениях оно очень похоже на своего знаменитого правнука – орудие Альфрида Круппа калибра 88, которое применялось во Второй мировой войне. Длина ствола составляла шесть футов: шасси было высотой пятнадцать футов, включая стальную опору, спусковой механизм и его защитное устройство, как у винтовки. Ствол мог быстро вращаться вокруг. Артиллерист заряжает снаряд с казенной части, поворачивает рукоятку, чтобы взвести курок, обхватывает опору, делает наводку сквозь прицел и производит выстрел. 3 декабря кронпринц Фридрих Вильгельм сделал в своем дневнике запись: «Крупп из Эссена прислал нам образец противобаллонного орудия, как он его называет. Он считает, что с применением этого орудия, изобретение которого напоминает ракетную батарею, воздушные шары, поднимающиеся над Парижем, можно поражать и уничтожать». Образец был моментально одобрен. До сих пор ястребы из Саксонии перехватили и уничтожили несколько почтовых голубей (что в те отмеченные наивностью дни вызвало бурю протестов парижан против подобного рода «варварства и жестокости»), но стрелки предпринимали на редкость безуспешные попытки справиться с баллонами, и хотя кавалеристы после этого проскакивали по нескольку миль, возвращались неизменно разочарованными. Теперь из Рура прибыла первая противобаллонная пушка. Английский военный корреспондент протелеграфировал своему редактору, что дальность ее стрельбы, как говорят, «превышает 500 ярдов» – на самом деле она выбрасывала 3-фунтовые гранаты на расстояние до 666 ярдов – и что ее «можно сравнить с большими стационарными телескопами». Оценки эффективности сильно разнились. Баллоны, которые были запущены в дневные часы, резко обрушились вниз, и сторонники Круппа торжествовали. С другой стороны, его критики утверждали, что Париж испытывает нехватку искусных воздухоплавателей.

28 января, на сто тринадцатый день блокады, все споры прекратились. Париж капитулировал. Коммуна, гражданская война, еще одна осада и ужасы голода – все это было впереди. Но добыча победителей была великолепна. При подписании договора Бисмарк вытребовал компенсацию в размере миллиарда долларов и передачу Эльзаса и Восточной Лотарингии. Он перечертил границы вдоль языковых и стратегических линий, игнорируя промышленные аспекты. Таким образом, Рур остался в опасной близости от границы.

Но завтрашний день еще был далек; в 1871 году победители могли почивать на лаврах. Их хватало для всех. Что касается баланса сил на континенте, то ничего подобного не случалось с тех пор, как шведский король Густав Адольф за несколько недель сокрушил могущественный католический альянс в 1631 году. Пруссия и ее германские союзники, писал профессор Говард, «полностью уничтожили военную мощь империалистической Франции. До этого на протяжении почти восьмидесяти лет побежденная теперь страна навязывала свою волю Европе, тогда как нынешние победители десятью годами ранее были самой незначительной из военных держав континента… Пруссия установила военное превосходство и политическую гегемонию. В результате объединение Германии под ее руководством стало делом само собой разумеющимся, и лишь союз почти всех крупнейших держав мира смог отвоевать у нее это превосходство полстолетия спустя».

Объединение было достигнуто, пока стволы на Шатийоне все еще палили. 2 декабря король Баварии Людвиг направил письмо королю Пруссии (проект послания составил Бисмарк), предлагая ему принять императорский титул, а за десять дней до падения Парижа Бисмарк короновал Вильгельма в качестве императора (кайзера) новой империи (рейха) в зеркальном зале Версаля. Вот строчки дневника Говарда Рассела из лондонской «Таймс», который присутствовал на этой церемонии в полдень 18 января: «Грохот крупповской пушки раздается издалека и заглушает голоса тех, кто приветствует короля-императора. Потом толпа в ожидании замирает и возносится мощный и звучный хорал, исполняемый участниками сборного полкового оркестра; в это время король, одетый в полную форму германского генерала, медленно и величаво проходил по длинной галерее, держа в одной руке свой шлем и подкручивая свободной рукой свои пушистые усы, иногда останавливался и наблюдал за тем, что происходит справа и слева от него, кланялся священникам во временном алтаре».

Вильгельм встал под картиной, на которой были изображены преследующие немцев французы и названной «Во имя славы Франции». Один из историков писал, что в эту минуту «было не только похоронено что-то из старого порядка в Европе; к боли обстрелов Парижа добавилось ужасающее оскорбление, а сочетание этих факторов придало особую горечь франко-прусским отношениям на очень долгие годы вперед». Игроки продолжали играть свои роли, но вопрос-то решался на наковальнях Эссена – причем еще до того, как был произведен первый залп. В Европе произошла переоценка природы прусского характера. Газета «Таймс» выразила протест против жестокого поведения германских войск: прусская артиллерия потопила в нижнем течении Сены пять британских судов, на которых перевозили уголь, а Арчибальд Форбс записал в своем дневнике высокомерное замечание молодого юнкера, который пообещал ему, что «не пройдет и двух лет, как его полк подвергнет осаде Виндзорский замок».

В Версале новый кайзер сделал Бисмарка князем и своим канцлером. На этот раз ворчания с юга не последовало. Рознь германских княжеств также осталась в прошлом. Объединенные величием ратного подвига, обе германские федерации с радостью отказались от своего суверенитета и подчинились духу времени: саксонские капелланы в Версале похоронно читали молитвы: «Теперь одна раса, один народ, мы теперь одна нация». Итак, появление одного народа, одного рейха, одного кайзера – впоследствии кайзера заменил фюрер – совершенно ошеломило Европу и подавляло ее чуть ли не целый век. Единственным, кто по-настоящему проиграл в самой Германии, было парламентское правительство; его поборниками были либералы, выступавшие против проводимой канцлером политики «железо и кровь» и теперь дискредитированные. Перспективы Второго рейха были ослепительны. Новая империя, для военных авантюр которой Рур предоставлял индустриальные мускулы, доминировала в мировой политике. Солдаты за рубежом с готовностью отдавали этому дань. Американские кадеты в Вест-Пойнте раньше носили головные уборы великих наполеоновских армий. Внезапно и в Вест-Пойнте, и у американского корпуса морской пехоты появились заостренные шлемы. Война 1870 года стала самым блестящим моментом в военной истории Германии, а подданные нового кайзера, не ведая того, что этот триумф – последний, то трепетали, то впадали в набожность, то делались все более высокомерными. Альфред Крупп ликовал. На ломаном английском он написал в Лондон своему советнику Лонгсдону: «Теперь смотрите, что сделала наша армия!»

* * *

В 1963 году автор этих строк обнаружил противобаллонное орудие Альфреда в темном углу цейхгауза старого военного музея в Восточном Берлине. Его коммунистические опекуны понятия не имели о его значимости; они не знали даже, кто его изготовил, хотя на латунной пластинке все еще была разборчива надпись «Фридр. Крупп из Эссена». Знаменитостями в войне стали генералы, а не промышленники. Конец франко-прусской войны, как и американской Гражданской войны шестью годами ранее, был отмечен возведением триумфальных статуй на городских площадях. В типичных случаях они изображали умирающего героя с непокрытой головой, распластавшегося на поле боя и в одной руке державшего прусский флаг, а другой обнимавшего крупповскую пушку. Изобретатель орудия изображен не был. На территории, которую впоследствии займет Восточный Берлин, правительство установило золотую колонну победы с ангелом наверху – в честь победы 1870 года. Берлинцы называли эту фигуру (и до сих пор называют) «самой тяжелой женщиной в Германии, самой дорогой и самой дешевой, потому что за шестьдесят пфеннигов на нее можно влезть и наслаждаться прекрасным видом города». Этот вид включал в себя парк Тиргартен со статуями Бисмарка, Мольтке и Роона, который приложил столько сил, чтобы запретить стальную пушку. Если не считать Эссена (Альфред заказал три статуи себя самого), Отечество не возвело ни одного памятника Круппу.

Но в этом и не было необходимости. Он собирал дань во всех валютах мира. С победой повсюду связывалось его имя. Успех в войне, как он увидел, был даже лучшей рекламой, чем участие во всемирных ярмарках. Его продукция доказала свою эффективность в лаборатории битвы. Но, оставаясь Альфредом, он, как говорится, искал черную нить в серебряном облаке, и вот теперь нашел: «Я очень устал, у меня истрепаны нервы, я выдохся и не могу больше так продолжать. Кто защитит от французов заводы Круппа, которые расположены так близко от границы, если соотношение огневой мощи изменится в противоположную сторону в новой реваншистской войне?»

Тем не менее к первой годовщине Седана он проникся чувством оптимизма. Десятилетие до Берлинского конгресса 1875 года было первым золотым веком для производителей вооружений. Фирма завалена заказами; крупповская пушка стала новым символом статуса государств. Турция применяла эти пушки для охраны Босфора, Румыния – для защиты сорока бастионов Бухареста. Сложили легенду, что даже крохотная Андорра закупила дальнобойное орудие, но скоро обнаружила, что из него нельзя стрелять так, чтобы не поразить французскую территорию. В 1873 году численность рабочей силы на заводе Круппа увеличилась в полтора раза по сравнению с 1870 годом; объем производства превзошел пик военного времени. Потом наступила паника, связанная с китайско-японской войной 1874–1875 годов, первая в долгой цепи лакомых кусков, которые упали в руки Альфреда. Токио раньше закупал пушки у Шнайдера, а китайские милитаристы – у Армстронга, но теперь воспоминания людей, которые воевали в Седане, Меце и Париже, прочли по всему земному шару; когда Альфред отправил льстивые письма Ли Юнь-чану («азиатскому Бисмарку») и послал ему модель железной дороги, в ответ Ли заказал 275 полевых орудий, еще 150 пушек для форта и полный комплект вооружений для восьми военных кораблей. Благодарный Альфред в ответ на это повесил над изголовьем своей кровати портрет Ли, забыв о боязни воспламеняющихся предметов в замке. Слух о его китайском прорыве дошел до Потсдама, и кайзер фыркнул: «Крупп указывает правительствам, что они должны покупать». Если правительства настолько бедны, то так и было – указывал. Отсталым странам поставлялись устаревшие вооружения. Несмотря на огромные счета, которые оплачивал «азиатский Бисмарк». Ли Юньчан, Китай не получил последней модели Эссена, которая в ту зиму была поставлена в Санкт-Петербург. Форты получили устаревшие пушки, по щедрому заказу Бангкока было отправлено то же самое. Альфред саркастически писал: «Этого вполне достаточно, чтобы китайцы и сиамцы разнесли своих врагов на куски!»

Глава 6

Большой Крупп

Устрашающему Второму рейху 1871 года – сочетанию четырех королевств, пяти великих княжеств, шести просто княжеств, семи княжеств помельче, трех свободных городов и императорской территории Эльзас – Лотарингия, объединенных под властью одного германского кайзера, «Всевышнего», как называли его при дворе, необходимо было принять мудрую международную политику. Но переход произошел слишком быстро. У юнкерских лидеров остались те же тупые головы, которые были слепы в отношении ценности эссенской пушки и, как это ни невероятно, мешали Круппу в тот час, что должен был стать для него часом реабилитации. Каждое сражение от Верта до Парижа во время войны доказало, что крупповская сталь ценнее золота. И это признал весь мир: не только Китай и Сиам, но даже из далекого Чили к воротам сталелитейного завода прибыли люди, которые пригласили крупповскую миссию в Сантьяго и тем самым положили начало гонке вооружений, которая с тех пор охватила Латинскую Америку. Это увидели и конкуренты Эссена: продавцам Армстронга и Шнайдера-Крезо были направлены шифрованные депеши с предписанием день и ночь шпионить за агентами Альфреда. Проницательные немцы все понимали: подобно Герлицу, изучавшему уроки войны, они пришли к выводу, что «наряду с Клаузевицем, как военным философом, отцами методов ведения войны были Альфред Крупп, производитель вооружений, и Вернер фон Сименс, создатель телеграфа».

В то же время профессиональный штат кайзера расходился во мнениях в отношении фирмы, как повсюду стали называть Круппа. Подбельски пытался убедить «Всевышнего», что увеличение начальной скорости снаряда не столь важно; странно было слышать это от профессионального солдата, который только что был свидетелем величайшего военного достижения Пруссии, в том числе и форсированного похода Блюхера по мокрой сумеречной долине Ватерлоо. А Роон, перетащивший свою вражду с Круппом в послевоенную эпоху, предложил кайзеру отдать на слом стволы из литой стали и вновь взять на вооружение бронзовые орудия.

Альфред сопротивлялся. Он был уверен, что «французы, осознававшие свою неполноценность в артиллерийских дуэлях», приложат усилия к скорейшему перевооружению; значит, чтобы удержать результаты победы, Германия должна оставаться впереди. 13 апреля, через шесть недель после того, как условия мирного договора были приняты новой Национальной ассамблеей Франции в Бордо, он находился в Берлине и писал Мольтке: «Весьма покорно смею проинформировать вас, что предполагаю создать полигон для испытаний всех видов орудий и при этом вижу, что с учетом уже достигнутой степени эффективности и дальнейших шагов, направленных на ее повышение, в стране нет места, которое подходило бы с точки зрения безопасности и удобства наблюдений. Этот участок приблизительно в две немецкие мили в длину и одну в ширину должен быть незаселенным, необработанным, не пересеченным посредине дорогами, как можно более ровным, расположенным на железной дороге, поблизости от моего предприятия или по крайней мере недалеко от правительственного района Дюссельдорфа».

В ответ Мольтке предложил ему обратиться к «его величеству военному министру фон Роону». Это было нелюбезно. Фельдмаршал знал об их вражде. Тем не менее, 17 апреля Крупп бросил перчатку Роону, утверждая, что быстрое перевооружение жизненно необходимо, и предлагая «внести пожертвование в размере 25 тысяч талеров в расходы на проведение самых всеобъемлющих из сравнимых испытаний, которые, по всей видимости, будут относиться к полевым орудиям как из литой стали, так и из бронзы».

Ответ военного министра от 22 апреля привел его в ярость. «На данный момент, – говорилось в письме, – я воздержался бы от каких-либо определенных комментариев в отношении ваших предложений». Роон только выказал изумление «той легкостью, которую вы проявляете к своим собственным финансовым интересам». На следующий день Альфред обратился непосредственно к кайзеру. Он отмечает: «Предпочтение, которое ощущается сейчас во влиятельных кругах по отношению к принятию на вооружение 4-фунтовых бронзовых орудий, исходит от офицеров, хорошо известных своей оппозицией любому прогрессу, достигнутому на моем предприятии, и их неизменная приверженность бронзе доминирует во мнении и решениях большинства». А дальше прямо (и верно) заявляет: «Использование бронзы для производства вооружений – это разбазаривание людей, лошадей и материалов, бессмысленная трата напрасно вложенных в это дело сил; однако эти мощности сыграют решающую роль, если их использовать для создания прекрасных и самых эффективных орудий из литой стали. Вопреки сопротивлению и косным предрассудкам, литая сталь завоевала свое нынешнее положение как совершенно незаменимый материал и для военного, и для мирного времени». Европейцы 1871 года должны осознать, что они живут в стальном веке. «Железные дороги, величие Германии, падение Франции – все это принадлежит стальному веку; бронзовый век ушел в прошлое». Он вновь обратился с просьбой провести «сравнительные испытания». Уже сейчас, утверждал он, крупповская пушка, которая сокрушила Луи Наполеона, устаревает: «Нынешний тип орудия по сравнению с новым это почти то же самое, что игольчатое оружие рядом с самым современным». Сейчас необходима начальная скорость в 1700 футов. Альфред был готов испытать и поставить армии Вильгельма две тысячи таких орудий.

Вильгельм склонялся к тому, чтобы согласиться; он сказал Подбельски, что тот говорит чепуху. А Бисмарк согласился с Круппом в том, что большая часть контрибуций победителей должна быть израсходована на укрепление новой границы от мстительных французов. Но было не время третировать Роона. Он по-своему тоже внес немалый вклад в новую империю. Его организация армии сделала возможными молниеносные мобилизации 1866-го и 1870 годов, и офицерский корпус хорошо знал об этом. Позднее его можно было бы перехитрить. Пока же «пушечному королю» сказали, что он должен проявить терпение. Но этого-то как раз Альфред не мог. На пять недель он застрял в столице, обивая пороги военного министерства в Берлине, а в последний день написал клятвенное письмо Фойхт-Ретцу: «Я сделаю все, что в моих силах, чтобы Пруссия была вооружена лучше, чем до сих пор, и чтобы подавить растущее стремление самых влиятельных людей вновь принять на вооружение бронзовые орудия». Тем не менее, он вернулся в Рур побежденным. Седан, очевидно, ничего не изменил; пророку оказывали честь в каждой стране, за исключением его собственной. Его опять обхаживал Санкт-Петербург (он проницательно уклонился: «Если начнется война между Германией и Россией, что ни в коей мере нельзя считать невозможным, я явно не могу делать вооружения для использования против Отечества»). Не так давно он сам заигрывал с Луи Наполеоном и теперь понимал свою ошибку. В то же время гражданское руководство в Бирмингеме, штат Алабама, хотело, чтобы он перевел туда свои цеха. Он остался там, где и был, будучи уверенным в том, что прусская волна до него докатится: «Все военные власти и Комиссия по проведению испытаний всегда были против меня. Я взойду на вершину вопреки всем им, как и прежде».

Однако он становился немножко стар для того, чтобы играть в игру ожидания. Он считал, и не без оснований, что производители оружия, как и армии, имеют право на мирные передышки. Его личная жизнь оставалась хаотичной. В апреле у него не было даже примитивных земных благ. Из-за неудачного выбора французских строительных материалов – не говоря уже о назначении самого себя архитектором – вилла «Хюгель» оставалась без крова. Он ожидал, что подписание мирного договора даст возможность возобновить поставки камня из Шантийи, но из-за Парижской коммуны и ее последствий карьеры до осени были закрыты. По той же самой причине была недоступна Ницца, и в середине сентября Альфред взял жену и семнадцатилетнего сына в Англию. На зиму они остановились в Торквее: он нравился Берте, потому что его средиземноморские пальмы напоминали ей о Ривьере, а у мужа вызывал удовольствие тем, что здешние доки сыграли ключевую роль в оказании отпора испанской Армаде.

Фрау Крупп расслаблялась. Юный Фриц – рьяный ботаник – собирал образцы растений. Альфред бомбардировал Отечество письмами. Толщина его писем из Торквея и вставленных в них комментариев («На сегодня надо заканчивать, потому что я так устал»; «Ничего не могу поделать, если карандаш хочет писать»; «Пора идти спать. Помоги вам Бог разобрать мой почерк») свидетельствует о том, что он мало чем занимался кроме этого. Он продолжал запускать в Берлин елейные послания, заверяя кронпринца: «Ваш портрет передо мной днем и ночью». В прокуру он направил подробные инструкции о том, как чистить котлы, предупредив, чтобы «не использовалась некачественная железная руда, которая может быть заводскими отходами», а также морализаторские наставления и некоторые распоряжения по строительству. Он хотел начинать работы на трех жилищных объектах для крупповцев. Потом, «как только позволит погода», заняться Штаммхаусом: «В нем надо установить новые подоконники и пороги взамен тех, которые могли сгнить, и восстановить точно в таком же состоянии, в котором он был первоначально. В комнате А, как и прежде, должно быть только одно окно, все ставни и вентиляционные отверстия должны быть в форме сердечка… У этого маленького дома не будет никаких деловых функций. Я хочу, чтобы он оставался, пока существует завод, чтобы мои преемники, как и я, смотрели на этот памятник, на этот источник великого завода с чувством благодарности и радости. Пусть этот дом и его история вселяют мужество в малодушного и наполняют его уверенностью. Пусть он служит предупреждением о том, чтобы не презирать самого скромного и опасаться высокомерия».

Самым скромным в Эссене был замок, который должен прийти на смену Штаммхаусу и Гарденхаусу. Хотя известняк уже поступал и кое-где верх дома был сооружен, строители проинформировали Альфреда, что внутренняя отделка не будет закончена до следующего лета и что не может быть и речи о том, чтобы въехать в дом до 1873 года – на три года позже. «Мне все больше и больше кажется, что я буду разочарован, – писал он. – От Функе и Шюренберга (строители) я всегда получаю запоздалые объяснения о том, почему в последнее время дела не идут… Слова и обещания удовлетворить меня не могут. Я ожидаю дел и позабочусь о том, чтобы любой, кто проявит слабость в выполнении своих обещаний или хоть раз обманет меня, не получил другого шанса поступить так еще раз». 2 марта 1872 года он написал Фойхт-Ретцу: «С тех пор как я нахожусь здесь, я не занимаюсь ничем другим, кроме как строительством моего дома в Эссене». Вот уж неправда. В том же самом письме он попросил генерала сообщить, «какого успеха вы и князь Бисмарк добились с кайзером». Утверждения Королевской комиссии по испытаниям, писал он, могут быть быстро опровергнуты, «поскольку Комиссия по испытаниям Эссена присутствовала на всех и может на месте ответить на любой вопрос». Затем, на следующий день, в Торквей пришла телеграмма от Эрнста Айххофа. Стареющий кузен Берты сообщал о разладах на заводе. Альфред сразу же затребовал дополнительной информации: «Почему я не знаю о том, что там заварилось и кто это заваривает? Кто находится в оппозиции, кто бунтует и почему? Правда не может быть хуже предчувствий, которые уже возникают. Больше писать ничего не буду, а если всего, что я уже написал, недостаточно, то могу все урегулировать, приехав лично, и на это я уже решился».

Прежде чем уехать, он сорвал парик и показал Берте свои настоящие волосы, настаивая, чтобы она согласилась с тем, что он поседел с момента отъезда из Рура. Она согласилась, а потом сделала в своем блокноте запись: «Удивительно, как с многим можно мириться».

* * *

Разлад в Эссене произошел между прокурой и техническим отделом. Он был незначителен, но для «пушечного короля» стал поводом вернуться – и как раз вовремя: Фойхт-Ретцу удалось добиться проведения в Тегеле испытаний бронзы против стали. Круппа ожидал страстный отзыв: «Испытания орудия проведены в значительных масштабах и показали самые блестящие результаты. Это привело к тому, что все разумное большинство в Комиссии по испытаниям высказалось в поддержку вашего орудия как единственного орудия для артиллерии». В результате, сообщал генерал, Бисмарк «со всей своей энергией впрягся в вашу триумфальную колесницу». Радостный Альфред нацарапал на бумаге: «Теперь вместе с нами тащит воз великий арбитр судеб Германии!» – и распространил ее среди членов прокуры. Он пообещал Берлину тысячу пушек в этом году и еще тысячу к концу 1873 года. В январе пятьсот заказал царь, указав при этом калибр и модель, которые сделали бы их «разрушительными», но Альфред распорядился, чтобы для Санкт-Петербурга были построены «намного более тяжелые и поэтому менее маневренные орудия». Если это покажется несправедливым по отношению к заказчику, который, в конце концов, был более щедрым, нежели Берлин, надо иметь в виду деликатное положение Круппа. Ведь он неоднократно и настоятельно указывал, что его единственным мотивом является патриотизм. Обязательства перед Романовыми вносили неловкость. Ему надо было как-то объясниться.

Существовали обязательства по поставке орудия и рейху, и русским. Производство четырех безупречных гигантских стволов в день и выполнение других обязательств явно выходило за пределы нынешних мощностей металлургического завода. Необходимо расширяться. Фактически он начал увеличивать свои капитальные затраты, еще находясь в Англии. Из Торквея он направил указание закупить контрольный пакет акций компании «Орконсера айрон» для разработки месторождения вблизи Бильбао, Испания, на сумму в один миллион долларов. Размышляя над проблемой перевозки руды из Бискайского залива, он решил, что ему нужен флот. «Английские цены на морские перевозки просто огромны, а листовая сталь плохая, – писал он в июне Айххофу. – Просто не могу избавиться от мысли о том, что… мы должны сами построить корабли». Он распорядился о постройке четырех судов в Голландии, и это было только началом охватившей его лихорадки дальнейшего расширения. В Германии он оплатил три сотни шахт и выкупил две у своих конкурентов, Германшютте в Нойведе и Йоганесшютте в Дуйсбурге. Только в Йоганесшютте были четыре домны, и он заплатил за все взвинченные цены. Концерн был опасно уязвим. Майер писал Айххофу: «Совсем не исключена возможность, что Круппы в скором времени могут оказаться в весьма затруднительном положении. И если в конце концов им удастся восстановиться, на вас, тем не менее, останутся тяжелые обязательства. Герр Крупп страдает манией покупок. Кельнские банкиры начинают испытывать серьезные сомнения и настроены против того, чтобы брать на себя какие-либо новые обязательства в отношении него».

В новой империи мания была распространена широко. В период между 1871-м и 1874 годами объем немецкой тяжелой промышленности удвоился, и, хотя ни один другой промышленник не пошел настолько далеко, как Альфред – он увеличил свои долги на 32 миллиона марок, – фактически все набрали кредиты. Подогреваемое французскими репарациями пламя разгоралось все больше. Даже рассудительный Бисмарк через своего маклера потихоньку приторговывал акциями. А потом наступил крах. В сентябре 1873 года французы перечислили свой последний платеж. Падение началось с серии провалов венских банков, распространилось по всему континенту, перескочило Атлантику, а 20 сентября ударило по Уоллстрит, да так, что нью-йоркская фондовая биржа была вынуждена на несколько дней закрыться. Очевидным курсом для Альфреда была экономия. Майер просил его сократить расходы. Но он был сыном своего отца. Вместо этого он увеличил свои краткосрочные кредиты, заплатив 900 марок за одну шахту и 4 тысячи за другую и тем самым растеряв почти всех своих финансовых советников, как отмечается в хронике фирмы. Он считал момент как нельзя более подходящим, чтобы подчинить рынок сырьевых материалов. Он хотел «достойного будущего» для сына, внука и правнука: «Заводу нужны собственные независимые источники руды и минералов, их надо добывать и обрабатывать так же, как сейчас добывается вода: чистыми, со своих собственных участков, без агентов и посредников и под своим собственным контролем, без чьих-либо влияний».

На бумаге он был владельцем крупнейшего промышленного предприятия в Европе. Однако по мере того как поступали краткосрочные неоплаченные векселя, слабость структуры становилась до ужаса явной. Каждый день накапливались огромные краткосрочные долги, и единственным возможным решением этой проблемы представлялось превращение фирмы в акционерное общество. Это Альфред отверг; он прямо написал: «У нас нет и не будет владельцев акций, ожидающих свои дивиденды». Тем не менее он не мог избавиться от мысли о кредиторах, ждущих возврата своих денег. Это форменный тупик, начало того, что в XX веке стало известно его потомкам как кризис Основателя. Но для Основателя выход был ясен. Он обратится к кайзеру. В письме Вильгельму из Эмса он попросил о «любезности принять его» для обсуждения «личного вопроса, пожелания». Его величество был вежлив, но невосприимчив. В начале февраля, сидя за письменным столом и с грустью думая о двадцатипятилетней годовщине с того дня, как стал владельцем остатков фабрики, Крупп сочинил наставление для всех крупповцев и вывесил его на Штаммхаусе: «Целью работы должно быть всеобщее благосостояние; тогда работа – это благословение, работа – это молитва». Помолясь, он начал снова работать с императором. Альфред писал Вильгельму, что рассматривает свое предприятие как «национальную мастерскую». Фабрики в определенной степени неотделимы от концепции роста значимости государства, и, следовательно, приравнивать Круппа к классу «просто находчивых бизнесменов» было бы демонстрацией несправедливости.

Именно к этому разряду его и отнесли. В начале войны с Францией в Пруссии было всего восемнадцать компаний с ограниченной ответственностью. Сейчас же – пять с лишним сотен, а половина из них – не имевшая достаточного оборотного капитала – была сметена. Сделать исключение означало открыть дамбу. Самое большое из того, на что могло пойти правительство, – это выдать авансом суммы под будущие заказы оружия. Но Альфред отказывался понимать и принимать императорскую волю. Это для него было необъяснимо. Его величество просто не ясно видел ситуацию. Каким-то образом его надо просветить, полагал Крупп, до марта следующего года продолжая попытки связаться с монархом через канцлера. К тому времени Берлин начал задаваться вопросом, можно ли воспринимать его как разумного человека. Майер писал Айххофу из столицы: «В ближайшие сутки хозяин, вероятно, услышит от князя Бисмарка, что нет никакой возможности удовлетворить его запросы за счет общественных фондов. Я постараюсь убедить его не выдвигать подобных требований, так как они могут принести ему больше вреда, чем пользы».

Никто не умел хлопнуть дверью сильнее, нежели железный канцлер, и, когда его громовое «нет» докатилось до Эссена, герр шеф отправился в постель. «Не то чтобы я себя особо плохо чувствовал, – писал он сыну, – но у меня ни на что нет сил, и каждый раз, когда надо встать, я испытываю страдания». За ним последовательно ухаживали несколько докторов – Швенингер, Кюнстер и Шмидт. Первому из них сопутствовала самая большая удача. Эрнст Швенингер был личным врачом канцлера, который, хотя и не мог перевести Круппа на пособие, все же хотел, чтобы оружейник оставался в своем бизнесе. У самого Бисмарка были приступы, очень похожие на те, что и у Альфреда, – когда дела не складывались желательным образом, он удалялся в свое поместье и целыми неделями размышлял под деревьями. Доктор, выводивший его из состояния транса, добился замечательного успеха. Метод Швенингера был прост. Доктор вставал над своим знаменитым пациентом и рычал: «Подняться!» Прибыв в Эссен, он сразу же направился в Гартенхаус, где отлеживался Крупп, проследовал в спальню хозяина и завопил: «Встать!» Одетый под чучело человек перегнулся на матрасе и встал. Тогда врач приладил свой монокль. Уставившись на промышленника, он прочитал ему нотацию: надо отказаться от сигар, ограничить себя одним бокалом красного вина в день, много гулять на свежем воздухе. Альфред повиновался первому наставлению, нарушал второе и отверг третье. В своем обмане он был изобретателен. Он мог действительно утверждать, что пьет всего один бокал в сутки. Но ведь Швенингер не уточнил, какого размера должен быть бокал, и Крупп приобрел в Дюссельдорфе такой, который вмещал два литра, почти полгаллона. Что касается кислорода, то Альфред в него не верил. Он был убежден в том, что запах конского навоза гораздо полезнее. У Кюнстера, врача Берты, который пришел по ее настоянию, визит продлился менее четверти часа. Он пристально осмотрел инертную фигуру и признался, что озадачен. Фигура на постели сердито зашевелилась. Она прорычала: «Вы должны знать, что со мной, ведь вы же доктор». И тогда доктор, привыкший к более приятным ароматам Ривьеры, почувствовал сильный дух свежего навоза. Он вспыхнул: «Извините, но у меня никогда не было практики в качестве ветеринара!» – и поставил пациенту диагноз: «ипохондрия, граничащая с умопомешательством». На этом Кюнстеру пришел конец. Крупп уволил его немедленно. Ясно, что этот человек не знал своего дела. Хозяин сохранил Шмидта, главными качествами которого, по-видимому, были смиренность и бездонное море сочувствия.

Прикованный к кровати, поддерживаемый подушками, Альфред пытался справиться с финансовым кризисом, погружаясь в переписку. Все свои письма и указания он теперь писал карандашом («чернила больше действуют мне на нервы»), и грифель бешено скакал по бумаге, оставляя на листе такие огромные каракули, что нередко одна страница не могла вместить и дюжины слов. Сыну он заявил: «Мы должны преодолеть серьезную неудачу, отразить мощный удар, предотвратить катастрофу». В прокуре он был уверен меньше. Он задается вопросом, куда обратиться – «слишком многие высокопоставленные лица не выносят меня», – и, не находя никакой опоры, пишет в отчаянии: «Не может быть и речи о том, чтобы замедлять работу, закрывать кузницы, работать вполсилы или половину времени, потому что это равнозначно омертвению и станет началом конца». За напыщенностью скрывалась Альфредова хитрость; подготовка новых крупповцев будет стоить дорого. Но что-то надо было уступить. Майер писал Гусу из Берлина: «Мы больше не делаем прибыли и находимся на пути к краху! Герр Крупп отказывается в это верить; он полагает, что приток новых талантов быстро обеспечит все, что он подразумевает под «порядком»! Я каждый день предостерегаю его от такого рода иллюзий, но все напрасно!» Альфред неохотно признал, что сокращение заработной платы неминуемо. «За исключением механических цехов по производству оружия, рабочие, как это имеет место в Англии, должны привыкнуть к положению, что их труд будет вознаграждаться щедро, когда делается большая прибыль, но на низком уровне, когда прибыль низка», – говорилось в изданном им декрете. Он утешал себя мыслью о том, что найдет умелые рабочие руки на других попавших в депрессию фабриках: «Постепенно объявятся уволенные рабочие с других предприятий (в том числе и бездельники). Однако лучшие из них по собственной воле примирятся с более низкой зарплатой».

Но было слишком поздно. Его кредиторы взахлеб требовали ревизии и инвентаризации имущества; пришлось разрешить Майеру привезти группу аудиторов. Их приговор лишил его присутствия духа. Оценка его имущества – завода, сырьевых материалов, незавершенной продукции – была беспощадно завышена. «После вчерашнего сообщения я сокрушен, – писал он на следующее утро. В бешенстве он нацарапал каракулями: – Мне нужно десять миллионов». Это была неверная оценка. На самом деле ему были нужны 30 миллионов – 17 500 000 долларов. Оставалось надеяться только на один источник помощи – на банкиров. Условия кредита никогда не были более жесткими, но в Берлине послушный долгу Майер обходил одного менялу за другим. «У Блайшредера нет ресурсов, чтобы предоставить займы на такую сумму, – сообщал он. – Дойчман также считает, что только группа Ротшильда сможет это сделать. Так или иначе, я бы лучше десять раз согласился иметь дело с Хансманом, чем с Блайшредером». Но как оказалось, никто из финансистов не был готов к тому, чтобы в одиночку взвалить на себя такое бремя. Нескольких удалось объединить в группу, которая и собрала наличные под надзором Прусского государственного банка «Зеехандлунг». Прежде чем Альфред мог дотронуться хотя бы до пфеннига из этой суммы, от него 4 апреля 1874 года потребовали подписать бумагу, которую он назвал «позорным документом». Вообще говоря, с ним обошлись щедро. «Зеехандлунг» просто сохранил за собой право назначить инспектора, и назначенным был его собственный человек – Карл Майер. Для Альфреда это не имело значения. Он считал 4 апреля черным днем, означавшим капитуляцию фирмы перед «еврейскими жуликами», несмотря на то что среди участников переговоров евреев не было.

Отсутствие у Круппа мудрости в этом деле заставляло его питать самые худшие подозрения в отношении других людей; он обвинял всех, за исключением самого себя, и его гнев в полной мере обрушился на преданную ему прокуру. В 1871 году он писал из Торквея, что фабрика обладает «здоровьем и силой пятидесятилетнего дуба». а своих директоров лишь просил: «Смотрите, чтобы защитить корни!» Теперь он говорил, что его предали. 22 августа, спустя почти пять месяцев после своей капитуляции, он писал в Англию Лонгедону: «С тех пор я не сплю. Все те, кто в полной мере пользовался моим доверием и дружбой, пренебрегли своим долгом действовать в соответствии с известными им принципами… Я в нескольких словах рассказываю тебе о том, какие печальные чувства охватывают меня… Я хочу отдохнуть». Отдых у него получился плохой, и еще меньше возможностей он дал прокуре. Поток бранных посланий обрушился на пятерых ее членов. Ошельмованный Эрнст Айххоф умер. Умер и Генрих Хаасс, так и не сумевший оправиться от позора того, что был представителем Круппа в Париже накануне войны 1870 года. Софус Гус начал терять интерес, а Рихард Айххоф был доведен герром шефом до такого бешенства, что отказывался разговаривать с ним, хотя и оставался менеджером литейного цеха. Когда к Альфреду обращался Майер, тот либо утверждал, что не помнит, что написал, либо язвительно отвечал: «Бухгалтерский баланс составлял не я». Грубый со своими помощниками, он завел странную дружбу с «черной Еленой», эксцентричной женщиной, которая жила одна на крутом склоне берега Рура в миле ниже по его течению. После полудня он заскакивал к ней и изливал все свои неприятности. Коллеги в открытую называли его старым брюзгой.

Он теперь осел в «Хюгеле». Металлический забор окружал огромное поместье, и по воскресеньям рабочие и члены их семей прижимались лицом к прутьям ограды, рассматривая стволы деревьев и журчащую чистую воду. Трещины были заделаны, фундаменты надежны; апартаменты кайзера готовы к приему гостя. Над ними был флагшток для императорского вымпела. На передней лужайке было еще десять флагштоков. На четырех должны были висеть личные вымпелы Круппа – над ними сейчас работали, а шесть других предназначались тем странам, которые он сочтет достойными такой чести. Чтобы избавить визитеров-монархов от унижения высаживаться из поездов на железнодорожной станции Эссена, Альфред разработал план строительства подъездной ветки к Хюгель-парку. (Как и все остальное на холме, эта частная ветка заняла больше времени, чем он предполагал; она не действовала до 1887 года, когда он умер. Однако в 1967 году она пережила последнего из Круппов.)

Отделанный камнем и сталью интерьер был пуст. Вспоминая свое детство в «Хюгеле», восьмидесятилетняя внучка Альфреда Барбара однажды в беседе с автором этих строк подвела итог единственным мрачным словом: «Холодно». Размеры, конечно, были имперскими. Холл с пятью огромными люстрами в длину равнялся почти половине футбольного поля, обеденный стол протянулся на шестьдесят футов. Замок был достаточно большим, чтобы служить домом для любого коронованного лица в Европе вместе со свитой. Действительно, приезжали фактически все, но как приманка для жены и сына старика он не годился. Берта в любом случае держалась бы от него подальше, но был шанс, что станет приезжать Фриц, и правда – парень однажды провел там каникулы с одноклассником Альфредом Керте. К сожалению, нравы домовладельца были просто отвратительными. Керте ни разу не видел хозяина. Вместо этого он находил приколотые к дверям записки с выговорами за свое поведение. Поскольку в них точно указывались конкретные подробности, он понял, что за ним непрерывно следит невидимый глаз. Как он вспоминал впоследствии, это наводило оторопь.

Однако гости тут были ни при чем. Его правнук однажды сказал автору этих строк: «Знаете, его по-настоящему бесил этот дом». Так вот в чем суть: стена подлинной ненависти выросла между человеком и тем чудовищем, что он создал. Если это означает, что замок отвечал взаимностью на его враждебность, можно лишь отметить, что Альфред именно так и думал. Создатель наделил дом индивидуальностью, и определенно замок вел себя по отношению к нему намного более злобно, чем несчастная предательница прокура. Ну, смотрите: тщательно разработанная система отопления оказалась провальной. В ту первую зиму Крупп чуть не замерз. Лето было ничем не лучше. Железная крыша превратила внутренние помещения в настоящий котел. Вентиляторы не работали, и поскольку он распорядился сделать окна постоянно наглухо закрытыми, то теперь задыхался, как рыба на суше. В гневе он приказал демонтировать всю систему. Новая была столь же неэффективна, и десять лет спустя ее тоже убрали.

Только две вещи радовали: размеры «Хюгеля» и растительность. Убежденность Альфреда в токсичности запахов его собственного тела усиливалась с годами, а теперь он еще и уверился в том, что его легкие могут за час поглотить целую комнату кислорода и он начнет тихо задыхаться. И вот, при наличии трехсот комнат, когда его охранники и слуги укладывались на ночь и освобождали обширные коридоры, он мог бродить повсюду, немножко поспать в одной из комнат, а потом, с подозрением понюхав воздух на предмет наличия в нем углекислого газа, переходить дальше. Он был живым призраком, поселившимся в собственном замке; в темноте беспокойно маячила по залам тень на тонких ногах – похожее на паука измученное привидение.

Иногда он останавливался у окна и с удовольствием смотрел на деревья. Особенно хороша была роща секвойи, но самое большое впечатление производило единственное красное дерево у похожего на пещеру главного входа. Оно и тогда было огромно, а через три поколения после его пересадки достигло невероятных размеров. В Рурской области находятся люди, которые утверждают, что его кроваво-красная крона с каждым десятилетием становится все краснее, хотя это, скорее всего, просто плод воображения.

* * *

1 сентября 1877 года, в годовщину Седана, кайзер Вильгельм I прибыл со своим четвертым визитом на фабрику и впервые остановился в «Хюгеле». Его сопровождала толпа генералов и князей в сверкающих одеждах, а в печати широко распространились сообщения о том, что «Всевышний» проверяет использование того вклада, который он внес в завод. Понятно, что это раздражало Альфреда, который хотел, но не получил монаршего участия, а через своего министра финансов был вынужден неоднократно давать опровержения. Единственным мотивом кайзера была всепоглощающая страсть к военным игрушкам. Его впечатление от нового замка до нас не дошло, но он был доволен подарком Круппа – двумя отлично отполированными орудиями, предназначенными для его яхты «Гогенцоллерн». В свою очередь он подарил Альфреду свой портрет в натуральную величину в знак «вечной благодарности» за вклад «пушечного короля» в победу Пруссии семь лет назад.

Несмотря на то что Альфред не любил живописи, «Хюгель» все больше загромождалась картинами. (Так это остается и поныне. Среди других на стенах главного холла висят портреты Вильгельма I. Фридриха III и Вильгельма II в полных униформах вместе с их увешанными драгоценностями императрицами. Снят только портрет Гитлера, который занимал почетное место с 1933-го по 1945 год.) Иностранных монархов не интересовали его финансовые проблемы: дальность стрельбы и начальная скорость снарядов – вот что было важно, и после падения Франции практически каждый глава государства, имеющий военные устремления, обменялся с Круппом подарками, приказал отлить в его честь медаль. Единственными заметными исключениями были королева Англии Виктория и герцог Франции Макмакон, которые пестовали свою собственную военную промышленность, а также президенты Соединенных Штатов. Альфреду следовало найти какой-нибудь способ воздать должное США, поскольку благодаря американским заказам он быстро погашал свой огромный долг. Он не встречался с Томасом Проссером с 1851 года, но контракт, который они подписали в Лондоне, действовал, и переписка относительно поставок между Нью-Йорком и Эссеном нарастала с каждым месяцем. В результате первой рекламы с его именем – «Джентльмены предпочитают сталь Круппа для всех видов дорожных инструментов» – стал процветать трансатлантический бизнес. Теперь же давали рекламу клиенты Проссера; железнодорожная компания «Кэнэдиан Пасифик рейлуэй» объявила своим пассажирам, что в целях их безопасности «используются исключительно тигельные стальные колеса Круппа». Железнодорожные компании «Нью-Хейвен», «Чикаго», «Берлингтон энд Куинси», «Филадельфия энд Рединг» и ряд других также оснащали свои вагоны бесшовными стальными колесами Альфреда. Почти все железные дороги использовали рельсы Круппа. Когда-то молодой американский железнодорожный магнат по имени Гарриман разместил единственный заказ на 25 тысяч тонн рельсов от имени «Сазерн Пасифик» – на их годовую поставку. В 1874 году, пока Альфред проходил через свое тяжкое испытание с прусскими банкирами, Эссен осуществил поставку 175 тысяч тонн рельсов из Гамбурга в порты восточного побережья Америки. Записи Проссера в Нью-Джерси показывают, что телеграммы с заказами на рельсы и колеса отправлялись в Рур почти ежедневно. Их ежегодный объем достигал нескольких миллионов долларов; крупповская сталь крест-накрест пересекала всю нацию.

Участвовали и Шнайдер с Армстронгом, хотя и в гораздо меньшей степени; англичане получали полмиллиона долларов в год от американских железных дорог. В то время казалось, что этот поток мирной стали был чистым благословением. На самом же деле его последствия обернулись зловещей стороной. Американская стальная промышленность все еще была гигантом птенцом. Но по мере приближения к своему пику 1880-х годов – а темпы роста уже были фантастическими – она превращала европейского собрата в карлика. Скоро американский рынок будет закрыт для производителей стали Старого Света. Чтобы оставаться прибыльными, они вынуждены все глубже погружаться в производство оружия. Поскольку они были конкурентоспособны и пользовались поддержкой своих правительств, последствием стала беспощадная гонка вооружений. Конечно, эта гонка разжигалась и другими пожарами: шовинизмом, шатким балансом сил, авантюризмом первого внука кайзера, балканским национализмом, стремлением Франции к реваншу. Все это требовало оружия – и Рур, Мидлендс и Крезо давали его.

Торговцы смертью не способны читать будущее. В письме своим крупповцам Альфред писал: «В условиях мира мы продвигаемся к периоду процветания, и я полон огромных надежд на будущее. Но какой толк во всех наших контрактах, если работа и перевозки будут задушены войной! Даже наша фабрика может быть уничтожена; во всех случаях будет необходимо готовиться к увольнениям и даже к полному прекращению всей работы. И тогда на место заработков придут несчастья, ломбарды и ростовщики, потому что мои собственные активы и социальные фонды будут быстро исчерпаны. Я молюсь за то, чтобы не дожить до такой трагедии».

Отсюда у Альфреда, возможно, пошло суровое оправдание всех видов гонки вооружений – что не может быть мира без острых копий, – хотя историки обычно приводят вместо этих слов парафразу Бисмарка. В своей известной речи 6 февраля 1888 года, спустя семь месяцев после смерти Круппа, железный канцлер заявил в рейхстаге, что наращивание вооружений является лучшей гарантией мира: «Звучит парадоксально, но это факт. При наличии мощной машины, которой станет германская армия, не будет никаких попыток агрессии». К тому времени это звучало настолько убедительно, что получило единодушную поддержку.

Таким образом, произнося проповеди против войны, Альфред готовил к ней свои топки. Случаем для такого заявления были всеобщие выборы, на которых он призывал своих людей отдать голоса «патриотически настроенным членам рейхстага, чтобы военные оценки, которые только и могли обеспечить мир, превратились в закон. Лишь тогда рейх будет защищен». Он действительно считал, что единственным способом избежать всеобщей европейской войны было создание непобедимой тевтонской мощи. И хотя он, по-видимому, не осознавал по-настоящему той роли, которую американские доллары сыграли в спасении его от совершения глупостей во время паники 1873 года, он, безусловно, ценил свою мирную продукцию. По его указанию торговой маркой концерна стали три взаимно переплетающихся кольца. В XX веке тысячи европейцев решили, что кольца символизировали дула трех пушек, но 7 июня 1875 года, когда Лонгсдон впервые зарегистрировал эту торговую марку в английском журнале «Трейд Маркс мэгэзин», никто не был сбит с толку. Хотя пушки Круппа занимали все более видное место в его экспозициях на больших международных выставках тех лет в Сиднее, Мельбурне, Амстердаме, Берлине и Дюссельдорфе, фирма продолжала славиться своей железнодорожной продукцией.

В Руре десятилетие после коронации кайзера Вильгельма I было в большой степени посвящено экспериментам в тяжелой промышленности. Они вторгались в технологию, управление, политику и, к неудовольствию Альфреда, финансирование новой индустрии. Большой технический прорыв произошел в 1875 году с изобретением Джилкристом Томасом так называемого базового процесса производства стали. Он был запатентован два года спустя. Томас расправился со «смертельным врагом» Бессемера – фосфором, добавив в конвертеры Бессемера известняк и доломит. Они поглощали из чугуна фосфор и выбрасывали его в виде шлаков. Поначалу Крупп был встревожен. Он только что вложил целое состояние, чтобы приобретать в Испании свободные от фосфора руды. Вышло так, что его испанские руды понизились в цене, но базовый процесс дал ему нечто гораздо более ценное. Эльзас и Лотарингия были богаты месторождениями фосфоресцирующих руд. Теперь, благодаря «железному канцлеру», они принадлежали Германии. По словам одного из биографов Томаса, «эта земля стала стоить того, чтобы из-за нее драться».

Управленческие трудности Круппа разрешились в 1879 году с назначением мясистого, усатого, как морж, и сильного человека по имени Ганс Йенке председателем прокуры. Он нравился Альфреду тем, что хорошо сидел в седле. У Йенке был и еще один, более значительный козырь: он занимал ключевой пост в казначействе рейха, то есть числился в официальном окружении кайзера. На протяжении двадцати трех последующих лет Йенке руководил международной деятельностью фирмы, работая в качестве управляющего делами главы концерна и консультируя его только по жизненно важным вопросам политики. Его прибытие на завод означало начало регулярного обмена персоналом между правительством и фирмой; в результате намного повысилась вероятность того, что предложения Круппа встретят сочувственное отношение в Берлине. В то же время Альфред – самый могущественный промышленник империи – полностью поддерживал Бисмарка. Он делал бы это в любом случае. просто исходя из собственных убеждений, но лояльность кайзеру означала восторженную поддержку со стороны его сотрудников.

«Пушечный король» глубоко втянулся во внутреннюю политику. Каждый шаг, который он делал, рассматривался и просчитывался с учетом воздействия на избирателей. Даже такой простой проект, как строительство жилья для рабочих, приобретал политический оттенок. С расширением фабрики увеличивалась потребность в рабочей силе. Первыми переселенцами были фермеры со склонов обоих берегов Рейна; за ними последовали саксонцы, силезцы, восточные пруссы, поляки и австрийцы. Рур превратился в этнический тигель. Эссен, Дортмунд и Дюссельдорф во времена юности Альфреда были сельскими местами. Теперь же эти урбанизированные гиганты, раскинувшиеся на сельской местности, поглощали близлежащие деревни. Когда Крупп взял на завод 7 тысяч переселенцев в начале 1870-х годов, население города выросло на 25 тысяч человек. С разрастанием города пришла скученность – число жителей в старом городе возросло с 7200 в 1850 году до 50 тысяч; большинство крупповцев обитало в хибарах – и неизбежно в болезнях. Сверхчувствительный к микробам Альфред приказал прокуре очистить местность «от холерных бараков» и санкционировал «возведение семейных домов на наших собственных площадях». Когда на вилле «Хюгель» велись отделочные работы, он открыл жилые дома для рабочих на 6 тысяч человек. Рядом – все необходимое: магазины, церкви, детские площадки и школы.

На поверхностный взгляд ничего не могло вызывать меньше сомнений, чем строительство классных комнат. Однако рейх в 1870-х годах был расколот по поводу «Борьбы в культуре» Бисмарка. Для канцлера католическая церковь представляла сепаратизм. Он объявил ей войну, разорвав дипломатические отношения с Ватиканом, сделав обязательным гражданский брак и подавив приходское образование. Находясь в Торквее, Крупп планировал построить отдельные школы для детей рабочих-католиков. Не прошло и двух лет, как он совершил поворот на 180 градусов. «Если мы вмешаемся в разделение людей, – писал он в 1873 году, – последствиями этого станут католические и протестантские районы в наших поселениях, враждующие кварталы, ссоры и драки между школьниками, деспотизм священника в католических приходах и в конечном счете необходимость полностью устранить любые вероисповедания, кроме одного. Они все должны жить вперемешку». Он стал новообращенным сторонником светского образования. «Священники, – решил он, – хотят лишь усилить свою власть». Чтобы разрушить эту «схему церковных амбиций», он настаивал на создании классов, «в которых дети всех вероисповеданий в раннем возрасте привыкают друг к другу, узнают один другого, играют (и ссорятся) вместе». Сам Бисмарк не смог бы представить свою собственную позицию более искусно.

Второй рейх не был диктатурой. Чтобы сохранить лояльность новых подданных кайзера, канцлер наделил законодательной властью две палаты: бундесрат, представляющий земли, и бундестаг – нижнюю палату рейхстага, избираемую немецкими мужчинами в возрасте старше двадцати пяти лет. От довоенных лет империя унаследовала три партии: консерваторов, прогрессистов и национал-либералов. Теперь к ним добавились ожесточенная католическая партия и еще более злобные социал-демократы. Именно этим пятым предстояло омрачать последние годы Большого Круппа, как теперь стали называть Альфреда. Основателем Социал-демократической партии Германии (СДП) был Фердинанд Лассаль, одаренный и эксцентричный последователь Маркса, начавший в 1863 году в Лейпциге организовывать союз немецких рабочих. В следующем году он был убит на дуэли. Большой Крупп относился к нему с презрением. Кстати, Альфреда бесконечно забавлял тот факт, что оружейным цехам Шнайдера в 1870 году был нанесен ущерб забастовкой, руководителем которой был Адольф-Альфонс Асси, не менее сумасбродный член марксистского Интернационала, увлекавшийся тонкой вышивкой (в 1871 году его, как и других парижских коммунаров, ждала катастрофа). Потом СДП призвала к забастовке всех горняков нового рейха. В их числе были и рабочие принадлежавшего Круппу месторождения Граф-Беюст. И тут внезапно социал-демократы перестали вызывать смех. Он написал приказы о том, что «ни сейчас, ни когда-либо в будущем участник забастовки не будет принят на его предприятия, как бы они ни нуждались в рабочих руках». Альфред хотел, чтобы все ясно поняли: он имеет в виду забастовки во всех сферах, не только у него. «Если в какой-либо группе забастовка будет представляться неизбежной, я немедленно появлюсь там, и мы позаботимся о том, чтобы разрешить конфликт. Я намереваюсь действовать совершенно беспощадно, поскольку, как мне видится, никакой другой курс невозможен… То, что не гнется, может сломаться».

По зрелом размышлении он теперь пришел к выводу, что «Лассаль с его философией посеял дьявольские семена». Чтобы истребить их, он составил один из самых значительных документов за четырехвековую историю династии Круппов. Альфред назвал его «Общими положениями от 9 сентября 1872 года». Выпущенные вскоре после стачки горняков, «Общие положения» включали в себя семьдесят две статьи; они были подписаны Альфредом как единственным владельцем фирмы и выданы каждому рабочему. На протяжении почти столетия «Общим положениям» предстояло оставаться основным законом концерна. Не будет преувеличением назвать их планом для всей германской промышленности. Все, что появлялось в последующие десятилетия – жесткая система субординации, интеграция по вертикали и горизонтали, создание картелей, – было в сжатом виде сформулировано в этом превосходном готическом сценарии. В то время, однако, единственный владелец был в основном поглощен профсоюзами. Были точно объяснены права и обязанности каждого крупповца с жестким упором на обязательства рабочего перед фирмой: Вся полнота власти должна использоваться против проявлений недовольства и подпольной деятельности. Тем, кто совершает недостойные поступки, никогда не будет позволено оставаться безнаказанным и избегнуть общественного позора. Добро, как и зло, надо исследовать под микроскопом, потому что только так можно познать истину».

Предприятие имело право на «полную и безраздельную энергию» сотрудника, от рабочих ожидали проявления пунктуальности, верности, уважения к «доброму порядку» и свободы от «всяких предвзятых влияний». Чтобы ни у кого не возникло превратного толкования последнего пункта, было еще положение о том, что «отказ от работы» или «подстрекательство к этому других влечет за собой исключение сотрудника из членов концерна». «Ни одному лицу, о котором известно, что он принимал участие в подобного рода нарушении порядка где-либо еще, не может быть предоставлена работа в фирме». В общем, черный список был теперь официальным.

Чужеземцам может показаться странным, что «Общие положения» Альфреда считались и до сих пор считаются в Эссене либеральными. Но дело в том, что впервые немецкая фирма формулировала и свои обязанности перед сотрудниками. Крупповцы могли претендовать на «медицинское обслуживание, фонд помощи… пенсионное обеспечение, больницы, дома для престарелых» и даже – хотя это вступило в силу только в 1877 году – на крупповскую «организацию пенсионного обслуживания». Ничего подобного или пусть отдаленно напоминающего это невозможно найти в архивах других титанов, которые появлялись в результате индустриальной революции. Альфред добивался трансформации Эссена в самый крупный и самый стабильный промышленный город. Его небольшие жилые поселки, названные по имени предков Круппа, уже функционировали. Он построил хлебозавод, винный магазин, скотобойню, гостиницу, создал благотворительный фонд помощи семьям, пострадавшим от периодических наводнений в Руре. Для безработных были суповые кухни и программы общественных работ, поразительно похожие на те, что стали появляться шестьдесят лет спустя, во времена Великой депрессии. Еще до того, как СДП смогла создать работоспособные кооперативы, крупповская «Консум-Анштальт» – сеть некоммерческих розничных торговых точек, открытых для всех сотрудников и членов их семей, – уже действовала. Конечно, тот, кого увольняли, терял все, включая пенсию. Однако в других местах пенсий не существовало вообще. Возможно, Альфред был безумным гением, но в том, что он был гением, сомневаться не приходится.

Подобный патернализм, как отмечают некоторые историки Рура, находился в противоречии с развитием социальной и политической обстановки того времени. Крупп того и хотел. Несмотря на его неоднократные утверждения о том, что бизнесмены стоят вне политики, «Общие положения» представляли собой политический документ. Альфред послал кайзеру копию, которая до сих пор хранится в архивах Круппа; на титульном листе его жирным, неровным почерком написано: «Первоначально предназначалось для защиты и процветания завода. Кроме того, это полезно для предотвращения социалистических ошибок». Среди тех, кто оценил значение документа, был канцлер Вильгельма. Параллели между текстом Альфреда и законодательством Бисмарка в области социального обеспечения 1883, 1884 и 1889 годов не вызывают сомнений. В 1911 году Страховой кодекс трудящихся рейха предоставил всем работающим права, которые Большой Крупп распространил на своих сотрудников почти четыре десятилетия назад, а на следующий год кайзер Вильгельм II объявил в Эссене, что железного канцлера подтолкнул Крупп. Отголоски «Общих положений» были слышны и в Третьем рейхе. Гитлер писал в «Майн кампф», что его собственная программа началась с изучения социальных реформ Бисмарка, а лозунг лидера трудового фронта фюрера Роберта Лея – «Чувство принадлежности к обществу надо тренировать» – был почти дословно взят из четвертой статьи Альфреда.

Историческая наука считает, что в период между Франко-прусской и Первой мировой войной немецкие трудящиеся променяли свободу на безопасность с тяжкими последствиями для самих себя, отечества и всего мира. По американским меркам, рабочее движение рейха никогда не выходило за пределы стадии перетягивания канатов; изгнанный русский анархист Михаил Бакунин заметил, что подобострастное отношение немцев к власти заставляет их бежать от свободы: «Они хотят одновременно быть и хозяевами, и рабами». Однако обмен свободы на земные блага произошел нелегко. СДП оставалась жизненно важной, раздражающей силой. Рур с его огромным притоком людей из отдаленных уголков империи и из-за ее пределов был особенно уязвим для агитаторов, которые убеждали их в том, что работа на промышленного феодала – вовсе не единственный выход из положения. Альфред, испытывая беспокойство, несмотря на принятые им превентивные меры, заявил прокуре, что выступает за слежку, и распорядился: «Нужно вести постоянное спокойное наблюдение за настроениями наших рабочих, так чтобы нигде не пропустить начала волнений; и если кажется, что самый умный и лучший рабочий или мастер хочет выдвинуть возражения или принадлежит к одному из таких союзов, он должен быть уволен как можно скорее, без рассмотрения вопроса, можно ли его пощадить». Первый же доклад шпионов фирмы поразил его. Последователи Лассаля не только присутствовали в Эссене; фабрика превратилась в рассадник социал-демократов. Отныне призрак коммунизма стал занимать все большее место в паутине личных опасений Альфреда, а его первая, импульсивная реакция была просто провидческой, не зря фашисты потом цитировали слова: «Я хотел бы, чтобы кто-нибудь, обладающий большими талантами, начал на благо людей контрреволюцию – с летучими отрядами, рабочими батальонами, состоящими из молодых людей!»

* * *

В последней четверти XIX века рурские бароны, поняв свою необходимость для военной мощи Второго рейха, выработали собственные условия сосуществования с Берлином. В случае с Альфредом эти условия были высоки и полностью выполнены. О точном размере его вклада в кампанию против СДП можно только строить предположения. У него самого не было способа его измерить. Он навязывал Берлину определенные взгляды; за этим следовали действия. Поскольку Высочайший и его канцлер разделяли его убеждения, в любом случае что-нибудь да делалось бы. И все же почти не вызывает сомнений, что сила репрессий во многом определялась Большим Круппом. Люди в хлопчатобумажных кепках, в отличие от тех, кто носил заостренные шлемы, не претендовали на симпатии императора. Альфред знал о них больше Вильгельма. Крупп был самым влиятельным промышленником в империи, самым близким к Высочайшему и самым враждебным по отношению к социал-демократам. При таких обстоятельствах он не мог держать язык за зубами.

Он написал кайзеру, что, если не принять самых жестких мер, «предприятия будут закрываться одно за другим. Индустрия черной металлургии вымрет. Металлургические заводы будут неотличимы от разрушенных замков. Не побоюсь заявить, что моему собственному предприятию уготована та же судьба. Вполне может случиться так, что у моего преемника не останется ничего, кроме решимости эмигрировать в Америку». Чтобы «подорвать социальную опасность на горизонте», он предоставил льготы крупповцам из собственного кармана, зная, что нет никаких перспектив получить эти деньги обратно; но он намерен «быть и оставаться хозяином в своем доме». Второй рейх не должен вскармливать на груди змею; с теми, кто хочет нарушать спокойствие, надо обращаться очень резко. Бисмарк – «величайший кредитор Германии. Мы задолжали ему больше, чем любому благодетелю немецкой крови со времен Лютера». Альфред молился за то, чтобы «великий князь одолел своих злобных противников».

Из Эссена задача прусского руководства представлялась ясной. Будучи мизантропом, Крупп не питал доверия к электорату и хотел отмены всеобщего мужского избирательного права – «право голоса должно быть отобрано у людей, не имеющих собственности». Такая цена была слишком высока; как бы ни хотел твердолобый канцлер повернуть время вспять, он знал, что это невозможно, и назначил выборы в рейхстаг на 30 июня 1877 года. 11 февраля Альфред начал готовить своих людей; во всех цехах он расклеил прокламации с предупреждением о том, что голосование за СДП – это голосование за «бездельников, людей беспутных и некомпетентных». Далее он увещевал: «Радуйтесь тому, что у вас есть. Когда работа закончена, оставайтесь в кругу своей семьи с женой, детьми и стариками, думайте о домашних проблемах и об образовании. Пусть это будет вашей политикой. И тогда вы будете счастливы. Но оградите себя от волнений по поводу больших вопросов национальной политики».

Проблемы высокой политики требуют больше времени и знаний, чем имеет рабочий. Почти полмиллиона немцев с правом голоса разошлись во взглядах; на всеобщих выборах СДП добилась избрания дюжины человек в палату, состоявшую из 397 членов. С точки зрения политика XX века, их победа кажется незначительной. Они получили всего три процента мест в одном из двух парламентских органов империи. В качестве председателя бундесрата Бисмарк выдвигал законодательные инициативы и назначал административных должностных лиц. Едва ли можно считать, что его правление поставлено под угрозу. Более того, если судить по социалистам в других европейских странах, требования социал-демократов рейха были до смешного мягкими. Они предлагали передать больше власти рейхстагу, призывали к бесплатному государственному образованию, гражданским свободам, свободной торговле, введению налогов на прибыли и наследство, ликвидации военного давления со стороны императорского двора, расширению сотрудничества с другими странами в интересах мира.

В Германии, однако, все это было ересью. На следующее утро после подсчета результатов голосования Крупп – который счел их кампанию за мир особенно одиозной (как он ее перефразировал, «беззащитность – не позор») – немедленно уволил тридцать человек, обвинив их в «распространении социалистических доктрин», а в Берлине Бисмарк, взвешивая «черное» зло католицизма против «красного» зла социализма, сделал выбор в пользу «черного». Он обратился к папе Лео XIII и согласился на перемирие. Дома же он протащил самые реакционные меры с расцвета Меттерниха, свой знаменитый «закон по обращению с социализмом». Побуждаемый угрозами жизни Высочайшего, он убедил рейхстаг поставить вне закона общества митинги и газеты СДП. И хотя большинство отказалось запрещать дебаты или мешать новым депутатам СДП, оно запретило сбор средств, что «по социал-демократическим, социалистическим или коммунистическим расчетам преследует цель свержения существующего государственного или общественного порядка». Любой, кто распространял литературу СДП или даже благосклонно о ней высказывался, подлежал штрафу и тюремному заключению. За профсоюзами должна была вести наблюдение полиция, которая была наделена правом изгонять из рейха «любое лицо, обвиняемое в принадлежности к социалистам». Беспорядки в промышленности влекли за собой введение военного положения. Это был самый жесткий свод немецкого законодательства с тех времен, как карлсбадские декреты 1819 года сокрушили либерализм в Германском союзе. И точно так же эти меры представлялись всесторонне эффективными. Руководители СДП бежали в Швейцарию. Как явствует из архивов Круппа, Альфред был «переполнен радостью».

У него появились убеждения законченного тирана, это факт очевидный. Уже в двадцать с небольшим лет он обращался с крупповцами так, будто они были его собственностью. С возрастом эти черты усугублялись; как ни суров канцлеровский «закон по обращению с социализмом», он не шел в сравнение с деспотизмом на вилле «Хюгель» и на фабрике. Альфред приближался к семидесяти годам, и в характере проявлялось все больше иррационализма. Он на долгое время удалялся от общества, поддерживая связи лишь посредством карандаша. Однажды до него дошел слух, что какой-то мастер отказался в дождь доставлять тигли, утверждая, что от этого пострадает качество стали. На следующее утро этот человек обнаружил на своем инструментальном ящике записку: «Самое нежное существо на свете, новорожденного младенца, при любой погоде несут в церковь. Нет никакой необходимости искать более яркий пример». Записка не была подписана. В подписи нужды не было: все знали этот почерк. Его поведение по отношению к своим гостям на холме нередко бывало диким. Замок привлекал внимание некоторых весьма влиятельных и умудренных опытом людей в Европе. Они приезжали туда вместе с женами как потенциальные заказчики. Благоразумие, не говоря уж о вежливости, должно бы подсказывать хозяину, что их надо принимать гостеприимно. Тем не менее, когда на него находило настроение, он обращался с ними, как с другом своего сына Керте. Если он видел самый невинный флирт между неженатой парой или же слышал об этом, он не ждал, пока нечестивец удалится; среди сохранившихся бумаг есть несколько клочков, на которых не вызывающим сомнения почерком написано: «У дверей вас ждет экипаж, который отвезет вас на станцию. Альфр. Крупп».

Но полную силу его хлыста ощущали на себе его сотрудники. В одном из писем, адресованных «дорогому заводу», он фактически предлагает, чтобы все крупповцы носили форменную одежду с нарукавными нашивками, указывающими число лет службы, шевронами для мастеров и эполетами для менеджеров. Прилагались и эскизы. Изучив их, пять членов прокуры поняли, что они будут выглядеть как швейцары в «Эссенерхоф», новой гостинице для приезжающих торговцев. Йенке тактично указал ему, что грязный фабричный воздух делает позолоту неуместной, и Альфред (который предполагал одеться как фельдмаршал) отказался от своего плана. Но попыток диктовать, как следует одеваться, все же не прекращал. В записках на дверях спален гостей конкретизировалось, что именно надо надеть. Его предпочтения всегда отдавались тому, что вышло из моды. Обратив внимание на то, что служанки в «Хюгеле» носят черные чулки, – что было явно разумно, поскольку фабричный смог достигал и холма, – он сделал им резкий выговор: когда он был молод, прислуга в доме обычно носила белые чулки, и здесь должны быть белые. В письме к сыну он с раздражением заметил, что «роскошь все больше проникает во все классы, особенно заметно в низший класс»; результатом этого «жирного немецкого житья» становится то, что «в наши дни женщины в классе ремесленников носят шнурованные ботинки, а каждый глупый юнец надевает высокие сапоги «веллингтон». Женщины тратят все на свой внешний вид; молочница хочет смотреться как великолепная леди… По сравнению со всем этим как же просто люди жили сорок – пятьдесят лет назад! Они были счастливы и в целом лучше питались. В те дни носили деревянную обувь, а она не пропускала воду. Я сам на работе носил такую обувь. Пара стоила всего пять серебряных грошей. Я носил ее в сырых местах, где работал молот, ходил по холодной земле, и мы то и дело согревали эти башмаки золой из топки». Он информировал прокуру, что, поскольку «дети мудрых родителей носят деревянные башмаки», в школах Круппа не нужно половое покрытие. Подумывал и о том, что было бы неплохо, если бы и сами директора надевали на фабрике такую обувь. Ответ Йенке до нас не дошел.

Он просто помешался на пунктуальности и эффективности. За все налагались штрафы: за опоздания, дерзости, задолженности в «Консум-Анштальт» и такого рода проступки, по которым в другом сообществе решения принимались бы на уровне городских властей. Крупповских полицейских было больше, чем эссенских. Рабочие, которые хотели оставить свои места на несколько минут, даже по нужде, должны были получать письменные разрешения мастеров. Но Круппу этого мало. Всю жизнь он стремился к «порядку», а, по его мнению, такового у него никогда не было. В 1850-х годах издан указ о том, что «беготню в токарном цехе нужно прекратить полностью. Каждый, кто захочет пить, должен сказать об этом мастеру, у которого будет питья достаточно для всех. Тот, кто не согласен с правилами, может уходить». Спустя десять лет он жаловался: «Я хочу еще раз обратить внимание… на простои и потери времени, которые можно видеть ежедневно», а накануне войны с Францией в сердцах написал: «Если походить вокруг, повсюду в цехах встретишь бездельников и тунеядцев». В разгар финансового кризиса он выбрал время снова проинспектировать цеха. «Я намереваюсь позаботиться о том, чтобы был установлен порядок, – писал он. – Больше не может быть и речи о терпении. Я много лет был терпелив понапрасну и не хочу терпеть еще целых две недели». Но пришлось. Два года спустя он негодовал: «Рабочий определенно получает удовольствие от расходования в безмерных количествах газа и нефти, если это не из его кармана; у него нет чувства в отношении потерь такого рода».

Клятвы в верности теперь требовались от каждого сотрудника, хотя Альфред относился к ним скептически. Он продолжал сохранять некие «закрытые отделы» – на время смен люди были буквально заперты, – но и здесь, как он понял, любой увольняющийся снабженец или сварщик может прихватить с собой самые ценные технические секреты фирмы. Однажды ушел мастер с одного из новых, засекреченных конвертеров Томаса и нанялся на работу в Дортмунде. Крупп его там отыскал и пытался уговорить дортмундскую полицию арестовать его. В письме на фирму он с раздражением писал: «Не важно, будет ли Л. когда-либо опять выполнять для нас полезную работу и какие расходы и неприятности повлечет за собой предъявление ему иска – все эти проблемы имеют второстепенное значение. Мы должны быть уверены в том, что уважаются наши контракты и дисциплина. Тот, кто ловчит, не получит ни минуты покоя. У него шаткая позиция. Мы должны атаковать его исками о причинении ущерба и общественным бесчестьем до тех пор, пока позволяет закон».

Альфреду и в голову не приходила мысль о том, что даже немецкий суд не был бы оскорблен созерцанием человека, который поменял работодателя, и что в этом нельзя усмотреть никакого общественного бесчестья. Он считал совершенно невыносимой несправедливостью свободу человека наниматься и увольняться: ведь это означало, что любой недовольный болван мог распродать его всему Руру. По его мнению, несправедливой была и «поденная оплата», как он ее пренебрежительно называл, и он ввел бы опять сдельщину, если бы не был предупрежден, что в таком случае от него уйдут лучшие люди. Ему нравилась сдельная работа потому, что казалась намного более эффективной. В своей страсти к эффективности он тратил целые часы на размышления о том, как бы пустить в дело отходы концерна. Просто преступно увозить куда-то золу, шлак и окалины; подозревая, что какой-нибудь предприимчивый делец извлекает из них выгоду, он отправил группу людей проследить за вагонами. (К его ужасу, они сообщили, что мусор сбрасывается в реку выше «Хюгеля».) Обеспечивая своих сотрудников жильем, школами, больницами и питанием, он полагал, что их нерабочие часы тоже принадлежат ему. Удивителен тот факт, что большинство из них с этим соглашались или, по крайней мере, не проявляли никаких признаков мятежа. (Один старый человек, семья которого работала на Круппов со времен битвы при Ватерлоо, однажды сказал автору, что фотографии семейства Круппов всегда висели в гостиной его деда и бабки. На вопрос: «Где?» – он ответил: «Там же, где святые».) По всем меркам самым экстраординарным документом можно считать приказ «Мужчинам моего завода». Он все обдумал, заявлял Крупп, и пришел к заключению, что рабочее место преданного труженика должно включать в себя и брачное ложе. Как единственный собственник заботится о сырьевых материалах для дома Круппа и фирмы на столетие вперед, так и каждый сознательный крупповец должен стремиться к тому, чтобы «обеспечить государство множеством верных подданных и создавать особую породу людей для завода». И представьте себе, ничто не свидетельствует о негодовании или хотя бы удивлении по поводу такого предписания.

* * *

Размножаться по ночам, тяжело трудиться днями – пусть только это и будет их делом. Но Крупп знал, что не все были согласны ограничиваться кузницей и постелью. «Красная угроза», как он ее называл, продолжала его преследовать. Эмигранты СДП из Цюриха выстраивали искусную пропагандистскую кампанию, и Эссен по-прежнему был уязвимым. Напрасно Альфред развешивал в цехах ограждения из манифестов. Преодолевая страх перед предающим его бывшим крупповцем, он кричал: «Я ожидаю и требую полного доверия, отказываюсь рассматривать неоправданные претензии и буду продолжать удовлетворять все законные жалобы, а тем, кто не доволен этими условиями, предлагаю вручить мне свои уведомления, не дожидаясь, пока я их уволю, и тем самым покинуть мой завод законным образом и дать возможность прийти на их место другим».

Даже местная газета «Эссенер блаттер» вызвала его гнев: «Газета пытается всевозможными домыслами посеять подозрения в отношении характера управления моим заводом… На это и подобную же бесстыдную ложь злобных врагов я отвечаю следующим торжественным предупреждением. Ничто не заставит меня поддаться и никто ничего не получит от меня путем угроз».

Рабочие считали, что честная служба в кузнице и у станка – это одно, а желание отмены тарифов, введения подоходного налога и свободы слова – совсем другое, и связи тут нет. Напрасно Хозяин в Своем Доме рисовал картины обагренного кровью Парижа и предупреждал, что социал-демократы хотят установить Парижскую коммуну здесь. «Если бы им удалось перевернуть все существующие порядки и условия, – заявлял Крупп, – эти последователи коммуны только начали бы ссориться между собой за власть. Это скрытая цель их всех. Сейчас они борются за общее дело, но чем больше у них рвения добиться победы своего нового законодательства, тем меньше намерений у любого из них самому подчиняться. Они просто используют введенные в заблуждение массы, как солдат в своей борьбе, а потом принесут их в жертву собственной корысти».

Это не производило заметного впечатления. По-ослиному упрямые массы хотят, чтобы их вводили в заблуждение. Тем не менее, Альфред думал, что он уловил их настроения. Поэтому, когда безумный анархист по имени Эмиль Хёдель 11 мая 1878 года совершил покушение на кайзера, а Бисмарк распустил рейхстаг в надежде обеспечить абсолютное большинство консервативной (национальной) партии, Крупп согласился баллотироваться в качестве кандидата националистов. Это было тяжким просчетом. С наплывом поляков и южных немцев Эссен стал в основном католическим. Другой кандидат – Герхард Стетцель как раз представлял католическую (центристскую) партию. В прошлом слесарь и токарь на заводе, ставший редактором «Блаттер», он пользовался популярностью. Когда вечером 28 июля голоса были подсчитаны, у Стетцеля оказалось большинство. Менеджеры утешали Круппа весьма странным образом: когда они проверили результаты голосования на фабрике, обнаружилось, что рабочие, привыкшие видеть имя Круппа напечатанным буквально на всем, не обратили на него внимания в списках для голосования как на кандидата. Они думали, что это лишь его санкция, обычная подпись. Объяснение звучит абсурдно, но не исключено, что так и было. Ведь он не вел кампанию, полагаясь на свой авторитет. Альфред отказался идти на риск унижения во второй раз и, когда консерваторы обратились к нему с просьбой предпринять попытку на следующих выборах, быстро отверг это предложение. Герру Бедекеру, редактору и председателю эссенского отделения партии, он написал, что не располагает ни «оснащением, ни силами и временем для того, чтобы заниматься какого-либо рода общественными делами».

Это была неправда. Старый деспот поглощен общественными делами. Его силы и время заняты программой Бисмарка, которая ближе всего его сердцу, – перевооружением. Канцлер призвал рейхстаг одобрить численность армии в 400 тысяч человек в мирное время. Рейхстаг одобрил. Но следующая просьба – о льготном финансировании военных – привела к противостоянию, даже стала ключевой политической проблемой рейха. Правительство все яснее видело, что некрологи по СДП были преждевременны. Несмотря на закон о социалистах, партия быстро восстановилась в подполье, набрала 550 тысяч сторонников и продвигалась к миллиону. Они хотели такой рейхстаг, который свергнул бы Бисмарка. К ужасу Круппа, веселый, вечно подвыпивший любитель развлечений, Стетцель начал следовать линии католической партии. Он ковылял по Эссену, осуждая вооружения. А это все равно что подвергать нападкам кораблестроение в Гамбурге или фарфор в Дрездене. Этот человек должен уйти, и, чтобы добиться цели, Альфред лично выбрал кандидата от националистов. Оппонентом Стетцеля, сообщил Большой Крупп Бедекеру, будет его собственный сын Фриц.

На этот раз никакой путаницы с санкцией. Имя Фридриха Альфреда Круппа не было напечатано нигде, кроме его свидетельства о рождении и бумаг компании. «Пушечный король» решил развернуть от его имени широкую кампанию. Это должно стать самым громадным триумфом фирмы со времен Седана и намного более шумным. Прежде всего единственный владелец фабрики известил прокуру, что Фриц является тем человеком, который наиболее подходит для службы отцу и Отечеству. Потом обрушил на сотрудников свои поучения: «Честно заслужив всеобщее доверие, я хочу вновь обратиться к нынешнему персоналу с несколькими словами совета, что я так часто и с такими хорошими результатами делал в прошлом. Тогда вопросы касались вашей безопасности и спокойствия – чисто внутренних интересов фабрики и вашей семейной жизни. Теперь я затрагиваю интересы всего германского рейха, интересы, которые конечно же являются и нашими собственными. Вопрос о войне и мире будет зависеть от духа нового рейхстага. Если мы соберемся там сильными и объединенными, Франция не осмелится напасть на нас. Но если мы покажемся слабыми и ссорящимися между собой, война неизбежна, и в таком случае нельзя исключить, что, несмотря на несравненный героизм своей прошлой истории, германская армия будет вынуждена отступить перед лицом превосходящей силы, а территория рейха может быть вытоптана войной, опустошена, и даже ее единство, возможно, будет разорвано на клочки».

Его истинная цель состояла в том, чтобы заставить Герхарда Стетцеля уступить превосходящей силе и чтобы на избирательных участках был разорван на клочки альянс между СДП и центристами и, возможно, чтобы сам Стетцель ушел в цеха на невысокую должность. Были разработаны детальные планы сокрушения нынешнего депутата, включая самые жестокие формы запугивания избирателей на заводе. Но не все были осуществимы. Альфред потребовал, чтобы каждый мастер предоставил ему список своих людей с отметкой об их партийной принадлежности. Поскольку большинство крупповцев, схитрив, ответили, что не приняли решения, план не сработал. Но Крупп, так или иначе, узнавал все, что хотел. Поскольку он контролировал муниципалитет, он и диктовал процедуры голосования. Самые лояльные его подчиненные были назначены помощниками инспектора по выборам. Объясняя свои действия желанием «упростить» процедуры, они ввели, по сути дела, помеченные бюллетени; по разным размерам и цветам можно было отследить, кто за кого подал свой голос. Но что-то не сработало. Возможно, люди возмутились угрозами Альфреда; возможно, их не впечатлял Фриц, который не обладал внушительными качествами своего отца. В любом случае в то время, как в национальном масштабе Бисмарк одерживал победы, его люди потерпели в Эссене поражение от подвергавшегося нападкам Стетцеля.

«Пушечный король» воспылал гневом. Все это, заявил он, было обманом, адским заговором с целью обесчестить имя семьи. Очень хорошо. Теперь, сказал он прокуре, враг узнает его настоящий характер. Йенке осторожно спросил, что он собирается делать. «Разнести завод!» – заорал Альфред. Председатель пробормотал, что это будет нехорошо выглядеть в годовом отчете. Будучи представителем банкиров, Майер чувствовал себя обязанным возразить: «И как вы взорвете шахту?» Альфред хранил минутное молчание. Затем: «Я все распродам! Я расплачусь со всеми лояльными сотрудниками так, что они будут довольны; никто не потеряет ни пенса, если я уйду в отставку». Распродажа возможна, согласился Йенке, но зачем делать это именно сейчас? Националистам сейчас обеспечено хорошее рабочее большинство в Берлине. Бисмарк получит свои ассигнования на семь лет, и у фирмы появятся великолепные заказы. Потерпевший поражение Альфред вышел, не говоря ни слова.

Но он еще не покончил с СДП. Поэтому в берлинском отеле он составил новый приказ своей испытанной прокуре. Он потребовал, чтобы все социал-демократы были без предварительного уведомления уволены и чтобы в цехах были повешены плакаты с объявлением: «В следующий раз, когда я буду на заводе, я хочу чувствовать себя как дома и предпочту увидеть завод безлюдным, чем встретить там кого-то со злобой в сердце, каким является каждый социал-демократ». За этим последовали подробные инструкции. Инспекторы должны были обследовать каждый мусорный бак в цехах и в жилых кварталах; любой читавший прессу с критикой руководства завода или правительства подлежал увольнению. Не принимать никаких объяснений – их не принимали. Был уволен пожилой сторож, прослуживший в штате тридцать три года, как и рабочий, чья домовладелица завернула ему завтрак в запрещенную газету. Вдохновленный этими успехами, Альфред приказал нанять еще одного инспектора, чтобы проверять газеты и «использованную туалетную бумагу» на предмет бунтарских записей.

«За это десятилетие больших перемен Крупп заметно постарел», – сообщают семейные хроники. Судьба же неизвестного инспектора туалетной бумаги остается нераскрытой.

Глава 7

Остальное – мой дух

Годы заката Альфреда Круппа пришлись на период разгара так называемых малых войн, и именно эта кровавая суматоха сделала его самым могущественным промышленником в Европе. Как заметил Уинстон Черчилль, война, которая впоследствии стала «жестокой и грязной», тогда была еще «жестокой и славной» и считалась простейшим способом решения международных споров. На протяжении шестнадцати лет между падением Парижа и смертью Альфреда мир почти постоянно находился в состоянии объявленных военных действий. Не считая восстаний, аннексий, переворотов и кризисов, случилось не менее пятнадцати конфликтов с участием Франции, Австрии, Англии, России, Афганистана, Туниса, Италии, Эфиопии, Судана, Сербии, Болгарии, Черногории, Перу, Боливии, Чили, Уругвая, Бразилии, Аргентины, Парагвая, Турции, Бирмы и Китая. Испания была поглощена заботами о том, что осталось от ее колоний в Новом Свете. Даже Соединенные Штаты вели войну с индейцами. Германия была единственной великой державой, которая не была на марше, и в мирном Руре Крупп мог изучать официальные сообщения о боевых действиях и извлекать уроки применительно к своим цехам. Каждое кровопролитие служило полигоном. И вдобавок – благоприятной рекламой. После того как два его клиента сцепились в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, Крупп добился получения рекомендательных писем от обеих сторон, а на следующий год копии этих писем были разосланы через Лонгсдона каждому члену палаты общин. По сути дела, парламенту задан вопрос: почему он должен сохранять приверженность Армстронгу, если крупповское оружие благодаря массовому производству стоит дешевле, а убойная сила его выше?

Ассортимент крупповских товаров теперь включал в себя сборные тяжелые вооружения, горную артиллерию, пушку береговой обороны и огромные гаубицы. К середине 1880-х годов на Круппа работали 20 тысяч человек, многих из которых он даже никогда не видел. Его прокламации приняли императорский тон и адресовались:

«ПЕРСОНАЛУ МОЕГО СТАЛЕЛИТЕЙНОГО ЗАВОДА, ШАХТ И МЕТАЛЛОПЛАВИЛЬНОГО ЗАВОДА, ПРИНАДЛЕЖАЩИХ МОЕЙ ФИРМЕ «ФРИД. КРУПП».

Имея флотилию кораблей в Голландии, железорудные копи в Испании, он стал фигурой международного масштаба. Тем не менее в собственных оценках он продолжал руководствоваться тем, что мог потрогать и взвесить, а мерой успеха служила массивность оборудования на фабрике. Когда сломался паровой молот «Фриц», он установил 5000-тонные гидравлические прессы, и фотографии Эссена того времени поражают несоразмерностью людей и их машин. Крупповцы в своих синих шапочках без полей кажутся крошечными, похожими на муравьев. Вокруг них – цепи со звеньями размером с человеческую голову; станки вдвое выше их роста, с зубьями толще, чем их руки, и заклепками больше кулаков; огненные кузнечные горны, способные заглотнуть своим горячим бессемеровским дыханием полдюжины человек. Скорее ради рекламы Альфред решил оставаться производителем самых больших в мире стальных слитков. На выставке в Филадельфии он представил гигантский ствол для немецкого военного корабля и семь пушек, главной из них была 60-тонная громадина, которая стреляла снарядами весом в полтонны из 35,5-см (13,85 дюйма) дула. Прошло ровно четверть века с тех пор, как Крупп демонстрировал в Лондоне свою маленькую 6-фунтовку калибра 6,5 см, что показывает, как быстро индустриальная революция охватила Рур.

Филадельфийская громадина – «крупповская убойная машина», как назвали ее американские газеты, – не нашла рынка в Соединенных Штатах. Альфред отдал ее турецкому султану, следуя обычаю, который в прошлом доказал свою эффективность. Подобно тому как, презентовав свое лондонское орудие потсдамскому дворцу, он в конце концов заставил прусского орла выпустить первые талеры из когтей, так и сейчас подарки в виде полевых орудий и разных безделушек принесли приятный урожай; небольшая модель железной дороги, которую он отправил китайскому лидеру, обернулась заказами на сталь для первой сети китайских железных дорог. А это позволило фабрике сохранить свое ежедневное производство 500 бесшовных железнодорожных колес и осей, 450 рессор и 1800 рельсов в то время, как запросы главного заказчика – Америки начали уменьшаться. Но на Круппа теперь работало нечто намного большее, нежели его собственная изобретательность. Его подкрепляли ресурсы германского правительства. Триумф Круппа расценивался в верхах как факел рейха; неудача Круппа – удар по тевтонской крови.

Да и вообще, прошли те дни, когда пренебрежительное отношение к прусской гордости принималось с умаляющим собственное достоинство пожатием плеч. До 1870 года образ страны представлялся в виде спокойно-добродушного флегматика с сентиментальным оттенком. Больше такого не было. Сокрушительный удар по Франции придал победителям новое, зловещее высокомерие; это были годы, когда солдаты кайзера отвечали расправой на дерзости гражданских лиц в Эльзасе – Лотарингии и даже от немецких дам требовалось, чтобы они сходили с тротуара и уступали дорогу офицеру. Как часть военного истеблишмента, престиж Круппа отождествлялся с армейской честью, ныне священной и, следовательно, неприкосновенной.

Так, небольшой инцидент в Сербии был раздут вне всяких пропорций. Уже тогда сербы были самым трудным из Балканских государств. Внутри страны один их король стал жертвой убийц, и они еще кипели гневом. За рубежом они подписали не менее четырех секретных военных договоров – с Черногорией, Румынией, Грецией и Австрией, а в 1870-х годах дважды объявляли войну Турции. Потерпев поражение в каждой из битв, Белград горел желанием улучшить качество своей артиллерии. Конкурсные испытания были устроены за пределами столицы между Круппом, Армстронгом и французским конструктором, кооперированным со Шнайдером. Англичане были быстро выведены из борьбы, но и Альфред потерпел неудачу. После частых выстрелов казенные части его орудий деформировались. Команде из Эссена потребовалось тридцать минут, чтобы произвести тридцать выстрелов на дальность от 1100 до 4000 ярдов; французы закончили за двадцать три минуты. Осознав, что на ставке его репутация, Альфред быстро протелеграфировал указание, чтобы предлагаемая цена была сокращена наполовину. Но было слишком поздно. Заказ достался Парижу. (Ничего из этого не вышло. 13 ноября 1885 года сербы уверенно зарядили свои новые орудия калибра 3,1 дюйма и объявили войну Болгарии. Четыре дня спустя они были наголову разбиты при Сливинице и обращены в бегство. Только вмешательство австрийцев спасло их от полного истребления. Альфред с удовлетворением заметил: «Плохие клиенты».)

Последствия были незамедлительными. Газета Бисмарка «Норддойче альгемайне цайтунг» начала публикацию сенсационных материалов о скрытых дефектах французского оружия. В жутких рассказах повествовалось о том, как сербские артиллеристы, которые проводили испытания с первой партией подлежащих к поставке стволов, были безжалостно убиты взрывающимися затворами и как их мерзкие кишки наматывались на стволы и лафеты. Тем временем Крупп нашел способ возместить убытки. Король Румынии Кароль I должен был приехать в Берлин. Румыны, как и сербы, не были удовлетворены своими пушками; вступив в Русско-турецкую войну на стороне России, они были тяжело прижаты при осаде Плевны. Фриц Крупп находился в столице рейха, и отец дал ему поручение назначить встречу с Каролем. «Я буду рад, если эта аудиенция пройдет для тебя благоприятно… – писал он. – Хорошо бы подготовить почву – речь идет не об орудиях, которые мы можем продавать в любое время и которые в любом случае будут рекомендованы Высочайшим в Берлине, но если у тебя будет такая возможность, расскажи ему о наших успехах в изготовлении брони». Не только Вильгельм, но также Бисмарк и обожатели Круппа в Генеральном штабе расхваливали искусство германских оружейников, и результатом стал огромный новый заказ для крепости Бухареста.

Время от времени, к великому раздражению Альфреда, слухи о его махинациях появлялись в печати. 17 января 1883 года он писал Йенке: «Я думаю, кайзер знает меня достаточно хорошо и отнесется с презрением к предположению, если кто-либо ему его выскажет, будто мы опустимся до интриг, до нанесения ущерба мощи нашей страны, чтобы получить заказы на вооружения. Наша первая забота – служить кайзеру и рейху и целиком предлагать первые плоды прогресса Отечеству».

Это было характерной для Круппа уловкой. Считалось ясным, что усиление румынской артиллерии не нанесло никакого «ущерба престижу» рейха: в конце концов, Кароль I был «своим», он же из династии Гогенцоллернов. Но это не помешало лукавству и манипуляциям – в том же году Германия направила военную миссию в Константинополь. Глава миссии барон Кольмар фон дер Гольц, в то время блестящий сорокалетний генерал, – в 1916 году он погиб на фронте, воюя на стороне Турции, – был особо проинструктирован «добиться того, чтобы турки покупали свое оружие у фирмы Круппа». Альфред сам рассматривал немецких дипломатов в Турции как своих продавцов. Послав султану альбом с фотографиями своих пушек, он писал прокуре: «Несомненно, посол, который может легко узнать о моих отношениях с Высочайшим, если он о них еще не знает, даст любые необходимые советы, подскажет пути и средства или сам будет действовать в качестве посредника». Нет никаких свидетельств того, что посольство за него постаралось. Однако это сделал Гольц, и с великолепными результатами. В июле 1885 года турки начали производить оплату в рассрочку за 926 гаубиц, полевые и береговые оборонительные орудия. До тех пор пока долг не был погашен, все поступления от константинопольской таможни направлялись непосредственно в Эссен. Орудия Круппа опять закрыли Дарданеллы для неизменного и давнего старого клиента Круппа – русского царя.

Мы не знаем, насколько велика была роль взяток в заказах и расценках на оружие в те годы. Но деньги переходили из рук в руки – это точно. Подношения были не только в виде написанных маслом портретов, моделей железных дорог и парадных орудий. (Жорж Клемансо однажды описал, в каком положении оказался инженер из банановой республики, выступивший за то, чтобы «заключить контракт на крейсер в одной европейской стране. По прибытии он начал платить «комиссионные» разным людям, большим и не очень, заинтересованным в контракте. Наконец, пришлось крикнуть офицеру, который выдвинул непомерное требование: «Как же я смогу построить крейсер?» На что ему было сказано: «Какая разница, пока и вам и нам платят?» Этот пример приведен в книге Энгельбрехта и Хэнигэна «Торговцы смертью».) В некоторых странах подкуп играл решающую роль. По-видимому, это относится к Японии, где Крупп вел борьбу за расположение Микадо. Немцы приезжали в Токио, чувствуя затруднительность своего положения: принимающая сторона, не обладая той утонченностью, которая была присуща туркам и русским, рассматривала тесные отношения Альфреда с Китаем как недружественный акт. Это недопонимание, вероятно, было устранено. Однако, как и Константинополь, Токио испытывал потребность в европейских военных советниках. Здесь была французская миссия, и ее глава Луи Эмиль Бертэн получил поручение по разработке новых японских военных кораблей. Испытания артиллерийских орудий проводились в присутствии Микадо, и люди Круппа одержали победу, но заказ на орудия для нового боевого корабля все равно достался Шнайдеру. Ясно чувствовался аромат того, каким способом достигалась цель. Крупп стремился также получить заказ на модернизацию всех бельгийских портов на Маасе. Здесь он конкурировал и со Шнайдером, и с местными промышленниками в Льеже. Брюссельские газеты утверждали, что вооружения из Рура старомодны, и превозносили Льеж, пока капитан Монтей из бельгийского Генерального штаба не напечатал монографию, посвященную Круппу. Автор утверждал – и разумно, – что Бельгия слишком маленькая страна, чтобы поддерживать местных производителей боеприпасов. Он также заявил, что французская сталь была неважной по качеству, а в адрес Альфреда разразился панегириком, который мог быть инспирирован только из Эссена.

Случаи в Сербии, Японии и Бельгии нетипичны; в большинстве стран Крупп не проиграл соперникам и не нуждался в местных союзниках. Авторитет немецких офицеров был настолько высок, что обычно хватало даже слова одного из них. Когда 9 декабря 1880 года Альфред направил своего сына в Санкт-Петербург с указаниями встретиться с «Его Величеством царем и царевичем, а также великим князем Константином», надеясь на большие контракты, успех и растущие прибыли, то не счел необходимым повторять уроки 1870–1871 годов. К чему? Ведь все дипломатические канцелярии в мире слышали эхо тех канонад, и в числе его клиентов были Швейцария, Голландия, Португалия, Швеция, Дания, Италия, Бельгия, Аргентина, Турция, Бразилия, Китай, Египет, Австрия и все, кроме Белграда, балканские столицы. В общей сложности друг на друга нацеливались 24 576 крупповских пушек. Пора бы подумать, чьи окажутся мощнее в случае конфликта.

* * *

Альфред знать этого не хотел, но хотел кайзер. Во время полного застоя 1871 года, когда Крупп молил об ускорении вооружения Германии, а Роон поигрывал мыслью о возвращении к бронзе, своего часа ждало новое и мощное полевое орудие. Вечно оно ждать не могло. Слишком много было вложено в его разработку, и прокура припасла для его производства самые лучшие руды фирмы. Кроме того, оно было эффективно. Оно должно было произвести яркое впечатление на любом полигоне, и Альфред, зная об этом, пытался как-то вбить в тупые головы важных шишек здравый смысл. К моменту тегельских испытаний, которые заставили Вильгельма и Бисмарка изменить точку зрения, два крупных клиента купили орудие. Несложно было обмануть Высочайшего рассуждениями, что Россия в тот момент не угрожала рейху и что мир на востоке в любом случае являлся краеугольным камнем в своде политики канцлера. Но мир на юге – это проблематично. Новая империя была создана за счет Австрии. Бисмарк преисполнился решимости примирить Габсбургов и Гогенцоллернов. В 1873 году он этого добился, убедив Франца-Иосифа расширить территорию на юго-восток и создать альянс Германии, России и Австрии – союз трех императоров. Но это было еще впереди, когда Карл Майер и Вильгельм Гросс продали Вене большую партию нового оружия. Вильгельм I, едва подписав свой новый контракт с Эссеном, узнает, что потенциальный противник у него на границе собирается получить те же самые пушки. В результате – кризис доверия между династией Круппов и династией Гогенцоллернов. Майер телеграфировал Альфреду, чтобы тот быстро приезжал, Альфред сел на первый поезд, и на следующее утро два пожилых человека встретились в Потсдаме. Эта встреча началась, как худшая аудиенция за всю жизнь Альфреда. До этого момента их встречи всегда были любезными; Вильгельм был вежлив по натуре, а Крупп вел себя таким образом, как он хотел бы, чтобы по отношению к нему вели себя образцовые крупповцы.

Но в тот день атмосфера дышала холодом. Высочайший не улыбался, не приглашал своего подданного сесть; никакой светской беседы. Монарх вытащил из кармана брошюру, которую по указанию Альфреда написал Гросс и опубликовал Майер, – «История орудий из литой стали». Это, сухо заметил император, «техническая работа ограниченной привлекательности». К сожалению, больше всего ею будут очарованы военные читатели за рубежом. Детали настолько конкретны, что «История…» будет бесценна для любого генерала, который столкнется с противником, вооруженным новым полевым орудием. Крупп онемел. На этот раз он нарушил свой собственный кодекс секретности. Он руководствовался стремлением завоевать сторонников в прусской военной касте. Ему и в голову не приходило, что брошюра может быть прочитана атташе иностранных государств, аккредитованными в Берлине. К счастью, его противники в штабе Мольтке, которые позаботились, чтобы экземпляр брошюры дошел до кайзера, перестарались. Они сообщили Вильгельму, что дивизии Франца-Иосифа будут вооружены лучшим орудием. Альфред увидел брешь и рванулся в нее. Оно вовсе не лучше, быстро заявил он, оно хуже по качеству. Австрийские пушки, как и пушки царя, неуклюжи и неповоротливы, тяжелы в бою. Высочайший смягчился. Он выразил удивление, задал несколько вопросов и заметно потеплел. Воодушевленный Альфред развивал свою удачу – и добился победы. Он ухватился за возможность прояснить для императора жизненно важную сторону оружейной промышленности. Поставки дружественным государствам – это необходимость; в противном случае сами основы фабрики в ее нынешнем виде будут поставлены под угрозу. Эксперименты с оружием, продолжал он, крайне дорогостоящи. Оружейнику рейха необходимо содержать большое предприятие. Без глобальных рынков он разорится, если только… Конечно, альтернатива есть: его работы мог бы субсидировать кайзер.

Вильгельм поспешно отступил. У него не было намерения равняться с военными бюджетами примерно двадцати иностранных столиц, чьи деньги, при нынешнем положении дел, стекались в Эссен. Если бы он знал, какой дорогостоящей станет мировая оружейная индустрия в долгосрочном плане, сколько на нее будет потрачено германских денег и сокровищ и как искалечит она его империю три четверти века спустя, он, возможно, ухватился бы за шанс национализировать Рур. Но доводы Альфреда казались неопровержимыми, и успокоившийся император кивнул, когда его самый богатый кузнец откланялся. Крупп же со своей стороны проклинал себя за то, что разрешил публикацию глупой брошюры, и ударился в небывалую скрытность. Раньше он планировал экспонировать орудие на международной выставке в Вене. Теперь же телеграфировал прокуре: «Если мы склоняемся к тому, чтобы предложить такие орудия какому-либо государству, заказчиков следует пригласить в Эссен: думаю, однако, что на данный момент мы вообще не должны ни при каких условиях предлагать полевые орудия на продажу, потому что должны оставаться свободными от других обязательств ради Пруссии». Пушку должны были сразу же погрузить и отправить обратно в Рур.

Не прошло и двух лет, как эпизод размолвки с Вильгельмом был позабыт в военной панике, в одной из тех вспышек, которые будоражили европейскую дипломатию на протяжении четырех десятилетий, предшествовавших выстрелу в Сараеве. Французская палата приняла резкий военный законопроект. Берлинская газета опубликовала об этом провокационный отчет под заголовком: «На горизонте война?» В Париже, где сочли, что статья была инспирирована Бисмарком, правительство запаниковало; министр иностранных дел обратился за поддержкой к Англии и России, царь Александр II сам приехал в Берлин, где состоялись трудные переговоры. Грозные тучи рассеялись. Канцлер Александра II дал в обеспокоенные столицы телеграмму: «Мир обеспечен». Тем временем, в промежутке, кайзер послал еще одну телеграмму из Эмса с заказом на две тысячи орудий Круппа калибра 8,8 см (3,5 дюйма). Альфред быстро и с ликованием ответил, что благодаря «высокому и вдохновляющему интересу со стороны короля Пруссия теперь – лучше всех вооруженное государство».

Его отношения с Вильгельмом улучшились, и это было хорошо для Круппа, потому что он стоял перед лицом еще двух столкновений с прусской военной кастой. Сначала против него опять выступили армейские твердолобы. Его самый влиятельный союзник в военной форме, Константин фон Фойхт-Ретц вышел в отставку. Пока Гросс писал «Историю орудий из литой стали», Альфред страстно помогал ему советами: «Я бы очень хотел, чтобы в честь генерала были сказаны все возможные приятные слова, особенно сейчас, на склоне лет, когда он уже больше не играет активной роли, так пусть по крайней мере увидит, что мы справедливы, верны и благодарны ему. Кто знает, сколько ему осталось жить?» Константин прожил достаточно, чтобы увидеть, как его младший брат руководил последними обвинениями против его старого друга в Эссене, и умереть от позора слащавой лести в брошюре Гросса, которая к тому же нарушала требования безопасности. Юлиус Фойхт-Ретц сменил Константина на посту главы Генерального военного департамента. Подобно своим собратьям-офицерам он слышал о заявлении кайзера, что оружейнику рейха должно быть разрешено продавать орудия дружественным государствам. Но чем чаще он и они об этом думали, тем больше приходили к убеждению, что позиция Круппа весьма уязвима. Выпускникам военной академии в Лихтерфельде, прусского питомника офицерского корпуса, казалось логичным, чтобы меч был обоюдоострым. Если Крупп может продавать за рубеж, то почему они не могут покупать за рубежом?

Таким образом, старое пугало воскресло. Альфред узнал об этом опасном образе мыслей через восемь месяцев после паники по поводу войны. И моментально пришел к заключению, что его разорвут на куски. Он верил в свой товар безгранично, но по опыту прошлого знал, что для бывших питомцев Лихтерфельде превосходящее качество мало что значит. И вот он пишет Юлиусу длинное письмо, в котором просматривает историю своих междоусобиц с офицерами, начиная с момента, когда были отклонены его первые кованые стволы, и сетует на отсутствие благоволения со стороны соотечественников: «Другие великие державы проводили эксперименты за свой счет и (как, например, Англия) не только страховали вкладчика капитала, но и проявляли по отношению к нему большую благосклонность; я экспериментирую за свой собственный счет и предлагаю результаты на службу государству. Таким образом я сэкономил расходы, риски и время». Тем не менее: «Здесь, в Пруссии, еще в 1868 году прилагались все усилия к тому, чтобы отказаться от литой стали и перейти на сталь английского производства». Он вспоминает «позорный документ», который был вынужден подписать, опустив тот факт, что к этому привела его расточительность: «Я потратил огромное состояние и нажил долги. Через несколько лет мне необходимо выплатить большую сумму, и в таком свете будущее не выглядит привлекательным. Кроме того, было бы вдвойне несправедливо использовать другие заводы, которые ничего не сделали для создания орудия из литой стали и просто любыми средствами имитируют то, что увидели у меня, собирая урожай на моей почве». Если судить с коммерческой точки зрения, «оружейник должен быть расточительным; он должен делать все самое лучшее, невзирая на стоимость», – утверждал Крупп, заканчивая письмо патетическим обращением к будущему германского рейха: «Я должен быть уверен в том, что нынешняя продукция фабрики будет делать мне честь и через двадцать, и через пятьдесят лет, принося пользу моим самым далеким потомкам. Такова моя главная забота, тогда как все, о чем думают владельцы акций, это следующий дивиденд».

Не поддавшись на убеждения, Юлиус предложил Круппу представить девять незавершенных 15-см орудий – и такое же предложение направил Армстронгу и Шнайдеру. Альфред почувствовал горечь одиночества; он действительно был одинок. Его собственные директора считали, что он занимает слишком жесткую позицию. «Только я обладаю правом поставлять оружие государству», – резко парировал он. Он вновь выступил с угрозой распродать свое предприятие или же поймать на слове царя и переместить фабрику в Россию. Потом решил обратиться непосредственно к Вильгельму и направил кайзеру копию меморандума, который напрасно представлял Юлиусу. Сопроводительное письмо было резким: «Из всех мировых институтов, с которыми я имел дело, только департамент артиллерии нашей страны в последнее время вновь демонстрирует враждебность по отношению к моему предприятию, и в большей чем когда-либо степени; он не успокоится до тех пор, пока завод не перейдет в рабски покорные руки акционерной компании… Я испытывал сомнения, стоит ли мне беспокоить Ваше Величество этим не слишком приятным посланием; но я думаю о последствиях ущерба и о конечной ликвидации моего предприятия, поскольку это, безусловно, будет еще более неприятным сюрпризом».

Тон письма был опасно близок к оскорблению монарха. Альфред казался весьма уверенным в себе, и не без оснований. 29 марта 1876 года кайзер принял Альфреда в промежутке между 12.30 и часом дня. Некто доктор Пипер из числа императорских служащих сделал записи этого разговора. Они сохранились, и, поскольку знаменуют окончательную капитуляцию германского правительства, последствия чего ощущались в Бонне и девяносто лет спустя, эти записи заслуживают быть приведенными полностью.

«Общее впечатление. Его Величество был в высшей степени добр и благожелателен, что сразу же развеяло все тревоги. В целом Его Величество, как кажется, разделял взгляды, выраженные герром Круппом в его меморандуме.

АУДИЕНЦИЯ

Е г о В е л и ч е с т в о. Я прочитал ваш меморандум; поскольку вы разрешили мне его официально использовать, я сделал на нем несколько пометок и направил Альбедилю. (Генерал Эмиль фон Альбедиль, который сменил фон Роона на посту военного министра и главы Прусского военного кабинета в 1872 году и оставался в этой должности еще год после смерти Альфреда Круппа.)

Г е р р К р у п п. Поступив таким образом, вы, Ваше Величество, выполнили и мое желание; в надежде на это я привез для Вашего Величества вторую копию «Истории семьи». Я не хочу ничего, кроме справедливости и нормального обращения, но я должен добиться этого любой ценой, даже если это будет стоить мне жизни.

Его Величество обратился к некоторым положениям «Истории…», время от времени делая замечания: «Я и сам так говорил».

Г е р р К р у п п. Не так давно майор Траутман (отставной офицер в штате Карла Майера) прямо спросил генерала фон Фойхт-Ретца: «Что конкретно они имеют против завода?» Вместо того чтобы дать ясный ответ, ф. Ф.-Р. стал угрожать, что настанет время, когда заводу может быть запрещено торговать на экспорт. Ваше Величество, интересам государства наилучшим образом, безусловно, отвечали бы дружественные отношения между заводом и государством. Я принял меры, чтобы и в будущем завод оставался в руках моей семьи; я закупил шахты на девяносто девять лет в надежде, что такое положение сохранится по крайней мере в данный период. Но когда кто-то придерживается подобных взглядов и этот человек, который, как предполагается, станет нашим следующим военным министром (этими словами Его Величество был ошеломлен), как на это можно надеяться?

Я не чувствую за собой никакой вины перед генералом фон Фойхт-Ретцом; я мог бы ожидать, что он унаследует от своего брата дружеские чувства. В настоящий момент завод слишком слаб для того, чтобы выдержать деспотические меры; необходима помощь.

(Затем выдержки из отчета были положены перед Его Величеством, который сохранил их.)

Я не хочу уезжать, не высказавшись о военном министре. Чем больше я о нем узнаю, тем больше убеждаюсь в том, что это человек безукоризненной честности. Поэтому, если что-то несправедливо, это нельзя поставить ему в вину. Он не может быть знаком со всеми деталями. Вина ложится на маленьких людей, карьеристов, которые делают ему неверные представления.

Его Величество полностью согласился с этой точкой зрения.

Г е р р К р у п п. Вопрос надо решать сейчас, тем или другим путем. Я остаюсь пока в Берлине. Если нужно, я готов в любое время предоставлять Вашему Величеству любую дальнейшую информацию.

(Герр Крупп спросил, может ли он нанести визит императрице. Его Величество ответил, что она, вероятно, собирается покататься. Но у него и так скоро появится возможность увидеть ее за обедом.)

Е г о В е л и ч е с т в о. Вы отдаете себе отчет в том, что можете растревожить осиный рой над своей головой?

Г е р р К р у п п. Да, я об этом знаю, но все надо прояснить. С этим состоянием неопределенности должно быть покончено, каковы бы ни были последствия.

Я доволен этой поездкой, потому что смог наконец-то с радостью рассказать Вашему Величеству об оружии, которое уже давно готово. В то же время я тем более сожалею о том, что мне пришлось побеспокоить Ваше Величество неприятными проблемами.

Е г о В е л и ч е с т в о. Пожалуйста, пожалуйста, с вашей стороны очень любезно, что вы информируете меня о таких проблемах».

Пипер был удивлен тем, что на протяжении всего времени герр Крупп настаивал на «ясности, четкости и правде». Но гораздо удивительнее то, что подданный фактически говорил один, выдвигал требования, предложил составить компанию императрице, настаивал на немедленном решении – и на все это получил ответ: «Пожалуйста, пожалуйста». Если бы таким образом держался социал-демократ, его посадили бы в тюрьму; многие оказывались там за куда более безобидные вещи. Кайзера, по сути, принуждали подчиниться требованиям. И он подчинился. Альфред не только не растревожил осиный рой, он был вознагражден сообщением о том, что приглашения Армстронгу и Шнайдеру отозваны. 5 октября Альфред направил свои собственные планы по разработке германских вооружений графу фон Флеммингу из кабинета в Карлсруэ, обратившись к нему с просьбой «проявить такую любезность, сделать мне одолжение и передать вложенное послание Его Величеству кайзеру. Я избрал такой способ для того, чтобы не привлекать внимания и не давать повод для пустых разговоров обращением к Его Величеству». В ответном письме граф сообщил: «Его Величество любезно принял ваше послание. Из того, что он сказал о вас и вашей полезной работе, думаю, можно заключить, что ваше последнее изобретение в области вооружений получит поддержку, которой вы пользовались со стороны кайзера в прошлом». Все, казалось, было устроено, когда непредвиденные трудности возникли там, где их невозможно было ожидать.

Крупп завоевал германскую армию. Военно-морской флот, как он полагал, уже был у него в кармане. Направляя свою «Историю…» Вильгельму, он писал Высочайшему: «Что касается прусского Королевского военно-морского флота, который первоначально с предвзятостью относился к моей продукции и был печально известен как поклонник английских вооружений, я с благодарностью признаю, что теперь пользуюсь его неизменным признанием и доверием…» Заявлять так было преждевременно. Не успел он добиться капитуляции солдат, как против него подняли мятеж моряки. Он думал, что предусмотрены опасности, исключил все помехи; концерн мог свободно торговать с иностранными военными ведомствами, тогда как генералы и адмиралы рейха имели право делать закупки только у него. Но одна вещь была выпущена из виду. Что, если товары, которые он продает, окажутся с изъяном? С точки зрения придирчивого Гросса, предполагалось, что это невозможно. И тем не менее, случилось. Военные корабли кайзера были на маневрах в Северном море, когда – бам! бах! – клубы дыма повалили из орудийных башен, а на палубы упали мертвые и умирающие моряки. Из Киля пришла яростная телеграмма: взорвались стволы, отлитые из крупповской стали. Взбешенное министерство военно-морского флота отказалось принимать новые стволы из Эссена, если поставка не будет сопровождаться гарантией.

Одно дело – беспечно заявлять, что «этими орудиями китайцы и сиамцы вполне разнесут своих противников на куски», и совсем другое, когда жертвами стали баварцы и саксонцы. Группа экспертов, отправленных в Киль из Эссена, вернулась с вытянувшимися лицами. Сомнений не оставалось: орудия были с браком. «Пушечный король» беспокойно ерзал на своем троне. Он писал суровые манифесты для развешивания в цехах, приказывая более строго контролировать руды, нерафинированную сталь и обработанные каналы стволов. Прокура робко призывала его согласиться на гарантии. Было тяжело сознавать, что руки фирмы запачканы немецкой кровью. Отказ от гарантий хорошего качества теперь расценили бы как акт исключительной самонадеянности. И правильно: ведь Альфред и был исключительно самонадеянным человеком. О подчинении требованиям адмиралтейства, заявил он, не может быть и речи. Это означало бы «развал завода». Как только он уступит, каждый мелкий южноамериканский диктатор и азиатский военачальник начнет настаивать на подобных же гарантиях. «Если мы будем давать гарантию, – писал он сыну, – это будет лишь полумерой, причем дорогостоящей, потому что через год может объявиться новость, что подобные же бракованные орудия взорвались в других государствах, приведя к катастрофам». Он будет в их власти. Это нетерпимо. Он сказал: нет. И не отступил.

Берлин приказал флоту отдраить залитые кровью палубы, набрать новых канониров и забыть об этом эпизоде. Сильная воля Круппа в конечном итоге одержала триумф; в полувековой борьбе с прусскими чиновниками он вырос из худосочного мальчика, для которого были закрыты все двери, в могущественного «короля пушек», чьи ультиматумы, какими бы вопиющими они ни выглядели, в любом случае принимались. Сам он, однако, не рассматривал свою победу над военно-морским департаментом в таком свете. Даже тот факт, что он был обязан выслушивать столь наглое предложение, возмущал его, и он писал сыну, находившемуся тогда в Санкт-Петербурге, что они должны добиться такого положения, при котором повторение такого оскорбления было бы невозможно: «Прилагать все усилия для достижения такой цели и для того, чтобы отвечать наивысшему уровню, – священная обязанность каждого. Когда мы к этому придем, то сможем сами задавать тон, ставить условия и нормы и навсегда отмести унижение, которому нас подвергает другая сторона».

Другой «стороной» были военно-морские силы, но он не мог заставить себя употребить столь одиозное слово.

* * *

Как и большинство капитанов индустрии XIX века, Альфред был наделен истинктивным умением производить эффект. Теперь он начал искать подходящий полигон, который фабриканту дальнобойных пушек получить было нелегко. Он не мог демонстрировать свое оружие иностранным заказчикам в Тегеле – военное министерство положило этому конец, – и, кроме того, Тегель был слишком маленьким для его новой артиллерии. В своем письме к Мольтке через шесть недель после капитуляции французов он говорил о частном испытательном полигоне длиной в две мили. В 1874 году был приобретен даже более протяженный полигон в Дюльмене, не очень далеко от Эссена, но его 6561 ярд пришел в негодность еще до того, как крупповцы закончили корчевать деревья. Ему же было необходимо расчищенное пространство да плюс четыре с половиной мили необитаемого леса на случай промахов при стрельбе. В густо заселенной Рейнской области таких мест не было. Поскольку поверхность должна была быть относительно ровной, а в Германии существовало всего несколько таких ценных мест, они стали бы гораздо ценнее, если бы обнаружилось, что потенциальным покупателем является Альфред Крупп. Объездив страну на лошади, он нашел как раз такое место, какое хотел, в Меппене, провинция Ганновер, недалеко от Оснабрюкка. Была только одна проблема. Землей владели 120 разных фермеров, у каждого из которых был там собственный участок. Переговоры могут продолжаться бесконечно, мрачно размышлял он. Но решение, конечно, нашел. Из всех его помощников лишь Вильгельм Гросс разделял его чувство времени. Стимулом для Гросса была новая 35,5-см артиллерийская пушка Круппа. Армстронг разработал подобное же орудие, и голландцы, швейцарцы и норвежцы проявили к нему интерес. Однако, как и у Круппа, у британца не было достаточно большого земельного пространства для 1000-фунтовых бризантных снарядов, летящих из ствола диаметром почти 14 дюймов, а клиенты не хотят покупать орудие, пока не увидят его в действии.

«Добудьте Меппен, – сказал Альфред Гроссу, – а я добуду заказы». Гросс заполучил его, прикидываясь оригиналом, который хочет уединения и готов за это платить; в конце концов он подписал сто двадцать отдельных долгосрочных договоров аренды. После этого прибыл Альфред с группой сотрудников. Местность шириной в три мили была окружена забором из толстой проволоки. Посторонних предупреждали знаки: «ВНИМАНИЕ! ОПАСНАЯ ЗОНА!» Опасная зона пересекалась тремя оживленными проезжими дорогами. Вышки наблюдения, очень похожие на те, с которых велся обзор крупповских концентрационных лагерей семьдесят лет спустя, были возведены там, где каждая из дорог входила на полигон. Во время испытаний эти дороги совершенно незаконно перекрывались одетыми в форму охранниками Круппа. На самом полигоне технические специалисты и высокие гости могли разместиться в прекрасно оборудованных бункерах, которые были надежно укреплены, имели крыши и приспособлены для того, чтобы подавать шампанское потенциальным клиентам, пока они смотрели в окошечки. Меппен не только отвечал потребностям Круппа; он превосходил полигоны любой страны в мире, включая, конечно, и германский рейх. Альфреду доставило огромное удовольствие, когда офицерский корпус прусской Артиллерийской испытательной комиссии обратился к нему, держа в руках свои заостренные шлемы, и попросил разрешить пользоваться полигоном. Он ответил, что они могут арендовать его в мертвый сезон, если такой случится.

Не хотел он там никого из них. Теперь, когда у него был ни с чем не сравнимый испытательный полигон, он горел нетерпением развернуться. Первая мысль – вызвать Армстронга на дуэль. «Пусть английские и германские гиганты встанут рядом и палят, – весело сказал он Гроссу. – Пригласим заказчиков посмотреть, а потом выпишем чеки – на миллионы марок». Гросс пришел в ужас: такие суммы! Неужели он надул всех этих крестьян? Ведь, как он думал, речь шла о том, чтобы обскакать Армстронга, получив что-то такое, чего у британцев не было. Но если они будут использовать полигон Круппа, то опять станут конкурировать на равных условиях. Кроме того, всегда сохранялся риск поражения, тем более что противник имел контракты с военно-морскими силами, и оружие для флота было фирменным изделием Армстронга. Но и радостные предвкушения, и страхи были напрасны. Альфред послал приглашение через Лонгедона. С прохладной благодарностью оно было отвергнуто. Британцы явно подозревали ловушку. Крупповская опасная зона могла представлять смертельную опасность для производителя пушек с новыми и пока секретными усовершенствованиями. В досаде Альфред выпалил несколько раз ради самого себя – 14-дюймовка стреляла на 10 тысяч ярдов – и озаботился тем, как использовать свою новую игрушку.

Результатом стала «бомбардировка наций», военная сенсация конца 1870-х годов. На самом деле было две «бомбардировки». Первая состоялась в 1878 году в присутствии 27 офицеров артиллерии из двенадцати иностранных государств. Накануне этой большой стрельбы Альфред писал Софусу Гусу: «Можете представить себе, как я терзаюсь неизвестностью, думая о результатах и о том, что скажут гости, потому что я давно считал успешную демонстрацию самым надежным средством для того, чтобы обеспечить полную загрузку всем нашим молотам и заводу в целом». Его планы были детально разработаны. Всех иностранных офицеров сначала надо пригласить на завод, где «состоится большой показ»; после обеда в Гартенхаусе они погуляют в эссенском саду. А потом – Меппен! Великий день начался со свежего и ясного рассвета, но Альфред не смог сопровождать своих гостей. Он слег от загадочной хвори; роль хозяина взял на себя его сын. Альфреду нечего было терзаться. «Бомбардировка» имела огромный успех. В промежутках громовой пальбы в бомбоубежищах слышался шелест бумаг с заказами. Гости разъезжались в таком восторге, что на следующий год, когда Крупп разослал новую пачку приглашений, их принял 81 эксперт по вооружениям из восемнадцати стран. Могло бы быть и больше, но пришлось унизить турок – в противном случае не приехали бы царские офицеры, а Санкт-Петербург был более крупным заказчиком, чем Константинополь; вдобавок Альфред из уважения к Берлину не пригласил французов.

Это была его единственная уступка выпускникам военной академии. Делегация Альбедиля была неприятно удивлена, обнаружив, что по численности уступает английским офицерам (Альфред не отказался от надежды стать оружейником Британии), и пришла в ужас от того, что единственным языком, на котором не говорили в Меппене, был немецкий. Команды крупповских администраторов тараторили на итальянском, английском и французском; пруссакам приходилось молча стоять и ждать перевода. Тем не менее они остались. Для любого человека, имеющего профессиональный интерес к артиллерии, стрельбы 5–8 августа 1879 года были неотразимы. Крупп подготовил новый экспонат: 44-см (17-дюймовое) сборное орудие: укрепленное оболочкой из закаленной стали и круглого проката, оно напоминало огромную черную бутыль. Из своих роскошных бункеров иностранцы таращили глаза, следя за тем, как снаряды весом более тонны каждый взмывали в воздух и разрывались в отдалении. Земля сотрясалась, и, поскольку были розданы программки, заранее информирующие их о том, какая цель должна быть уничтожена при каждом конкретном выстреле, они могли судить о точности орудия. Крупповские канониры действовали безупречно. Итальянцы, которые закупали свои тяжелые орудия у Армстронга, забросали своего сопровождающего вопросами. Он отвечал бегло, при этом вежливо именуя римскими современные легионы. Польщенные, они заказали четыре 17-дюймовки для обороны Ла-Специи, а потом по пути домой выяснили, что такого груза не мог выдержать ни один мост в Швейцарии. Альфред любезно отправил его морем.

«Бомбардировка» стала блестящим рекламным переворотом и. как Крупп и обещал, более чем окупилась. И все-таки он был разочарован. Его любимый проект отвергли. На протяжении более двух лет он был поглощен так называемым «бронированным орудием». Артиллеристы были бы в безопасности за тяжелым стальным щитом. Ствол из него не выдавался; он крепился вместе со щитом с помощью шарового шарнира. Первый образец он показал во время визита кайзера в Эссен в 1877 году. Уверенный в успехе, он уже готовился назвать Вильгельму и свите цены, как только закончит «оценку стоимости по отношению к безопасности и экономии людской силы и орудий… Они будут удовлетворены тем, что такое орудие может уничтожить целую батарею, до единой души, а само не получит повреждений». Но другим это изобретение казалось бесполезным мероприятием. Вильгельм сомневался. Гросс и Фриц Крупп, которые с самого начала были настроены скептически, сохраняли сдержанное молчание. А офицеры из окружения императора были саркастичны. Альфред с горечью писал: «Мольтке покачал головой, потому что прицельный огонь был невозможен. Юлиус Фойхт-Ретц утверждал, что ни один человек не сможет находиться внутри бронированного отсека из-за невероятного грохота выстрелов», и их приближенные отвергли все это как «безумную затею».

Неподвижный танк – а именно таковым являлось на самом деле бронированное орудие – стал последним большим крестовым походом Альфреда. У него не было шансов. Помимо своей новизны, чего уже достаточно, чтобы быть похороненным в умах военных, орудие в большой степени базировалось на прочности щита, а бронированная плита представляла металлургическую проблему, которую он так и не решил. В декабре 1873 года он придумал «брусочную броню» – толстые слитки из кованого железа в форме брусов – и легко пришел к заключению, что «конструкцию и трудную работу можно поручить экспертам». Для них она оказалась слишком трудной. Они было попытались, но вскинули руки вверх. Их ошибка, заявил он, состояла в том, что плита слишком тонка; «масса должна готовиться такой густоты, чтобы не сгибаться, и такой мягкости, чтобы не ломаться». Его собственные специалисты разделяли общее мнение о том, что Герман Грузон, изобретатель процесса поверхностной закалки, выпускает на своих судоверфях намного лучшие плиты. Хотя в 1868 году в Тегеле снаряды Круппа отлетали от брони Грузона, Альфред высмеивал орудийные башни Грузона с поверхностной закалкой, принятые на вооружение военно-морским флотом, как «железные горшки» и жаловался кронпринцу, что его «загоняют в клетку». Бронированное орудие, заявил он будущему кайзеру Фридриху III, – это пушка будущего; в конце концов ее будут использовать для «защиты побережий, речных дельт, крепостей и стратегически важных дорог». С характерной для него двусмысленностью он объединил жадность с идеализмом в своем заключительном предложении: «Я хочу, чтобы у моих людей было много работы – и хлеба, и мог бы найти места еще для 3 тысяч человек; именно по этой причине я стремлюсь к тому, чтобы моя идея была принята, а не из амбиций или жажды наживы». Как он мог с выгодой нанять еще 3 тысячи крупповцев, не получая прибыли, он не уточнил.

Фактически его щиты были намного прочнее, чем полагала критика. Они были не того класса, что щиты Грузона, но достаточно хороши для того, чтобы обеспечить канонирам необходимую защиту. Возражение Юлиуса Фойхт-Ретца было абсурдно. Альфред знал это и рассчитывал на то, что демонстрации в Меппене его реабилитируют. Существовал только один способ решить проблему раз и навсегда. Человеку надо было ползком забраться за щит во время обстрела. Его сын, менеджеры и даже прусские генералы пришли в ужас. Он сухо заметил: «Все те, кто сейчас сюда прибывает, со школьных лет знают, что откат остановить нельзя. Мне предлагали посадить туда во время стрельбы овец или коз. Если бы они могли к тому же обслуживать орудия, я бы не стал возражать».

Он попросил добровольцев. Неожиданно объявился молодой майор из Венской ассоциации военной науки. Майор остался невредим, но это ничего не доказывало: к ярости Альфреда, орудийные расчеты нарочно стреляли мимо щита. Более того, находясь взаперти, австрийский офицер придумал новое возражение. Дело в том, что Крупп в ответ на аргумент Мольтке оборудовал щит смотровой щелью, которая под огнем могла закрываться, а потом снова открывать обзор. Так вот, майор граф фон Гелдерн утверждал, что «по его мнению, противник будет ждать возможности стрелять тогда, когда щель открыта».

Взбешенный Альфред ответил планом, целью которого было заставить оппонентов замолчать. Поначалу они действительно потеряли дар речи. Если бы он вовремя не остановился в осуществлении этого плана, ему тоже пришлось бы замолчать – навсегда. Он сказал, что сам сядет за броню, пока пушки все большего калибра будут вести по нему обстрел. Он будет делать поминутные записи, которые переживут его, и периодически выглядывать в щель, бросая им вызов. Замечательно! Бомбардировка Круппа! Когда пушка достигнет крещендо неистовой оркестровки, он погибнет геройской смертью! На глазах 81 офицера! Включая всех этих англичан!

«…Я сам войду в орудийную башню… Все дело лишь в том, что надо рисковать собственной жизнью, прежде чем просить об этом других».

Прокура мягко отговаривала его от публичного самоубийства. Он все равно подверг себя бомбардировке. Его борода развевалась по ветру, он гордо проследовал по полигону и исчез внутри бронированной пушки. На протяжении нескольких минут вокруг сыпались снаряды; затем было объявлено о прекращении огня, и он вышел с особым, победным видом. Торжествуя, он писал Гусу: «Угрозы, что полиция это запретит и что никто не будет стрелять по броне, пока за ней нахожусь я, не материализовалась. Поэтому у меня не было случая уволить кого-либо из канониров за неподчинение, не заметил я у этих людей и недостатка мужества. Фактически за броней находишься в наибольшей безопасности, и в среду, когда мы начнем против нее огненный штурм, никто не должен повредить и пальца».

Он доказал свою правоту. В среду, в последний день «бомбардировки наций», кучка напуганных крупповцев была заперта в орудийной башне и подвергнута беспощадному обстрелу. Потом, спотыкаясь, они вышли, на время оглохшие, но в общем невредимые. Альфред достал карандаш. Иностранные офицеры глазели на него. Он раздраженно нацарапал: «Никаких заказов!»

* * *

«От меня теперь остались почти только кожа да кости, – написал он глубокой ночью Лонгсдону. – Остальное – дух. Может случиться так, что в один прекрасный день этот дух своей легкостью и количеством преодолеет вес бедных костей, и внезапно, если меня не будут держать, я улечу в своей земной одежде прямо на небеса и, вероятно, стану там первым духом в таком одеянии со времен сотворения мира. (Он имел в виду – гостем. Эти два слова очень похожи в немецком языке. – Примеч. авт.) Каким это будет избавлением от вульгарного кружного пути через сырую могилу и жаркое чистилище – и каким это будет утешением для тех, кто во все это верит».

Одной из тех, кто верил, была его жена, и во время их нечастых встреч его святотатство все больше и больше действовало ей на нервы. Становилось все труднее сохранять видимость нормальных отношений, хотя им удавалось это, когда наведывались высокие гости. Баронесса Хильда Дойчман оставила подробную запись о том, какой внешне успешной парой представлялись Круппы. Кстати, это одна из немногих женщин, которыми восхищался Альфред; она была дочерью незначительного рурского барона, родилась в прусском дипломатическом представительстве в Лондоне и стала скорее англичанкой, чем немкой. В своих мемуарах она написала: «Герр Крупп вел пышную жизнь в огромном загородном доме с присоединенным к нему очень большим домом для гостей (сам Альфред называл его «маленький домик»). Поместье можно было сравнить с большим посольством, так как со всех концов света к нему приезжали люди с целью убедить его заключить сделки. Поэтому давалось очень много больших обедов, а однажды, когда мы приехали, нам сообщили, что многие сотни людей ожидались в тот вечер на бал. Он был великолепен, но все приготовления велись без суматохи, а на следующее утро все было убрано. И огромные залы предстали в своем обычном виде».

Альфред тогда был еще активен. Хильду Дойчман поразили его стремление до последнего дня продолжать свое образование и конечно же его безмерная любовь к лошадям: «Во время одного из наших посещений мы узнали, что был нанят итальянский профессор, чтобы обучать герра Круппа итальянскому языку, поскольку он хотел контролировать свои сделки с Италией. Будучи сильно занятым, он предложил профессору сопровождать его во время ежедневных прогулок на лошадях; но так как этот джентльмен никогда раньше не ездил верхом, разговор на итальянском языке не приводил к большому прогрессу!»

Хильда нашла хозяина и его жену очаровательными: «Недалеко от завода стоял маленький бедный домик, который гер Крупп показал нам как место своего рождения и который он с религиозным рвением сохранял в первозданном виде. Его жена фрау Крупп, когда я с ней познакомилась, была пожилой дамой, всегда одетой в голубое. Принимая гостей, она казалась довольной и гордой».

Нет сомнений, что Берта была рада видеть баронессу; ее присутствие означало, что Альфред будет вести себя должным образом. Он даже прихорашивался, потому что Хильда или другая подобная ей молодая женщина казалась ему идеальной супружеской перспективой для сына. Однако у Фрица и Берты были другие идеи, которые привели к окончательной ссоре в семье.

Поскольку Альфред и его жена на протяжении тридцати лет были друг для друга людьми посторонними, будет, наверное, неточно сказать, что она «оставила его» весной 1882 года; между тем именно тогда она ушла навсегда. То, что она продолжала символически жить под его крышей, было просто данью обычаям XIX века. Каждая встреча вела к ссоре. Однажды он приревновал ее к красивому молодому кучеру, прогнал несчастного парня и был поражен, когда она в гневе ушла. Они не соглашались почти ни в чем. Она могла вытерпеть его оскорбления, его неистовство, его ночные блуждания, даже его воинствующий атеизм. Чего она не могла вынести, так это собственнического отношения к их сыну. Альфред забирал у нее Фрица. Хуже того, молодой человек казался при этом совершенно несчастным. Ему было двадцать семь лет, у него было все для счастья, и мать преисполнилась решимости помочь ему в этом. Он не мог постоять за себя. У него появлялись собственные особенности, и тот апрель он проводил под миндальными деревьями Малаги, поправляясь после очередного приступа болезни. Поэтому его мать приехала с Ривьеры, добралась вечером до виллы «Хюгель» и направилась прямо к мужу. Фриц хочет жениться, сказала она ему.

Вряд ли можно было выбрать более неподходящий момент. Альфред только что проиграл одному из членов прокуры партию в домино. Он ужасно переживал проигрыши и часто обвинял победителя в плутовстве. Отвернувшись, он сухо отказался обсуждать этот вопрос. Она продолжала настаивать. Раз она хочет окончательного ответа, загремел он, пусть слышит: «Нет!» Теперь отвернулась она, а после он узнал, как шепнул ему слуга, что фрау Крупп пакует не только одежду, но и все остальное, что ей принадлежит в замке.

Альфред поспешил наверх. Конечно же она командовала служанками, заставляя их наполнять коробки. Он ругался, пускался на лесть, бесился, угрожал. Она же не говорила ничего. Даже не взглянула на него. Когда была упакована и унесена последняя коробка, он прокричал вниз с холодной каменной лестницы: «Не глупи! Подумай, Берта, что ты делаешь!» Это были последние слова, которые он ей сказал. Фриц, вернувшись из Испании, узнал обо всех подробностях этой сцены от прислуги. Но не от отца. Ушедший в себя Крупп стиснул зубы. В своей типичной, неприятной для окружающих манере он предпринял попытку что-то поправить, угрюмо дав согласие на женитьбу, но при этом совершенно ясно показал, что, по его мнению, сын сделал наихудший выбор. Однако собственную жену вернуть не удалось. Со злости он приказал, чтобы все ее комнаты были превращены в кладовые, и никогда больше не упоминал о ней. В его переписке мы находим всего одну косвенную ссылку на их расставание. 10 апреля следующего года он писал Фрицу Функе, еще одному рурскому «барону фабричных труб»: «Вы всегда прямо говорите обо всем, что у вас на уме, а я вчера сделал вам дружеское замечание по поводу разговоров с теми, кто может проявлять любопытство к моим домашним делам. Могу лишь повторить сказанное. Если я от кого бы то ни было получу конфиденциальную информацию или узнаю о его семейных или домашних делах, я не имею права передавать то, что узнал. Если человек посторонний будет задавать мне вопросы о таких вещах, я ему прямо отвечу, что это не его дело и что я не вправе удовлетворять его любопытство».

Следующая строчка примечательна: «Я лежу с ревматизмом, и поэтому у меня есть время писать письма». Они стали историей его жизни. Ему оставалось жить четыре года, и он почти целиком провел их лежа на вилле «Хюгель», крепко зажав огрызок карандаша. Временами просил вывезти его в Дюссельдорф, где предпринимал трогательные попытки завязать дружбу с членами артистического сообщества, в том числе с Ференцем Листом, годы жизни которого (1811–1886) почти полностью совпадали с его собственными. Старый «пушечный король» был очень одиноким человеком. Его брат Герман и сестра Ида умерли, а другой брат, который не забыл о ссоре из-за наследства, связывался с ним только через фирму. Лонгсдон был единственным сверстником, которому Крупп доверял, но он находился по другую сторону пролива. В полумраке освещенного свечами замка («Вы знаете, я же ночная птица») Альфред писал ему свои длинные и скучные послания, приглашая приехать на холм: «Тогда мы вместе каждый день будем кататься на лошадях, и вы сами выберете себе лошадь, и мы поедем в Дюссельдорф, где я был вчера, и будем смотреть картины, и вообще будем ездить, куда и когда захотим. И так мы будем развлекаться и только иногда говорить о делах и о фабрике, ровно столько, чтобы не навредить здоровью. Не теряйте ни дня, мой милый друг…» Лонгсдон не приехал. Он ни слова не знал по-немецки и считал пруссаков нацией грубиянов. Но продолжавшаяся всю жизнь и неразделенная любовь Альфреда к Британии ярко горела до самого конца. Внук английского землевладельца, у которого он жил почти за полвека до этого, прочитал о нем и написал ему, и ответ Альфреда был в высшей степени трогательным: он припоминал: «Когда я был молодым, ваш отец и тетушка и другие были столь дружелюбны и вообще так добры ко мне – простому иностранцу, – что Берчфилд был и навсегда останется в моей памяти священным местом». Со страниц чуть не выплескивалась острая тоска Круппа по Англии, как и его ненависть к своему дому, «моей тюрьме». С появлением невестки вилла «Хюгель» стала ему еще более противна, а то, что он сам во всем виноват, не делало ее более сносной.

В Эссене 20 тысяч крупповцев продолжали давать жизнь его кузницам и оплодотворять своих жен. С холма город, окутанный клубящейся серой дымкой, напоминал один огромный навес – почти миллион квадратных ярдов были покрыты крышами. Жили там и социал-демократы, но они не причиняли неприятностей. Бизнес шел хорошо; это подтверждали сообщения о поездках членов его правления. С банкирами расплачивались. Время от времени он выпаливал свои залпы резкостей: сотрудникам не разрешается заводить фермерские хозяйства в жилых кварталах («Люди будут работать дома, а отдыхать на заводе»), или содержать коз («Козы обглодали Грецию как липку»), или украшать свои дома («Я несколько раз видел маленькие решетчатые коттеджи… и считаю, что почти все они безобразны»). Правительство становилось слабым – «никогда еще наши дороги не были такими плохими, как сейчас». Ремесленники перестали гордиться своей работой – «трудно представить себе, что ремонт Фридрихштрассе и Шедерхофа можно было сделать хуже». Он обвинял правление в том, что оно несерьезно относится к единственному собственнику. Его доклады ему были «слишком краткими». Хотя его авуары оценивались теперь в 8 миллионов марок, даже небольшие поступления нужно отражать в балансах. Успех Круппа, напоминал им Крупп, вырос из пристрастия к деталям. Кроме того: почему они не включили стоимость старого Штаммхауса – 750 марок (561,40 доллара США)?

Но это все второстепенно. Доминирующей темой его мрачных и бесконечных размышлений в старости стало изобретение новых способов убийства людей. Его карьера как мирного промышленника была выдающейся и отвечала духу той торговой марки, благодаря которой он и его потомки вполне достойно сохранятся в памяти истории. Уединившись в замке, Альфред, однако, забыл об осях, пружинах, рельсах и бесшовных колесах и обдумывал перспективы всеобщей европейской войны. «Эта печальная штука, – писал он Лонгсдону 13 апреля 1885 года, – будет еще более печальной, если Британия и Германия (которые, как он полагал, станут союзниками) не получат надежного оружия». Поэтому он сконцентрировался на новых устройствах. После разочарования от провала своего горного орудия на итальянском полигоне он повернулся к морю. Германии необходим первоклассный военно-морской флот, и он как раз тот человек, который должен его спроектировать, решил Крупп. Некоторые предложения были провидческими. Он выступил за введение дымовых завес, «создаваемых на передвижных лафетах, которые могли бы перемещаться с целью ввести в заблуждение противника», а его опорная канонерка почти на шестьдесят лет предвосхищала патрульные катера. «Предположим, – писал он, – что рядом с крупным кораблем идут в бой три небольших корабля. Им надо отойти в тыл, поскольку они не бронированы, но в подходящий момент они выходят вперед, на полной скорости окружают вражеские корабли и обстреливают их с такой скоростью, как только успевают заряжать орудие». Исход представлялся ему неизбежным, хотя, как и Дуглас Макартур в 1941 году, он принимал за минимум дальность и мощь стрельбы дальнобойных орудий боевых кораблей в битве с небольшими судами. Что касается патрульных катеров, то он с энтузиазмом объявил: «При их огромной скорости и маневренности вокруг центральной цели их проблемы наведения упрощаются. Корабль противника большой и неподвижно стоит в центре, а маленький почти невидим, и его трудно заметить из-за его скорости. Большой корабль подвергается в десять раз большей опасности, а если маленький будет поражен и потоплен, потери снаряжения и человеческих жизней в десять раз меньше…» Трудность состояла в том, что смотрел он далеко, а экспертных знаний ему не хватало. До изобретения Артуром Уайтхедом «самоходной рыбы-торпеды» было еще несколько лет; Крупп предложил вооружить каждую канонерку одной из своих самых больших пушек. Его инженеры сообщили, что технические характеристики этих орудий приведут к тому, что судно будет переворачиваться при откате. Ну хорошо, вспыхнул Альфред, он создаст орудие, которое будет стрелять в двух направлениях одновременно, и второй выстрел будет поглощать откат от первого. «Вы, вероятно, считаете, что я сумасшедший», – написал он. Не в состоянии придумать ответ, они его и не дали, поэтому он послал еще одну раздраженную записку: «Если вы думаете, что игнорирование произведет на меня какое-то впечатление, вы ошибаетесь».

Он не отказывался от разработки схем, хотя врачи умоляли его бросить карандаш; после продолжавшихся всю жизнь воображаемых болезней сейчас здоровье явно подкачало. Осенью 1884 года Дюссельдорф готовился к встрече Бисмарка. Канцлер хотел остановиться в Эссене, но Крупп признался, что не сможет встретить его на железнодорожной станции и сопровождать на завод или даже принять его там как полагается: «Просто я не очень хорошо себя чувствую, чтобы что-нибудь делать, просто веду растительную жизнь и избегаю всяких волнений». В следующем апреле он предпринял короткую поездку, а на другой день заметил: «Вернулся с болью в пояснице. Теперь на меня наклеивают пластырь, а если это не поможет, доктор Дикен будет лечить меня электричеством». К его негодованию, две недели спустя Дикен умер. Вот уж типично для медицинской профессии, бесился Крупп: эти идиоты не могут лечить даже самих себя. «Я уже очень стар, – с грустью писал он Лонгедону. – Боюсь ездить на коляске, но после двухчасовой езды я едва могу подняться по лестнице… У меня здесь доктор из Берлина». Вновь прибывший был не кто иной, как Швенингер, обладавший железной волей врач железного канцлера. В страхе Альфред называл его «моим мучителем». Теперь, однако, доктор не требовал от Круппа стоять по стойке смирно. Вместо этого он оставил несколько бутылочек с жидкостью, которая, как можно подозревать, была довольно крепкой спиртовой настойкой. Не доверяя немецким врачам, Альфред попросил Лонгсдона узнать мнение «доктора из Лондона», но согласился, что «эта жидкость очень приятна для желудка».

Он размышлял о загробном мире. Существует ли он? Крупп сомневался. Но он мог быть и не прав. Если так, то он готов к аудиту своих бухгалтерских книг «в присутствии Бога». Он, конечно, не собирался поступаться принципами и «торговаться с Богом за второстепенное местечко в раю». Это было бы «не по-мужски». Он предпочитал до конца оставаться у наковальни и, хотя 1 марта 1887 года сделал запись, что ему «запрещено работать», все равно работал, оправдывая свое неповиновение надеждой: «Успех не принесет мне ничего, кроме пользы». К сожалению, урожай от новых успехов пожинали другие. Четыре недели спустя он узнал, что американский инженер-электрик по имени Хайрем Максим изобрел станковый пулемет, который использовал свой собственный откат для стрельбы, выбрасывания пустых гильз и перезарядки. «То, что я узнал, поразительно, и я завидую изобретателю», – писал Альфред 31 марта.

Его собственные последние попытки устроить революцию в военном деле и в то же время создать подходящую платформу для родившегося под несчастливой звездой бронированного орудия вертелись вокруг идеи «плавучей батареи», или «корабля-клетки», а то и «пустого острова». «Скоро мы представим доказательства, что любой бронированный корабль над и под водой уничтожается нашими снарядами. Эти разрушенные дорогостоящие суда становятся, таким образом, бесполезными. Следующей задачей будет найти им замену».

Предлагаемая замена была нелепа. По форме напоминавшая блюдо, поддерживаемая надувными подушками, батарея наносила удары по береговым укреплениям и откатывалась на уходящей волне. Дрожащей старческой рукой Альфред за одну ночь набросал планы на сорока двух четвертушках листа, покрытых корявыми каракулями. Их едва можно разобрать: «…никакой внешней брони… Корабль должен быть такого размера, чтобы у него было достаточное число отсеков, чтобы держаться на плаву, даже если он подзатонет до уровня палубы… Бронированный корабль с громоздким корпусом, пробитым несколькими снарядами, должен неизбежно потонуть; а в данном случае погибнут только те, кто пострадает от прямого попадания».

Конечно, он допускал, что найдется Фома неверующий, да не один, а много – сыновья тех, кто отверг его пушку из литой стали. Они будут забрасывать вопросами, придираться, глумиться. Но он был готов к их несерьезным возражениям.

«Чем крупнее задача и чем труднее кажется ее решение, тем больше достижение. Предположим, что мы исследуем слабую сторону орудия на пустом острове. Будучи немобильным, оно может быть подвергнуто страшному удару и потоплено вражеским военным кораблем. Однако еще прежде стреляющий корабль получит пробоины в корпусе, которые для него будут смертельны. Поэтому мы потеряем орудие, а противник потеряет судно. Если мы оттянем наш остров в океан настолько далеко, чтобы не дать противнику бомбардировать берега, и если в конце концов нельзя будет спасти батарею от превосходящей силы и доставить ее обратно в безопасную гавань, представляется, что мы все же сможем оставить на месте буй и, когда будет подписан мирный договор, снова поднять орудие».

Его сын вместе с доктором рассматривал эти планы. Фриц дал указание фабрике проигнорировать единственного собственника, а Швенингер, пробормотав «Боже!», выжал из Альфреда обещание больше никогда не общаться с его любимым заводом.

13 июля 1887 года врач обследовал своего костлявого пациента в одной из гротообразных каменных спален наверху и нашел, что его состояние не изменилось. Фриц отправился в поездку. На следующий день семидесятипятилетний «пушечный король», который был в замке один со своими слугами, умер от сердечного приступа и упал на руки своего безмолвного лакея Ганса Людгера. Наступил внезапный спазм; он окаменел, а потом обмяк, его безжизненная ладонь разжалась, и двухдюймовый карандаш упал на мраморный пол. В Париже, где отмечался День взятия Бастилии, французская нация ликовала. В злых статьях французской прессы говорилось о том, что Крупп украл свой сталелитейный процесс у Бессемера, что в последние годы жизни Альфреда все его орудия «барахлили и взрывались», а он процветал только потому, что истинными владельцами фирмы были Бисмарк и прусская королевская семья. «Французская артиллерия превосходит немецкую по всем статьям», – писала газета «Матен». Статью прочитал один из членов германской королевской семьи, двадцативосьмилетний Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Гогенцоллерн, которому судьба назначила войти в историю как кайзер Вильгельм. Он негодовал. Но парижские газеты были исключением. В большинстве редакционных статей за рубежом имя Круппа связывалось с именами канцлера и императора, его называли одним из архитекторов победы 1871 года и поэтому отцов-основателей рейха.

Конечно же немногие нации могли бросить критический взгляд на карьеру Альфреда; он вооружил сорок шесть стран. В «Хюгеле» были бриллиантовое кольцо от российского великого князя Михаила Михайловича, табакерка из чистого золота от Франца-Иосифа из Австрии, ваза двухтысячелетней давности из Китая. Как никто другой, Крупп заложил основу для великих боен, которые начались в 1914 году, и благодарные правительства его дней наградили оружейника сорока четырьмя военными медалями, звездами и крестами; Испания, Бельгия, Италия, Румыния, Австрия, Россия, Турция и Бразилия осыпали его почестями. Швеция наградила Круппа орденом Ваза, Япония – орденом Восходящего солнца, Греция преподнесла командирский крест ордена Спасителя.

Он детально спланировал свои похороны, и Эссен до последней буквы следовал его указаниям. На протяжении трех дней его тело покоилось в главном зале замка (в «белой комнате», как она тогда называлась; сейчас это «музыкальная комната»). На третью ночь худое тело понесли вдоль длинной дороги на завод мимо аллей, увешанных траурными флагами, и 12 тысяч крупповцев высоко держали дымящие факелы. Перед погребением его на короткое время положили в коттедже, откуда ушел в последний путь его обанкротившийся отец. Из-за реставрации Штаммхаус выглядел почти так же, как шестьдесят лет назад в утро похорон отца, когда Альфред был тощим, долговязым, испуганным подростком. Он все сохранил здесь, вплоть до сделанных вручную черных деревянных сандалий, в которых ходил на фабрику. В этом доме присутствовавшие на похоронах увидели его в последний раз. Потом на лафете гроб был отвезен на семейный участок на кладбище Кетвиг-Гейт у развалин средневековой городской стены. Йенке вознес ему хвалу: «Благородный человек, служивший примером патриотизма и считавший, что никакая жертва во имя Отечества не может быть безмерной».

* * *

После смерти, как и при жизни, тело Альфреда не знало покоя. Кладбище Кетвиг-Гейт было стерто с лица земли, чтобы дать место новой железнодорожной станции. Как и в случае с его отцом – чьи останки переносили так много раз, что в конце концов потеряли, – праху «пушечного короля» пришлось перемещаться, отодвигаясь от непрерывно растущего города, который и на карте-то возник благодаря Круппу. Только в 1956 году появился постоянный склеп. Его правнук, Альфрид, решил, восстанавливая честь династии, соединить всех семейных покойных. Младший брат Альфрида Экберт был найден под крестом вермахта в Италии, а кости остальных Круппов были собраны и повторно захоронены в Бреденее, престижном пригороде Эссена.

Это кладбище частное, охраняемое и вызывающее трепет. Дорожка из розового гранита вьется по безукоризненно опрятному парку, мимо тюльпанов и вечнозеленых растений. Затем внезапно начинаются места захоронений – потрясающее зрелище огромных, одетых в черный мрамор надгробий. Под одним камнем покоятся вместе Густав и его жена, Берта; в изножье – их павшие сыновья. Торговая марка Круппа выгравирована на склепе сына Альфреда – Фрица. И надо всем этим нависает тень монумента самому Альфреду. Старый «пушечный король» опять возвышается над Круппами: его гробница, восходящая ярусами, имеет в высоту двадцать футов. На мраморных выступах располагаются бронзовые фигурки, словно оберегая могилы. Некоторые из них – ангелы, а один – огромный, припавший к земле орел. Поскольку орел держит в когтях венок, можно предположить, что он скорбит, хотя выражение его отнюдь не печально. Оно тревожит. Орел, как кажется, в ярости.

Глава 8

Кровавый принц

Итак, мы подошли к Фридриху Альфреду, он же Фриц Альфрид, он же Фриц – самый успешный, самый обаятельный, в то же время самый непонятный (если не считать его внука Альфрида) из всех Круппов. В современном черном склепе Фрица в Бреденее отсутствует небольшая мемориальная доска из красной меди, которая была прикреплена к надгробию. Сомнительно, что начертанные на ней слова «Прощаю всех своих врагов» произнес именно Фриц, однако это вполне в его духе. Он неизменно был великодушным и щедрым. Отделить его от грозовых туч, которые его окутывали, дело нелегкое, а неуклюжие попытки агентов по связи с общественностью навести глянец на этот образ бесполезны. То были годы, когда фирма осознала важность своей репутации за рубежом. Заказная статья, которая была опубликована в американском еженедельнике «Аутлук», дает некоторое представление о методах имиджмейкеров на рубеже веков. Описывая заботу концерна о рабочих, автор по имени Эдвард Стейнер писал 25 января 1902 года: «Я бывал среди многих великих, титулованных и коронованных особ, но редко склонялся перед кем-либо с большим почтением, чем перед этим загруженным делами бизнесменом, который при всей своей занятости находил время думать о тех, кто помог создать его благосостояние.

– Вы приехали из Америки, чтобы встретиться с нами. Это очень любезно. Что вы хотите увидеть – мирную или военную продукцию?

– Вашу сердечную продукцию, господин Крупп, – ответил я, и на довольно суровое лицо сошла улыбка».

Маловероятно, чтобы Стейнер когда-либо в глаза видел единственного наследника единственного собственника, чье лицо, кстати, было совсем не суровым. Но Фриц и в самом деле был привержен своим институтам благосостояния, направленным на улучшение участи крупповцев. Он действительно пошел против скаредных традиций «баронов дымовых труб», став необычайно щедрым филантропом, – таких не было в Руре ни до, ни после него. Ему была близка просвещенная индустриальная политика, он не терпел насилия, международным символом которого сделала его насмешница судьба. Однажды он сказал Вильгельму II: «Мое состояние – это мое проклятие. Без него я посвятил бы свою жизнь искусству, литературе и науке». Однако факт остается фактом: число врагов, которых обещала простить надгробная плита, тех, что осаждали его при жизни и радовались его смерти, поистине огромно. После похорон крупповской полиции приходилось круглосуточно охранять могилу от осквернения. Отчасти эта ненависть проистекала из его эффектного конца; отчасти была знамением времени. Ни один из «пушечных королей» – кстати, в отличие от отца, он питал отвращение к этому прозвищу, но оно прилипло к нему все равно, – никто из них не мог бы избежать такой дурной славы конца века. Но более всего непримиримая враждебность, сконцентрированная на этом проницательном, ранимом, замкнутом человеке, была частью его наследия. Ветер посеял отец; сын был обречен пожинать бурю. Она не тронула бы его только в том случае, если бы он был пустым местом. А уж ничтожеством его никак не назовешь. Он был более даровитым, чем Альфред, хотя и в других отношениях.

В юности его одаренность была хорошо замаскирована. Внимательный взгляд, восприимчивый к тонкостям, смог бы почувствовать за серым фасадом скрытые силы. Отец не обладал такой проницательностью и до самой смерти испытывал большие сомнения в отношении своего наследника. Проще говоря, Альфред хотел еще одного Альфреда. Два «пушечных короля» не могли быть меньше похожи друг на друга. Альфред стал герром Круппом в четырнадцать лет. Фридрих Альфред оставался Фрицем всю жизнь. Несмотря на воображаемые болезни, Альфред имел характер крупповской стали. И, несмотря на здоровый вид, сын его был награжден букетом болезней, постоянно страдал от высокого кровяного давления и астмы, а это, как считала его обидчивая мать, могло быть результатом того, что он родился в загрязненном сажей воздухе фабричной территории. Старший Крупп был костлявым и вспыльчивым. Мальчик же был упитанным, близоруким и тихим, и его единственным настоящим интересом в детстве было естествознание. В юности он проводил много времени, наклеивая ярлыки на образцы флоры и фауны или проверяя свой вес и потом закатывая глаза от результатов.

Большой Крупп был в ужасе. Торжествуя по поводу рождения наследника-сына, он дал его имя своему самому мощному паровому молоту того десятилетия. И вот его надежды, как и огромный молот, разрушены. Династия казалась обреченной – он породил бездельника. Одно время Альфред всерьез думал лишить мальчика наследства и сделать из него джентльмена-фермера. Потом, когда Фриц достиг юношеского возраста и его здоровье улучшилось, отец передумал. Вместо того чтобы отрекаться, он будет учить мальчишку. С гербариями покончено, с официальным образованием тоже. Только-только Фриц распрощался с частными домашними учителями и начал с удовольствием посещать эссенскую гимназию, как отец, к его смятению, приказал ему покинуть школу.

Тут были разные мотивы. Один чисто эгоистический. Отец любил своего ласкового сына; как он писал одному из членов правления, Фриц был его «единственным мальчиком» и провел большую часть своего детства «с моей женой далеко от меня». Мысль о том. что он будет лишен ценных часов общения, пока Фриц находится в школе, раздражала его. Будучи Альфредом, он дал рациональное разъяснение своего дикого приказа. Для него все было ясно: единственный собственник мог дать бесценную информацию, факты и понимание, которые не найдешь ни в одной учебной программе. Он будет директором гимназии для своего сына. Он писал: «Лучшее, что я могу сделать для Фрица, – а мое мнение, что это будет для него более ценно, чем получение наследства, – это посоветовать ему собрать и подшить все мои записи, чтобы он понимал смысл моей карьеры и избавил себя от лишних тревог и ошибок в будущем».

Обучение началось в Торквее осенью после Франко-прусской войны. Он вручил мальчику толстый блокнот с пригоршней хорошо заточенных карандашей; когда в голову Альфреда приходила вдохновляющая мысль, он ее высказывал, а делом Фрица было ее записывать. 11 октября Крупп написал прокуре о желании сохранить всю свою переписку, чтобы сын мог позднее изучить ее. Вернувшись на фабрику, он послал в Торквей официальное сообщение («от Альфреда Круппа Фридриху Альфреду Круппу»), отметив, что можно извлечь бесценные уроки, переписывая слова мудрого человека. «Поэтому я рекомендую, – писал он в заключение, – чтобы ты собрал и переписал мои оригинальные письма. Не лучше ли это, чем собирать биологические образцы?»

Фриц едва ли так думал Семнадцатилетний парень понимал, что эта задача будет чрезвычайно трудной: его отец был человеком-машиной по части писем. Но добродушно согласился. Жизнь с отцом научила его ходить окольными путями, и образование промышленного кронпринца – или, как говорил Альфред, бесспорного наследника предприятия – продолжалось. «Этот совет будет более ценным, чем все твое наследство», – писал отец, а сын добросовестно переписывал: «Этот совет будет более ценным, чем все твое наследство». Затем следовал целый поток предрассудков Круппа. Фриц должен культивировать в себе недоверие к людям, чтобы «никто не смог тебя одурачить», и должен научиться продумывать «любую возможность заранее, за десять лет, хотя многие умные люди могут счесть это излишним, а умственно ленивые всегда будут так считать; я всегда находил, что это приносит плоды, подобно тому как начальник штаба планирует свои самые отдаленные перемещения на любой возможный случай при победе и при поражении». Победа для единственного собственника означала абсолютное правление. Поражением было бы попасть в руки «хищников, которые ратуют за акционерные компании». Если бы «Фрид. Крупп из Эссена» стал корпорацией, Альфред вышел бы из ада, чтобы наказать своего сына. Была одна оговорка. Как бы он ни презирал владельцев акций, еще большим злом виделся матриархат; если Фриц не произведет на свет наследника мужского пола, пусть уж лучше общественная собственность, чем женщина во главе фирмы.

И это напоминало кое о чем еще. Он тратил свое время не на одно только поколение. Он ожидал, что эти уроки будут передаваться детям детей его ребенка, – «на все времена», как он впоследствии написал сыну. Соответственно, когда он составлял «Общие правила», мальчик выполнял роль его личного секретаря. Послание племяннику Берты Эрнсту с предупреждением прокуре о неминуемом появлении новой конституции дает некоторое представление о том, через что проходил мальчик. «О правилах» Альфред писал: «Позднее я направлю вам свой первоначальный проект (в карандаше), который переписал Фриц. Фриц сейчас купил себе книгу, в которой я буду писать для него разные вещи; он перепишет туда и это длинное письмо. Пожалуйста, пришлите ему то, что я писал о контроле за руководителями цехов и мастерами, или же копию этого, чтобы он мог включить в свое собрание. Я рад, что он выполняет эту задачу по своему собственному желанию, что он в восторге и все время вызывается сам; он уже серьезно относится к своей будущей карьере. Это доставляет удовольствие и утешает меня».

Вздор. Фриц никогда не вызывался выполнять эту нудную работу, и конечно же она не могла приводить его в восторг. Время от времени он находил в шлаке жемчужину. Слова: «Ты должен иметь такие же отношения с будущим кайзером, какие у меня бывали с нынешним» были самым ценным советом из всех, которые он когда-либо получил. Большую часть времени сын барахтался в потоке пустых слов. Позднее он признавал с присущим ему тактом: «Из-за высоких идеалов моего отца годы ученичества были нелегкими». На самом деле они становились невыносимыми. Письма вызывали у него судороги. Он был в отчаянии. Он ушел в армию.

Фриц не завербовался – это означало бы открытый разрыв с отцом, – но эффект был тем же самым. То, что он был бесспорным наследником «пушечного короля», открыло ему дверь в высшие круги офицерского корпуса, и он придумал способ оказаться на регулярной военной службе. Это был блестящий ход: Альфред, который делал состояние на германском милитаризме, никак не мог возражать. Приписанный к Баденскому драгунскому корпусу в Карлсруэ, Фриц был безумно счастлив. После отцовской муштры прусская дисциплина казалась забавой. Находясь на вилле «Хюгель», Крупп бессильно кипел от злости – и, как выяснилось, напрасно, потому что через несколько недель переписчик был опять у него под рукой; драгуны его демобилизовали по причинам «близорукости, приступов атмы и полноты». Потрясенный Фриц горько рыдал. Альфред презентовал ему стопку бумаги и коробку совершенно новых карандашей. Туда была вложена приветственная записка. Она начиналась радостно: «Дорогой Фриц! Мой вагон мыслей везет меня от одного к другому, поэтому я буду продолжать записывать для тебя мои взгляды». После бессвязного осуждения «фанатиков канала» – неприятных деятелей, которые совершенствовали водные пути Рура за счет получаемых с него налогов, записка заканчивалась пожеланиями хорошо проводить время и подписью: «Любящий тебя Старик».

Старик и правда думал, что доставляет мальчику редкое удовольствие. Доктора с ним не соглашались. У военного врача в Карлсруэ выбора не было; он должен был отвергнуть толстого молодого человека в очках, дыхание которого после гусиного шага на плацу скрежетало, как рашпиль. Фриц не годился для солдатской службы, но ему нельзя было проводить все время в Руре. Здоровье явно хромало, отец встревожился. Из Берлина прибыл вездесущий Эрнст Швенингер, послушал дыхание Фрица и проскрипел: «Ложись!» Он растирал его мясистую грудь своими костлявыми пальцами. «Суставной ревматизм, – фыркнул он, вставая, – ревматический артрит». – «Это заразно?» – спросил обеспокоенный пациент. «Нет, – раздраженно ответил доктор, – но его нельзя вылечить в этом доме, который пахнет, как конюшня, или в этой прокопченной долине». Необходимо длительное путешествие в восстановительном климате в сопровождении врача. Швенингер рекомендовал долину Нила. Сам он поехать не сможет, но может его коллега Шмидт.

Разговор произошел в сентябре 1874 года. Через три месяца Фриц и доктор Шмидт находились в Каире, как предполагалось, вне досягаемости для Альфреда. Не тут-то было: когда бы ни появлялся почтальон, появлялся и Крупп. Его первые письма были заботливыми. 22 декабря он писал: «Рад, что ты хорошо себя чувствуешь», хотя уже в следующем предложении пускался в язвительные жалобы, предназначенные для того, чтобы заставить Фрица почувствовать себя виноватым: вот он, видите ли, отдыхает, а его бедный Старик в одиночку ведет неравную борьбу: «У меня по-прежнему случаются нервные приступы, озноб и простуды, то есть такие вещи, которые кажутся пустяками тем, кто от них не страдает. Моя жизнь, как всегда, заполнена заботами, и мне просто необходимо продолжать писать и писать. Наверное, не было бы всех этих тяжестей и тревог, да и такого груза работы, если бы люди выполняли свои обязанности. Со временем порядок наступит. Может быть, еще не слишком поздно. Но очень трудно привить чувство порядка и ответственности там, где сам климат порождает семена лени и безответственности. По отношению ко мне проявляется больше враждебности, нежели лояльности, и с каждым днем я все осознаю, что мое старое мнение о том, что верность можно встретить повсюду, представляет собой лишь иллюзию».

Порядок! Это оставалось его страстью, и, старея, он убеждался в том, что все вокруг хотят лишить его этого кумира. За четверть века до того, как Джон Фиске в журнале «Атлантик мансли» популяризировал слово «паранойя», Альфред стал законченным параноиком – и в Германии не было ему равных, пока не появился и не заразил нацию поборник «нового порядка». Фактически в отношениях «отец – сын» у Фрица было больше оправданий, потому что он подвергался настоящим преследованиям. Он послал отцу свои фотографии, снятые на берегу Нила, и, должно быть, с осторожностью прочел первую фразу ответа: «Мой дорогой Фриц! Я с большим удовольствием отметил, что на фотографиях, которые ты прислал мне, ты уже выглядишь крепче, чем когда-либо раньше». На снимках юноша выглядел совсем не хорошо, как и чувствовал себя; он страдал от постоянных болей и был не в состоянии работать. Но именно работу держал в голове его Старик. Альфред никогда не забывал, что первые пушки он продал правителю Египта Саиду. Сейчас на троне восседал племянник Саида Измаил. Конечно, там можно иметь какие-то дела. В канун Нового года ему на глаза попался газетный абзац. В том году Измаил аннексировал суданскую провинцию Дарфур, и сейчас ходили слухи, что египтяне могут построить там железную дорогу. Это была полная ерунда – Хедив настолько обанкротился, что меньше чем через год был вынужден продать англичанам акции Суэцкого канала, но Альфред ухватился за сообщение, послал своего константинопольского агента в Каир и телеграммой дал указание Фрицу начать торговые переговоры. В тот вечер он написал: «Я готов полностью построить железную дорогу в Дарфур, включая все земляные работы. Поэтому ты можешь начинать переговоры непосредственно с теми людьми, у которых есть заинтересованность в этом проекте и собственное мнение на этот счет». Альфред уже чувствовал сильный привкус бизнеса, хотя и признавал: «Возможно, конечно, что сообщение безосновательно и в настоящее время вопрос о такой работе не стоит, предположим, оно верно частично или неверно совсем. Даже в таком случае ничего из умственных усилий и писем не пропадет даром; подобный случай может подвернуться позже, а мы заранее его продумаем и сможем воспользоваться нынешними заключениями».

Просто невероятно. Такого случая, как Альфред воспринимал его, не существовало вовсе. Интересный факт: он понятия не имел, где находится Судан. Полагал, что где-то на Ближнем Востоке. На следующее утро он отправил Фрицу еще одно письмо, объясняя, чем для него привлекателен подобный контракт: «На протяжении длительного времени я прорабатывал идею соединения Восточной Европы и Азии железной дорогой и нахожу, что в этом направлении проделан удивительный объем предварительной работы, гораздо больший, чем я ожидал, и значительная часть пересекается с моим первоначальным планом и вносит в него поправки».

Он за десятилетия предвидел в практических деталях, как рейх осуществляет проникновение на Восток, а его невежество в географии означало, что он просто подвергает бессмысленному наказанию своего сына. Наследник послушно притащился во дворец, а потом сообщил, что Измаил интереса к этому не проявляет. Ответ не удовлетворил Альфреда, и полетела телеграмма с указанием добиваться аудиенции у Зеки-паши. По слухам, Зеки был человеком могущественным. Он мог знать, за какие ниточки следует потянуть. Фриц опять потащился и нашел, что паша относится к этому несочувственно и даже с раздражением – он питал страстную неприязнь ко всяким поездам.

В этот момент вмешался доктор Шмидт. Состояние пациента ухудшалось, и он не видел никакой надежды на выздоровление, если линии связи между отцом и сыном не будут разорваны. Поэтому Шмидт предпринял решительный шаг. Он купил два билета на трехмесячный круиз тихоходного нильского пароходика и загнал Фрица на борт, ничего не сообщив об этом в Эссен. Письма, которые написаны в то время, – чуть ли не самые любопытные в семейных архивах Круппов. Альфред предлагает новый подход к Хедиву. Ответа нет. Ну, может быть, это не слишком хорошая идея, признает Старик, однако это не означает, что Фриц должен впустую проводить месяцы, бездельничая и валяя дурака: «Время, потраченное на учебу, не помешает процессу твоего выздоровления. Кто знает, сколько мне осталось жить!» Опять никакого ответа. 26 января прозвучали угрожающие нотки. Может быть, Фриц об этом не знает, но в цехах произошло много перемен. Каждый, действительно каждый, должен неукоснительно следовать линии Старика: «Долой лень и безразличие. Всем без исключения, кто не может сотрудничать или плодотворно работать в таком духе, придется уйти».

Полагая, что лекция будет принята близко к сердцу, на следующий день он возобновляет курс обучения и пишет: «Есть еще огромное число советов, которые я хочу дать тебе к началу твоей карьеры. Сегодня у меня есть время только на самое существенное. Я хочу просветить тебя в отношении нескольких наших контактов и характеров определенных лиц, их ценности или отсутствии таковой».

Проходит три недели, и каждый день хюгельский почтальон беспомощно разводит руками. Голос в Египте продолжает молчать. Может быть, Фриц парализован? Стал жертвой тропической болезни? Нет, Шмидт сообщил бы об этом. Раздраженный Альфред обрушивает на сына премудрости бухгалтерского учета: «Сегодня я только коснусь того, что собираюсь вскоре объяснить более подробно. Первый пункт – характер бухгалтерского учета, финансов и расчетов. Ты должен это изучать до тех пор, пока полностью не усвоишь».

Эта памятка чахнет в Каире, оставаясь непрочитанной. Потом идет кипа бумаг с наставлениями вникнуть в каждое слово. Не получая ответа, Старик посылает резкую записку: «Мой дорогой Фриц! Сожалею, что ты не добрался до чтения копий моих писем в прокуру, выписывания выдержек из них и регистрации содержания, равно как и до чтения других, которые я посылал прокуре. В них содержится опыт моей жизни, мои принципы, единственно благодаря которым я добился процветания. Игнорировать их – значило бы подвергать это процветание опасности».

Молчание. Видно, никто в Египте не заботится о жизненном опыте Круппа, принципах, процветании. Эй! Что там происходит?

17 февраля был день рождения наследника, ему исполнялось двадцать один год. В замке на холме воссоединившиеся по этому поводу Альфред и Берта задували свечи на торте и поздравительных телеграммах, которые были возвращены как не дошедшие до адресата. Теперь кровь Альфреда вскипела. Тон писем и телеграмм из Эссена достигает степени гневного крещендо, возобновляются угрозы лишения наследства – всегда возможно, пишет он 18 февраля, «отдать другие распоряжения, чтобы сохранить без каких-либо опасений ту систему взглядов, которую я выстроил», – и седой оружейник из-за крушения своих надежд бьется в агонии. А потом следует простое объяснение. Шедшее в никуда неторопливо суденышко причаливает, и доктор Шмидт посылает телеграмму, что его пациент полностью поправился. Пока раздраженные записки Круппа накапливались в египетских почтовых ящиках, его сын с восторгом созерцал цапель. Шмидту приказано возвратиться домой и дать полный отчет о несанкционированном путешествии, а Фриц пусть во искупление грехов остается, чтобы осмотреть партию крупповских пушек, станки которых деформировались из-за сухого климата. Фриц этого и добивался.

Так или иначе, он всегда избегал роковых столкновений. В целях выживания он выработал исключительный дар интриги, который в последние годы жизни его отца стал бесценным активом фирмы. В 1870-х и 1880-х годах международные фабриканты оружия негласно признавались независимыми державами. Как таковые, они имели дела непосредственно с монархами. Альфред был очень плохим посланцем. В Потсдаме его напыщенность можно было понять, потому что он имел дело с соотечественниками-пруссаками. Однако с его темпераментом даже поездки туда на всю жизнь оставили шрамы, а уж за рубежом его вспышки имели бы катастрофические последствия. Поэтому именно Фриц посещал балканских монархов и императора всея Руси, именно Фриц представлял фирму на международных выставках. Его такт был столь же полезен и в Эссене. Поскольку отец не назначил его ни на какую конкретную должность, он оборудовал себе кабинет в Штаммхаусе и внимательно изучал обмен памятными записками между Альфредом и штатом его сотрудников. Ничто не свидетельствует о том, что внесенный им в результате вклад был в то время хотя бы замечен; и даже напротив – поведение прокуры, когда он возглавил фирму, показывает, как серьезно его недооценивали управляющие. Но он неоднократно служил буфером между ними и Стариком. Дважды он убедил ценных людей (Софуса Гуса и Вильгельма Гросса) забрать свои заявления об отставке после ссор с «пушечным королем». Однажды Старик составил скрупулезный доклад «О предотвращении газа в основании снарядов, управлении снарядами и их центровке, обшивке корпусов или пороховых магазинов полосами металла, а также о прогрессивном движении по спирали». Он направил его Гроссу, который, не подозревая о том, что доклад будет возвращен в «Хюгель», начиркал на нем непристойности. Альфред усмотрел в этом неуважение. В качестве кары он попытался натравить майора фон Траутманна на Гросса. Фриц узнал о замысле и обратился к майору:

«Пишу вам совершенно личное письмо в надежде предотвратить крайне нежелательное. Прежде чем вы начнете что-либо обсуждать, вы должны получить все относящиеся к делу документы. Там вы увидите, что Гросс ответил на ряд вопросов. Я убежден, что вы придерживаетесь такого же мнения по большинству пунктов. Если так, то было бы желательно в каждом случае иметь согласованные ответы. Я хочу быть уверенным в том, что мой отец не подумает, будто ваши взгляды и взгляды Гросса противоположны, тогда как в своей основе они согласуются. Мой отец очень склоняется к тому, чтобы сделать эту ошибку, которая привела бы к невероятной неразберихе, и, если возможно, этого надо избежать…

С наилучшими пожеланиями. Не сердитесь на меня за то, что я это написал.

Икренне ваш,

Ф.А. Крупп».

Заранее предупрежденный, Траутманн поддержал конструктора артиллерийских орудий. Конечно, если бы Альфред узнал, что сын его саботирует, гром гнева сотряс бы весь Рур. Он никогда такого не подозревал. Он хорошо обучил Фрица, хотя и не тому, чему намеревался. Он думал навязать мальчику свою волю, свои страсти, свой образ поведения; а вместо этого он создал зеркальное отражение самого себя. Старый Крупп был прямолинеен, молодой Крупп – скрытен. Собственник был мужествен, его наследник – женоподобен. Альфред – груб, Фриц – хитер. По-другому и быть не могло; юноша был вынужден развивать эти качества, потому что не был эмоционально вооружен для борьбы с человеком, который никогда не испытывал колебаний, прежде чем надуть, укусить в схватке, и который, в противоположность Фрицу, не был ущемлен разрушительным расколом между родителями. Возможно, ребенок любил своего отца. Сказать наверняка нельзя. Но нет никаких сомнений в том, что он его до смерти боялся. Он готов был пойти на все, чтобы избежать столкновений, а поскольку был умен и находчив, до этого дело никогда и не доходило.

* * *

Приближалась его женитьба. В одиночку он никогда не смог бы обойти своего Старика и добраться до алтаря. Ему были нужны два сильных союзника, мать и жена, и каждая с характером более мужским, чем у него самого. Вполне возможно, что Берта, а не Фриц, выбрала Маргарет фон Энде в качестве своей будущей невестки. Именно ей Марго моментально понравилась, именно она познакомила ее с сыном, организовывала все встречи и спланировала союз – таким образом получив приз, который ускользнул от ее мужа: продолжение своей личности в будущем поколении.

Внешне казалось, что между двумя этими женщинами мало общего. Берта была симулянткой низкого происхождения, Марго – энергичной аристократкой. Тем не менее, они разделяли одни и те же ценности. Каждая утверждала право женщины быть самой собой, а это было нелегко в стране, где настолько господствовали мужчины, что даже совместное образование считалось чуть ли не преступлением; обеим пришлось выработать черты умных и хитрых конкуренток в борьбе с мужчинами. Жена Альфреда добилась своего – но ценой тяжелых потерь и для мужа, и для себя самой, и для их ребенка. Она удалилась в странный мир, наполненный, вероятно, ее собственными беспорядочными фантазиями, из которого возвращалась только на своих условиях. В XX веке трудно оценивать тактику и триумфы богатой неврастеничной женщины, жившей сотню лет назад. Сегодня ей бы поставили диагноз и лечили, освободив ее мужчин от беспокойства, которое было таким сильным ее союзником в войне против них.

Марго более понятна. Она была предшественницей суфражисток, ей подходил эмансипированный дух решимости убежать из деспотического, спрятавшегося в коконе общества. Правда, она не могла убежать далеко. Совершенно неправильно думать, что она была искушенна, практична или хотя бы обладала такими же знаниями, как, скажем, четырнадцатилетний подросток нашего времени. В ее доме в Дюссельдорфе ни барон Август фон Энде, ни его жена не сознавались детям, что младенцы рождаются голыми, а баронесса старалась скрыть от Марго свои следующие беременности. Девочка знала, что ее мать ждет ребенка, но на этом информация кончалась. Конечно, она была абсолютно невежественна в том, что касается более экзотических аспектов пола, и впоследствии этой невинности предстояло усугубить огромную трагедию в жизни ее и ее мужа.

Не больше знала она и о политике. В семнадцать лет ее взяли в Берлин, где она стояла с широко распахнутыми глазами, в восторге следя за тем, как победоносная прусская армия, сверкая на солнце штыками, под звуки литавр марширует сквозь Бранденбургские ворота на захватывающе пышную церемонию; а однажды она слышала речь железного канцлера. Из истории она большей частью знала только историю семьи. Энде были людьми той тусклой породы, которых великий Бонапарт довел до благородной бедности. На самом деле они находились в состоянии упадка на протяжении двух столетий, а чтобы отыскать по-настоящему выдающегося предка, надо возвратиться еще на двести лет, к Францу фон Зикингену (1481–1523), рыцарю из Рейнской области и лидеру Реформации, который при Карле V служил управляющим императорского двора. К 1870-м годам женщины этого семейства дошли до того, что отстирывали одежду слуг и из нее делали себе платья.

Тем не менее титул сохранял определенную магию; Август фон Энде представлял Дюссельдорф в первом рейхстаге, а его впечатлительная дочь услышала в столице о девушках, которые живут тем, что дают уроки. Она сказала об этом матери, та быстро ответила, что, если она сделает что-либо подобное, семья от нее отречется, Марго, однако, сделала. Не имея достаточного образования для того, чтобы преподавать, она воспользовалась своими знаниями языков, чтобы стать гувернанткой, сначала у детей английского адмирала на холодном острове Холихед в Уэльсе, а потом, на лучших условиях, у принцессы в маленькой немецкой области Дессау. Время от времени она приезжала домой. Дверь перед ней не закрыли, баронесса от нее не отреклась, хотя Марго в наказание должна была ночевать в спальне служанки: пусть братья и сестры осознают, что их старшая сестра выбрала порочный путь наслаждений. Чтобы избежать публичного скандала, ее включали в семейные поездки, и именно таким образом она встретилась с Круппами на вилле «Хюгель». У Августа с Альфредом был официальный бизнес. Он привез жену и детей посмотреть фантастический замок. Берта отозвала Марго в сторонку, выяснила, что она ровесница Фрица, и начала подталкивать дело к союзу.

Подробности последующего перетягивания канатов не совсем ясны; одна из немногих заслуживающих доверия записей исходит из мемуаров баронессы Дойчман: «У Круппов был только один сын, Фриц. Я его очень жалела. Он был слишком нежным и страдал от астмы, но отец не хотел понимать этого и ожидал от него такой же деятельности, на какую сам был способен в его возрасте. Всегда наготове стоял специальный поезд, чтобы по делам увезти несчастного Фрица в любую часть Германии, и он возвращался из таких поездок совершенно изможденным.

Фриц часто навещал нас на Честер-стрит и в Гарте, чтобы только не быть в Эссене. Он обручился с очаровательной леди, фрейлейн фон Энде. Его отец возражал, опасаясь, что его сын, женившись, уйдет на другое промышленное предприятие. Прошло много времени, прежде чем было дано разрешение… Герр Крупп, должно быть, стал весьма своеобразен в преклонном возрасте, он отрекся от жены и не позволял ей возвращаться в его дом. Со многих точек зрения Крупп был замечательным человеком, он по-отечески заботился о тысячах своих рабочих, но был с ними очень суров. Он, как император, раздавал команды, которым надо было повиноваться до последней буквы».

Вообще сомнительно, чтобы любая предполагаемая невестка устроила мужа Берты; его собственный опыт с женой был слишком горьким, и вдобавок он сильно ревновал Фрица. Хотя деловые контакты с Августом были необходимы, Крупп ценил его очень невысоко: просто второстепенный чиновник. Как человек, сделавший себя самостоятельно, он ненавидел прусское дворянство и особые возражения выдвинул против дочери этого дворянина: она своенравна, набожна и к тому же глуповата. Встал ли Фриц на защиту своей возлюбленной, неизвестно. Молчаливость была чертой его характера, а поскольку к наступлению готовилась его мать, ему нечего волноваться. Когда она уехала с виллы «Хюгель», чтобы никогда больше даже тенью своей не касаться отвратительной двери, Альфред сказал сыну, что если тот обязан вести эту девицу к алтарю, то может это делать. Он так сделал. Уже на следующий день Августу было отправлено послание:

«Уважаемый г-н фон Энде,

прошу вас дать мне аудиенцию… по вопросу, от которого зависит мое счастье в жизни… В великом беспокойстве и напряжении остаюсь, как и всегда был, в высшей степени вам преданный

Ф.А. Крупп».

Согласие пришло быстро. Барон, по-видимому, с трудом верил своей удаче. Совсем недавно родные считали Марго едва ли лучше уличной проститутки. Теперь же она выходила замуж за самого богатого наследника в отечестве, и летом 1882 года все они съехались, чтобы отметить сначала помолвку в Ворлице, а потом свадьбу в Блазевице.

Там была Берта, а Альфреда не было. После церемонии он встретил их на ступенях замка официальной, заранее написанной приветственной речью. (Еще домашняя работа для Фрица.) Убрав бумагу в карман, он пустился рассуждать на любимую тему – по поводу абсурдных претензий этого перехваленного саксо-веймарского темного дельца Иоганна Вольфганга Гете. Пока его сын быстро черкал карандашом, пытаясь успевать за взрывными гласными и грохочущими согласными, Крупп торжественно провозгласил: «Мне неинтересно знать, что Гете считается великим философом и сколько еще людей обходятся без житейской мудрости и уважения к обществу. Мне на все это наплевать. Те, кто уставятся на свои пупки и выдают дурацкие суждения идиотов, для меня уподобляются уличным мальчишкам, как бы высоко их ни ставили где-то еще. А я веду свой бизнес, не обращая никакого внимания на их помои. У меня своя дорога, и я никогда ни у кого не спрашиваю, что правильно».

Альфред причмокнул губами. Ему так понравились свои слова, что он решил включить их в письмо знакомому из Дюссельдорфа, и прямо на месте забрал у Фрица записи. Затем, сильно нахмурившись, он сообщил потрясенным новобрачным, что у него нет места, чтобы разместить их.

Звучит дико? Но это правда. «Хюгель» переживала процесс периодического демонтажа систем, и из трехсот комнат только одна, его собственная, годилась для людей. Молодые Круппы уехали в Мадрид и остановились у королевской семьи – презентовав дальнобойную пушку в знак благодарности, – а когда вернулись, узнали, что «старый джентльмен», как его всегда называла Марго, решил разместить их в маленьком домике. Как только она там обосновалась, он принялся следить за невесткой из самого замка. В язвительных письмах он читал ей лекции о поведении ее гостей. Если они с Фрицем собирались куда-то выехать, он наблюдал из-за опущенных штор и, как только они были готовы сесть в экипаж, сразу же посылал слугу сообщить, что хочет немедленно ее видеть, как оказывалось, по пустяковому вопросу. Марго держала себя в руках. Каждый день она приглашала его на обед, внимательно выслушивала длинные монологи, спрашивала совета по домашним делам. Он отвечал оскорбительно: что она бросает на ветер его деньги; что живет как королева. Она спросила, как, по его мнению, можно уменьшить расходы. Он предложил ей самой выращивать овощи на лужайке. Она этот совет проигнорировала и настояла на том, чтобы принять родителей, несмотря на убеждение «старого джентльмена», что все новые родственники его сына являются бациллоносителями. В своей типичной скучной манере он написал Лонгсдону: «Фриц сегодня вернулся из Меппена больным, его жена все еще болеет и находится у постели своих родителей, которые приехали сюда, и тоже оба больны. Это – замечательный госпиталь на холме». Что касается Марго, то он пошел еще дальше. Альфред обвинил ее в том, что она превратила его замок в «рассадник паразитов». Она пришла, чтобы извиниться за свое состояние, а он спрятался, боясь заразиться.

Так продолжалось пять лет. А тем временем Фриц пытался определиться со своей ролью на заводе. Когда он обручился, отец назначил его в прокуру и положил ему 20 процентов от ежегодной прибыли фирмы, или 100 тысяч марок, в зависимости от того, что больше. Поэтому он может жить беспечно. Но по правде сказать, он ощущал большое напряжение. Ему было уже за тридцать, а выглядел он даже старше, причем намного: волосы поседели, глаза тускло смотрели из-за очков в золотой оправе, выпятился живот, как у человека средних лет. Не получая никаких предписаний сверху, он сам выбирал себе задачи и с усердием их решал. Прежде всего овладел всеми техническими аспектами производства стали. Потом назначил себя крупповским министром иностранных дел. Постепенно его флорентийская внешность стала знакома в Пекине, Буэнос-Айресе, Рио, Сантьяго, во всех балканских столицах. Он стал экспертом по методам Армстронга, Шнайдера и Мицуи. В его подшивках были имена и характеристики каждого зарубежного продавца вооружений, статистика по орудиям, анализ военных расходов в каждом правительстве и разбухавшая переписка с Густавом Нахтигалем, немецким исследователем, чьи африканские открытия подтолкнули Германию к строительству мощного военно-морского флота. Прокура и не заметила, как Фриц стал в Эссене самым информированным человеком. За невзрачной внешностью скрывался первоклассный ум, и его способности должны были стать очевидными, когда он дебютировал в качестве хозяина виллы «Хюгель».

Обескураженная приемом в Париже, в Рур приехала делегация японских экономистов, инженеров и офицеров. Альфред назначил Фрица своим заместителем. Не успела делегация уехать, как ее доверие и иены перешли от Шнайдера к Круппу – блестящее достижение и прямое следствие упорных изысканий молодого Круппа, хотя этого и не увидели его старшие коллеги.

Сегодня на стене в «Хюгеле» висит любопытный портрет Фрица, на котором он изображен поспешно поднимающимся из-за своего письменного стола. На заднем плане стоит с суровым взглядом Альфред. Чувствуется, что сын, только что осознавший присутствие отца, вскакивает на ноги, и несомненно, что именно так он воспринимался тогда старшими членами руководства – запуганным, слабым юношей, чьи успехи проистекали из гения Старика. Старик с этим согласился бы. В последние месяцы жизни он написал каждому из своих коллег, что рассчитывает на их помощь наследнику в тяжелый период, который, как он был уверен, последует за его смертью. Он видел во Фрице человека способного, но мягкого, полного благих намерений, но не обладающего мудростью: например, его выбор Марго. Альфред до конца оставался непримиримым врагом своей невестки. Ничем она не могла угодить ему, и уж грубейшей ошибкой было то, что в марте 1866 года она родила дочь. Младенца окрестили Бертой Антуанеттой, чем вызвали еще большее недовольство. Он усмотрел в этом неуместное напоминание о его собственных семейных неудачах. Однажды он побывал в детской, а потом вернулся в главную залу замка и громко провозгласил свое мнение о детях: все они паразиты. На следующее лето, последнее в его жизни, Марго опять забеременела. Он умер в убеждении, что новый младенец опять будет девочкой. И оказался прав. Хоть ее и назвали Барбарой в честь святого покровителя артиллерии, это не изменило того факта, что по мужской линии в семействе Круппов не было никого.

Менее чем через год династия Круппов вступила в новую эру. Эффект был ошеломляющим – настолько она отличалась от всего, что знавал Эссен. Один за другим уходили в мир иной главные деятели старого порядка. Альфред покоился на кладбище Кетвиг-Гейт, а следующей зимой к нему присоединилась его жена. До конца находившаяся под присмотром Марго – и отказывавшаяся ступить ногой на виллу «Хюгель» или даже дать разрешение на проведение там заупокойной службы, – Берта умерла незаметно. На ее смерть в любом случае никто бы не обратил внимания, потому что все взоры были устремлены на Берлин. Дважды в течение того года руководство рейхом переходило из рук в руки. 9 марта 1888 года умер первый кайзер, и гуманный кронпринц стал кайзером Фридрихом III. Его правление продолжалось ровно девяносто восемь дней. Заболев раком, он скончался 15 июня, и теплившаяся надежда на германский либерализм была погашена, когда у власти его сменил красивый, усатый двадцатидевятилетний сын. Отец давно пришел к выводу, что его наследник – напыщенный и пустой человек; теперь об этом предстояло узнать всей Европе. Первое послание кайзера Вильгельма II было адресовано не народу, а военным. В резких выражениях он подтвердил свою веру в священное право: «Воля короля – высший закон страны». Человек, который наряду с Адольфом Гитлером должен был стать самым влиятельным покровителем Круппов, взошел на императорский трон. Итак, началась эра, именуемая вильгельмовской Германией.

* * *

Вильгельм I все еще правил в Отечестве, а Барбара находилась в утробе матери, когда Фриц нанес свой первый визит в столицу в качестве единственного собственника крупнейшего промышленного предприятия. Новый глава семейства не выглядел королем, но определенно путешествовал как таковой. Его личный поезд отправился от хюгельской станции с чемоданами церемониальных костюмов, разного рода красиво упакованными подарками, а в свите были Ганс Йенке, Карл Менсхаузен – еще один директор, Феликс фон Энде – шурин Фрица и доктор медицины Эрнст Швенингер, чародей Второго рейха. Их руководитель давно планировал эту поездку. Он называл ее «королевским турне», поскольку наносил визиты главным клиентам фирмы, а все они были монархами. После дружеской беседы с кайзером делегация с остановками объездила Европу, и властитель Эссена обменивался любезностями с королем Бельгии Леопольдом, королем Саксонии Альбертом, королем Румынии Каролем и турецким султаном Абдул-Хамидом.

Каждый из монархов был, на милостивом языке семейства, «старым другом нашей династии», хотя султана надо выделить как фигуру особую. Пусть в XIX веке к царственным прихотям относились снисходительно, даже самые снисходительные вынуждены признавать, что правление Константинополя представляло собой просто террор. «Абдул проклятый», рыжебородый энтузиаст мелких видов оружия, носивший за кушаком три пистолета и умевший написать ими свое имя с двадцати шагов, любил коротать время, расправляясь со своими подданными. Он истреблял курдов, лициан и черкесов в Малой Азии, греков на Крите, арабов в Йемене, албанцев на Адриатическом побережье, друзов в Ливане, а теперь положил свой кровавый глаз на армян.

Фриц, конечно, был слишком тактичен, чтобы говорить о напоминающих геноцид повадках султана. Вместо этого он обращался к нему как к «покровителю турецкого народа». Абдул хвастал своими револьверами, а потом (знак квазиофициальной роли, какую Круппам предстояло играть в последовательно сменявших друг друга германских правительствах) вверил ему послание Бисмарку, которое не хотел отправлять по дипломатическим каналам. В тот вечер в письме железному канцлеру Фриц объяснял: «Его Величество султан в данный момент находится в чрезвычайно критическом положении. Ключом является болгарский вопрос. Турецкий народ и сам султан стремятся к миру и страстно хотят сохранить его. Поэтому султан и от своего имени, и от имени своего народа просит вас милостиво оказать поддержку в это трудное время». Вслед за получением Бисмарком памятной записки молодого Круппа были предприняты действия: князь Фердинанд Кобургский, новый правитель болгар, не был признан Берлином.

Вернувшись в Эссен, Фриц издал указ о том, что во избежание ненужной переписки «даже критически важные вопросы будут решаться устным путем». Целью было положить конец потоку внутрифирменных письменных указов, который обрушивался на завод из «Хюгеля». Это приняли в штыки. Согласно неопубликованным мемуарам Эрнста Хокса, казначея Круппа, который является нашим самым ценным источником за тот период, члены правления «походили на офицеров охраны» и обращались с наследником как с зеленым новобранцем. Они полагали, что он захочет оставаться в тени, то есть именно там, где они и сами хотели его видеть. Узнав о его намерении сократить число меморандумов и осуществлять руководство лично, они были поражены. Бунтовщиков возглавил Йенке. Старик хотел, сказал он, чтобы фирмой руководила прокура. Конечно же его сын не будет позорить память своего отца. Фрицу следует избегать излишних тягот и помнить о своем здоровье. Подобно Альфреду, они были обмануты тихой замкнутостью Фрица и его загадочной сдержанностью; они полагали, что имеют дело с болваном.

Они имели дело с Круппом и скоро это поняли. В одном из своих редких письменных указов он мягко поставил несдержанного Йенке на место: «Разумеется, я намереваюсь обращать более пристальное внимание на текущие контракты и процедуры управления, чем это делал мой отец из-за преклонного возраста и ухудшавшегося состояния здоровья».

Для начала он упразднил прокуру и заменил ее директоратом, советом. Потом расширил совет и укомплектовал его более молодыми и приятными людьми. Наконец, он внес поправку в «Общие положения» с целью передачи права принятия исполнительных решений от управляющих владельцу. С регентством было покончено – единственный собственник опять у руля. Теперь он начал программу расширения. Плавильный отдел сталелитейного завода был реконструирован. Появилась техническая школа по подготовке крупповцев-учеников. Поскольку мелкая речка Рур не могла принять груженные рудой гигантские баржи из Швеции, он распорядился построить второй сталелитейный завод в простиравшейся на две мили низине вдоль западного берега Рейна. Завод будет должным образом применять основной сталелитейный процесс и получит имя «завод Фридриха-Альфреда». Скромность его была притворной. Под маской скрывался такой же напыщенный человек, как и отец. Один из зарубежных посетителей отметил: «Имя Круппа встречается повсюду: то на живописном рынке, то на двери громадного универмага, то на бронзовом монументе, то на порталах церкви… над библиотекой, многочисленных школах, мясницких лавках, колбасной фабрике, обувных магазинах и пошивочных мастерских, на детских площадках и кладбищах… В каждом парке есть немецкие пивные, а над ними четко написано: «Принадлежит Фридриху Круппу».

Первое поколение рурских баронов, которое когда-то возглавлял Альфред, выросло, по сути, из фабричных мастеров. Будучи новатором, Фриц никогда не прикасался к наковальне и редко ее видел. Даже в Эссене бывал нечасто. Он ездил встречаться с заказчиками, наблюдал, анализировал и на пятом году своего правления дал ослепительный пример победы над противником – причем над таким, перед кем оказывался бессилен отец. Итак, Герман Грузон впервые пересекся с Альфредом в 1848 году, когда, работая главным механиком железной дороги Берлин – Гамбург, отправил на испытания конкурирующей фирме образцы осей Круппа. Естественно, они стали заклятыми врагами, и продолжалось это сорок лет. Броня Альфреда не могла идти в сравнение с броней Германа, и, чтобы доказать это, Грузон создал собственный испытательный полигон, где иностранные офицеры могли видеть, как снаряды отскакивают от его стальных плит и разрушают крупповские. Его фабрика в саксонском городе Магдебурге имела столь сильное превосходство, что Йенке посоветовал Фрицу забыть об орудийных башнях; они остались безнадежно далеко. Но Грузон сделал одну фатальную ошибку, которую избежал Крупп. Во время паники 1873–1874 годов он оформил свою фирму как корпорацию. Весной 1892 года собрались акционеры АО «Грузон». И очень удивились, увидев в своем кругу Фридриха Альфреда Круппа. Пока Герман глазел из-за стола, сын его старого недруга производил подсчеты. Под конец он положил карандаш и выдал простую сумму. Он владел 51 процентом акций. Теперь «Грузон» принадлежал Круппу. Сокрушенный Герман ушел домой и умер, а к маю следующего года, когда Магдебург был официально поглощен эссенской империей, «Крупп-Панцер» стал синонимом качественной листовой стали во всей Европе.

К тому времени непревзойденная репутация Круппа существовала уже сама по себе; если у какого-нибудь изобретателя появлялась по-настоящему достойная вещь, он направлялся на виллу «Хюгель». 10 апреля 1893 года приехал тридцатишестилетний немецкий инженер-механик с патентом номер 67 207 на новый тип двигателя внутреннего сгорания с использованием самовоспламенения топлива. К нему была приколота пояснительная записка: «Теория и конструкция эффективного теплового мотора». Инженера звали Рудольф Дизель, и он произвел на Круппа впечатление словами о том, что «двигатель должен быть целиком изготовлен из стали». Крупп кивнул, одной рукой перелистывая чертежи, а другую протянув к контракту. Четыре года спустя он подарил миру первый дизельный двигатель мощностью в 32 лошадиные силы. На холм приехал Хайрем Максим с лицензией, разрешающей Круппу производить его пулеметы, так же поступил Альфред Бернард Нобель, который привез свою революционную формулу бездымного пороха, баллистита. Баллистит означал, что солдаты отныне не будут указывать противнику на свои позиции облаками черного тумана. Бездымный порох был очень важен для скорострельного орудия «максим», и, поскольку он горел медленно, обеспечивая максимальную тягу, изменилась конструкция артиллерии. Большие стальные бутылки навсегда ушли в прошлое. Пушка стала длинной и грациозной – и гораздо более смертоносной.

Под серыми небесами Рура, по словам Нормана Паундса, лежала яркая надежда. Тяжелая поступь индустриализации меняла облик долины почти ежедневно. Все глубже закапываясь в землю под заводом, работяги обнаружили, что богатые черные залежи коксующегося угля между Эссеном и Бохумом неисчерпаемы. А великий водный путь Рейна принимал растущий флот крупповских пароходов и барж, которые прибывали из-за рубежа и входили в доки, а потом выгружали движущиеся цепи бочек, поднимавшиеся чуть не до небес и наполненные глыбами руды для ненасытных печей. Конечно, это явление создало не новое поколение. Уголь там был всегда. Страсть Альфреда Круппа к вертикальной интеграции создала важную базу для развития. Жесткие условия мира, заключенного Бисмарком в 1871 году, фактически наградили его искристыми залежами Эльзаса и Лотарингии, а объединение канцлером народа в рейхе обеспечило политическое единство, без которого Рурская область была бы просто чересчур большим сердцем чахлого тела. К этим активам надо добавить нечто необъятное и нематериальное – немецкий национальный характер. Повсюду в Европе рабочие и магнаты сосуществовали в климате мрачного недоверия. А что же Германия? Как сострил Черчилль, «немец всегда либо у твоего горла, либо у твоих ног». В Руре он раболепствовал. Какими бы ни были его политические привязанности, он никогда не бастовал. Его жена оставалась занятой прежде всего четырьмя вещами – кухней, спальней, детьми и церковью, а детей приучали следовать родительским примерам. В Эссене не было большого выбора. Город концерна, построенный Альфредом, ставил каждое новое поколение на путь предшествующего. Крупповцы появлялись на свет в крупповских родильных домах, учились в крупповских школах, жили в крупповских кварталах. Потом устраивали браки между своими детьми, тем самым повторяя весь процесс сначала.

Тут не было ни заслуг, ни вины Фрица. Так поставил дело его отец. Тем не менее новый Крупп взялся за вожжи с замечательным искусством, что Альфреду не удалось бы и наполовину. Гений отца неоспорим, но это гений первопроходца. Созидательная жизнь Старика фактически прекратилась в Седане. В последние шестнадцать лет его страсть к новациям душила фирму. Нужен был эксплуататор, и пришел Фриц. Никто не мог бы эксплуатировать достигнутое так, как он. К концу шестого года своего правления он модернизировал все в своих владениях. От паровых молотов отказались в пользу ковочных прессов, устаревшие печи заменили мартеновскими – пять мартеновских фабрик в одном только Эссене, каждая по размеру больше старой сталелитейной фабрики, которая также была переоборудована для основного процесса. Кроме того, царство Круппа расширялось по всем направлениям. За пределами Эссена он владел тремя сталелитейными заводами. Каждый из них уже сделал бы его крупным промышленником: «Грузонверк», «Рейнхаузен» и новая фабрика в Аннене, рядом с Дортмундом, на восточной границе Рурской области. В других районах рейха его права распространялись на четыре металлургических завода, три огромные угольные шахты, 547 рудных месторождений и полигон в Меппене; расширились и зарубежные владения – теперь, кроме испанских рудников, у него были и скандинавские земли.

Сердце этих владений оставалось в Эссене: более 5 миллионов квадратных футов – 127 акров – под крышами города. Были электростанция, паросиловая установка, коксовый завод. Были цеха с кузнечными молотами, калильные, твердильные, пудлинговочные, пружинные, механические и бойлерные цеха; прокатные цеха для изготовления рельсов, стальных плит, укатки и обжимные станы: газовый завод и водопроводная станция; обжиговые печи, литейные цеха и химические лаборатории. Каждый год эссенские мастерские сжирали 1 миллион 250 тысяч тонн руды и изрыгали 320 тысяч тонн готовой крупповской стали. И это только производство. Помимо служения Отечеству в качестве промышленника, оружейника и дипломата, Крупп носил в Руре и другую шапку. Он был феодальным сюзереном, владеющим документами на дома и бараки, заселенные 43 тысячами его подданных. Система департаментов, которыми управляли он и его штатные сотрудники, ведала образованием, полицией, пожарными, опорной сетью связи – а это 196 телефонных узлов и 20 телеграфных станций, подключенных к императорской сети кайзера. Фриц был эссенским мясником и булочником, изготовителем подсвечников и бакалейщиком, управлял двумя отелями, обувной фабрикой, часовым заводом, мебельной фабрикой, заводом по производству замороженных продуктов и даже школой домохозяек, где юные невесты могли учиться тому, как приносить крупповцам счастье. Даже библии, ризы и распятия, используемые в городских церквах, несли на себе печать: личная собственность Круппа.

За семь лет его состояние увеличилось на 68 миллионов марок, а личный доход утроился.

И все это время молчаливая машина истории пульсировала под поверхностью событий, и те, кто умел читать их, находили признаки того, что ожидало впереди. Например, появились разочаровывающие бумаги в некогда благоприятной переписке с фирмой «Проссер энд Санз». Еще 25 января 1888 года Проссер сообщил из дома 15, Голдстрит на Манхэттене, что возникли «трудности с железной дорогой Нью-Йорк-Сентрал» из-за того, что Вандербильта убедили переместить некоторую часть железнодорожного бизнеса во внутреннюю промышленность в обмен на «оказанные политические услуги». Жалобы на то, что поставки из Бремена идут слишком медленно, поступили 9 июля от железной дороги Нозерн-Пасифик и 4 ноября от Юнион-Пасифик. Два месяца спустя возникла проблема с Дж. Дж. Хиллом, президентом крупной компании. «Г-н Хилл всегда был большим сторонником ваших колес, – говорилось в письме, – но в последней беседе он заявил, что не видит никакого экономического смысла в том, чтобы платить лишние деньги за ваши тигельные колеса, потому что сейчас они получают почти такие же хорошие результаты от колес «Америкэн Мартин»… Он полагает, что если бы вышел на рынок с хорошим заказом, то смог бы получить стальные колеса «Мартин» за полцены от стальных тигельных колес Круппа».

Так и произошло, а худшее еще предстояло. К лету 1890 года американский партнер информировал Эссен, что от крупповской железнодорожной стали «избавляются, и она идет на металлолом». (Фирма продолжала производить бесшовные колеса Альфреда до 1 сентября 1939 года, когда танки его внучки устремились в Польшу.) Но для процветающего Рура потеря американских заказов казалась мелочью. Архивы завода свидетельствуют о том, что этот вопрос даже никогда не поднимался на заседании совета директоров. Фриц списал Америку и с лихвой компенсировал потерю, построив четыре новые пушечные фабрики.

Намного более серьезной из «Хюгеля» виделась возможность того, что новый кайзер может стать политиком левого толка – как бы абсурдно это сейчас ни звучало. 18 марта 1890 года Вильгельм II уволил Бисмарка и начал сам править своим собственным рейхом. Костью между ними было антисоциалистическое законодательство Бисмарка. Надеясь отговорить трудящихся от участия в СДП, император предложил ограничить детский труд, сделать воскресенье днем отдыха, поощрять рабочие комитеты. Печать окрестила его «лейбористским императором», и он был этим доволен. Фриц – нет. Он был встревожен и, набросав черновик длинного письма протеста, повез его Бисмарку. Канцлер сидел на корточках под деревом в своем парке. Он простонал, что согласен, но чувствует себя «старой цирковой лошадью»; он много раз все это обдумывал, не имеет желания вмешиваться и в данных обстоятельствах едва ли может чего-нибудь добиться. С другой стороны, размышлял он, пристально глядя на гостя, самому Фрицу, пожалуй, кое-что удалось бы. Он обладает великим именем, и монарх об этом знает. Молодой правитель относится к людям с уважением. Фриц принял совет канцлера и отправил свое письмо во дворец Гогенцоллернов.

Ответа не было. Если бы не поджимало время, Крупп, несомненно, приближался бы к кайзеру потихоньку, через своих советников. Он попросил аудиенции. В их первой встрече – противостоянии отчетливо проступает подтекст тяжелой иронии. Вильгельм, который вовсе не питал искреннего беспокойства о судьбе трудящихся, выступал как их защитник. Фриц, который всячески избегал вспышек, злился на своего императора. Социальная программа неприемлема, сказал он. И процитировал собственные слова кайзера: «Только один человек является хозяином в этой стране, и этот человек – я». Испытующе посмотрев на Вильгельма, спросил: да? Точно, холодно ответил Вильгельм. Очень хорошо, сказал Фриц; тогда и предприниматель должен быть «хозяином в собственном доме». Он цитировал своего отца, и Альфред был бы им горд; годы судорожной писанины приносили плоды. Высочайший погладил свои нелепые усы, а Фриц поспешно продолжал. Если он не сможет управлять своими фабриками так, как сам считает нужным, заявил он, ему, возможно, придется переехать в другое место. Кроме того, утверждал он, терпимость по отношению к ленивым рабочим только воодушевит социал-демократов. Дай им палец, и они откусят всю руку. Крупп безжалостно наказывал строптивых, и такая политика работала очень хорошо.

Кайзер не пошевельнулся. Фриц уехал, чувствуя, что потерпел провал. Вильгельм отменил социальный закон Бисмарка. Но последовавшие выборы доказали правоту Круппа. К удивлению всей Европы, выпущенная из подполья СДП собрала почти полтора миллиона голосов, по одному из каждых пяти, и завоевала тридцать пять мест в рейхстаге. Император был вне себя. В последовавших заявлениях он заклеймил социалистов как «банду предателей», которые «недостойны того, чтобы именоваться немцами»; члены любой партии, которые подвергали критике «Высочайшего правителя, должны быть до конца выкорчеваны», как «бродяги без племени». Ужаленный император позабыл о детях, о выходных по воскресеньям и одетых в грубую ткань представителях советов директоров. Вместо этого он начал изучать промышленную статистику. Она его ошеломила. Производство стали в рейхе возрастало в семь раз быстрее, чем в Великобритании, – немецкие сталевары уступали только этому отдаленному чудовищу, Соединенным Штатам, а человеком, который платил самые высокие в империи налоги, был Ф.А. Крупп из Эссена; сам кайзер платил меньше.

В это же время Вильгельм был вынужден выступить в защиту крупповской артиллерии в своем собственном официальном дворе. Трудно поверить, но, тем не менее, это факт, что почти через двадцать лет после окончания Франко-прусской войны в армии все еще тосковали по бронзовой пушке. Если основываться на личных документах Фридриха фон Хольштейна, бывшего подчиненного Бисмарка и злого гения германской внешней политики, в споре «в отношении бронзы против литой стали произошло новое событие, и в этом споре Его Величество встал на сторону Круппа и выступил в защиту литой стали, тогда как Верди, новый военный министр, выступал адвокатом бронзы. Сторонники бронзы постоянно обыгрывали тот факт, что бронза не дает трещин. Ну а недавно треснули три бронзовые пушки. Канцлер сказал мне: «Это великий триумф для Его Величества».

Это было триумфом и для Фрица, хотя остается только удивляться, зачем в те годы могли понадобиться в армии три бронзовые пушки. Его величеству недоставало терпения его деда; 1 октября министр Верди был уволен. Вскоре после этого Фриц стал привилегированным адресатом императорских писем. Кайзер хотел поправить взаимоотношения. Но, сам того не сознавая, выбрал худший из возможных вариантов. Ведь у Фрица на всю жизнь выработалось стойкое отвращение к напыщенной прозе. И вот, к своему ужасу, он обнаруживает, что Вильгельм обожает писать письма. Похоронив одного неуемного писаку, молодой Крупп уселся в одно седло с другим, который бомбардировал его мудрыми советами:

«Утешайтесь тем, что на тысячу горьких часов приходится один сладкий, отдавайте лучшее из того, что могут предоставить сердце и ум, даже если за это не последует благодарности».

Или:

«Мир настолько велик, а мы, люди, настолько малы, что даже от вселенной едва ли можно ожидать, чтобы она озаботилась одним индивидом».

Это были не просто банальности, но еще и плагиат. Вильгельм пришелся бы Альфреду хорошим сыном; он трудолюбиво выписывал ужасные пассажи из работ Людвига Гангхофера, захудалого романиста 90-х годов XIX века. Правда, кайзер ни во что из этого не верил. Он был убежден в том, что вселенная заботится об одном индивиде, о нем самом. И когда в следующем послании он написал (выдернув из Гангхофера): «Недоверчивые виновны в том, что совершают несправедливость по отношению к другим и наносят раны самим себе», подвыпивший Крупп заподозрил второе дно. Должно быть, человек, занимающий такой пост, к чему-то клонит.

Человек клонил к приглашению не для того, чтобы банально разглагольствовать, а чтобы поговорить об артиллерии. Фриц с готовностью принял это приглашение, и, когда кайзер спросил, есть ли какие-нибудь жалобы, Крупп ответил: множество. Уже полвека идет вражда между династией Круппов и офицерским корпусом. Испробованы все меры для примирения: приглашения в Меппен, предложения провести специальные демонстрации экспериментального оружия, сниженные цены. Ничто не помогает. Почему германская армия пренебрежительно относится к его испытательным стрельбам? Почему рейх всегда размещает заказы на пушки в последнюю минуту, а потом настаивает на немедленных поставках? Почему военное ведомство отказывается даже встретиться с инженерами Круппа? Вильгельм широко открыл глаза. Неужели это действительно так? Фриц сказал, что он рад, что Высочайший задал этот вопрос, потому что у него в кармане лежат чертежи и планы нового скорострельного полевого орудия с использованием бездымного пороха Нобеля. Германские солдаты смотреть на них не будут, но, может быть, у их Верховного главнокомандующего найдется время, чтобы взглянуть. Кайзер взглянул. Это моментально произвело на него впечатление, он начал стучать кулаком по столу и выкрикнул, что хочет встретиться со своим Генеральным штабом. За счет Круппа Генеральный штаб наслаждался тысячью сладких часов; теперь настало время для горького. Назавтра генералы были вызваны к кайзеру. Этот день они назвали черной пятницей. Фриц сидел молча, спокойно, как будто ему грезились египетские цапли, а Вильгельм обрушил на военных всю свою ярость. Не стесняясь в выражениях, он потребовал, чтобы они приняли на вооружение новое скорострельное орудие, регулярно направляли в Эссен свои делегации, присутствовали на каждом испытании в Меппене. Дабы убедиться в том, что ему повинуются, он сам будет время от времени выезжать на полигон. Для него это будет праздником, сказал он, – просто отдохнуть от надутых и тупоумных юнкерских бюрократов и «немножко полюбоваться стрельбой».

Глава 9

Оскар Уайльд второго рейха

Полигон привел кайзера в восторг. Здесь по-настоящему рвались снаряды, уничтожались цели, земля дрожала от гулкого грохота и смирялась под его мужественным сапогом. При наличии некоторой доли воображения – которым он обладал в избытке – можно было увидеть картину реального боя. Вильгельму это представлялось невероятно грандиозным зрелищем. При одной только мысли о битве у него слезы наворачивались на глаза, не по причине скорби, но от гордости, и Фриц думал, что эффект усиливается командой Круппа, скандировавшей «Слава тебе, кайзер!» и «О чем трубят трубы?», а также служащими увеселительного клуба для мужчин, которые громко распевали «Глория Виктория»:

Славная победа!

Всем сердцем, всей душой —

Для родины одной.

Визит его величества в Меппен означал взлет Фрица, а для армии, пережившей унижение «черной пятницы», наступил еще более мрачный момент, когда Крупп продемонстрировал его величеству новый металл на своем полигоне. За годы, проведенные в качестве единственного наследника единственного собственника, Фриц видел корабли военно-морских сил разных стран, где броня на уровне ватерлинии наращивалась с 4,5 дюйма до солидной толщины в два фута. Он подозревал, что прочный сплав мог бы исправить это «недоразумение», и чуть ли не первое, что он сделал, став владельцем, – это велел испробовать возможности никелевой стали. Она показала себя наилучшим образом.

Более того, выдерживая сплав при температуре 2 тысячи градусов по Фаренгейту в течение двух недель, пропуская через его поверхность светильный газ, а затем погружая в воду и в огонь в процессе закаливания, Крупп получал металл твердый снаружи и упругий внутри. Новая броня пригодилась бы не только флоту; она была абсолютно необходима полевой артиллерии: пусть неудачливый генерал Верди заблуждался, все же была доля здравого смысла в его аргументации, поскольку новый порох Нобеля на основе пикриновой кислоты обладал такой взрывной силой, что сокрушал и бронзу, и литую сталь. Крупп полагал, что орудия из никелевой стали могли бы выдержать, и к началу 1890-х годов его первые стволы были готовы к испытаниям. Он попросил военное ведомство прислать комиссию. С сыном обошлись так же, как когда-то с его отцом, когда тот впервые предложил стальные пушки: генералы ответили, что их устраивают те, что имеются. Фриц апеллировал к его величеству, и его величество появился в Меппене, чуть ли не таская корпусных генералов за ремешки головных уборов. «Присутствовавшие офицеры – члены комиссии, – отмечает историк, – извергали проклятия». Опять они сели в лужу. Новые полевые орудия могли выдерживать самый мощный заряд, и его императорско-королевское величество постановил: нелегированную сталь считать устаревшей наравне с бронзой. Никелевая сталь крепко связала молодого Гогенцоллерна и молодого Круппа. Кайзер назначил Фрица своим тайным коммерции советником, в соответствии с чем Крупп стал «вашим превосходительством», и взял за правило посещать по крайней мере раз в году виллу «Хюгель». Император был докучливым гостем. Время не слишком отразилось на его внешности и повадках. Беспардонный, напыщенный, импульсивный и фатоватый монарх никогда не прекращал играть в войну. Полагая, что своей помпезностью может сломить социал-демократов, он выходил из своего замка и разражался гневными заявлениями такого типа: «Как и в 1861 году, так и теперь, раскол и недоверие преобладают в наших рядах», «Наш германский рейх опирается на единственно прочный фундамент – армию. Если когда-нибудь случится так, что город Берлин восстанет против своего монарха, гвардейцы ответят штыками на непослушание народа своему королю!» У него все было военизировано. Канцелярия была «главной штаб-квартирой», и даже для самых безобидных его чиновников предусмотрены униформа и звания. Министр образования имел звание майора, а министр финансов – лейтенанта. Если начальник хорошо руководил своим отделом, его повышали, если плохо – его ждал военный суд, иногда прямо за обеденным столом на вилле «Хюгель». (Однажды утром, после того как не удалось сбалансировать бюджет, министр финансов фон Шольц, взяв в руки газету «Дер рейхсанцайгер», прочитал в ней, что разжалован до сержанта.) Его величество был страстным фехтовальщиком, он гремел и лязгал настоящим клинком в настоящих ножнах и в замок входил в мундире фельдмаршала, даже при шпорах. Содержание его гардероба было главной проблемой материально-технического обеспечения; в нем насчитывалось 200 комплектов униформы, и, чтобы обслуживать его гардероб, требовалось привлекать с полной занятостью 12 слуг, или «офицеров императорской охраны», как он предпочитал их называть».

Благодаря своему покровителю его превосходительство Крупп получил абсолютную монополию, о которой мечтал предшественник – Большой Крупп. Когда годовой доход Фрица подскочил с 7 миллионов до 21 миллиона марок, деловые отношения фирмы с Берлином выросли с 33 процентов до 67 процентов валового продукта. Поскольку налогооблагаемые богатства стали достоянием гласности, каждый мог прочитать все подробности в специальном ежегоднике, а тот факт, что пурпурное знамя императора часто поднималось над виллой «Хюгель», подтолкнул к новой жизни старые слухи, будто Вильгельм имеет свою долю от доходов. Архивы Круппа не содержат сведений хотя бы об одном пфенниге, перешедшем из рук в руки во время этих визитов, но некоторые советники Вильгельма полагали, что он набивал карманы. Хольштейн, циничный протеже Бисмарка, писал о подобных случаях новому канцлеру, добавляя, что, может быть, император «просто ведет себя неосмотрительно в этом деле, так же как и в других». Канцлер был прекрасно осведомлен о «неосмотрительных поступках». Знали и все в правительстве. Некоторые даже считали опрометчивые высказывания Вильгельма слишком невероятными, чтобы принимать их всерьез. Граф Ойленбург, главный маршал двора, писал: «Просто счастье, что в этом вертепе, если не сказать в сумасшедшем доме, есть что-то, над чем можно посмеяться». Иностранцы не находили тут ничего забавного, и холодом повеяло в Европе, когда кайзер, посылая германские войска в экспедицию международных сил, собранных для подавления Боксерского восстания в Китае, сказал им: «Как некогда гунны под водительством Аттилы стяжали себе незабываемую в истории репутацию, так же пусть и Китаю станет известна Германия».

Сам император соединил гуннов с немцами. Этот рефрен был пронесен через две величайших войны в истории и все еще звучит сегодня.

Близость между императором и его оружейником была тягой друг к другу двух противоположностей. Фриц никогда не признавал цветистых фраз и даже никогда не ругался в сердцах, хотя его директора выкрикивали проклятия и чертыхались в разгар «боксерского кризиса». Они были вне себя от ярости на кайзера – не на китайцев. Поход в Пекин спровоцировал серьезную размолвку между Круппом и императором. Она напоминала о холодном приеме, который встретил Альфред Крупп у первого кайзера двадцать восемь лет назад. Корень проблемы заключался все в той же продаже Эссеном оружия другим странам. Вильгельма особенно возбуждали вести из Пекина – он был страшно обозлен убийством там своего посла и вне себя от радости, когда немецкая канонерка одержала блестящую победу. Войска международного экспедиционного корпуса наступали, чтобы освободить окруженных в Пекине европейцев и американцев, но были прижаты огнем из фортов на левом берегу реки Хэй (Хэйлунцзян). Крошечная немецкая канонерка «Ильтис» под командой Ланса проплыла вверх по реке Хэй и в одиночку атаковала форты. Конечно, их пушки быстро превратили судно в пылающие обломки, и Ланс был серьезно ранен, но успел-таки высадить отряд морских пехотинцев на берег. Они атаковали артиллерию «боксеров-ихэтуаней» с фланга; выведя из строя орудия, моряки обратили внимание на металлические пластинки на казенной части пушек: «Фрид. Крупп из Эссена». Из штаб-квартиры в Берлине его величество в эйфории направил депешу, в которой сообщалось, что Лансу будет вручен орден «За заслуги» – высочайшая в Пруссии воинская награда. В ответ его величество получил послание от мужественного капитана: «Нас атаковали семнадцать раз, большинство снарядов разрывались на судне, и мои храбрецы получили ранения. Но каков парадокс! Все орудия и снаряды врага были из нашей собственной страны – это скорострельные пушки Круппа».

В бешенстве кайзер направил телеграмму Фрицу: «Когда я посылаю своих солдат в битву с желтыми бестиями, попытки извлечь золото из серьезности ситуации неприемлемы». Для Эссена ситуация была неблагоприятна; Ланс стал национальным героем. Фриц терпеливо объяснял, что если доблесть капитана бесспорна, то точность его информации вызывает серьезные сомнения. К сожалению, форты были действительно вооружены артиллерийскими орудиями Круппа, но это были не скорострельные пушки, а устаревшие модели. И что его отец продал их в начале века, когда Фриц был еще ребенком. Как кайзер может обвинять ребенка! И коли на то пошло, как может он обвинять отца мальчика? Когда совершалась та сделка, Ли был добрым другом Германии. И фактически им оставался. Он вовсе не нес ответственности за восстание в Пекине. Теперь ему уже семьдесят семь лет и, как губернатор, он сам подвергался большому риску, находясь в оппозиции к «желтым бестиям». Но императору уже было известно это, он знал Ли и был в числе суверенов, назначив его уполномоченным по восстановлению мира после подавления Боксерского восстания.

Берлин хранил гробовое молчание. Ведь нелегко признать, что офицер с высшим орденом мог заблуждаться, и еще труднее допустить, что сам кайзер попал впросак. Месяц молчал телеграф, связывавший Берлин с Эссеном. Затем Вильгельм, сменив гнев на милость, пригласил Круппа для беседы в Берлин. Они говорили о другом. Император делал вид, что ничего не произошло. Как бы то ни было, Фриц его простил. Он не умел таить обиду; когда импульсивного императора стал критиковать их общий друг барон Арманд фон Арденне, Крупп был смущен. Майор (позднее генерал Арденне) вспоминал слова Бисмарка о Вильгельме: он хотел бы, чтобы у него каждый день был день рождения. Арденне согласился с этим мнением, он считал монарха недалеким малым. Это не так, сказал Фриц. Недавно он обедал в главной штаб-квартире, и за бренди в мужской компании кайзер авторитетно говорил о рентгеновских лучах, консервативной партии, об Англии, Фридрихе Великом и о научных и технических проблемах. «Гениальность сквозила в речи императора, – сказал Крупп тепло. – Это величие духа». Арденне спросил: «А что говорили другие гости?» – «Но ведь никто не говорил, кроме его величества», – ответил Фриц. «Вот именно!» – воскликнул барон и, к замешательству Фрица, разразился смехом.

Бой «Ильтиса» становился национальной легендой, в которой не было места недоумению – как это неведомые «ихэтуани» умудрились нанести такой урон немецкому военному кораблю, и уже никто в Эссене и в Берлине не вспоминал об императорском гневе. Но и раскаяния не требовалось. В разъяснении Круппа был дан ответ на все вопросы, а все потому, что Вильгельм II, подобно Вильгельму I. привел слабый аргумент. Главной проблемой была международная индустрия вооружений, и каждое новое изобретение делало ее еще сложнее. Пять колоссов боролись за свою долю мирового богатства: Крупп, Шнайдер, Армстронг, Виккерс и Мицуи. Затем в этот круг вступил австриец по имени Эмиль фон Шкода, переоборудовавший свой уже сорокалетний машиностроительный завод в Пльзене в предприятие военной промышленности. В 1890-х годах король Альфонс XII, обеспокоенный действиями кубинских повстанцев, дал понять, что Мадрид интересуется рынком новой техники; Фриц тут же нацелил своего аса в торговых делах, Фридриха Вильгельма фон Бюлова, который фактически присвоил шедевры вооружений Турции, Португалии и Италии. К своему несчастью, Бюлов наткнулся на сэра Базиля Захарофф – бывшего балканского беженца, который провел детство на базарах Константинополя, встретил юношескую зрелость вором и на службе у Виккерса настолько отточил искусство подкупа военных министров, что его вторая родина с благодарностью удостоила Базиля титула Рыцаря Большого креста Бани и ученой степени доктора гражданского права (Оксфорд). Пять лет Бюлов и Захарофф вели между собой жестокую дуэль. В конце концов почти каждый испанский офицер в ранге выше майора становился служащим либо у Круппа, либо у Виккерса. Но никто не поступал так подло, как сэр Базиль, когда он по-настоящему брался за дело; он закупил оружие у Круппа и передал его повстанцам на Кубе, выдал повстанцев Испании по имевшемуся у него списку и пришел к Альфонсу со свидетельством против них. Это вывело ситуацию из тупика. Королевские песо стали конвертироваться не в марки, а в фунты. А так как Захарофф имел еще и акции Шнайдера, довольные французы позднее наградили его Большим крестом Почетного легиона. Бюлов вернулся домой обескураженным. Фриц ободрял его: графики финансового советника Хокса даже не покажут неудачу, а в следующий раз, говорил он, Бюлов сработает лучше. (Однако судьба распорядилась иначе. В 1914 году, как лондонский агент Круппа, он был обвинен в шпионаже и на четыре года брошен в тюрьму. Правда, после войны был принят в фирму в Берлине и стал эффективным звеном в секретном перевооружении, но беда все время шла по пятам: его сына, вместе с внуком Фрица, обвинили в организации одной из самых страшных империй рабского труда Третьего рейха. См. главы 19–22.)

На Всемирной ярмарке в Чикаго 1893 года Круппу сопутствовал успех. Чтобы разместить экспонаты, он построил отдельный павильон, уменьшенную копию виллы «Хюгель», со своим именем над парадным входом. Затраты составили 1500 американских долларов. Журнал «Сайнтифик Америкэн» посвятил этому событию целый выпуск. «Из всех зарубежных стран, принимающих участие во Всемирной Колумбийской выставке в Чикаго, – подчеркивала передовая статья, – Германия лидирует по размаху, разнообразию, по затратам и уровню. Среди частных экспозиций держит пальму первенства крупнейший металлопроизводитель Германии Крупп. Его экспозиция великолепна и своей грандиозностью затмевает чуть ли не все представленное на выставке в этой области». На чертежах был изображен образец стальной формы для отлива новых германских защитных покрытий, один из мостовых кранов для подъема и переноса больших пушек Круппа и три 16,24-дюймовых орудия на гидравлических лафетах. «Особый интерес вызвал этот последний тип орудия, – гласил один из заголовков, – потому что пушка была испытана в присутствии германского императора в Меппене, 28 апреля 1892 года. По такому случаю стрельба велась на расстояние почти в 13 миль». Реклама товара не была бы столь красноречивой, если бы статьи были написаны в Эссене (что, конечно, было возможно), но никто не попался на удочку. Америка была удовлетворена своей собственной техникой, и справедливо: пятью годами позже пушки Соединенных Штатов свели на нет рынок тех товаров, которые предлагал Захарофф, в Манильском заливе, в Эль-Кэни, в Сан-Хуан-Хилл и Сантьяго. Интересно, каким бы был ход испано-американской войны, если бы Бюлов не потерпел неудачу в Мадриде. А в следующем году буры, которые закупили себе орудия (и орудийные расчеты) у Круппа, поколебали британскую империю, разгромив три английские армии всего за неделю. (Кайзер со своим неизменным тактом тут же написал принцу Уэльса, что Британии следует уйти: «Даже наилучшая футбольная команда, потерпев поражение в решающей игре, делает при этом хорошую мину и мирится с поражением».)

Фриц не только удержал в руках превосходство, которого добился его отец в этой области; он неуклонно его наращивал. Единственным конфликтом 1890-х годов, в котором потерпело поражение оружие Круппа, была китайско-японская война 1804 года, когда китайцев – старых клиентов Альфреда – потеснили с поля битвы японцы, ставшие новыми клиентами Фрица. К началу нового века, через десяток лет после того, как сын вступил во владение фирмой, Крупп стал официальным оружейником Москвы, Вены и Рима и продал 40 тысяч пушек европейским капиталистам – «вполне достаточно, чтобы заставить их поверить в необходимость вооруженного мира» (цитата из «Нэйшн»). Так же как и отец, Фриц удостоился наград (16 из них за исключительный героизм) и громких титулов: кавалера Командорского креста ордена короны Румынии первой степени с бриллиантами, Большого креста зоркого белого сокола, Ордена короны первой степени с бриллиантами – последний был от его величества, на которого произвела впечатление хладнокровная отповедь Фрица под огнем обвинения из Меппена.

Похоже, запас хитрых ходов у Круппа был бескрайний. Наверное, самым выгодным оказался тот, что он в шутку назвал качелями «атака – оборона». А раскачивались они следующим образом. Доведя до совершенства свое оружие из никелевой стали, Фриц известил об этом все канцелярии. Армии и флоты начинали вкладывать средства. Затем он разрекламировал снаряды из хромированной стали, которые пробивают никелевую сталь. Армии и флоты вновь вкладывают деньги. Новый шаг – как раз на чикагской ярмарке, и одного этого уже было достаточно, чтобы оправдать развертывание павильона, – броневые листы из высокоуглеродистой стали против хромированных снарядов. Посыпались заказы. Но как только все генералы и адмиралы решили, что они оснастили свои войска непробиваемой броней, Фриц объявляется вновь. Хорошие новости для ярых сторонников атаки: оказалось, что и этот щит можно пробить снарядом с бронебойной взрывающейся головкой, который стоил чертовски дорого. Правительства мировых держав трясли казну, забираясь в нее все глубже.

Фриц показал цифры доходов императору. Тот посмеивался, не зная, что смеется над собой, попав на «качели». Берлин только что вложил 140 миллионов марок в новейшее крупповское («Образец-96») полевое орудие. Как и все пушки в истории войн вплоть до того времени, она была жестко закрепленной; это означало, что у ствола отсутствовал механизм поглощения отдачи. То есть сильная отдача при выстреле заставляла перенацеливать ее для следующей серии выстрелов. Шнайдер наблюдал из Крезо. В тот день, когда Эссен поставил последнюю партию товара с грузом в Тегель, Париж начал вооружаться 75-мм полевыми орудиями Шнайдера, которые поглощали собственные сотрясения. Генеральный штаб был в панике. Фриц телеграфировал, что он уже в пути. В Берлине он с гордостью доложил, что в его лабораториях только что завершена доводка безоткатного орудия Круппа. Оно столь же защищено от сотрясений, как и французское орудие 75-го калибра. При всеобщем облегчении никто не спросил о точном времени его выпуска или о том, сколько будет стоить новое оружие. А оно было дорогим: такой скачок повысил доходы Круппа на 200 миллионов марок.

То и дело ползли вверх брови, но события происходили слишком быстро; прежде чем восприимчивый критик успевал прочистить горло, Фриц применял новый подход, о самом существовании которого никто не подозревал. В последние четыре года XIX столетия он фактически додумался до того, чтобы перекачивать наличные средства у конкурирующих между собой сталепроизводителей. Его инструментом был примитивный трастовый фонд вооружений. К 1897 году существовало два основных процесса для поверхностной закалки броневых листов. Один принадлежал Круппу; другой был разработан американцем Г.А. Харви. При объединенной сталелитейной компании Харви, которая существовала только на бумаге, а председателем был Альберт Виккерс, обменивались патенты. Все представители входящих в нее организаций – Крупп, Виккерс, Армстронг, Шнайдер, Карнеги и «Вифлеем стил» – договорились накапливать информацию об усовершенствовании технологий закаливания, и Крупп получал гонорар в 45 американских долларов с каждой тонны произведенных бронепокрытий.

Броня создана для защиты, снаряды – наоборот, и в 1902 году Крупп и Виккерс заключили второе соглашение, о котором никто и не догадывался. Инженеры Фрица довели до совершенства точнейшие в мире взрыватели с часовым механизмом, и они настолько понравились Альберту Виккерсу, что он хотел, чтобы их получили его клиенты. Фриц выслал чертежи и пообещал прислать подробные пояснения, касающиеся любых будущих усовершенствований. В свою очередь Виккерс будет ставить специальное клеймо «патентованный взрыватель Круппа» и выплачивать Эссену один шиллинг и три пенса за каждый выпущенный из орудия снаряд. Возникни вражда между азиатскими или южноамериканскими клиентами двух фирм, урегулирование ее будет относительно безболезненным. Но в случае войны между Англией и Германией положение становится ужасающим: Крупп будет получать доходы по спискам жертв, понесенных рейхом.

* * *

Эта вероятность начинает вырисовываться все отчетливее. Германские и британские студенты, встречаясь на континенте, откровенно говорят о конфликте с беспокоящим оптимизмом, сами того не замечая. Еще в 1891 году только что созданный Alldeutsche Verband – всегерманский союз распространил среди торговцев вывески с надписью «Немцам принадлежит мир», а в своей штаб-квартире кайзер – главная подстрекательская сила – продолжает играть со спичками. Смещение Бисмарка устранило единственный эффективный сдерживающий механизм в проводимой кайзером политике экспансии. В видении императора Франко-прусская война подняла великую волну тевтонских завоеваний, и он был озабочен только тем, чтобы ее не остановили.

На вилле «Хюгель» Фриц искал способы помочь своему другу. Один состоял в том, чтобы способствовать потоку провокационных разговоров. Поэтому в 1893 году он основал в столице ежедневную газету и организовал работу телеграфного агентства. Служба новостей, правда, просуществовала недолго, но газета продолжала выходить вплоть до революции 1919 года. Ее линия была ясна: она поддерживала фирму Круппа, его величество, армию, флот, германскую промышленность и всегерманский союз. Вильгельм был благодарен. Но все-таки слов недостаточно, вздыхал кайзер горестно. Как насчет дел? Почему бы не поддержать власть? Фриц поморщился. Он уже однажды пробовал. Так попробуй снова, призвал Вильгельм. В рейхстаге было слишком много ненадежных депутатов. Кайзер просил их голосовать за выделение ему 100 миллионов марок, так чтобы он мог набрать в армию дополнительно еще 60 тысяч человек. Эти Schweine (свиньи) имели наглость ответить, что уже дали ему 12 миллиардов, что численность армии со времени Седана увеличилась в три раза и хватит. В ответ на такую дерзость он должен распустить старый рейхстаг, и он будет в высшей степени благодарен, если Крупп станет баллотироваться в новый.

Как верноподданный гражданин Германии, Фриц был обязан так сделать, хоть и без всякой охоты, а как истинный представитель Круппов, он распорядился, чтобы его бригадиры нагнали своих людей на участки для голосования и проследили за его процессом. Первые результаты не стали решающими: 19 484 за Круппа, 19 447 за католического кандидата и еще около 5 тысяч за СПГ. В финале, однако, Фриц одержал победу с минимальным преимуществом; от социал-демократов теперь было так же мало проку для католиков, как и для Круппа. Проигравшая сторона жаловалась на нарушение норм в ходе предвыборной кампании, но представители избирательной комиссии доложили, что не заметили ничего необычного. Конечно, они не видели ничего уникального, если учесть, что на тех же выборах промышленник и политик из Саара, барон Карл фон Штумм-Хальберг, колоннами повел голосовать своих сторонников. Ликующие победители поставили пиво всем в Эссене, организовали факельное шествие и поднялись на холм. В смущении, его превосходительство появился на короткое время и пробормотал несколько слов, которых никто не разобрал. Это был пробный дебют: хотя он и заседал в качестве представителя от Эссена между 1893-м и 1898 годами, но никогда не выступал и казался сбитым с толку перед необходимостью соблюдения жесткой партийной дисциплины в здании, контролируемом исключительно поклонниками императора. Билль об армии прошел при поддержке Фрица, но эта поддержка равнялась его взносу. Один раз он голосовал против своего собственного лидерства, и дважды его слабое понимание правил политической игры стало источником национальной озабоченности. В 1894 году он объявил на обеде, что провал подписания торгового договора с Россией будет означать войну. Он об этом знает, продолжал Фриц, потому что Бисмарк многое сказал своему лечащему врачу, а врач передал сказанное ему самому. На следующий день сенсационное заявление заполнило первые полосы всех берлинских газет, кроме его собственной. Ушедший на пенсию канцлер должен был дать формальное опровержение. Для Фрица он написал следующее: «Эта мысль никогда не посещала меня и диаметрально противоположна моим взглядам. Понятно, что я не мог выразить Швенингеру идеи, противоречащие моим собственным. Это было бы бессмысленно».

Можно подозревать Бисмарка в неискренности. Такая идея просто должна была у него возникнуть. Но это несущественно; Крупп ни в коем случае не должен был выдавать секреты. Его язык был почти таким же болтливым, как и у его суверена. Четыре года спустя, в разгар англо-французского кризиса по поводу Фашоды, он обедал в замке Гогенцоллернов, когда госсекретарь по иностранным делам между прочим заметил, что если бы он был премьер-министром Англии, то немедленно объявил бы войну Франции, используя Фашоду в качестве повода, потому что это была редкая возможность; соотношение сил временно благоприятствовало Британии. Фриц вернулся в гостиницу и написал письмо другу в Лондон, с просьбой довести взгляды германского министра до сведения британского премьера. Результат был предсказуем: нудные объяснения в Берлине и укрепившаяся убежденность британцев в том, что все немцы страдают от ящура.

Фриц хуже всего проявлял себя на публике и лучше всего выглядел за кулисами. Он всегда об этом знал, а теперь это признал кайзер. Хоть один раз его величество проявил такт. Не ему осуждать другого человека за необдуманные слова. Кроме того, хоть деятельность Круппа в рейхстаге внешне выглядела неудачной, кайзер знал истинное положение дел. В своей эксцентричной манере депутат от Эссена излагал будущее империи так, как не был способен никто из членов палаты. Вильгельм мечтал о сильном германском флоте и в 1895 году, на торжественной церемонии открытия канала между Северным и Балтийским морями, он попросил Круппа о помощи. Ситуация невыносима, полагал кайзер; Отечество вышло на второе место среди великих держав мира, а его флот по силе и мощи всего лишь на пятом месте. Даже Италия имела больше военных кораблей. В истории цивилизации ни одна торговая страна не могла существовать без мощной опоры в виде морского флота. Кроме того, шла драка за колонии. Военные корабли были абсолютно необходимы, если рейх хотел подобрать хотя бы то, что осталось. Не присоединится ли Крупп к нему в этом «крестовом походе»?

Крупп присоединился. Он увеличил свою поддержку через всегерманский союз, который уже агитировал в поддержку сильного флота, и внес значительные денежные пожертвования в Flottenverein (военно-морской союз), 100 тысяч членов которого, штат платных лекторов и журнал «Флот» наводнили империю шовинистской литературой. Но Фриц мог сделать больше, чем просто поддержать военно-морской флот. Он мог создать его. Посовещавшись с Фридрихом Гольманом, вице-адмиралом и главой адмиралтейства, он подготовился к переоборудованию заводов Грузона для массового производства брони из никелиевой стали для линкоров и к строительству девяти новых броненосцев в Эссене. На следующий, 1896 год «морская» кампания Вильгельма сделала два гигантских шага вперед. Гольман ушел на должность статс-секретаря морского ведомства, уступив свое место Альфреду фон Тирпицу, а Крупп купил судоверфь в Киле. Расположенный на оконечности потрясающего балтийского фьорда, с видом на одну из прекраснейших естественных бухт в Европе, Киль был больше известен как стоянка великолепной новой золотисто-белой личной яхты Вильгельма «Гогенцоллерн». Яхта блестела якорной цепью и царственно покачивалась на волнах глубокого синего моря. Никто там не обращал особого внимания на моряков, и даже коренные горожане безразлично относились к верфи «Германия», государственному военно-морскому корабельному заводу, построенному датчанами и пришедшему в упадок после смены нескольких владельцев. Теперь в Киле было полно крупповцев. Оборудование, которым располагал Фриц там, и его заводы в Эссене, Аннене, Рейнхаузене и Магдебурге позволяли ему целиком создать флот – от заклепок до снарядов. Он отметил это, добавив якорь к своему гербу.

Но для завершения всей работы, согласно замыслам его царственного патрона, необходимо было извлечь фонды из рейхстага. Билли о военно-морских силах 1898-го и 1900 годов можно назвать драмой в двух актах. Первая программа Тирпица прошла через палату. Она была сравнительно скромной; превосходство Англии и Франции оставалось неоспоримым, а получившие вливание военно-морские силы годились как раз для того, чтобы сохранять пути снабжения открытыми на случай войны. Второй акт был совершенно иным. Крупп едва только успел установить кили для кораблей первого флота, как Тирпиц изменил курс. Он хотел иметь настолько грозный флот, чтобы самые мощные морские державы мира дважды подумали, прежде чем бросить ему вызов. Это был прямой вызов британцам, которые имели основания отнести его на свой счет; обескураженные неблагоприятными переменами в Южной Африке, они захватили германское торговое судно, направлявшееся к бурам. Всегерманский и военно-морской союзы поносили англичан в самых грязных выражениях. Вильгельм призвал нацию требовать себе «место под солнцем» и заявил, что будущее Германии – на морских пространствах. В ярости большинство в рейхстаге отбросило осторожную тактику коалиции СПГ и центристов и одобрило строительство – «сколько бы это ни стоило» – 38 линейных кораблей, то есть достаточное количество, чтобы противостоять на равных флоту Великобритании.

Назначение цены с учетом издержек плюс фиксированная прибыль были огромным стимулом. Фриц «вышел в море» с помпой, одновременно извлекая прибыль через траст Харви из поставок брони для флотов Англии, Франции, Японии, Италии и Соединенных Штатов. Для Тирпица Фриц построил 9 линкоров, 5 крейсеров и 33 миноносца. Адмирал должен бы быть доволен, но не был. Он педантично настаивал на том, что имперское адмиралтейство должно получить отменное качество за немалые затраты. Оно было таковым лишь наполовину. Крупп израсходовал 279 миллионов марок на броню для линкоров, а Тирпиц обнаружил, что доход Фрица составил ровно 100 процентов. Но и Крупп не был удовлетворен. Его берлинская газета развернула энергичную кампанию, обвиняя имперское адмиралтейство в том, что оно торгуется по поводу цен, когда безопасность отчизны под угрозой. Принц Отто цу Зальм-Гостмар, новый президент военно-морского союза, написал Тирпицу, умоляя его выделить деньги в интересах ускорения процесса. Прижатый прямым вопросом, принц признал, что его попросили написать письмо «господа, связанные с германскими промышленными интересами», в частности Крупп. Разгневанный Тирпиц попытался поставить точки над «и» в отношении промышленника. Позволив журналистам называть себя «хорошо информированным военным источником», он обвинил Круппа в спекулятивном обогащении и потребовал положить конец «монополистской политике цен». Его сразу же накрыл «ответный батарейный огонь». Из Эссена хорошо информированный промышленник заклеймил этого адмирала с окладистой бородой как завзятого лжеца. Тирпиц потребовал бухгалтерские книги Фрица, Фриц апеллировал к кайзеру.

Его величество велел уволить адмирала. Вражда была на руку врагам рейха, и, когда Тирпиц выразил мнение, что следовало бы позаботиться и о налогоплательщиках империи, Вильгельм сделал вид, что не слышит. В отношениях с Круппом кайзер перешел своего рода рубикон, невидимый для старого морского волка. По мере нагнетания страстей Вильгельм чувствовал себя обязанным защитить Круппа от всех обвинений, пусть даже справедливых и шокирующих. Ему нужен был оружейник. Его правление теперь ориентировалось на милитаризм. Стальные мускулы Круппа – этого государства в государстве – были крайне необходимы; без Дома Круппа Дом Гогенцоллернов становился лишь карточным домиком. В те годы давление со стороны поборников мира заставляло правителей посылать элегантно одетых делегатов на конференции по разоружению в Гааге. Император, конечно, испытывал принципиальное отвращение к собраниям, а его обязательства перед Эссеном делали их особенно нежелательными. Король Италии считал, что кайзер никогда не согласится «подрезать крылья Круппу». Он этого не сделает, он не может этого сделать. «Что тогда заплатит Крупп своим рабочим?» – отмечал король на полях одного из мирных предложений.

Тем временем Киль, подобно Эссену, экспериментировал с новыми интригующими видами оружия. Несмотря на откровенную оппозицию Тирпица, инженеры верфи «Германия» пришли к выводу, что подводные лодки практичны. Доведение до совершенства гироскопического компаса делало возможной подводную навигацию, а мотор Рудольфа Дизеля позволял отказаться от опасного дымного бензина. До массового производства оставалось еще несколько лет, но у них уже имелись завершенные чертежи первой германской субмарины.

* * *

Настало 1 января 1900 года. Эссен встречал приход нового столетия громом фейерверков. Из «Гусштальфабрик», Лимбекерштрассе и со старинной площади между льняным рынком и ратушей с шипением взмывали вверх ракеты, окрашивая ночное небо огненной росписью – предвестником, хотя никто этого не осознавал, ожидавшей впереди расплаты. На холме две представительницы семьи Крупп будут продолжать жить, чтобы увидеть мрачные последствия, о которых не могли знать. Берта и Барбара, в возрасте тринадцати и двенадцати, лет вели спартанский, замкнутый образ жизни. Но иногда им разрешалось сопровождать отца в поездках на борту одной из его двух яхт. И сохранившиеся от этих поездок фотоснимки дают представление о том, как они выглядели. Небольшого роста, смуглые, хрупкие и такие беззащитные. На лицах в форме сердечка, в широко раскрытых глазах, глядящих из-под шляпок, чувствуется невинность камеи, присущая детям привилегированных слоев общества в очень спокойное время. Конечно, в тот момент их просто заворожили действия смешного фотографа – внимание, девочки, снимаю! – но теперь кажется, что они смотрят на нас сквозь годы жестокости и убийств и боятся оглянуться.

Самое худшее пришло к ним в эти нежные годы. Они становились жертвами дурного поведения своего отца. Герт фон Класс дал нам картину флегматичного среднего класса вильгельмовской Германии: «В конце века наступило однообразие, царство вельвета, безделушек и украшений в главной гостиной. Эта безвкусица сопровождалась духотой привычного общества, расцветом лицемерия, атмосферой ханжества, в том числе ложных представлений о «сексуальной морали».

В такой атмосфере тайная активность богатейших промышленников рейха была направлена на то, чтобы представить его как монстра, – и чего проще, если и сегодня даже самые снисходительные полагают, что покупать мальчиков для сексуальных утех – это скотство. Но он вовсе не выглядел каким-то зверем. Фриц тоже запечатлен на старых снимках, сделанных на яхте, и никогда не кажется глуповатым, как мать, или отталкивающим. Он просто сутулый, тучный, несколько комичный бизнесмен в обтягивающих белых парусиновых брюках и бейсболке, суетящийся с бокалами и тарелками. Невозможно определить выражение его лица, так как он никогда не смотрит в объектив камеры. Но в этом нет никакой задней мысли. У него самое лучшее из возможных оправданий. Он с головой погружен в свое любимое занятие – изучение образцов.

Никто из близких к Круппу людей не завидовал тому, как он проводит время. Все понимали, что за свое богатство он заплатил трудными годами жизни, ненормальным детством, унизительным обучением и позднее непомерной ответственностью. Но социал-демократы, конечно, симпатий к нему не питали. Их газета «Форвертс» вела против него интенсивную кампанию; в типичной карикатуре он был изображен в цилиндре, с белым галстуком и во фраке, презрительно взирающим вниз на бородатого подрядчика. Подрядчик говорил: «Люди очень недовольны сокращением зарплаты и грозят меня убить», на что Фриц отвечал: «Но, мой дорогой Мюллер, почему меня это должно заботить?» Это очень грубая пропаганда. Никакого снижения зарплаты не было у Круппа в 1870-х годах, и все же любимым словечком его противников было «бесчувствие». В Эссене были осведомлены лучше. Фриц не только продолжил патерналистские программы своего отца; он проявил личный интерес к новым поселкам фирмы для ушедших на пенсию рабочих, пожертвовал миллион марок на заботу о получивших травмы и организовал лодочные, фехтовальные и увеселительные клубы для «белых воротничков»-крупповцев. В отличие от своей свекрови Марго приняла в этом деятельное участие. Позднее, правда, она в Руре не славилась как «ангел благотворительности», хотя все-таки на ней лежала ответственность за женскую больницу и штат приходящих сиделок, и она учила своих дочерей навещать больных рабочих. Семью Крупп высоко ценили в Эссене. Вот почему нападки «Форвертс» на Фрица были такими обидными. Его популярность у его окружения шла вразрез с установками социал-демократов. Догме СПГ противостояла доброта.

В глазах марксистов Крупп был воплощением пороков капитализма. Он производил смертоносные машины, давал советы императору по проведению международной политики, наживался на эксплуатации пролетариата и тратил это богатство на разгульные пирушки. Его частные владения включали три поместья: «Хюгель», роскошное стрельбище на Рейне в Зайнеке и охотничий домик «Майнеке» в Баден-Бадене, который достался Марго в наследство от дальнего родственника. В Зайнеке и в Майнеке он развлекал сливки общества рейха; в своем замке в Эссене принимал коронованных особ – кайзера, португальского короля Карлоса, бельгийского короля Леопольда, австрийского императора Франца-Иосифа и принца Уэльского накануне его восшествия на престол как короля Эдуарда VII английского. Приемы, устраиваемые Фрицем в берлинском отеле «Бристоль», в нескольких шагах от пересечения улиц Унтер-ден-Линден и Вильгельмштрассе, были крупными событиями в обществе. В феврале 1898 года «Фольксцайтунг» описала одно из наиболее характерных увеселительных мероприятий: «Депутат Крупп давал завтрак в отеле «Бристоль» в час дня в воскресенье примерно для 250 гостей. Присутствовали почти все члены кабинета министров, представители берлинской аристократии, многие политики. Были накрыты отдельные столы; за каждым сидели по 10–12 человек. Возле каждого столового прибора был поставлен миниатюрный кораблик, искусно украшенный фиалками, или крошечная пушка, в которой были не смертоносный заряд и снаряд, а фиалки или другие цветы. После трапезы гостей развлекали специальным представлением, которое давали артисты Центрального театра и Зимнего сада, тирольские йодлеры, негритянские певцы и итальянская концертная труппа. Господин Крупп находится в завидном положении налогоплательщика с ежегодным доходом в 7 миллионов марок».

Таково мнение СПГ о Фрице – жирном магнате, самодовольно портящем воздух вместе с такими же, как он, эксплуататорами. Скажи кому, что он ненавидел каждую минуту этого мероприятия, они бы только рассмеялись. Кто может ненавидеть большие блюда с жирной пищей? Фриц мог. Он отводил взгляд, потому что ему было запрещено прикасаться к кулинарным шедеврам бристольского шеф-повара. Часто ему приходилось ограничиваться стаканом минеральной воды. Были запрещены даже сигары, и все-таки он мучился; Швенингер велел ему лежать в течение часа после еды. Банкеты Круппа были пыткой для Круппа. Вне трапезы он уклонялся от самодовольной пустой болтовни своих манерных гостей, неловко вступал в разговор и в смущении ретировался, возвращаясь в Рур, где его выбивал из колеи климат – при его-то астме, головокружениях и гипертонии. В Эссене он упрямо боролся с телесной слабостью. На вилле «Хюгель» был оборудован гимнастический зал. Каждое утро он вставал рано и изнурял себя физически, и каждый раз после полудня совершал «паломничество» к весам в Штаммхаус. Характерная запись: «15 мая 1894 года. Ф.А. Крупп. 88,4 килограмма. Без жилета и куртки – 85,7 килограмма». Это недостаточно хороший показатель, и, вспоминая, что единственными полезными для здоровья годами жизни были те, которые он провел с матерью в живописных уголках Италии и Южной Франции, он устремил свой жаждущий взор на Средиземноморье.

Большая страсть, как заметил Джордж Мур, является плодом многих не подверженных страстям лет. После скучной юности Фриц явно чувствовал, что имеет право на страсть, и горячие латинцы казались теми людьми, которые утолят ее. Прежде всего его внимание привлек Неаполь, потому что там жил немецкий зоолог Антон Дорн. Поначалу Дорн игнорировал попытки эссенца завязать знакомство. Его зоологическая станция была для профессионалов, и он настороженно относился к любителям морской фауны. Но Фриц не был обыкновенным энтузиастом. Хотя бы потому, что мог позволить себе оборудование, намного превосходящее то, какое имелось у Дорна. В Киле стояла яхта «Майя», переоборудованная и приспособленная для экспедиций по исследованиям океанической фауны. Склонность к науке, которую отец пытался изничтожить, все еще присутствовала у Фрица. После первых круизов на «Майе» как Дорн, так и доктор Отто Захариас из биологической станции в Плене признали, что при определенных условиях Крупп вносит подлинный вклад в исследования. В охоте за экспонатами в море у Неаполя, Салерно и Капри он собрал и верно распознал 33 новые разновидности «свободноплавающих видов животных», 5 видов морских червей, никогда ранее не встречавшихся вне Атлантики, 4 вида рыб, 23 типа планктона и 24 ракообразных. Восхищенный Фриц велел германским судостроителям разработать улучшенную модель глубоководного аппарата и решил проводить каждую зиму и весну вблизи Италии. Своей базой он сделал Капри. И там начиная с 1898 года он ежегодно на несколько месяцев устраивал свою резиденцию. Хоть раз он сделал что-то, что ему хотелось, хоть раз за многие годы бесплодных трудов вдруг появились отличные результаты. Когда вице-адмирал Гольман писал ему в 1898 году, сетуя, что он куда-то пропал, Крупп отвечал небрежно: «Иногда я получаю известия из Эссена. Но в целом ничего хорошего. Одни разговоры о военном ведомстве, военно-морском флоте и министерстве иностранных дел. А что хорошего можно ожидать из подобных мест?» Ему казалось, что гораздо разумнее оставаться здесь и заниматься такими экземплярами, как Scopelus crocodilus, Cyclothone microdon и Nyctiphaes norwegica sars, о присутствии которых в Средиземном море даже не подозревали.

Это не было более разумным. Это была преступная опрометчивость, так как Фриц не ограничивался изучением примитивных форм жизни. Он также коллекционировал homosapiens, и очень многие немцы это знали. Первым берлинцем, который заподозрил Фрица в пристрастии к гомосексуализму, был Конрад Уль, владелец отеля «Бристоль». Узнав, что Фриц взял за правило устраивать свою жену в другом отеле, когда они вместе бывали в столице, господин Уль озадачился. Тайна быстро раскрылась; Крупп вызвал служащего отеля и сообщил, что время от времени будет направлять к нему в «Бристоль» молодых итальянцев с рекомендательными письмами. Он был бы благодарен, если бы «Бристоль» взял его протеже на работу в качестве официантов. Зарплату им он, конечно, обеспечит. Единственное, что он просит взамен, это чтобы их освобождали от работы на то время, когда он будет в городе, чтобы составить ему компанию. Уль был ошеломлен, но предположил, что у великого промышленника есть пристрастие. Поначалу он не имел понятия, насколько сильна эта страсть Фрица. Пришедшие юноши были очень молоды, не говорили по-немецки, не признавали дисциплины, и у них не было сноровки, необходимой портье, гостиничному слуге или помощнику повара, поставленному официантом у стола. То есть, когда Крупп отсутствовал, с ними было сложно. Когда же он зарегистрировался, стало еще хуже. Целая ватага красивых молодых юношей составила его свиту, и постояльцы, слышавшие хихиканье и раздающиеся из его номера хлюпающие звуки делали соответствующие выводы. Уль сказал комиссару берлинской криминальной полиции Гансу фон Трешкоу, что для понимания этого ему не требовался переводчик с итальянского.

Так началось первое дело Круппа, которое, еще не успев завершиться, пошатнуло трон самого его императорско-королевского величества. Чтобы получить полное представление о вовлеченности Фрица в это пристрастие, нужно дать оценку специфическому состоянию мужской гомосексуальности во Втором рейхе. Это считалось самым низким проступком, но и, как ни парадоксально, самым престижным. Пункт 175 германского Уголовного кодекса гласил, что всякий, кто хоть отдаленно причастен к гомосексуализму, является преступником, подлежащим наказанию по приговору суда длительными сроками каторжных работ. Вот что заставило Уля обратиться к Трешкоу. Фридрих Альфред Крупп из Эссена был его почетным гостем, но он поставил «Бристоль» в ужасное положение. Как номинальный наниматель пассивных любовников Круппа, господин Уль был в глазах закона сводником отступников. Владельцу отеля грозил крах.

С другой стороны, было важно, что Трешкоу не испугался. Как он объяснял через много лет в своих мемуарах «О государях и других смертных», комиссар криминальной полиции занимался в то время несколькими сотнями крупных расследований, в каждом из которых фигурировал какой-нибудь именитый гражданин рейха. Журнал «Культура», с его акцентом на мужественность, породил целое поколение извращенцев. За границей мужеложество иносказательно называли «германским пороком»; самые мужественные мужчины в империи писали друг другу сентиментальные письма. Среди искушенных в анальном и оральном сексе были три графа, три адъютанта кайзера, личный секретарь императрицы, управляющий двора и ближайший личный друг его величества принц Филипп цу Эйленбург унд Гертефельд, который спал с генералом графом Куно фон Мольтке, военным комендантом Берлина. Король Вюртемберга имел любовную связь с механиком, король Баварии – с кучером, а эрцгерцог Людвиг Виктор (брат австро-венгерского императора Франца-Иосифа)… с венским массажистом, который называл его ласковым имечком Люзи-Вузи. В архивах Трешкоу были описания массовых оргий с оральным сексом среди офицеров элитного гвардейского полка. На одной вечеринке в поместье принца Максимилиана Эгона цу Фюрстенберга шеф военного кабинета генерал граф Дитрих фон Гюльзен-Гезелер появился перед кайзером одетым в розовую балетную юбку и с розовыми гирляндами. Генерал, с прямой, как шомпол, спиной, склонился низко в поклоне, затем поплыл в грациозном танце, а собравшиеся офицеры вздохнули страстно и восхищенно. Гюльзен-Гезелер сделал круг, вернулся и предстал перед императором для прощального поклона, а потом, к ужасу Вильгельма, упал замертво от сердечного приступа. Трупное окоченение наступило раньше, чем собратья-офицеры осознали, что негоже хоронить его в юбке. Они измучились, стараясь запихнуть окоченевшее тело в форменную одежду. Тем не менее, все были готовы согласиться, что «он танцевал красиво».

Конечно, берлинская полиция не собиралась арестовывать таких людей. Комиссар криминальной полиции и его начальник, полицейский комиссар по имени Меершайдт-Гюлессем, который следил за криминальным архивом, были решительно настроены защитить империю от сутенеров и дураков гомосексуалистов, которые могли, и часто пытались, шантажировать их лидеров. В педантично расположенных в алфавитном порядке каталогах давались описания поведения самых знаменитых извращенцев и характеристики их партнеров. Генералам и графам, имевшим такие связи друг с другом, ничего не грозило (до тех пор, пока злобный Хольштейн не решил дискредитировать своих врагов в суде, настаивая на проведении четырех публичных слушаний в связи с делом Круппа), а Фриц был в опасности, потому что его протеже были анонимны. Как же поступить? В разгаре решения этой дилеммы Меершайдт-Гюлессем умирает. Согласно его предсмертной воле, изобличающие документы опечатаны и отправлены Герману фон Луканусу, начальнику императорского кабинета по гражданским делам. Завещание предписывало Луканусу передать их на рассмотрение кайзеру вместе с пояснительным письмом от последнего комиссара полиции. Однако предусмотрительность Меершайдта-Гюлессема оказалась напрасной: его величество отказался утруждать себя такими делами. Он не стал взламывать печать. Это дело полиции, сказал он отрывисто, и бумаги были отправлены обратно к Трешкоу. Тем временем Уль набрался храбрости и сказал Фрицу, что постояльцы отеля, так же как и промышленники, вправе быть хозяевами в своем доме. И что он не потерпит вмешательства в его хозяйство. За словами шло дело: он уволил хихикающих и визжащих, оставив Круппа, так сказать, с пустыми руками.

Но ненадолго. Ситуация была намного серьезнее, чем думала полиция. Самый дикий разгул Фрица связан с Капри, где он был за пределами ее присмотра или защиты и где интенсивность оргий нарастала с каждым сезоном. Он полагал, что принял адекватные меры против огласки. Останавливался только в отеле «Куиззизана», хозяин которого, в отличие от Уля, был как терпимым, так и имеющим влияние в местном правительстве. Фриц сделал пожертвования местным благотворительным организациям, построил из конца в конец острова дорогу и посылал подарки всем местным жителям, с которыми встречался. Затем, по словам такого же экспатрианта, он «дал себе волю»; как говорил один из его германских друзей, на Капри Крупп получал удовольствие от веселой беседы, шуток и «более бурных развлечений». Происходило это примерно так. В гроте было устроено что-то вроде террасы, наполненной ароматами. Избранные молодые люди, записанные членами увеселительного клуба Круппа, получали ключи от этого места и – в качестве символа привязанности их покровителя – либо массивные золотые булавки в форме артиллерийских снарядов, либо золотые медали с двумя скрещенными вилками; и то и другое придумано им самим. В ответ они подчинялись его изощренным ласкам под музыку трех скрипачей. Оргазм каждый раз отмечался запуском в небо ракет, и когда мальчики были пьяны, а Крупп кипел страстью, их любовная игра запечатлевалась на фотопленке. Очень неосмотрительно со стороны Фрица. Негативы попали в руки местного торговца порнографией. Владелец концерна повинен и в другом грехе. Из фотографий ясно, что некоторые из его партнеров были просто детьми. Хуже того, его грот – «Эрмитаж брата Феличе» – считался почти священным, а он одевал своих любовников францисканскими монахами, глубоко оскорбляя местное духовенство. Это, похоже, и стало его погибелью, хотя английский писатель, живший на острове, полагает, что итальянские власти решили вмешаться лишь после того, как вспыхнула ревность между двумя юношами и один из них, чувствуя, что Крупп не уделяет ему достаточного внимания, пошел в полицию на материке. Картина скандала довольно туманна. Ясно только, что весной 1902 года после всестороннего расследования на высоком уровне правительство Виктора Эмануила II попросило Фрица покинуть итальянскую территорию и никогда больше туда не возвращаться.

Если бы инцидент на этом и закончился, «пушечный король» был бы свободен в своих действиях. В этом году он не планировал долго оставаться дома. Все шло как надо: его дочери строго соблюдали пасхальный обычай, на следующей неделе ожидалось прибытие кайзера в Меппен на испытания орудий, а потом Крупп собирался открыть ярмарку промышленной продукции Рейна и Вестфалии в Дюссельдорфе, где он выставил бы гигантский 50-ярдовый гребной вал. Он продвигал свою программу с неизменной самоуверенностью. Вильгельм посетил Эссен по случаю столетия вхождения города в состав Пруссии и обменялся с Фрицем знаками уважения. В то лето Крупп побывал на регате в Киле как почетный гость императора. Позже вместе с Эрнстом Хоксом провел полную ревизию финансов концерна, и к сентябрю, когда он отправился в Лондон, чтобы утвердить бессрочное действие договоренности с Виккерсом о выплате процента за взрыватели для снарядов, уверился, вероятно, что неприятности позади. Грот, конечно, был покинут. Его молодым любовникам оставалось утешать друг друга. Даже отправлять им письма с объяснениями было бы безумием. Кроме того, существовали ведь и другие острова. Не было нужды даже слышать опять об этом острове Капри.

* * *

Он забыл про прессу. Теперь он стал человеком, заинтересовавшим полицию. Он не был обвинен и осужден, но имелись показания свидетелей, данные под присягой. Порочащие его ужасные фотографии лежали в итальянских архивах – и инспекторы карабинеров не были, как в Берлине, озабочены сохранением его доброго имени. Шесть месяцев официальные круги в Италии обсуждали детали dolce vita Круппа; в конце концов предприимчивые журналисты взялись за проверку фактов и опубликовали их. Скандал разразился, когда Фриц был в Лондоне. Почти одновременно неапольская «Пропаганда» и римская «Аванти» опубликовали пространные сообщения. Передовые статьи сокрушались по поводу совращения детей. Еще вчера Фриц правил своим частным Вавилоном, наслаждаясь лично срежиссированными представлениями, а теперь ему негде было укрыться. Более того, существовала прямая угроза его безопасности в Германии. Из-за этих переживаний он как-то сразу стал хуже выглядеть. Его случайно встретила баронесса Дойчман. У него был такой растрепанный вид, что у нее создалось впечатление, что «он жил в двух маленьких комнатах в маленьком отеле, вообразив, что никто его там не знает и что все думают, что он беден». Как старинный друг семьи, она откровенно сказала ему, что шокирована его таким жалким видом: «Напрасно я умоляла его послать за женой, чтобы она позаботилась о нем и о его здоровье. Он сказал, что желал бы жить… с рыбаками. Это поистине был печальный пример неспособности огромного богатства и влияния сделать человека счастливым».

Замечания баронессы – поистине печальный пример наивности придворных дам: фрау Крупп была последней женщиной на земле, которую герр Крупп хотел бы видеть. По словам более проницательного комментатора, «его, по-видимому, безвредные развлечения внезапно прекратились после этого печального и безобразного эпизода, который был окрещен скандалом Круппа. Он потряс само основание Дома Круппа. Миру поведали о шокирующих подробностях, которые следовало похоронить, а именно: что величайший в мире баловень фортуны был преступником согласно законодательным актам его собственной страны. Столь же тревожащим было неожиданное открытие того факта, что могущественный маленький человек, целомудренный и банальный, как думал когда-то его отец, на самом деле ведет двойную скрытную жизнь».

Теперь, когда новость стала достоянием гласности, могло последовать все, что угодно. То, что произошло в действительности, трагично; в октябре анонимные письма с приложенными вырезками были посланы Марго на виллу «Хюгель». Обезумев от горя, она следующим же поездом выехала в Берлин и направилась прямо к кайзеру. Вильгельм выразил свое неудовольствие, затем созвал совещание своих советников и высказал предложение передать управление заводами Круппа совету доверенных лиц треста. Это давало императору время на обдумывание. Вопрос оставался нерешенным, и как только в заседании сделали перерыв, Крупп узнал по телеграфу подробности. Ему сообщили также, что друзья Фрица в столице предлагают некий стратегический курс поведения. Они скажут его величеству, что Марго недееспособна, что она страдает галлюцинациями и «нуждается в срочном длительном лечении в институте нервных расстройств».

Фриц, не зная, что делать, согласился. Можно только вообразить последовавшую за этим сцену на вилле «Хюгель» – госпожа Крупп с вытаращенными глазами и в истерике при возвращении из Лондона господина Круппа, который велит отослать ее в приют профессора Бинсвангера в Йене. Некоторым сотрудникам фирмы сообщили, что она уехала в Баден-Баден на отдых, но большинство знали правду – слишком многие служащие видели, как ее силком сажали на поезд, поджидавший на станции около замка. Это было 2 ноября. События теперь развивались быстро. Через шесть дней католическая «Аугсбургер постцайтунг» поместила длинную статью со ссылкой на публикацию в Риме. Фриц там не был назван, но одна зловещая фраза предполагала однозначную идентификацию: «К сожалению, случай непосредственно касается личности крупного промышленника с самой высокой репутацией, который тесно связан с императорским двором».

В ярости Фриц решил подать в суд на двух итальянских издателей. Он послал за Хоксом. Позднее советник по финансам вспоминал, как промозглым осенним вечером он позвонил в замок в ответ на вызов господина Круппа: «Создавалось почти полное впечатление, как будто он знал, что ему не долго осталось жить; он был озабочен тщательным пересмотром своего завещания. В огромном особняке царила гробовая тишина. Госпожи Крупп не было… Господин Крупп вручил мне послание для передачи его личному юрисконсульту в Берлине, королевскому адвокату фон Симеону. Мне следовало безотлагательно той же ночью отправляться в столицу. И когда мы сидели в темной библиотеке, беседуя о том о сем, я подумал, что господин Крупп был чувствительной, ранимой личностью… Ему следовало бы быть более толстокожим».

Симеон не советовал подавать в суд. Самое лучшее было «залечь на дно» и надеяться, что шторм утихнет. «Постцайтунг» не осмелилась упомянуть имя Круппа; пожалуй, и никто больше не посмеет. Это было принятие желаемого за действительное. Одна газета очень даже посмела, и ее редакторам удалось заполучить самую большую читательскую аудиторию в империи. Удар обрушился 15 ноября. В этот день «Форвертс» в своем 268-м выпуске опубликовала пространную статью под заголовком «Крупп на Капри». В течение ряда недель, говорилось в ней, иностранную прессу заполняли шокирующие подробности по делу Круппа. Богатейший человек в Германии, годовой доход которого со времени появления военно-морских проектов достиг 25 миллионов и более, на заводах которого заняты более 50 тысяч человек, вступал в гомосексуальную связь с молодыми мужчинами на острове. Отдельные откровенные фотографии можно увидеть просто в ателье какого-нибудь фотографа на Капри. Остров, после того как деньги Круппа проторили путь, стал центром гомосексуализма. «Форвертс» сообщала о расследовании итальянской полиции, о депортации Фрица и делала прогноз дальнейшего развития событий: «Если Крупп живет в Германии, он подпадает под уголовные постановления параграфа 175. После того как развратные действия вылились в открытый скандал, долг прокуратуры принять правовые меры».

Теперь уже Фрицу пришлось возбуждать дело. В течение считанных часов после появления газеты он телеграфировал в столицу, прося правительство поддержать его. В тот же день канцлер дал согласие привлечь газету «Форвертс» к уголовной ответственности. К вечеру ее выпуск под номером 268 стал предметом коллекционной ценности. Имперская полиция конфисковала все экземпляры, которые смогла обнаружить; обошла дома подписчиков, даже осмотрела столы депутатов рейхстага. Однако рука его императорско-королевского величества не могла обшарить все уголки. Везде знали о деле Круппа. 18 ноября Фриц приказал разослать в рабочие цеха Эссена, Аннена, Рейнхаузена и Киля, а также вывесить при входах на каждую угольную шахту и рудник сообщение следующего содержания: «Берлинская социал-демократическая газета поместила недавно публикацию с оскорблениями и инсинуациями грязного характера в отношении господина Ф.А. Круппа. Настоящим извещаем, что по просьбе господина Ф.А. Круппа королевской государственной прокуратурой в Берлине возбуждено и передано в суд уголовное дело в отношении несущего ответственность за публикацию редактора газеты. Также отдано судебное распоряжение о немедленной конфискации берлинской газеты и других газет, перепечатавших эту статью».

Это был впечатляющий ход. Несомненно, СПГ хотела бы знать, сможет ли она выдержать открытую борьбу. В партии понимали: то, что безупречные доказательства находятся в архивах римской полиции, – это одно дело; а вот представить их в зале германского суда – совсем другое. Стоит только правительству кайзера надавить на итальянцев, и эти ценные документы и фотографии – даже свидетели – могут исчезнуть. Друзья Круппа думали так же. Послания из Берлина убедили его, что механизм давления наготове. Ожидалось только императорское слово, а кайзер даст команду, если Крупп об этом попросит. Фриц восстановит свою репутацию, но и окажет неоценимую услугу рейху. СПГ будет нанесен coup de grace – завершающий смертельный удар.

Фриц почти согласился со своими сторонниками. 21 ноября он направил ноту управляющему королевским двором. «Высокоуважаемый покровитель! – так он его начинал. – По возвращении из Англии будет доведено до сведения Вашего Превосходительства, какую злую шутку сыграли со мной социал-демократы. Удар для меня был еще чувствительнее из-за горя, случившегося со мной за несколько недель до этого в связи с болезнью моей жены. Мои друзья в Берлине единодушны во мнении, что при данных обстоятельствах у меня нет другого выхода, как обратиться к Его Величеству с просьбой об аудиенции и моем появлении в обществе в Берлине. Как только появится возможность, я осмелюсь, если мне будет пожалована аудиенция, нижайше просить, нельзя ли сделать так, чтобы итальянское правительство потрудилось дать объяснения или принести извинения в связи с распоряжениями о моей депортации».

Это не было речью бойца. Но лишь боец – каким был Альфред Крупп – мог постоять за себя в такой ситуации. Фриц к тому же опасался за собственных детей. Их мать уже находилась в психиатрической лечебнице. На следующий день, 22 ноября, четверо врачей явились в замок, чтобы обсудить с Круппом вопрос о ее дальнейшей судьбе. Она могла быть несправедливо обречена на жизнь в камере, а ее дочери росли бы в уверенности, что она лунатик. Фриц не мог этого вынести. Он скорее бы умер. Что он и сделал.

В свой последний в жизни вечер он обедал с Бертой и Барбарой, а потом играл с ними в новую домашнюю игру. Прекратив раньше времени, он объяснил, что неважно себя чувствует. Темная гряда облаков низко нависла над замком. К утро небо очистилось, и весь день холм был залит солнцем, таким ярким, что оно пробивалось сквозь фабричный дым, но Фриц не видел этого. Каким точно образом и в какой час он совершил самоубийство, никогда не станет известно. С определенностью можно сказать только о том, что официальные бумаги были слишком запутанны – вероятно, подделаны или наспех сфабрикованы. Хокс, наиболее надежный эксперт, был в то утро на собрании служащих Круппа, обсуждавших, как помочь подвергшемуся нападкам человеку на холме. Все они знали, что врачи обсуждают будущее Марго, и Хокс с двумя коллегами поехал на виллу «Хюгель», чтобы выяснить, что же все-таки решено и решено ли вообще. Трое мужчин поднялись в двухколесном экипаже на холм и – «Как только мы прибыли в большой особняк, асессор Корн, личный секретарь Круппа, выбежал из дому в чрезвычайном волнении и с известием о том, что господин Крупп умер несколько минут назад – у него был удар. В большом доме стояла тишина. Мы не увидели никого из членов семьи. Глубоко опечаленный дворецкий повел нас вверх по лестнице, и мы вошли в просто обставленную спальню. Там лежало тело человека, который теперь уже был вне земных страданий».

Присутствие врачей было просто удачей, но один извлек из этого выгоду, согласившись подписать заявление, которое, в частности, гласило: «Господин Крупп плохо себя почувствовал с вечера 21 ноября, однако слуги не вызвали сразу врача, поскольку доктор Фогт все равно должен был прибыть в замок на следующий день в 6.00 утра. Когда он появился 22 ноября, то нашел господина Круппа без сознания… Вскоре после назначения двух инъекций пациент очнулся и отдавал себе отчет о происходящем. Он попросил доктора Фогта дать знать двум дочерям и участвовать в организации похорон. Примерно в 8.15 утра дыхание стало прерывистым, а биение сердца слабым, и все заметнее охладевала кожа. Были отмечены симптомы кровоизлияния в мозг… Смерть наступила в три часа пополудни».

Ближе к вечеру официальное немецкое телеграфное агентство разослало эту молнию по недоверчивому рейху:

«ВИЛЛА «ХЮГЕЛЬ» 22 НОЯБРЯ. ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО КРУПП УМЕР СЕГОДНЯ В ТРИ ЧАСА ПОПОЛУДНИ. СМЕРТЬ ПОСЛЕДОВАЛА ЗА АПОПЛЕКСИЧЕСКИМ УДАРОМ, КОТОРЫЙ СЛУЧИЛСЯ С НИМ В ШЕСТЬ УТРА».

Обращает на себя внимание противоречивость сведений относительно точного времени смерти второго «пушечного короля»: согласно докладу Хокса, он видел Фрица мертвым в полдень, а свидетельства слуг указывают на период между рассветом и серединой второй половины дня. При таких обстоятельствах вызывал беспокойство вопрос о последних словах Круппа. Он мог что-то сказать. Правление решило, что он не раскрывал рта; журналистам сказали, что он умер, «не приходя в сознание». Однако, ко всеобщему замешательству, это противоречило заключению врача, и, поняв ошибку, правление сообщило, что Фриц был в сознании и «в здравом уме». Члены правления, вероятно, пришли к заключению, что если и были какие-то последние слова, то пусть они будут правильными. Во всяком случае, прессу теперь известили, что последней фразой, произнесенной умирающим промышленником, была такая: «Я ухожу из жизни без ненависти и злобы и прощаю всех, кто причинил мне боль».

Очень странным было поведение врачей. В начале века медицина не относилась к числу точных наук; тем не менее, поразительно читать в заключении, что «холодная кожа» была отмечена до «наступления состояния прогрессирующей потери сознания». Даже неискушенные дилетанты знали, что кожа не может начать охладевать, пока в теле еще теплится жизнь. В самом деле, врачебная неточность этого документа (прерывистость дыхания и замедление биения сердца описаны как «симптомы», которые заставили врачей поверить, что Крупп был сражен апоплексическим ударом) вместе с его общей неопределенностью наводят на мысль, что он мог быть составлен кем-то еще. Что бы там врачи ни увидели в спальне Фрица, они были последними, кто туда вошел. И самое шокирующее из всего – это то, что тело было в запечатанном гробу. Его нельзя было открывать никому, включая родственников, друзей и членов правления. Не было даже официального вскрытия трупа. Объяснение, данное этому чрезвычайному (и незаконному) нарушению состояло в том, что характер смерти представлял «важное свидетельство в предъявлении иска газете, принимая во внимание связь между клеветническими нападками и последовавшим за ними ударом». Если такая связь имеется, то расследование приобретает исключительное значение. Опечатывая гроб, врачи покрывали себя и мертвеца густым облаком подозрений. «Кельнише цайтунг» опубликовала слухи, ходившие по стране: «Может быть, осознание собственной вины заставило его свести счеты с жизнью?»

Правые отрицали это. Крайне консервативная правая ежедневная газета «Дер таг» опубликовала разжигающий страсти некролог под заголовком «Варварство», объявлявший, что СПГ сделала из Фрица «загнанного зверя». За рубежом эта интерпретация была взята за основу. «И если бы не дикие нападки на него социалистической прессы, его жизнь могла бы быть более долгой» – вот типичный для американской газеты комментарий.

Марго была освобождена из заточения, как только бюллетень германского информационного агентства получили в Йене (в атмосфере нереальности никто не задумался: почему это ее вменяемость восстановилась при вести о неожиданной смерти мужа), и на поезде в личном вагоне она прибыла как раз ко времени похорон 27 ноября. Но не она была в роли самого близкого родственника усопшего на похоронах. Кайзер оставил эту привилегию за собой. Невероятно, но он появился в полной походной военной форме в сопровождении членов Генерального штаба и офицеров морского ведомства рейха. У Круппов сохранился кинофильм, запечатлевший движение процессии от родового дома до кладбища. Вдовы не видно; вместо нее – Вильгельм, марширующий один за орудийным лафетом. Правой рукой он держит длиннейший меч. За ним идут строем генералы и адмиралы. Как и во всех фильмах той поры, движение кадров ускорено и прерывисто, и создается впечатление, что все там торопятся скорее закопать гроб в землю.

Они мелькали мимо сорока трех сотен крупповцев, стоявших с выражением сосредоточенного внимания, и после церемонии похорон император, подкручивая загнутые вверх усы, объявил, что хочет обратиться к видным людям Эссена на железнодорожной станции. Там он сказал о своем намерении «водрузить геральдический щит германского императора над домом Круппа в память о нем». Социал-демократическая партия повинна в «интеллектуальном убийстве», и, поскольку для каждого лояльного немца это очевидно, пусть «тот, кто не порвет всякие отношения с этими негодяями – социалистами, возлагает на себя определенную моральную вину за свое поведение». Он не в силах понять, продолжал Вильгельм, повышая голос, «как люди могут поступать так низко. Но он хотел бы, чтобы преданные крупповцы услышали от императора, что он отвергает все нападки на доблестного лидера рейха, немца среди немцев, честь которого так поругана. Кто так подло подверг нападкам нашего друга? Люди, которых до сих пор считали немцами, но которые с этого момента недостойны так называться. И эти люди – выходцы из рабочего класса рейха, который так безгранично обязан Круппу».

Его императорско-королевское величество удалился, гневно чеканя шаг. Вслед за ним, блестя начищенными сапогами, в закрепленных под подбородком касках, шагали его тевтонские помощники, среди которых по меньшей мере шестеро были неисправимыми гомосексуалистами. Возможно, они поражались тому, что кончина одного из их круга стала событием национального траура. Теперь уж Вильгельм должен был узнать правду. Доктор Изенбиль, общественный обвинитель, был человеком выдающихся способностей. В течение последующих нескольких лет ему довелось продемонстрировать поразительное усердие в преследовании немцев, нарушивших параграф 175, и в день похорон Фрица ему уж наверняка было известно о существовании весомых доказательств в Берлине и Риме, достаточных, чтобы осудить Фрица, а не редактора «Форвертс». Тем не менее, кайзер твердо стоял на своем. Мотивов было множество: дружба с человеком, лежавшим теперь на кладбище, враждебность по отношению к СПГ и забота о сохранении доброго имени Круппов. Свою убежденность в чем-либо Вильгельм умел дать почувствовать. По его настоянию каждого крупповского сотрудника обязали подписать обращение, где выражалась благодарность императору за кампанию против «интеллектуального убийства». (Два ветерана с завода «Грузонверк», прослужившие тридцать восемь лет, отказались поставить свою подпись и были уволены.) 5 декабря император принял делегацию, глава которой доложил ему об их «глубокой, почтительной» признательности покойному шефу. В ответ император заверил их, что крестовый поход против СПГ будет продолжен.

И он продолжался, но уже под другим знаменем; «дело Круппа» предали забвению. Марго продемонстрировала свою психическую полноценность, спокойно настаивая на том, чтобы обвинения с газеты были сняты. Вскоре Изенбиль заявил, что для вдовы Круппа было бы крайне желательно прекращение всякой дискуссии, связанной с судебным делом ее покойного мужа; что истец, поскольку уже умер, не может под присягой сделать заявление в ответ на нападки на него и что не в интересах общества продолжать тяжбу по уголовному иску, который фактически отозван. Конфискованные экземпляры газетного выпуска под номером 268 вернутся к их законным владельцам. Кайзер так просто не сдавал позиции, и, когда Георг фон Вольмар, депутат от социал-демократов поднялся для выступления 20 января, чтобы посетовать на то, что похороны Фрица были использованы в политических целях, ему даже не дали говорить. Вне правительственных кругов дело заглохло совершенно. Появлялись в печати только высказывания о местонахождении тела покойного Фридриха Альфреда Круппа. Поскольку гроб был опечатан и не производилось вскрытие, распространились слухи, что Фриц вовсе не умер, а просто незаметно исчез. Еще в течение нескольких лет в газетах время от времени мелькали интервью с путешественниками, которые будто бы видели Фрица в Соединенных Штатах, в Южной Америке, в Иерусалиме или на Дальнем Востоке.

Кайзер мог лишь мечтать, чтобы это было правдой. Заводы Круппа, столь же важные для бронированного кулака Вильгельма, как и любая отрасль военной службы, находились теперь в руках женщины, единственный раз обратившейся к императору за помощью и попавшей за это в сумасшедший дом. Вдова Крупп откровенно говорила своим гостям о «коварстве» кайзера, который нанес ей такую психологическую травму в ту кошмарную осень, что она преждевременно состарилась и в семье ее теперь уже называют бабушкой. В Берлине были очень озабочены: у концерна нет наследника, а осталась лишь наследница – длинноногая девчонка Берта. Что последует? Эта страна, заявил суровым тоном Вильгельм, была, есть и будет – фатерланд – Отечество. Нельзя ожидать от гордых германских офицеров, чтобы они щелкали каблуками перед девицей. В конце концов он решил, что есть лишь один выход из проблемы Круппа: ему придется найти Берте жениха.

Глава 10

«Пушечная королева»

Выбор подходящего жениха требует времени, да и юная Берта все же пока не доросла до замужества, и поэтому ее вместе с младшей сестрой Барбарой отправили в пансион для благородных девиц в Баден-Баден. Газеты описывали его как «модное учебное заведение, дающее законченное образование». Под этой характеристикой подразумевались контроль поведения, тишина в классах с соблюдением этикета, лекции по программе лицея и упражнения в искусстве правильно делать реверанс. Барбара не помнит, чтобы все это происходило именно так. Там иногда бывали музыкальные занятия (она пиликала на скрипке, в то время как Берта бренчала на стареньком расстроенном фортепьяно), а остальные пункты учебной программы предполагали уроки кулинарии и домоводства. «Это было приготовление еды, шитье, ведение домашнего хозяйства, глажение, – вспоминала Барбара, состроив кислую гримасу и имитируя движения при работе утюгом. – И скучища!» Изо всего, чему там научилась будущая «пушечная королева», для нее оказалось полезным лишь умение обращаться со слугами: пресекать воровство днем и сексуальные утехи ночью.

Хотя сестры и не чувствовали себя в Баден-Бадене особенно богатыми, они, по существу, таковыми являлись, и целый штат юристов был занят проблемой, возникшей из-за внезапной смерти их отца. С Барбарой было просто. По завещанию Фрица одна часть состояния в акциях и облигациях была оставлена ей, а другая – его вдове. С Бертой сложнее. Верный, как всегда, заветам Альфреда, Фриц оговорил в своем завещании, что, поскольку его жена не смогла произвести на свет сына (конечно, несправедливо так говорить, но и тут второй «пушечный король» просто копировал манеру своего отца), фирма должна стать корпорацией. Такой шаг был в любом случае необходим, независимо от завещания, иначе Марго не могла бы быть опекуном Берты до ее совершеннолетия. Но Фриц помнил и неприязнь Альфреда к акционерам со стороны. Поэтому он распорядился, чтобы акции Круппа никогда не выставлялись на продажу ни на одной бирже.

Удовлетворение этого условия при одновременном следовании букве закона создавало дилемму, в большинстве стран неразрешимую. Тот факт, что трудности были преодолены, ярко высвечивает как германские корпоративные порядки, так и решимость Берлина сохранить оружейников империи. 1 июля 1903 года старое предприятие «Фридрих Крупп» было преобразовано в акционерное общество «Ф. Крупп», зарегистрированное как корпорация, которая выступала и в качестве самостоятельной компании в Эссене и в качестве «холдинговой компании» для дочерних предприятий в Киле, Рейнхаузене, Аннене, Магдебурге и других местах. «Фрейлейн Берта Крупп» объявлялась «владелицей и главой фамильного предприятия». Этот титул должен был переходить к «старшему наследнику в последующих поколениях». Все формальности, касающиеся корпорации, были соблюдены, но все они так и оказались простыми формальностями. Да, правление было переименовано в «Vorstand», что означает совет директоров в предприятиях совместного владения. Но его членами остались те же самые люди. Германский закон предусматривал, что акционерное общество должно выпустить акции и иметь по крайней мере пять держателей акций. Соответственно: акционерное общество «Ф. Крупп» напечатало 160 тысяч акций. Одну из них получил брат Марго – Феликс, три достались другим членам совета, а остальные 159 996 акций – девочке-подростку, бравшей уроки игры на фортепьяно. То есть у Берты оказалось 99,9975 процента капитала концерна. (Через сорок лет, когда она передавала его своему старшему сыну, Третий рейх даже еще более благосклонно смотрел на эссенского оружейника. Берте было разрешено повысить свою долю акционерного капитала до 99,999375 процента. Она практически владела всеми до одной акциями. Неоплаченный сертификат принадлежал Барбаре и был занижен до смехотворной суммы в 500 рейхсмарок – менее 100 долларов.)

Такое богатство досталось молодой девице, когда она достигла совершеннолетия, и первое, что она сделала, узнав об этом, было письмо кайзеру: «Я мысленно, нижайше склоняясь, целую руку Вашего Величества». Однако оставалось еще четыре года, пока ей исполнится двадцать один. А до этого срока, как объявлялось в завещании Фрица, все доходы переходят к его вдове. Это не слишком нравилось кайзеру, который не мог простить ей то, что он называл «это дело с Капри», но обеспечение материального стимула для управляющей было очень разумно. Дому Круппа опять позарез нужна была такая женщина – вдова Крупп, какой была Катарина в XVII столетии, Хелен Амали – в XVIII и Тереза Вильгельми – в XIX.

Марго, подобно своим предшественницам, стала известной в Эссене как вдова Крупп и, так же как и они, заведовала конторскими книгами, в которых цифры доходов становились все более внушительными. За первый финансовый год ее доход в марках в пересчете на доллары составил 30 миллионов, а в последующие три года доходы по трастовым капиталам возросли с 6–7,5 процента до 10 процентов.

Марго не была докой в финансовых делах. Она сама признавалась Хоксу, что неважно разбиралась в цифрах, и, положи он ей на подпись ее собственный смертный приговор, она «подмахнула» бы его не глядя. Конечно же Хокс никогда не обманул бы Марго, и она знала это. Допустив однажды ошибку в оценке мужского характера, она никогда ее не повторяла. Она была очень строга в подборе своих подчиненных и понимала, что судьба АО «Фридрих Крупп», так же как и ранее фирмы «Фридрих Крупп», была связана с троном. Наступив на свою гордость, она даже пригласила Вильгельма в «Хюгель» («это выражение учтивости дает мне и моим дочерям утешительную уверенность в том, что расположение и интерес Вашего Величества к фирме Круппа остаются неизменными»), и, хотя он в тот момент не захотел оказать ей честь в ответ на этот реверанс, Марго упорно подбирала к себе в советники людей, пользующихся особым расположением императора. Самоубийство Фрица сломило стойкого Ганса Йенке; он подал в отставку сразу после похорон. На смену ему на должность председателя она выбрала Альфреда Гугенберга, чиновника имперского казначейства, которому выпало сыграть важную роль в германской политике в течение последующих трех десятилетий, включая роковой 1933 год. Гугенберг имел вспыльчивый нрав и моржовые усы. В совет входили также экс-министр, отставной офицер военно-морских сил, банкир из окружения императора, семь высокопоставленных чиновников из Берлина и девять инженеров, администраторов и юристов – все они были лично известны кайзеру.

Марго оставила на их попечение дела чистого бизнеса. Сама же сосредоточилась на том, как поднять дух предприятия Круппа, который был серьезно подорван катастрофой 1902 года. Каждое утро из «маленького дома» виллы «Хюгель» (после возвращения из «ссылки» она уже никогда больше не спала в собственном замке) экипаж отвозил ее в офис покойного мужа. Утро она посвящала концерну, время после обеда – крупповцам. Она стала образцом отзывчивой «баронессы фабричных труб». Вдовы, больные и оказавшиеся в беде семьи рабочих всегда могли рассчитывать на то, что их навестит фрау Крупп. В цехах говорили, что, если кто-то из рабочих хочет увидеться с ней, ему только нужно отправить письмо на виллу «Хюгель»; она всегда отвечала на персональные обращения. На ее рабочем столе в маленьком доме лежали планы строительства рабочих поселков: Альт-Вестенд, Ной-Вестенд, Нордхоф, Баумхоф, Шедерхоф, Кроненберг, а также Альфредсхоф и Фридрихсхоф – по именам двоих людей, чье дело стало ее жизнью после трагедии.

Все, за что бралась, она выполняла с необыкновенной тщательностью. В одно время она могла выглядеть очень доброй женщиной, а в другое – более походила на муштрующего солдат сержанта. Дома в поселках для крупповцев-пенсионеров выглядели так, словно их спроектировал Ганс Христиан Андерсен, а их обитателей просили носить одежды, в которых они смахивали на стареющих эльфов. В новых поселениях Марго подсчитала точное число шагов от крыльца до цеха; о результатах этого подсчета проинформировали рабочих, поощряя каждого к расторопности. Один из примеров ее благотворительности за пределами Рура – содержание дома в Баден-Лихтентале для «женщин из образованных слоев общества, оставшихся без средств». Пребывание там было бесплатным, но кто знает, не казалось ли порой пансионеркам, что уж лучше уличная проституция, чем этот рай. Все строго нормировано, включая воду. Правила, вывешенные в каждой комнате, предписывали «соблюдать чистоту, дисциплину, быть пунктуальными, уметь экономить и ладить с другими»; свет следовало выключать в 10.15 вечера и не включать до 7.30 утра.

Карл Дорман, служивший дворецким на вилле «Хюгель» со времени, когда Марго стала управляющей концерна, вспоминает, что она была «очень энергичной, очень требовательной»; дань уважения Берты по отношению к ней к концу ее жизни сводится главным образом к следующему: «Наша мать была безупречной с нами во всех смыслах, и мы держались за нее в глубочайшей привязанности, но всегда глядя снизу вверх: мы, как дети, все время боялись, что не соответствуем ее требованиям».

Один семестр в Баден-Бадене, на большее девочек не хватало. Они предпочитали «Хюгель»: ведь если управляющий старался, то вилла была очень приятным местом. Марго брала девочек с собой, когда заходила домой к работникам. Ее популярность в семьях крупповцев настолько впечатляла, что Берта переняла этот обычай, следуя ему буквально до последнего дня, а Барбара посвятила свою жизнь работе в социальной сфере. Попытки обучить сестер секретам стального производства были менее успешными. Каждую неделю в назначенные часы лучшие специалисты водили девочек по кузнечным цехам и прокатным станам. Сестры прилежно слушали, а после каждого урока признавались, что не поняли ни слова из того, что им рассказывали. В перерывах они совершали хорошо подготовленные поездки в столицу. Их появления в обществе оказывались столь же неудачными, хотя здесь нет вины девочек. Не зная причины смерти своего отца, они не испытывали и смущения по этому поводу. В Берлине же постоянно сплетничали на эту тему, и взрослые испытывали неудобство за детей. Графиня Брокдорф, хозяйка гардероба императрицы, снисходительно отмечала в своем дневнике: «Довольно трогательно видеть, до чего просто и скромно одевает и воспитывает фрау Крупп своих двух дочерей, очаровательных молодых девушек. Им очень нелегко держаться в таком окружении».

В истории династии Круппов выделяется несколько странный период между ноябрем 1902-го и августом 1906 года. Разрастающаяся промышленная империя Круппа никогда еще не была такой деятельной, а вот в светской жизни на вилле «Хюгель» наступило затишье. Поскольку его величество все не появлялся, Марго решила не принимать у себя никаких гостей императорского двора вообще. Все встречи с чужеземными гостями были свернуты, потому что она не хотела рисковать – как бы Вильгельм не счел это оскорбительным для себя. Дела с европейскими монархами перешли в компетенцию совета. Тем не менее, министры за рубежом, как и прежде, были весьма неплохо осведомлены о семье Крупп. Так же как и ее критики, что блистательно продемонстрировал Бернард Шоу в декабре 1905 года, когда поставил в Лондоне свою пьесу «Майор Барбара» – тонко завуалированную сатиру, в значительной мере опирающуюся на факты о Круппах. В пьесе Барбара заменяла собой Берту, глава семьи оружейников был назван сэром Эндрю Ундершафтом, а у Берты-Барбары был брат-пацифист по имени Штефен. Штефен жалуется: «Дня не проходит без того, чтобы, открывая газету, не видел в ней нашу фамилию. Торпеда Ундершафта! Скорострельные пушки Ундершафта! Десятидюймовка Ундершафта! Убирающаяся крепостная пушка Ундершафта! Подводная лодка! И теперь штурмовик Ундершафта!»

Шоу подобен пророку. Хотя он вряд ли мог иметь доступ к переписке Альфреда, термин «убирающаяся крепостная пушка» прямо-таки взят из сумасбродных заметок «пушечного короля» о броневой пушке, и, несмотря на то что он не мог проникнуть на секретные доки верфи «Германия» в Киле, его упоминание о подлодках появилось задолго до спуска со стапелей лодки «U-1». Более того, рассуждения в третьем акте о крупповском доме престарелых, о библиотеках, школах, о страховом фонде, пенсионном фонде и строительной ассоциации обнаруживают поразительное сходство с меморандумом Марго, о чем сегодня мы узнаем из архивов Круппа.

Занавес на премьере пьесы Шоу опустился ровно за пять месяцев до объявления помолвки Берты. Пропагандисты концерна предприняли контратаку. Им можно посочувствовать. Они безнадежно проиграли. (Но у них были союзники. «Когда появилась «Майор Барбара», – сардонически замечал драматург четверть века спустя, – она была представлена в одной из лондонских газет как безвкусная профанация».) Не имея ни таланта, ни мастерства, ни чутья, даже солидной информационной базы, они печатали в Эссене статьи о Круппах, как о представителях титулованной прусской аристократии. Наемники от журналистики шли напролом с такими прямолинейными, откровенно фальшивыми статьями, что на них мог попасться только молодой неискушенный читатель. Характерный опус в американском журнале имел заголовок «Глава Дома Круппа – на стороне мира». Анонимный автор привел слова делегата Международной мирной конференции 1907 года, который утверждал, что может сослаться на заявление самой Берты Крупп по поводу особого орудия, известного как «бомбовая пушка»: «Возможности этого оружия так велики, что женщина, фактический владелец этого предприятия, встревожилась и возражала против его производства. Она откровенно признала, что является сторонницей мира…» Любопытно отметить, что, когда баронесса высказалась за нежелательность производства этого оружия в Эссене, одна из германских газет в своей передовой статье написала с вызывающей усмешку наивностью: «Специалисты объяснили Ее Светлости, что пушка настолько опасна, мало что устоит перед ней, и, следовательно, она ведет к миру».

На этот счет много говорилось в ту эпоху. Заводы никогда не выпускали никакой «бомбовой пушки». Сам термин был нелепой дилетантской выдумкой – в это время новые виды оружия волновали воображение, но люди разбирались в них слабо. Если бы в эссенских цехах и придумали такую пушку, то Берта вряд ли бы стала возражать; во всяком случае, позже, когда в ее честь была названа «Большая Берта», то, по словам ее зятя, «она с этим примирилась, потому что это было изделие фирмы». Благоговейные обращения «баронесса» и «ее светлость» – прекрасные образчики раболепства перед богатством. Выражение «вызывающая усмешку наивность» красноречиво говорит о веке, в котором невежды ликующе играли с огнем, готовым поглотить их. Вероятность же того, что наследница громаднейшего в империи состояния сама может вершить дела своей фирмы, никогда не рассматривалась, потому что все в АО «Ф. Крупп» знали, что кайзер никогда не даст на это согласия. Берта должна была всего лишь выйти замуж. Во Франции женщину ценили за то, чем она была, за то, что она была женщиной, но в Германии она приобретала положение, только когда становилась фрау, верной «четырем К» и домашнему очагу.

Возникает искушение поразмышлять о том, какова бы была перспектива замужества старшей дочери Фрица Круппа, если бы у нее не было никакого состояния, однако этот вопрос все-таки праздный. То, что выпало на ее долю, было предопределено. Когда она лежала в колыбели, дед сердито взглянул и проворчал, что не исполнится и двадцати лет, как она будет окружена «десятками ухажеров». Альфред оказался не прав только из-за того, что кайзер лично отсек всех потенциальных молодых женихов. Она действительно стала одной из наиболее желанных невест в мире, хотя, если бы ее финансовое положение соответствовало внешности, она осталась бы одинокой. Нет, Берта не была дурнушкой, она была просто невзрачной. Больше всех она походила на деда. Его гены, похоже, передались через поколение. Фриц совсем не был похож на него, а вот Берта – высокая и с волевым подбородком, высоким лбом и пронзительными глазами – могла бы сойти за дочь своего деда.

При рождении каждой дочери Марго покупала толстый альбом в элегантном синем кожаном переплете и делала в нем записи до совершеннолетия, а затем передавала его ей. Альбом Берты пропал во время беспорядков 1923 года, когда французский генерал на короткий срок стал управителем виллы «Хюгель». Альбом Барбары сохранился. Просматривая его, читатель почувствует разницу между девушками. Барбара была надменной и лощеной, Берта – сердечной, царственно великодушной. Она увлекалась верховой ездой, а когда вступила во владение наследством, то построила яхту «Германия», ставшую главной соперницей «Гогенцоллерна» на кильских регатах. В отличие от своей сестры она презирала парижские моды. Большую часть жизни она носила дорогие, неброские твидовые костюмы. С юности и вплоть до глубокого разочарования 1918 года политику Берты можно определить популярным во всем рейхе выражением: вера в кайзера. Генрих Класс, основатель всегерманского союза и близкий друг Гугенберга, был приглашен в замок на обед; целый вечер излагая свои империалистические, антисемитские идеи, он ушел в убеждении, что Берта была «пылкой немецкой женщиной».

Однако по-настоящему преданно она относилась к империи Круппа, а не Гогенцоллерна. Похоже, она все-таки считала себя своего рода официальной фигурой, правителем, первейший долг которого – печься о нуждах своих подопечных. Тот факт, что она являлась немецкой женщиной, бесконечно усложнял дело. Она не могла управлять сама. Она должна была делегировать свои полномочия. Тем не менее, она никогда не забывала своих обязанностей перед 63 тысячами крупповцев, которые перешли в ее подчинение. И это одна из причин, почему ее память поныне чтят в Руре. Ежегодно она принимала на вилле «Хюгель» ветеранов, проработавших в цехах четверть века и полвека, и прикрепляла к лацканам их пиджаков серебряные и золотые изображения трех колец торговой марки фирмы. Этот ритуал порождал множество прелестных историй. Один старый чудак бродил по всему замку, таская сигары и пряча их в нагрудном кармане. А когда делал прощальный поклон хозяйке, они высыпались на пол. Берта просияла. «Ну что вы, господин Шмидт, – упрекнула она его, – вам вовсе незачем брать с собой собственные сигары, приходя к нам!»

Дела в замке на холме, регулярные поездки на заводы и матриархальные обязанности как некоронованной королевы Рура оставляли ей очень мало времени лично для себя и своей семьи. Но долг есть долг. У дочери крупповской империи не было выбора. В более поздний период своей жизни она позировала скульптору. Работая, скульптор заметил между прочим, что королеве Англии, наверно, приходится очень трудно, если она даже своим детям уделяет столь ограниченное время. Берта отвечала: «Но ведь она иногда может проводить с ними по три недели за городом, и этого вполне достаточно для людей, подобных нам».

* * *

Ранней весной 1906 года, когда фрейлейн Берте исполнилось двадцать лет, кайзер решил, что пора ей пожертвовать своим девичеством во имя империи. В это время сестры находились на пути в Неаполь, они хотели повидать друзей отца по интересам к зоологии и узнать о его исследованиях в Средиземном море. Скорее всего, их приезд не доставил бы большого удовольствия ученым, но им не пришлось беспокоиться по этому поводу: девушки так до них и не добрались. В Риме их удачно «увели», и Берта встретилась со своим будущим супругом не где-нибудь, а в прусском королевском посольстве при Ватикане. Он занимал там пост атташе. Этот профессиональный дипломат был тонкогуб, затянут в корсет, на шестнадцать лет старше и на голову ниже своей потенциальной невесты. Звали будущего жениха Густав фон Болен унд Хальбах. Каким образом он стал женихом Берты, неизвестно; Барбара – единственный тому свидетель – была изумлена быстротой, с какой разворачивались события. Сама она только что обручилась с потомком прусских аристократов – бароном Тило фон Вильмовски, внуком последнего статского советника Вильгельма I и сыном одного из министров Вильгельма II, который несколько лет назад был гостем Круппов на вилле «Хюгель». В жизни сестры не было ни малейшего намека на какой-либо роман до поездки на юг. А теперь вдруг Берта приняла предложение этого ничем не примечательного, но весьма напыщенного маленького франта! Поскольку ни Берта, ни Густав не принадлежали к типу людей, влюбляющихся с первого взгляда, то в Эссене не сомневались, что этот союз был придуман и воплощен в жизнь имперским купидоном в Берлине.

Реакция его величества убедила даже скептиков. Марго объявила о помолвке старшей дочери в мае. В августе на вилле «Хюгель» появился кайзер, непринужденно расположившись в своих апартаментах и раздавая ордена. Грудь двух членов правления фирмы украсил орден Красного орла, а сама Марго стояла в положении смирно, пока к ее платью прикалывали орден Короны. Когда же, поинтересовался кайзер, будет свадьба? Ее назначили на 15 октября, и кайзер пообещал присутствовать вместе с Генеральным штабом, Тирпицем и канцлером. Он сдержал слово; ничего подобного этой свадебной церемонии еще не бывало. Император, его брат принц Генрих, его кабинет министров, командующие армией и военно-морским флотом – все выступили в роли посаженых отцов невесты. Во время банкета на жениха уже не обращали внимания. Вильгельм встал и обратился к невесте. «Дорогая моя Берта, – начал он и, напомнив, что ее отец был его «верным и любимым другом», выразил пожелание: – Когда вы идете по заводу, пусть рабочие в знак благодарности и любви снимают перед вами шапки». Затем кайзер перешел к деловой части речи. Это не обычная свадьба, отметил он. От нее следует ожидать большего, чем от заурядного брака. И это вполне естественно. Нужно думать о будущих поколениях. Рейху всегда будет нужна его наковальня. Но в настоящий момент существенно важным является обеспечение его безопасности в ближайшем будущем. И предложил тост: «Да сопутствует вам. дорогая моя дочь, успех в поддержании вашего предприятия на том высоком уровне производства, которого оно уже достигло, чтобы вы продолжали снабжать наш германский фатерланд столь действенным и качественным наступательным и оборонительным оружием, какого не смогло бы произвести любое другое государство!»

Наполнив день блеском своей персоны, его величество решил ни в чем себе не отказывать. Гости спустились на первый этаж, и он заметил женщину, которую знал во времена своей невинной юности. Пока монарх и его старая любовь стояли, разговаривая в середине зала, остальные гости входили и рядами вставали вдоль стен, перешептываясь друг с другом. Им нельзя было садиться, прежде чем сядет государь. По недомыслию или намеренно – разъяренный Хокс, страдавший от варикозного расширения вен, уверен, что так и было задумано, – но император не дал гостям присесть целых два часа. В течение всего этого времени, с горечью заметил советник по финансам, они должны были слушать «сдавленный гундосый смех» его величества, эхом отдающийся в гостиной.

Перед тем как покинуть зал, император приготовил сюрприз для новобрачных. Как правило, после бракосочетания жена принимает фамилию мужа. «На этот раз, – громко объявил он, – чтобы обеспечить по крайней мере внешне преемственность эссенской династии, все будет сделано наоборот. Отныне Густав будет носить фамилию Крупп фон Болен унд Хальбах».

Более того, император даровал молодым право передавать фамилию Крупп и все наследство старшему сыну. И этот документ, написанный жирным готическим шрифтом со многими светящимися буквами, должно быть, является одним из выдающихся официальных документов в истории. Он и по сей день находится в замке «Хюгель». Одна только красная печать в металлической оправе имеет в диаметре семь дюймов. Отходящий от нее толстенный серебряный шнур сохранил цвет по прошествии более чем полувека. Внизу стоит подпись императора, огромная и витиеватая, а напротив нее – подпись Теобальда фон Бетмана-Гольвега, прусского министра внутренних дел, будущего рейхсканцлера. Документ подтверждал «особое положение Дома Круппа», хотя, как отметил сияющий кайзер, молодожену еще предстоит доказать, что он «истинный Крупп».

Составные фамилии были Густаву не внове. Он был потомком двух германо-американских семейств, одно из которых – Хальбах – поселилось в Реймшейде, на южном берегу Рура, три века назад и в 1660-х годах выпускало пушечные ядра, добывая железо из близлежащего рудника. В 20-х годах XIX столетия они эмигрировали в Америку, в Пенсильванию, и приобрели значительное количество акций на владение угольными месторождениями в Скрантоне. После Гражданской войны один из Хальбахов – Густав женился на дочери полковника Генри Болена, который командовал 75-м полком пенсильванских волонтеров в кампании против Юга и геройски погиб в битве. Густав почтил память полковника добавлением его фамилии к своей и стал Болен-Хальбахом. Затем наступило время славного возвышения нового рейха. Болен-Хальбаху это показалось до того заманчивым, что он покинул США и вернулся на родину предков, взяв с собой причитающуюся ему долю семейных прибылей от скрантонской угольной шахты. Великий герцог Баденский радостно приветствовал и вернувшегося на родину сына отечества, и его банковский счет. Он возвысил Густава до положения благородного аристократа, вторично изменив его фамилию на фон Болен унд Хальбах, которая и перешла к Густаву-младшему, невысокому человеку средних лет, которому его монарх велел стать «истинным Круппом».

Несомненно, все это было известно императору до того, как он выбрал Густава, и, вероятно, внимание его величества привлек один из чужих корней фамильного древа принца-консорта. Полковник Болен, например. Это воин, близкий сердцу Вильгельма. До боев с Робертом Ли он проявил храбрость, участвуя в мексиканской войне и в Крыму – в качестве «солдата удачи» под командой французов. Заключительные строки гимна, который он написал для 75-го пенсильванского полка, могли быть сочинены одним из командиров Мольтке: «И если в битве суждено тебе погибнуть, будь горд: ты выполнил свой долг». Когда Болен сам пал на поле брани, в Филадельфии был объявлен на целый месяц общий траур; вот и свидетельство того, что подобранный его величеством кандидат происходил из героического рода.

Нельзя сказать, чтобы героический корень родословной как-то отражался в бледном лике новоиспеченного Круппа фон Болен унд Хальбах, или, как вскоре все стали его называть, просто Круппа. Густав Крупп был в числе самых бесцветных личностей, появлявшихся в обществе. Он никогда не выходил из себя. И вообще крайне редко проявлял какие-либо эмоции. Со своим куполообразным лбом, спартанским носом, неподвижным ртом и быстрыми механическими движениями, он был типичным представителем той прусской дипломатической школы, которую Бисмарк презрительно охарактеризовал как школа дураков. В берлинской полиции ничего не было на Густава; он никогда не собирал итальянских юношей в гроте и даже, если уж на то пошло, не говорил добрых слов в адрес кого-либо ниже себя по положению. До 1906 года он был известен как дипконсул, и только. Это человек, который никогда не допускает ошибок, всегда придерживается установленного порядка, не забывает о назначенных встречах и ни в чем не проявляет ни малейшей искры фантазии. Вряд ли он высказал хотя бы одну оригинальную идею за всю свою жизнь.

Зато Густав знал, как продвигаться вперед. В восемнадцать лет он добросовестно вступил во 2-й Баденский драгунский полк и прослужил в Брухзале один год в чине обер-лейтенанта. Затем, аккуратно повесив свою военную форму на вешалку, стал изучать юриспруденцию в соответствующих учебных заведениях – в Лозанне, Страсбурге и Гейдельберге. В конце концов, он получил ученую степень доктора права и поступил на государственную гражданскую службу. До назначения в Ватикан он работал в германских посольствах в Вашингтоне и Пекине. Судя по его дневнику, он ничего нового не узнал об американцах, итальянцах или китайцах; рассказывая, например, о Боксерском восстании, он ограничился изложением доклада бюро здравоохранения. Казалось, он рассматривал бы любой шаг для расширения собственного кругозора как неблагонадежность. Выступая свидетелем через сорок лет на Нюрнбергском процессе, барон фон Вильмовски заявил судьям, что его свояк «имел вполне определенный взгляд на иерархию и порядок подчинения властям в государстве». «Я помню, – сказал Вильмовски, – как в различных разговорах он обвинял меня в подрывной деятельности, когда я осмеливался критиковать меры, принятые правительством».

Густав Крупп явился предтечей такого социального типа, который полвека спустя в Западной Германии назовут человеком организации. Со своей фанатичной любовью к порядку он не нужен был в рейхстаге – на этой губительной арене парламентской борьбы, как он говорил. Как раз такой образ мыслей ценил кайзер. «Regis voluntas suprema lex» – «воля короля – высший закон», считал Вильгельм. Есть ряд слов и выражений, которые передают эту точку зрения, и большинство из них – немецкие. Часто встречается Befehlnotstand – «необходимость подчинения приказу», концепция смягчения вины, принятая судами фатерланда. Или Rechtspositivismus – правота силы и власти. Здесь – тевтонская вера в то, что любой закон, пусть самый жестокий, должен существовать непреложно и выполняться, как любил говорить Адольф Эйхман, «с беспрекословным повиновением». Густав прекрасно понимал Эйхмана. Когда эсэсовский полковник цитировал девиз Генриха Гиммлера «моя честь – это моя преданность», а Крупп фон Болен кричал «Jawohl!» («Так точно!»).

«Jawohl, Берта!» – выкрикивал он, когда она без свидетелей, не считая слуг, напомнила ему, кто настоящий хозяин концерна. Подобным же образом, когда другие рассуждали о моральной стороне ведения войны с помощью подлодок, он стоял на своем с выражением, которое его почитатели называли «Strenge Reserve» – еще одно из набора этих крылатых сочетаний, дословно означающее «суровая невозмутимость». Он обожал средства, не обращая внимания на цели; если кто-то говорил о возможных последствиях политики Круппа, то он грубо обрывал: «Политике тут нет места». Для посторонних это выглядело как бесчувственность. Но следует помнить, что новый Крупп был просто маленьким человеком и не ставил себе высоких целей. Он восемнадцать лет отдал дипломатической службе. За это он был награжден незначительными орденами от Англии, Японии, Китая и Австрии. Другой человек на его месте, возможно, расценивал бы их как ненужную мишуру. Однако для Густава такие награды были символом его респектабельности, а это, собственно говоря, и было все, к чему он стремился. Теперь он оказался в положении человека, на которого возложена огромная ответственность. Но Густав уже вышел из того возраста, когда можно начать поклоняться новым идолам. Он мог лишь следовать тем «путевым указателям», которые привели его к нынешнему положению: эффективность, самодисциплина, целеустремленная сосредоточенность на выполняемой работе и превыше всего – пунктуальность.

Даже в этой стране, население которой всегда кичилось своим педантизмом, привычка Густава к точности стала легендой. С вечера гостей замка «Хюгель» оповещали, что завтрак подается в 7.15. Если они спускались вниз в 7.16, то натыкались на уже закрытые двери столовой. Густав завтракал ровно пятнадцать минут, затем выходил из дому, садился в карету – или, начиная с 1908 года, в машину, – и она трогалась сразу же, как только его ноги отрывались от земли. В кармане он носил небольшую записную книжку с точным распорядком каждого дня: столько-то минут на это, столько-то минут на то. Выделено даже определенное время для составления распорядка на следующий день, а в конце книжки был план составления этого самого распорядка.

Альфред Крупп возрадовался бы. Дни, посвященные работе с бумагами, теперь вновь проводились в Эссене, а слог нового Круппа был столь же тяжеловесен, как в Альфредовых «Общих положениях» 1872 года, которые тот лелеял, как любимого ребенка. Ровно пятьдесят минут выделялось на ужин, если не было гостей, в таком случае ужин заканчивался в 9.45. К этому времени все должно быть завершено, потому что в 10.15 Густав и Берта были уже в постели. В конце концов, постель тоже входила в обязанности Круппа по отношению как к его королевско-императорскому величеству, так и к своей династии; в свое время Большому Круппу – Альфреду это было так же ясно, как и кайзеру. Тут производительность Густава была наивысшей. Через девять месяцев и двадцать восемь дней после свадьбы Берта родила сына. Новоиспеченный отец узнал об этом, когда носился быстрыми шагами по библиотеке замка, и тут же продиктовал машинистке меморандум к высшим должностным лицам фирмы:

«Хюгель», 13 августа, 1907 года, 2 часа 15 минут ночи

Директорам концерна «Фридрих Крупп» в Эссене:

Чувствую себя обязанным сообщить правлению от себя лично и от имени моей жены в тот самый момент, как только нам стало об этом известно, что у нас благополучно родился сын. И мы собираемся назвать его Альфрид в честь его великих предков. Пусть он растет среди тех, кто занят на предприятии Круппа, и готовится в реальном деле к тому, чтобы взять на себя те великие задачи, грандиозность которых я осознаю с каждым днем все больше и больше».

Это звучит как объявление об успешной сделке, в определенном смысле так оно и было; появился наследник, который вступит во владение имуществом концерна. Воодушевленный, Густав вскоре вернулся к своему обычному ритуалу в 10.15, и его эффективное исполнение своих высоких обязанностей продолжало приносить плоды. Записи обо всем этом есть в архивах. Второй сын: 1908 год. Третий сын: 1910 год. Первая дочь: 1912 год. Четвертый сын: 1913 год. Пятый сын: 1916 год. Вторая дочь: 1920 год. Шестой сын: 1922 год. План Шлиффена провалился, Второй рейх потерпел крах, но Круппа это не останавливало: у него были обязанности, и они должны быть выполнены.

Железнодорожные служащие, знавшие, что их расписания предусматривают время, которое он отводил на чтение, находили это забавным. Но им пришлось бы спрятать усмешку и устыдиться, если бы они увидели макет поезда в картинной галерее на третьем этаже виллы «Хюгель». В техническом смысле он принадлежал детям Круппа. Они фактически работали на железной дороге. В распорядке Густава шестьдесят минут в неделю уделялось им, и отец позволял им наблюдать, как он манипулирует трансформатором. Игрушка была сложной конструкцией с проводниками, тройными выключателями, паровозными депо и крохотными мастерскими. Содержание всего дорожного хозяйства в порядке было обязанностью молодого поколения; осуществление контроля – задачей Густава. С секундомером в руке он проверял, как ходят паровозы, идет подача угля, посадка и высадка пассажиров, загрузка и разгрузка товарных вагонов. Все это, объяснял он своим сыновьям и дочерям, – хорошая для них практика.

Поскольку родительское одобрение ценилось превыше всего, а никто не бывал холоднее Густава Круппа, когда он не видел причин для одобрения, дети трудились в поте лица и достигали совершенства.

Поезда на вилле «Хюгель» всегда ходили минута в минуту.

Так же было и со всем прочим. Званые обеды в замке носили исключительно деловой характер. Берта занималась сервировкой, Густав рассаживал гостей согласно протоколу, а слуги следили за временем. Приезд гостей в собственных машинах не допускался: их шоферы могли оказаться недостаточно аккуратными. Вымуштрованные крупповские шоферы доставляли приглашенных к главному подъезду в 1.29 пополудни. В 1.30 гости уже входили в приемный зал, чтобы поболтать с Густавом и Бертой до 1.40, когда их приглашали в столовую. В тот момент, когда Крупп заканчивал с очередным блюдом, слуги убирали со стола все тарелки; нерасторопные или словоохотливые гости оставались голодными. Еда заканчивалась в 2.15, кофе – в 2.29. Ровно в 2.30 гостей усаживали в ожидавшие их лимузины и развозили по домам. Ничего не было оставлено на самотек, учитывалась даже температура кофе, который мог бы расстроить весь порядок, если бы оказался чересчур горячим. Вот каким Густав был в жизни: любое сердечное движение, по его мнению, было признаком слабости. Притом он верил, что одна уступка соблазну неизбежно вела к другим. Он поддерживал в своем офисе холодную температуру не из-за неприязни к комфорту; холод также способствовал тому, чтобы подчиненные затрачивали на разговоры по работе минимально возможное время. По ночам окна виллы «Хюгель» были распахнуты настежь (в этом он расходился с Альфредом, своим идолом, которому следовал во всем остальном), так что все оставались на отведенных им местах, под своими одеялами. Единственно, кому разрешалось бродить по залам, так это его жене, которая желала лично убедиться, что в каждой кровати было по одному спящему. По свидетельству очевидца, «одной из ее любимых, самой себе поставленных задач было бродить в одиночестве по ночам возле спальных комнат слуг. Длинные ряды крошечных комнатушек тянулись в два крыла – одно для женщин, другое – для мужчин, и соединялись они металлическим мостиком. Завидев мужчину или женщину в коридоре, соединяющем одно крыло с другим, она приструнивала их».

Зимой это было трудной обязанностью; поскольку ее муж оказался любителем свежего воздуха, ей приходилось кутаться, как часовым на Восточном фронте. Едва ли Густава беспокоили затраты на уголь. На опыте своей дипломатической карьеры он убедился, что ничто так не подкупает, как жизнь на широкую ногу. Вилла «Хюгель» стала самым внушительным жилищем в мире. Пристройки, рвы и башни добавлялись до тех пор, пока замок не стал похож на средневековый, каким его изображают в диснеевской стране чудес. На кухне в подвальном этаже главного здания два шеф-повара командовали двадцатью помощниками. В «Хюгеле» была своя птицеферма, свои оранжереи, мастерские, малярный цех и сто двадцать человек домашней прислуги, не считая садовников и конюхов, следивших за восемью верховыми лошадьми Круппа и четырьмя парами упряжек для экипажей. Верховая езда была единственной страстью Густава. Он не курил, не пил, не любил болтать попусту и не поощрял никакой фамильярности со стороны домочадцев, расположив свой рабочий стол на вилле «Хюгель» так, чтобы сидеть спиной ко входу. И даже когда у него появились четыре лимузина – для них были расширены конюшни, – Густав не изменял своим ежедневным прогулкам верхом. Он хотел, чтобы сыновья его сопровождали. В воскресенье утром дочерям разрешалось еще поспать, но мальчики должны были садиться в седла сразу после завтрака. Когда они достаточно подросли, чтобы позировать для портрета, он выбрал самого лучшего в Германии художника, рисующего лошадей. «И он своего добился, – заметил мне кисло один из его сыновей. – Получил коней».

* * *

С годами Густав стал чудаковатым. Альфред был психопатичен, но надежен. Фриц был извращенцем, но вызывал жалость. Принц-консорт, супруг «королевы Рура», был бездушной машиной. Изучая документы о нем, пытаешься найти хоть намек на человечность и отрываешься от бумаг, так ничего и не обнаружив. Вызывает сомнение даже его любовь к лошадям, которые в конечном счете стали увлечением Альфрида, и по этой же причине Густаву нравилось уделять им время. Был такой момент, когда он, похоже, дал себе волю. Это произошло в более поздние годы его жизни, когда Германия оккупировала Европу и танки Круппа встали на берегах Ла-Манша. К тому времени он никому ничего не был должен, а лидер Третьего рейха, в отличие от лидера Второго рейха, был обязан ему многим. Однако, по-видимому, его высказывания в то время были извращены Геббельсом. В журнале фирмы «Крупп» он писал такие банальные вещи, как: «Я часто удостаивался чести сопровождать фюрера при осмотре старых и новых цехов и видел, как рабочие приветствовали его одобрительными возгласами». Или: «Мы все очень горды тем, что вносим свой вклад в достижение нашей армией блестящих успехов, и я всегда почитал за честь и считаю своим долгом руководить предприятием по производству вооружений, и мне известно, что крупповцы разделяют эти чувства».

Верил ли он в это? Пожалуй, единственное, во что он верил, так это в свою преданность вышестоящей власти. Все в его жизни было подчинено этому. Вскоре после женитьбы зять осматривал земельный участок близ границы с Голландией. Барон фон Вильмовски с восхищением отмечал, что фермеры на голландской стороне собирают небывалый урожай, а немцы, к сожалению, в этом не слишком преуспели. Густав посчитал такое положение позорным для рейха, тут же купил 500 гектаров земли в Германии и приступил к работе по превращению участка в образцовое фермерское хозяйство. Проект безнадежно провалился. У Густава не было сельскохозяйственной жилки. Однако он не отступал, и в последующие тридцать лет прикладывал все усилия, чтобы превзойти голландцев, которые даже не догадывались об этом соревновании. Все, чего Густав смог добиться в результате своих титанических усилий, был «урожай» в виде скудной вялой ботвы. Но ведь предпринятая попытка была делом национального престижа, и симпатизировавший ему фон Вильмовски, который воспринял ее со смешанным чувством жалости и умиления, изо всех сил старался, чтобы неудача не приобрела огласки.

До того октябрьского дня 1906 года, когда кайзер поднял тост за Берту как за свою «пушечную королеву», жизнь обеих сестер протекала в одном русле. После помолвки в один и тот же год немецкая печать предположила, что венчание двух пар будет назначено на один и тот же день. И вот той же зимой, когда Густав распахивал окна на вилле «Хюгель» и сверял часы, Тило увез Барбару в имение Вильмовски в старой Пруссии и представил слугам их новую баронессу. Его фамильный замок Мариенталь в архитектурном отношении гораздо более привлекателен, чем вилла «Хюгель», и почти так же велик; два его огромных четырехугольника по площади примерно равны территории двора Гарвардского колледжа. Здание феодального замка, которое относится к 1730 году, можно считать «стартовой площадкой» в карьере Вильмовски. Предки Тило были членами бранденбургской иерархии со времен Тридцатилетней войны и еще три столетия до нее были баронами в силезском герцогстве Тешен, а до этого – рыцарями-феодалами в западной части Германии.

Интересно, какова была бы судьба династии Круппов, женись Тило на Берте. Двадцати восьми лет от роду, он был к ней ближе по возрасту и почти во всех отношениях являл полную противоположность Густаву. Правда, он одевался элегантно, носил монокль и щелкал каблуками. Но это имело ритуальный характер, это привил ему Мариенталь. Под тевтонской наружностью барона скрывалась человечность, искренность, скромность и идеализм. В сорок лет он собирался стать первым германским членом клуба «Ротари» – годы, проведенные им в юности в Англии, изменили его, в то время как на Густаве такие поездки ничуть не отразились. Тило восхищался британской демократией и британской сдержанностью, и, хотя его поместья делали его крупнейшим землевладельцем в Европе, в разговорах с иностранцами он упорно называл себя фермером, причем без притворства. Тило всерьез изучал сельскохозяйственную науку. Он применял специально разработанные сложные удобрения, тщательно следил за севооборотом и стал знатоком гибридных сортов. Тило был способен вырастить море цветов на тех гектарах земли у границы, где его свояк вырастил бурьян.

И только в одном Тило полностью уступал Густаву – в умении терять совесть перед необходимостью слепого подчинения. Барон никогда не забывал, почему Вильмовски бежали из Силезии после Тридцатилетней войны. Они были протестантами, а все остальные в герцогстве – католиками. Когда предки Тило шли в церковь, то всегда помнили об этом. Так же обстояло и с ним самим. Он соблюдал обряды своей христианской веры. Когда наступила Вторая мировая война, он не побоялся проигнорировать грозные приказы из Берлина, и если бы ему довелось стать хозяином Эссена, то ход истории мог бы быть иным. Стоит упомянуть и о том, что его первый визит на виллу «Хюгель» был ответом на приглашение Фрица, когда тот еще был вполне нормальным. Тило фон Вильмовски был тем человеком, о котором мог бы мечтать Фриц как о муже для Берты. Лишь Вильгельм мог одобрительно относиться к Густаву.

Семьи Вильмовски и Болен унд Хальбах вели каждая свой, отличный от другой образ жизни. Но между ними не возникало отчужденности, так как сестры были чрезвычайно близки друг к другу. Они не выносили долгой разлуки, и Густав то и дело разыскивал Тило. Недостаточно уверенный в себе, не имевший происхождения, позволявшего чувствовать, что свой титул он носит по праву, новый представитель Круппов склонял Вильмовски вступить в правление фирмы. Тило дал согласие. Он даже согласился исполнять обязанности заместителя Густава, потому что, как позднее он объяснял на Нюрнбергском процессе, Густав сказал ему, что правление было всего лишь «легальным прикрытием», а настоящие решения принимались им самим и Бертой на вилле «Хюгель». Понятное дело, что ни барон, ни его супруга не играли сколь-нибудь значительной роли на заводах (до австрийского аншлюса тридцать лет спустя, но об этом позже). Их занимала рассада, урожаи, жизнь в Мариентале, не слишком изменившая свой уклад за последние триста лет. Иногда они ездили за границу.

Солнце британского мира теперь склонялось к закату. Эпоха, начавшаяся при Ватерлоо, достигла сумерек, и в ретроспективе тени, отбрасываемые трубами Эссена, как будто приобрели четкие очертания. Тогда еще они не выглядели столь устрашающе отчетливыми. Молодоженам казалось, что золотые годы будут длиться бесконечно. Судя по фотоснимкам, которые они делали, их дневникам и письмам, они пребывали в довольно любопытном состоянии незыблемости. Катастрофа надвигалась с роковой неотвратимостью, но никто из них об этом не догадывался. Они вели себя так, будто это «бабье лето» будет вечным. Для огромного большинства населения земли это время не назовешь эпохой безмятежности, но для очень богатых людей оно было прекрасно, и они наслаждались им вовсю. Даже Густава уговорили нарушить свой режим самоорганизации. Он уединился с Бертой в спокойной лондонской гостинице, где им составил компанию сэр Губерт фон Геркомер, баварского происхождения профессор изобразительного искусства Оксфордского университета. Ему довелось писать портреты Вагнера, Раскина, Кельвина. Конечно, Крупп занимался там и менее безмятежными делами. Тем временем Барбара и Тило совершали поездку по Соединенным Штатам.

Эта четырехмесячная поездка Вильмовски зимой 1909/10 года была знаменательной для репутации Круппа за рубежом. В последующие годы членам семьи Крупп, совершающим вояж за океан, приходилось старательно избегать встреч с манифестантами, несущими плакаты с надписями: «МЯСНИКИ! КРОВОЖАДНЫЕ ГУННЫ! КРУППОВСКИЕ УБИЙЦЫ ЕВРЕЙСКИХ ДЕТЕЙ!» Но в то время атмосфера была еще спокойной. Если они ехали поездом, их всегда сопровождал глава железнодорожного ведомства, частенько напоминавший, что колеса поезда, на котором они едут, произведены в Эссене.

Все газетные заголовки отзывались о гостях благожелательно:

«БАРОНЕССА КРУПП – ДОМОСЕДКА, НЕ ЛЮБИТ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ КОСМЕТИКОЙ И НЕ СКЛОННА К КЛУБНЫМ РАЗВЛЕЧЕНИЯМ, ОНА ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО ВЕДЕТ ДОМАШНЕЕ ХОЗЯЙСТВО; ВЕСЕЛЫЙ МОМЕНТ, КОГДА ЧТО-ТО ВЫЗВАЛО СМЕХ ИМЕНИТОЙ ПАРЫ ВО ВРЕМЯ ПОСЕЩЕНИЯ ЧИКАГО; ДОЧЬ «ОРУЖЕЙНОГО КОРОЛЯ» КРУППА ГОСТИТ В НЬЮ-ЙОРКЕ; САМАЯ БОГАТАЯ ЖЕНЩИНА ВИДИТ В БОСТОНЕ ОБРАЗЕЦ ТОГО, КАКИМ ДОЛЖЕН БЫТЬ МИР; АМЕРИКА ПОКОРИЛА СЕРДЦЕ ДОЧЕРИ КРУППА; БАРОНЕССА БАРБАРА ФОН ВИЛЬМОВСКИ С ВООДУШЕВЛЕНИЕМ РАСХВАЛИВАЕТ СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ; ЗНАКОМИТСЯ С МЕТАЛЛУРГИЧЕСКИМ КОМБИНАТОМ В ГЭРИ».

Поездка в город Гэри была единственным визитом, связанным с промышленностью, и они ее совершили, чтобы уважить имперского комиссара Германии по сельскому хозяйству, который их сопровождал. При этом он призывал их не вести себя вызывающе по отношению к настырным американским «баронам фабричных труб». Больше всего Барбаре хотелось посмотреть чикагский Хал-Хаус. Принимавшие их Джейн Адамс, а в Пенсильвании Брайан Моор, с его блестящими способностями и умом, произвели глубокое впечатление на Барбару и Тило. Если не считать вопроса о праве голоса для женщин, когда баронесса смущенно покраснела и тихо заметила, что, по ее мнению, даже спрашивать об этом уже чересчур, все остальное в Америке восхищало их. Дотошные репортеры, в свою очередь тоже восхищаясь, отметили, что фотография Берты и маленького Альфрида всегда стоит на письменном столе баронессы: Барбару они увидели «высокой стройной женщиной, типичной немкой, миловидной, с характерным тевтонским овальной формы лицом, нежно-розовой кожей и с пышными волосами, уложенными так незатейливо, будто для того, чтобы подчеркнуть ее молодость. Барон же был роста выше среднего, с военной выправкой, с выражением достоинства на лице и носил небольшие светлые усики. Баронесса рассказывала, что видела в Америке. Эти ее впечатления об увиденном дают ключ к представлению о том, как воспринимали такую счастливую судьбу этого континента привилегированные классы Европы. «Америка, – говорила баронесса чикагской журналистке, – уже сейчас являет собой образец того, каким должен стать мир в будущем, когда отпадут проблемы времени и расстояния – благодаря таким гениям, как Цеппелин, братья Райт и Маркони; мир превратится в одно единое целое, и говорить в нем будут на одном языке, стремиться к одному идеалу – благу всего человечества».

Перед отъездом из Нью-Йорка Вильмовски обедали в Вашингтоне с послом его величества, сорокасемилетним графом Йоханном Гейнрихом фон Бернштоффом. Они посплетничали об общих знакомых – а Вильмовски и Бернштофф дружили так долго, что на их глазах сменилось два поколения, – и граф поразвлек их рассказами о годах своей дипломатической службы в Лондоне и Каире. Затем, деликатно кашлянув, он задал вопрос о новой подлодке Круппа. Насколько ему было известно, на судоверфи «Германия» устанавливали киль на «U-18», а гигантские торпеды доведены до совершенства и развивают скорость в 40 узлов при радиусе действия в 6 тысяч ярдов; а также, что Имперское военно-морское ведомство всерьез рассматривало возможность войны, в которой целями станут торговые суда. Известно ли им что-нибудь об этом? Они молча отрицательно покачали головой. Они и в самом деле не знали. Но это выглядело нелепо. Не вызывает сомнений – и в этом его убедили годы, проведенные в Лондоне, – сказал посол своим гостям, что Англия не допустит такого вероломства. Тило пожал плечами. Столько всего говорят. Может быть, ничего такого и нет. В любом случае это не его дело.

Глава 11

Истинный Крупп

Густав изучил все документы и всю переписку Альфреда даже более тщательно, чем сам Фриц – лишь его сыновья проявили столько же прилежания, – и пришел к выводу, что одним из секретов старого Круппа было его умение разыгрывать драмы. Если самому Густаву недоставало актерского мастерства, то он, по крайней мере, мог организовать постановку спектакля. Приближалось столетие со дня рождения Большого Круппа, и новый Крупп собирался сделать из этого нечто грандиозное. Предстоящие торжества рекламировались как празднование столетнего юбилея фирмы, хотя это было не так: незадачливый прадед Берты основал фирму «Фридрих Крупп» в 1811 году. Однако Густав предпочел 1912-й, а не 1911 год в качестве юбилейной даты – отчасти из-за своего преклонения перед Альфредом, но еще и потому, что отсрочка на год позволяла ему упрочить свои позиции.

На бумаге его положение было непоколебимым. С акциями Берты в кармане Густав представлял собой как бы двуногое собрание акционеров. Благодаря кайзеру он даже носил семейную фамилию Крупп. Но каким-то образом наружу выплыло его детское ласкательное имя, и за спиной его стали называть Таффи, а его вычурная манерность резко контрастировала с житейски приземленным поведением его коллег – «баронов фабричных труб» Тиссена, Стиннеса, Клекнера, Ройша, Киркдорфа. Его величайшая беда – что он никогда не был самому себе хозяином. В одном популярном рурском анекдоте он изображается как одно из порождений Берты. Нечего и надеяться, что, будучи созданием своей жены, он преодолеет это препятствие. Приходилось совершать обходной маневр.

Но в числе достоинств Густава было необычайное трудолюбие. Никто из наблюдавших за тем, как он работает, не мог бы назвать его должность в фирме просто синекурой. По собственной инициативе он стал главным соглядатаем компании, всюду шныряя и вынюхивая, каждый ли сполна отрабатывает получаемые от Круппа деньги. Одна из его действующих на нервы привычек, которая заставляла телефонисток быстрее переключать линии, – это хронометрирование своих собственных междугородних телефонных разговоров. Он фиксировал момент, когда вешал трубку, чтобы проверить, совпадает ли цифра, отмеченная в журнале оператора компании, с его собственной. В конце каждого дня Густав требовал полного отчета от своего шофера, камердинера и секретаря фрейлейн Крене. Он настаивал, чтобы каждый из них доложил, как провел день. Густав также хотел точно знать, сколько денег они истратили – его или своих, это не имело значения, – и что купили. Этим и ограничивался его разговор с ближайшими сотрудниками; Густав никогда не сказал им ни одного приветливого слова, никогда не поговорил о погоде, даже никогда не пожелал им «веселого Рождества». (Секретарь находит такие правила поведения чрезвычайно жесткими. Теперь эта пожилая женщина на пенсии, она считает невозможным обсуждать их. Само воспоминание об этом, объясняет она, «слишком ее нервирует».)

В отличие от Альфреда Круппа Густав Крупп не мог воздействовать непосредственно своим личным авторитетом на рабочих и служащих фирмы. Теперь их стало намного больше, чем когда-то. Для большинства из них Густав оставался далеким, и он пользовался «кнутом и пряником», позаимствованными из «Общих положений». Льготы крупповцев росли, но одновременно повысились и требования к тем, кто пользовался этими льготами. 30 тысяч крупповцев, живших целыми колониями, располагали теперь самыми благоустроенными жилищами среди рабочих Рура. В обмен за построенные для них дома они шли на отказ от участия в профессиональных союзах и Социал-демократической партии Германии, а также подчинялись наблюдению инспекторов фирмы, которые имели право входить в их дома в любое время дня и ночи, чтобы убедиться в том, что установленные Круппом правила поведения и образа жизни строго соблюдаются. Один американский репортер посетил город и передал по телеграфу своему редактору материал о «мужественных сынах Вулкана». Он сравнивал «роскошь» крупповских коттеджей с «грязными жилищами в чикагских скотопрогонных дворах Пакингтауна». Но есть, отмечал он в заключение, одна ложка дегтя в бочке меда. Те, кто работает на Круппа, должны жертвовать своей политической свободой. «Для любых практических нужд люди Эссена – душа и тело собственности Круппов».

Если бы новый Крупп прочел этот опус, он, вероятно, одобрил бы его, хотя, естественно, он был менее откровенен в своих обращениях к крупповцам. Он говорил им, что считает себя «опекуном доверенного ему наследства». «Общаясь с вами, я понял, – как объяснял он позднее, – что вы привыкли видеть в семье Круппа, которую я теперь представляю вместе со своей женой, не просто нанимателя, но и сотрудничающего с вами руководителя. Это делало меня гордым и одновременно скромным, – и растроганно добавил: – Деревце, когда-то посаженное Альфредом Круппом и заботливо выращенное Фридрихом Альфредом Круппом, – это деревце преданности и взаимного доверия со временем выросло в огромное дерево, ветви и веточки которого распростерлись далеко. Я шагнул под их защитную сень и узнал, что век традиции крупповцев принес свои весомые плоды».

Некоторые ветви и веточки ушли так далеко, что никто в Руре их так никогда и не увидел. Между 1906 годом, когда Густав стал формальным председателем совета директоров фирмы, и 1909 годом, когда он фактически принял на себя руководство, Крупп с удивлением узнал, что, помимо всего прочего, фирма владеет большой долей австралийской черной металлургии, имеет концессии на разработку богатых месторождений монацитового песка в Индии и стала монопольной хозяйкой обширных никелевых разработок в Новой Каледонии через подставную французскую компанию. Резервы фирмы «Фридрих Крупп» наращивались во всех промышленных странах. И хотя Берта об этом не знала, ее финансовый совет вложил один миллион марок из ее капитала в акции английских фирм, производящих вооружение, что и заставило Густава заняться в Лондоне делами, вместо того чтобы сидеть, позируя для портрета. А Берта и Шнайдеры владели не меньшим числом акций австро-венгерского завода «Шкода», чем любой австрийский инвестор.

В одном только Эссене Круппу принадлежал комплекс из 80 дымящих фабрик. Впервые увидев их, Густав буквально лишился речи. Они потребляли больше газа, чем окружающий их город, больше электричества, чем весь Берлин, и представляли собой огромный город в городе, со своей полицией, пожарной охраной и правилами уличного движения. Но целые мили мрачных строений, расходящихся по всем направлениям от старой «Гусштальфабрик», заслоняли более важную роль АО «Фридрих Крупп» как компании-держателя. Эссен был только верхней, видимой частью айсберга. В Западной и Северной Германии компания-держатель контролировала восемь других гигантских сталелитейных предприятий (один лишь «Рейнхаузен» имел 6 высоких, как башни, доменных печей и 15 воздуходувных машин); судостроительную верфь «Германия» в Киле; литейные заводы, угольные шахты, рудники, глиноземные и известковые карьеры в дальней Силезии, а также три испытательных полигона – в Меппене, Дюльмене и Тангерхютте – каждый из них превосходил любое государственное стрельбище в мире. Ежегодно владения Берты вне Эссена давали 2 миллиона тонн угля, 800 тысяч тонн кокса, 100 тысяч тонн железной руды и 800 тысяч тонн чугуна, а судя по первому годовому отчету Густава, на полигонах было расстреляно в опытных целях 48 880 снарядов и 25 131 оружейный патрон – количество, достаточное для крупной балканской войны. Его коллеги – члены правления – говорили о фирме только в превосходной степени: у нее величайшие возможности, самые высокие дивиденды, самый значительный концерн, самая грозная пушка, – хвалились они, и были правы.

Мог ли Густав улучшить этот рекорд? Мог ли он успокоить седой призрак Большого Круппа, создав нечто поистине достойное старого негодника? Он мог и создал. Крупп был огромен; Крупп должен стать еще внушительнее. Однако прежде всего ему нужен символ. Конечно, вилла «Хюгель» была прекрасной резиденцией, вернее, станет такой после того, как Густав украсит ее темными панелями и обставит массивной вильгельмовской мебелью. Но разве Альфред не говорил, что его работа для него – священнодействие? Густав решил, что штаб-квартира фирмы должна выглядеть столь же впечатляюще, как и замок. И в течение трех лет своего формального председательства он спроектировал цитадель труда и лично контролировал ее возведение. Здание главного управления представляет собой второе наиболее знаменитое сооружение в крупповской империи. В то же время его, пожалуй, можно отнести к самым уродливым административным зданиям в Европе. Унылое, отделанное в вульгарном стиле, похожее на крепость здание было сооружено из пористого камня, быстро покрывшегося копотью, что придало всей конструкции вид огромной глыбы шлака. Один маленький эркер, украшенный тремя кольцами, выходил на улицу на втором этаже. Это была контора Круппа. Выгляни он наружу, чего он, конечно, никогда не делал, то увидел бы удивление на лицах прибывающих посетителей.

Устроившись в этом кошмарном сооружении с его тюремным запахом, Крупп издавал отсюда приказы о расширении фирмы. Трех стрельбищ было уже недостаточно, он хотел иметь четвертое. «Рейнхаузену» теперь нужно больше доменных печей. Изучая материалы о Русско-японской войне, последнем из крупнейших военных конфликтов между великими мировыми державами, он заметил, что огонь артиллерии привел к созданию оборонительных окопов, огражденных колючей проволокой. Со своей жуткой, но безупречной логикой Густав предугадал, что при любых будущих боевых действиях колючая проволока будет иметь огромный спрос (в течение года 1-я Балканская война подтвердила его мнение); в 1911 году он купил самый крупный в Германии проволочный завод Хамма в северо-восточной части Рура. Промышленники повсюду приобрели патентные лицензии на изобретение Рудольфа Дизеля. Если на кильской верфи собирались выпустить самую мощную в мире армаду подводных лодок, то Крупп должен был стать крупнейшим в мире производителем дизельных моторов, и он им стал. На очереди было открытие нержавеющей стали; он настаивал на получении патента и на это изобретение и в 1912 году получил его. Все эти проекты требовали чрезвычайных капиталовложений. Не колеблясь, Густав объявил подписку на заем в 50 миллионов марок, и так же без колебаний общество на него откликнулось. Дивиденды фирмы «Крупп» росли с каждым годом. В 1911 году доход от инвестиций Берты составил 10 процентов; в 1912-м – 12 процентов, а в 1913 году достиг 14 процентов, рекордных для Германии. «Ежегодник миллионеров» сообщал, что третьим из самых богатых лиц в стране был барон фон Гольдшмидт-Ротшильд, зять последнего в Германии потомка по мужской линии франкфуртского банкирского дома. Он имел 163 миллиона марок. Принц Хенкель фон Доннерсмарк шел вторым со своими 254 миллионами марок, ну а первой была Берта Крупп: 283 миллиона. Ее годовой доход превышал 6 миллионов американских долларов. И вкладчиков в дело Круппа привлекала игра на повышение; рынок вооружений становился все оживленней.

* * *

Празднование столетия фирмы «Фридрих Крупп» началось с приходом лета 1912 года раздачей 14 миллионов марок рабочим и служащим фирмы и таким образом обещало всевозможные щедроты. В рейхе оно стало эквивалентом бриллиантового юбилея королевы Виктории 1897 года – разгул транжирства, шовинизма, самовосхваления и слезной ностальгии. Сам юбилей, писала «Нэйшн», отмечался в Германии, «словно фирма является филиалом правительства, и в определенном смысле так оно и есть». Газеты посвящали Круппу тысячи столбцов, в которых проводилась параллель между семьей и народом. Журналы объясняли, как подъем промышленной империи Круппа был связан сложной паутиной нитей с подъемом рейха. Авторы передовых статей напоминали своим читателям, что сто лет назад, когда Альфред Крупп вышел из чрева матери, Германия только начинала сбрасывать наполеоновское ярмо и переживать брожение, которое достигло кульминации в Версале в 1871 году: в честь победы над Францией в каждом городке Германии появились памятники, и местные бургомистры поднимались на постамент под статуей, чтобы воздать хвалу Круппу. Его предприятие, по словам одной газеты, «сегодня, как и десятилетия назад, является величайшим в мире производителем продукции для войны».

В Эссене празднования были распланированы на три дня. Вильгельм прибыл из Берлина, облаченный в мундир Верховного военачальника, как он любил величать себя в те дни. Его сопровождали все прусские принцы, канцлер фон Бетман-Гольвег, члены правительства и все генералы и адмиралы империи. Примечательна написанная маслом картина из семейного архива Круппов, которая изображает всех этих высокопоставленных лиц, собравшихся в новом мраморном актовом зале главного управления фирмы. Густав выступает перед ними с обращением; словно восковой манекен, его фигура поднимается из моря листьев. Справа – члены Генерального штаба; слева – голубовато-золотистые мундиры приближенных адмирала Тирпица. Его императорско-королевское величество взирает на докладчика, сидя на стуле в середине яркого ковра, лицом к Густаву; вокруг него три дамы в неимоверных цветастых шляпках того времени – супруга кайзера, Марго и Берта, а позади сидят гражданские члены правительства. Видно, что они клюют носом. Вильгельм выглядит нетерпеливым: либо потому, что он не мог вынести смертельно скучную речь Густава, либо ему позарез требовалось начать свое собственное пламенное обращение.

Его величество редко заставлял скучать аудиторию. Вторя газетам, он начал с напоминания о том, что возникновение «завода литой стали» совпало по времени с началом немецкого националистического движения, «которому было суждено освободить нацию от угнетателей». «Пушки Круппа, – продолжал он, – гремели на полях сражений, где шла борьба за единство немецкой нации и была одержана победа, в орудиях Круппа и сегодня – сила германской армии и германского военно-морского флота. Корабли, построенные на верфях Круппа, несут германский флаг по всем морям. Крупповская сталь защищает наши суда и наши форты. – И как бы между прочим он добавил: – Но в цехах Круппа не просто эксплуатируют труд рабочих. В них также впервые в Германии признали существование новых социальных проблем и необходимость пытаться разрешить их, подводя к созданию социального законодательства». Повышая свой гнусавый голос, он призвал аудиторию оставаться «верными традициям Дома Круппов, во славу имени Круппа, во славу нашей промышленности и на благо германского фатерланда». Затем, пригладив свои кудри двумя резкими движениями здоровой правой руки, он воскликнул: «Дому и фирме Круппа: ура, ура, ура!» Присутствующие вскочили с мест и проскандировали в ответ: «Да здравствует кайзер и рейх!»

Каждому из гостей был преподнесен экземпляр юбилейного издания «Крупп. 1812–1912» – огромная книга, где прославлялись достижения дома и фирмы. Второй день был посвящен выставкам, показу техники и длительным банкетам во временном зале, сооруженном для данного случая в южной части территории виллы «Хюгель» с видом на медленно текущий Рур. Но как только выдавалась возможность, Густав и Берта ускользали от кайзера и уходили в рощу. Они репетировали представление. Густав решил увенчать третий день празднований рыцарским турниром в феодальном духе – не инсценировкой, а подлинным действом. Представление называлось «С нами святая Варвара! С нами святой Георг!» по именам покровителей боевой доблести. Участники турнира должны были орудовать настоящими копьями, способными наносить настоящие раны. Целый месяц дюссельдорфская костюмерная мастерская работала в несколько смен, чтобы одеть всех подобающим образом. Берта должна была нарядиться средневековой дамой, администраторы – вассалами, а избранные крупповцы – ландскнехтами. Сам же Густав имел сделанные по мерке, отшлифованные до блеска латы из высокоуглеродистой стали; никто из его противников не смог бы пробить эти доспехи.

В то время не слишком стремились к эстетике, но все же такая бесшабашная демонстрация безвкусицы была несколько чересчур. Эрнст Хокс, прочтя сценарий, в ужасе бросился к Густаву. Турниры – анахронизм для истории Круппов, убеждал он, тряся своей коротко стриженной головой со щетинистой бородой. Последний документально зафиксированный рыцарский турнир состоялся в Германии во времена правления Максимилиана I, который умер в 1519 году, почти за семь десятилетий до появления первого Круппа в Эссене. И первые поколения семьи Крупп вообще не имели отношения к той здравице, которую Германия провозглашала теперь. Литейные цеха, прокатные станы и дымовые трубы – гораздо более подходящие символы. Воины уже не сражаются больше в седле с копьями, алебардами и шпагами в руках. Если бы они вернулись к этому обычаю, концерна «Фридрих Крупп» уже не было бы в числе работающих предприятий. Густав стал колебаться, но перестраиваться было поздно: слухи о предстоящем зрелище уже дошли до кайзера, и он с восторгом зачитал высокопарный пролог Гугенберга: «Глаз Вашего императора снова взирает на нас и гордо следит за победным шествием нашего промышленного предприятия… К достоинствам нашего народа, которые должны быть переданы молодым и энергичным людям, относится также древняя германская доблесть и любовь к оружию».

Это вполне соответствовало любви его величества к средневековым манерам. Император направился в свои апартаменты и выбрал самый яркий мундир, самый блестящий шлем, самый острый клинок и самый страшный на вид кинжал. Даже Хокс уже согласился с тем, что турнир можно как-нибудь провести, так что бригады «скорой помощи» в больнице Круппа были готовы забирать раненых.

На следующий день его императорско-королевское величество вошел в императорскую ложу вооруженный до зубов. Берта села между ним и рейхсканцлером, императрица – рядом с Марго. Во втором ряду были Тирпиц, военный министр фон Геринген, глава гражданского правительства фон Валентини, статс-секретарь финансового ведомства рейха и глава рейхстага. Дальше – офицерский корпус. Специальные места были выделены для иностранцев, представлявших страны-партнеры, но всем остальным в выборе мест оставалось полагаться на удачу. Так, американцы и австралийцы примостились за столбами, за штрафной линией. Высокопарное письменное обращение Густава было роздано зрителям, и его копия хранится в семейном архиве, дань веры человека в свой собственный талант. Его первые строки звучали следующим образом:

Ihre Kaiserliche Hoheit, lang lebe Ihr Reich!

Dies ist der Turnierplatz, liebe Bertha,

Auf dem ich vor Dir und dem Kaiser reiten werde:

Ich bitte nun um deinen Segen, Liebste.

(Sie gibt ihm ihr Tuch; er kuesst ihre Hand.)

Danke!

Ваше императорское величество, да здравствует ваш рейх!

Вот плац для турнира, Берта,

Я сяду в седло, чтобы сразиться ради тебя и кайзера:

Молю благословить меня, любимая.

(Она вручает ему свой платок; он целует ей руку.)

Благодарю!

Его первенец Альфрид, которому еще не исполнилось пяти лет. скакал на маленьком сером пони. На фотографии, сделанной во время репетиции, видно, что он одет как паж; на голове венок из листьев, лицо озабоченное. Возвышаясь в своем дамском седле, Берта взирает на него с обожанием. Она выглядит как персонаж из любительского спектакля «Принц-студент». Густав не обращает ни на кого из них внимания. В полном вооружении и с широким мечом он сидит в седле, под ним огромных размеров жеребец. Густав производит впечатление человека, который знает, что может упасть с коня в любой момент, и сидит как каменный.

Он не упал, потому что так и не поскакал. В тот момент, когда команда из рабочих уже готова была водрузить Густава в латах на коня, появился запыхавшийся курьер с депешей для господина фон Валентини. В течение двадцати лет инженеры предупреждали управляющих рурскими каменноугольными шахтами о необходимости бороться с угольной пылью, периодически поливая шахты водой. Число случаев заболевания силикозом – легочной болезнью, которой подвержены шахтеры, было угрожающе велико, а опасность взрыва рудничного газа все нарастала. Теперь случилось неизбежное. Взрыв произошел в Лотарингии, в шахте около Бохума; погибло ПО шахтеров. В зрительской ложе возникло замешательство. При данных обстоятельствах, высказали свое мнение советники Вильгельма, веселье здесь может быть неправильно истолковано его подданными. Его величество согласился с этим. Он неохотно удалился в императорские апартаменты, чтобы снять с себя латы, оружие и прочую рыцарскую атрибутику. Берта ускользнула; мастера-механики освободили Густава от турнирных доспехов, а сын Альфрид был снят со своего пони и передан на попечение гувернантки.

Если бы трагический случай на шахте не испортил турнира, Альфрид, несомненно, показал бы, на что способен. Его обучали верховой езде, как обучают членов королевской семьи, – каждый день по сорок пять минут тренировки под руководством опытного инструктора, который, будучи человеком незнатным, ехал трусцой несколько позади своего ученика, вежливо призывая: «Господин Альфрид, вперед! Господин Альфрид, носки вниз!» Второй ребенок Берты умер через несколько месяцев после рождения, так что мальчику уделялось особое внимание. Он управлялся со своим пони более искусно, чем Густав со своим жеребцом. Не привели бы его в замешательство и внушительные одеяния участников турнира. С того момента, как Альфрид начал себя помнить (да и задолго до этого), он был в центре всеобщих забот. В Руре перед ним преклонялись больше, чем перед кронпринцем в Берлине. Правление в ответ на объявление Густава о рождении Альфрида выпустило помпезный бюллетень с выражением пожелания от имени 50 тысяч крупповцев, чтобы «благословение Божье» снизошло на будущего Круппа.

Крестины Альфрида были событием национального масштаба. Были выпущены программы и приглашения, забронированы места в зале первого этажа. Присутствовали все сановники, которые были ранее на свадьбе Берты, а позднее посетили неудавшийся турнир Густава, и сам кайзер предстал в качестве крестного отца ребенка. В программе давались разъяснения выбора каждого из имен: Альфрид – в честь прославленного великого деда, Феликс – в честь брата Маргарет, а Эльвин – в честь брата Густава. Отец ребенка лично составил расписание церемонии, где подчеркивалось, что Альфрид Феликс Эльвин фон Болен унд Хальбах, который однажды станет Круппом фон Болен унд Хальбах, будет крещен сразу же после рождения. С тех пор всякое, даже самое мелкое сообщение о нем в печати приобретало значение для всего рейха. Решение последовать примеру Фрица и добавить якорь к своему гербу было расценено как добрый знак; германский военный флот набирает силы, и Британия будет изгнана с морей. Когда Берта шествовала по центру Эссена, все смотрели на ребенка, который следовал за ней; взиравшие на него домохозяйки прекрасно знали, что будущее их собственных детей когда-нибудь окажется в руках этого малыша.

Благодаря страсти Густава вести записи, сохранилась масса сведений о ранних годах жизни мальчика, которому суждено было стать самым могущественным из Круппов за всю историю династии, идолом немецкой молодежи в другом, еще более зловещем рейхе. Добросовестная рука отца отметила, что Альфрид при рождении имел рост двадцать два с половиной дюйма; его рост измерялся каждый год в день рождения до совершеннолетия, когда он уже был выше шести футов. Первыми книгами, с которыми он познакомился, были «Путешествия Гулливера» и произведения Карла Мэя, немецкого Фенимора Купера: «Махди», «В Судане» и «Непревзойденный Верная Рука-П». Но одно наблюдение Берты стоит всех фактов, подобранных Густавом. Она заметила, что из всех ее детей Альфрид был «самым серьезным». Лесть окружающих и частная статистика никакого отношения к этому не имеют. Его серьезность, его самоанализ и его ужасное одиночество стали его величайшей силой и величайшей слабостью, возможно, по причине полученного воспитания. Позднее его братья и сестры тоже получили кое-что из подобного воспитания, но они могли полагаться друг на друга, и, поскольку никто из них не унаследовал фамилию Крупп, родительское внимание тут же переключалось на старшего. Когда он достаточно подрос, чтобы ориентироваться в огромном, унаследованном его семьей поместье, то узнал, что полуподвальный этаж предназначен для слуг; общие комнаты находятся на первом этаже; на втором – апартаменты его матери, отца и посещавшего виллу императора; третий этаж отведен для художественных мастерских; дети, няни и гувернантки занимали четвертый этаж; для гостей оставляли пятый. Однако это не означало, что на четвертом этаже он мог найти себе уединение. У него нигде не было укромного места. В первые годы жизни, когда он только начинал ходить, слугам и служанкам было велено ежедневно докладывать Густаву о занятиях ребенка. Обученный частными домашними учителями по плану, составленному отцом, он свободно говорил по-французски до того, как узнал немецкий. Это обосабливало его от других, так же как и прочие факторы, влиявшие на его жизнь. Ему по десять раз в день внушали, что он должен готовиться к такому будущему, какое недоступно для других. Ответственность прежде всего. Его удел, как и его долг, быть одним из самых ответственных людей в мире.

Долг требует, объясняла ему гувернантка Марго Брандт, сбросить пажеский костюм и забыть о том, чтобы скакать галопом перед его величеством. Ему не будет разрешено скакать верхом по ристалищу вместе с отцом. Он должен оставить конскую сбрую и вернуться к урокам. Это и есть то ответственное, что нужно сделать. В конце концов, это ведь только игра, увещевала она его. Может быть, когда-нибудь он сможет послужить рейху в настоящей войне.

* * *

«Холодная война» – в те дни ее называли «сухой войной» – целиком захватила односторонний ум Густава. За исключением вопроса о нержавеющей стали и опытов с твердой вольфрамо-углеродистой сталью, он почти не интересовался продукцией мирного назначения. Международная торговля оружием включилась тогда в гонку вооружений, устремляясь к незримой пропасти, и Густав Крупп быстро приближался к ней вместе с Шнайдером, Шкодой, Мицуи, Виккерсом и Армстронгом, Путиловым (Россия), Терни и Ансальдо (Италия), Бетхлемом и Дюпоном (Америка). Между ними была существенная разница: Крупп вырвался и теперь несся впереди этой стаи хищников. И Берлин надеялся, что он останется в лидерах. Консервативные депутаты в рейхстаге вновь подняли вопрос: «Является ли Германия лидером в гонке вооружений?» (Ist Deutschland Ruestungstreiber) – и благодаря Эссену ответ был утвердительным – «да». Он всегда был таковым. В мае 1914 года Карл Либкнехт, лидер социал-демократической фракции в рейхстаге, подвел итог этой гонке: «Крупповское предприятие – это матадор международной индустрии воооружений, он первенствует во всех отраслях военного производства». Конечно, раздавались отдельные голоса, сокрушавшиеся по этому поводу. Либкнехт клеймил позором этот «кровавый интернационал торговцев смертью». Эндрю Карнеги, рассматривая сметы расходов на вооружение великих держав, признал, что «серьезно обеспокоен», а на другом конце политического спектра Ленин писал, что Европа стала «пороховой бочкой».

Двадцать лет спустя, когда поднялось антивоенное движение, в кругах интеллигенции стало модным упрощать вопрос о конкуренции между крупнейшими поставщиками оружия. Любой агрессивный шаг Франции приписывался Шнайдеру; каждый новый всплеск милитаризма в Стране восходящего солнца – Мицуи. На деле же соперничество между ними носило более сложный характер. За исключением Круппа, фактически все крупные оружейные торговцы были зарегистрированы на мировых биржах, и в результате «перекрестного опыления» инвестиций, обмена патентами и объединения в картели их интересы часто совпадали. Негодование кайзера во время марокканского кризиса 1911 года часто приписывалось влиянию Густава вследствие ошибочного предположения, будто французы и немцы вводили в заблуждение друг друга, преследуя свои коммерческие интересы в Марокко, и Вильгельм направил туда канонерскую лодку «Пантера» для устрашения французов. За шесть лет до этого, когда император высадил войска в Танжере и потребовал проведения политики «открытых дверей», он действительно подвергался нажиму со стороны директоров Марго Крупп, которые хотели по бросовым ценам сбыть в Марокко устаревшие пушки и были встревожены перспективой тарифных барьеров, которые благоприятствовали бы Шнайдеру. Однако ко времени авантюрного рейда «Пантеры» в Агадир ситуация изменилась. Для сталепроизводителей эта страна стала привлекательной уже не как рынок сбыта, а как источник сырья. И хотя Берлин и Париж спорили, кому из них дергать за веревочки марокканских марионеток от политики, Крупп и Шнайдер, а также Тиссен объединили свои интересы в подставной компании «Юнион дэ мин». Эти фирмы договорились разделить железную руду султана на троих. Менее всего они желали дипломатических осложнений между Францией и Германией. Осложнения возникли из-за того, что реймшейдский стальной магнат Рейнгард Маннесман был исключен из соглашения. Он выплатил марокканцам значительную сумму за концессии по добыче руды. Если бы Марокко стало французским протекторатом, то Маннесман потерял бы все. Он убедил нескольких депутатов рейхстага, что является жертвой, а бряцающий оружием всегерманский союз доделал остальное. Канонерка пустилась в плавание, Великобритания встала на сторону Франции, ход Вильгельма успеха не имел. Марокко стало французским. Шнайдер, не нуждаясь больше в союзниках, вышел из картеля, а все трое немцев – Крупп, Тиссен и Маннесман – остались на бобах.

Однако такие сложные маневры бывали редко. В большинстве отсталых стран торговые агенты, хорошо освоившие старую испытанную тактику «выдавливания глаз» и «удара в промежность», продолжали добиваться поразительных успехов. Одной из самых больших побед в истории такой нечестной игры был бразильский контракт, выхваченный Круппом из-под носа у Шнайдера. Вначале немцы казались совершенными неудачниками. У их соперников было значительно лучшее орудие – французская 75-мм пушка, и люди Круппа знали это. Когда бразильцы назначили первые испытания орудий, эссенские скорострельные пушки даже не прибыли еще в Рио. Зато 75-мм пушки уже были размещены в стране на хорошо охраняемом складе. Утром в день показательных стрельб агент Шнайдера получил истерическую депешу от караульного: склад сгорел, стволы непригодны. Толпа окружила французский склад и забросала крышу зажженными факелами. Все образцы пушек были уничтожены. Благодаря отчаянным телеграммам в Ле-Крезо оттуда была отправлена вторая партия орудий, но, когда судно достигло бразильского порта, где пушки надо было перегружать на речные пароходы, выяснилось, что были подкуплены местные капитаны: они отказались принять груз на том основании, что 75-мм снаряды взрывоопасны. На следующий день одна из газет в Рио-де-Жанейро сообщила как сенсацию, что перуанские войска вторглись в бразильский штат Амазонка. Специальный корреспондент этой газеты, носивший совсем не латиноамериканское имя Гауптман фон Рестсоф, передал, что войска Перу вооружены пушками Шнайдера. Рио, заключил он, должен немедленно приобрести современное оружие. Начавшиеся вечером враждебные демонстрации у французского представительства исключали какие-либо конструктивные обсуждения, а на следующий день пришло сообщение из Рура, что целый артиллерийский парк Круппа отправлен морем в Бразилию. Его закупили не глядя. Когда пушки прибыли на берег, оркестр заиграл «Германия превыше всего», фон Рестсоф стал в положение «смирно», а представитель Шнайдера удалился вне себя от ярости.

Как и все прочие представители европейского истеблишмента, Густав был озабочен событиями на Балканах, но по причинам особого свойства. Других тревожила идущая там война. Крупп не возражал против этого. Он любил хорошую схватку. Но его беспокоил самый ход событий. Хотя каждая из сражавшихся армий имела разнообразное оружие, полученное из Шеффилда, Ле-Крезо и Эссена, но в отношении тяжелых орудий устанавливались определенные сферы влияния. Например, греческие и болгарские пушки были от Шнайдера. Артиллерия Оттоманской империи отливалась Круппом, а эти тупые турки умудрялись все время проигрывать сражения. Осенью 1912 года они практически подорвали блестящую репутацию Круппа, созданную еще под Седаном. Отступая перед греками, сербами и болгарами, войска султана были основательно потрепаны в Кирк-Килисе, Куманове, Люле-Бургасе и Манастире. Это ставило в затруднительное положение Густава, поэтому он почувствовал огромное облегчение, когда в начале 2-й Балканской войны Румыния выступила на стороне Турции. Румыны были и хорошими солдатами и клиентами Круппа, и, узнав, что они погнали болгар, в главном управлении фирмы устроили общее ликование. Каждый раз, как крупповский снаряд поражал цель, Эссен не упускал случая оповестить об этом весь мир, подобно тому как в Берлине чествовали любого немца, если он побивал мировой рекорд, завоевывал награду или вызывал восхищение в других странах.

Постепенно и другие европейцы начали ощущать силу древнего тевтонского духа и приходить к выводу, что легкие победы в войне 1870 года вскружили Берлину голову. Чем больше новое немецкое поколение думало о битвах тех дней, тем более утверждалось в мысли о том, что германская кровь превосходит кровь других народов, что немецкие солдаты непобедимы и что, если какой-либо противник окажется несговорчивым, они повторят победы своих отцов. Эта воинственность немцев, олицетворяемая их императором, начала оказывать глубокое влияние на соседние страны. Менее всего поддавалась воздействию Великобритания, все же в первом десятилетии XX века англичане пришли к убеждению, что в конце концов им придется сражаться против немцев. В 1908 году один британский аристократ заявил: «Опасность теперь состоит в том, что в Европе у нас появился самый грозный конкурент из всех, с кем мы когда-либо сталкивались, – как в количественном, так и в интеллектуальном и в образовательном отношении». В Лондоне ходили по улицам люди в остроконечных касках германской армии, рекламируя книгу о немецком вторжении, а пьеса на ту же тему шла уже полтора года.

Со стороны рейх выглядел монолитным, кайзер – самоуверенным, его офицеры – агрессивными, а единственной функцией Эссена было, по-видимому, служить арсеналом Германии. Поскольку особое положение Круппа у себя на родине было важно для фирмы, никто и не стремился исправить это впечатление. Тем не менее, оно было неверным. В 1911 году старый сталелитейный завод продал свою пятидесятитысячную пушку. Из этого количества более половины ушло клиентам за пределы Германии – пятидесяти двум правительствам в Европе, Южной Америке, Азии и Африке. Когда принадлежность к Германии была выгодна концерну, то он, конечно, ее демонстрировал; крупповские коммивояжеры регулярно сообщали полученные ими разведывательные данные в ближайшее германское посольство начиная с 1903 года. В ответ они, естественно, ожидали некоторой поддержки. Посол Максимилиан фон Брандт был отозван из Пекина за обнаружение дефектов в поставленной туда пушке Круппа, а агент Густава в Константинополе был поселен в особняке по соседству с посольством Вильгельма. Но в действительности фирма была международным институтом. Ее торговые представители, или, как Густав любил называть их, «полномочные послы фирмы «Крупп», были обычно гражданами тех государств, с которыми вели дела, и почти все они имели большие связи. «Полномочный посол» Круппа в Вене был другом Ротшильдов, нью-йоркский посол – родственником Джона Пирпойнта Моргана, копенгагенского ждала карьера датского военного министра, брюссельский посол был зятем военного министра Бельгии, пекинский – племянником исполняющего обязанности главы государства, а римский – председателем итальянской торговой палаты. Последний – Марио Креста – однажды попал в чрезвычайно неудобное положение во время войны из-за Триполи, ставшей следствием второго марокканского кризиса. Италия, преисполненная решимости захватить свою долю в Северной Африке, прежде чем Франция возьмет все, высадила войска, чтобы аннексировать Триполи. Турки нанесли ответный удар в заливе Энвер. Синьор Креста выступал с пламенной речью на патриотическом митинге, призывая новые римские легионы сражаться, как при Цезаре, когда пришла весть о том, что один из этих легионов только что уничтожен пятьюдесятью пушками Круппа.

Но это была забота и риск полномочного представителя – такой же, кстати, который сопровождал и главу фирмы. Подобно тому как его рабочие голосовали за социалистов, но оставались горячо преданы Круппу, так и Густав умудрялся соединять преданность своей стране с заботой о доходах своей жены. В одном из писем к фон Валентини он писал: «Ни фирма Крупп, ни ее владелец не должны быть втянуты в политические баталии». Разве не нонсенс? Если вы ведете торговлю с пятьюдесятью двумя иностранными правительствами и продаете 24 тысячи полевых орудий своей собственной стране, очевидно, что вы увязли в политике так глубоко, как это вообще возможно для непрофессионала. Все-таки Густав, вслед за Альфредом, хотел и того и другого и, убеждая себя в том, что конфликта между его торговой деятельностью и патриотизмом не существует, продолжал заключать многочисленные сделки, явно во вред безопасности Германии. Хотя выдача секрета снарядных взрывателей фирме «Виккерс» была не на его совести. Последний раз это соглашение продлевалось в 1904 году, за два года до того, как он вошел в правление. Не лежала на нем ответственность и за передачу армии США патента на раздвижной хоботовый лафет для полевых орудий, использование которого значительно увеличило маневренность американской армии, способствуя тем самым поражению кайзеровских войск. Подобно германскому послу в Вашингтоне, Круппу и в голову не могло прийти, что Вашингтон и Берлин окажутся в состоянии войны, причем так скоро – еще до того, как маленькому Альфриду исполнится десять лет. Густав имел все основания относиться подозрительно к Санкт-Петербургу. С 1907 года Россия, Франция и Англия объединились в Тройственном союзе – Антанте. Противниками Антанты были три государства Тройственного альянса: Австрия, Италия и Германия. Тем не менее Крупп не жалел денег на взятки, делая все возможное, чтобы вытеснить конкурентов и стать главным фактором укрепления морального духа царской военной верхушки, удрученной победами японцев. Каждый ствол, который Густав отгружал в Россию, усиливал опасное окружение вокруг рейха, и однако же он посылал все, что русские готовы были купить. Его продукция стоила затраченных на нее рублей. Когда войска Гинденбурга в 1914 году захватили русские крепости «великого польского треугольника», то обнаружили, что эти укрепления вооружены самыми последними моделями гаубиц Круппа.

Задолго до этого Густав продемонстрировал, что намерен держать свои двойные обязательства, руководствуясь строго выверенными логическими рамками, и не позволит международной политике империи подрывать свой бизнес. В 1906 году граф Фердинанд фон Цеппелин начал производить в Фридрихсхафене дирижабли для Германии. Три года спустя Крупп взбудоражил международную ярмарку во Франкфурте-на-Майне, выставив там «антицеппелиновские» пушки, которые тут же в спешке начали раскупать наиболее нуждающиеся в них державы – Франция, Англия и Россия. В том же году первый лорд адмиралтейства Англии Реджинальд Маккена произвел еще большую сенсацию в палате общин; состязание между Германией и Великобританией в оснащении флота дредноутами шло уже четвертый год, и вдруг Маккена информирует парламент, что верфи Круппа в Киле готовы поставлять Англии по восемь боевых кораблей в год. Но сделка провалилась. Это было уже слишком, и тут впервые Тирпиц, Армстронг и Виккерс оказались союзниками. Но Крупп все равно выиграл, потому что ему удалось сохранить два вида цен на корабельную броню, беря с Берлина почти вдвое дороже, чем с Вашингтона. Карл Либкнехт огласил эти цифры в рейхстаге, а Тирпиц подтвердил их правильность. Кайзер, совершенно ошеломленный, спросил старшего директора совета фирмы Ретгера, почему так происходит. В ответ он услышал только, что Густав и его директора действуют как душеприказчики покойного Фрица Круппа. Ответ был дан ледяным тоном и никаких последствий не имел.

В 1912 году Крупп перешел в своих действиях ту границу, которая означала бы полный крах для любой другой компании в любой стране. Появились неопровержимые доказательства, что агенты Эссена похитили из папок военного министерства свыше тысячи документов. Несколько прусских юнкеров были пойманы с поличным – так сказать, «с вареньем Круппа на усах». Но это не все: в то же время обнаружилось, что на крупповские деньги были организованы антигерманские выпады во французской прессе с целью спровоцировать Берлин и создать новый выгодный бизнес у себя дома. Эрнст Хокс первым из директоров в главной конторе узнал, что творится неладное. «Однажды утром – это было в середине сентября – Мюлон, один из наших бухгалтеров, пришел в мой офис в состоянии крайнего возбуждения, – написал Хокс. – Он известил меня о том, что Эккиус, глава нашего торгового филиала, занимающегося военными материалами, находится в этот момент у следователей и судьи из Департамента уголовных расследований в Берлине. Они прибыли, чтобы изъять секретные доклады нашего берлинского представителя. Главным образом их интересуют так называемые «Kornwalzer» – наше кодовое обозначение конфиденциальных документов, полученных от Брандта, секретаря. Капитан Дрегер – наш берлинский представитель – и сам Брандт были арестованы. Дрегер, однако, был вскоре отпущен».

Но Брандта и крупповского директора Эккиуса не отпустили, и суд над ними стал кульминацией событий, которые для Хокса были «процессом по делу Круппа 1912–1913 годов», для Социалистической партии Германии – «делом корнвальцер», а для общественности просто скандалом. Как ни называй, но оно было пикантным. Раньше всех об этом деле «пронюхал» депутат рейхстага Карл Либкнехт: зная о его враждебном отношении к оси Берлин – «Хюгель», кто-то прислал именно ему эти материалы. Они были в простом конверте, без обратного адреса. Семнадцать листков бумаги, каждый под заголовком «корнвальцер», содержали тщательно сгруппированную информацию. Отправитель так и не был найден, и Либкнехт передал эти листки военному министру фон Герингену. По просьбе министра полиция начала перлюстрацию входящей и исходящей корреспонденции дома на Фоссштрассе, где находилось представительство Круппа в столице. Они обнаружили, что Брандт систематически давал большие взятки людям в мундирах; восемь военноморских офицеров получили 50 тысяч марок, а один офицер-артиллерист – 13 тысяч. Данные, которые получала разведка, были бесценными; они включали подробное описание каждого вида германского оружия, проектируемых моделей, военные планы и переписку с другими производящими вооружение фирмами. Располагая такой информацией, Крупп мог манипулировать ключевыми военными фигурами. Каждый шаг генералов и адмиралов был предсказуем. Выгодную для фирмы панику по поводу возможной войны можно было спровоцировать в Париже, умышленно создавая утечку отдельных фактов из этой информации, что как раз и произошло. По просьбе Герингена полиция арестовала одновременно тех, кто давал, и тех, кто получал взятки, и произвела обыск в доме на Фоссштрассе, где полицейские узнали, что 700 украденных документов хранились в Эссене в сейфе одного уже ушедшего на пенсию бывшего управленца Круппа.

Власти имели в руках все: документы, признания обвиняемых, расписки в получении взяток, но в течение семи месяцев ничего не предпринимали. Неизвестно, кто потянул за какую ниточку, но бесспорно, что за кулисами кто-то проявил активность. В прессе не появилось ни одного слова, и все арестованные, включая Брандта, были освобождены. Для Либкнехта это было уже слишком. 18 апреля 1913 года социал-демократ вышел на трибуну рейхстага: «По-видимому, невозможно петь патриотические гимны, восхваляющие Германию, не упоминая имени Круппа. Эта ассоциация привычна и ветеранам, и молодежным клубам, и другим имеющим отношение к армии обществам. Ниспровержение доброго имени Круппа, несомненно, стало бы ошеломляющим ударом по символу патриотизма, который мы, немцы, для себя установили. Тем не менее открылся факт, что эта прославленная фирма систематически пользуется своим капиталом, чтобы толкать старших и младших прусских чиновников на разглашение военных секретов». Рейхстагу следует знать, полагает Либкнехт, что фирма обвиняется в «получении секретной информации, касающейся конструкций, результатов испытаний и особенно цен, назначаемых или принимаемых другими компаниями, в личных корыстных целях».

Он сел на свое место среди полного замешательства. Военный министр Геринген усилил всеобщее смятение, признав, что Либкнехт верно охарактеризовал методы Круппа. Он добавил, что нет, однако, никаких свидетельств того, что совет директоров фирмы в Эссене принимал в этом участие. Конечно, нет свидетельства того, что Густав знал все эти грязные подробности – хотя он должен был что-то подозревать, потому что ни одно ассигнование в размере более 10 тысяч марок не могло пройти без его одобрения, но предположение, будто весь совет был одурачен, все же чрезмерно. Общественность не приняла его, так же как и директора; один из них вызвал обвинителя из СПГ на дуэль, а Альфред Гугенберг озвучил основную идею защиты: «Нет дела Круппа, а есть только дело Либкнехта!»

Затем в дело вмешался кайзер. Десять лет назад он прикрыл своим именем гомосексуализм Фрица Круппа, а теперь дал понять, что намерен защищать Густава. В то время как над Берлином гремел гром взаимных упреков и оправданий, Вильгельм пригласил Круппа к себе во дворец и приколол ему на грудь прусский орден Красного орла с дубовыми листьями.

Но скандал уже нельзя было замять. Геринген ушел в отставку, а консервативная берлинская пресса – газеты «Германия», «Тагеблат», «Фоссише-цайтунг» и старая бисмарковская «Норддойче альгемайне цайтунг» – присоединилась к «Форвертс», требуя «козлов отпущения». Его императорско-королевское величество расшагивал взад-вперед, бормоча себе под нос «вот же тупицы, вот болваны»; не далее чем два года назад он объявил, что его королевская корона пожалована ему лишь Божьей милостию, а не парламентами, ассамблеями и решением общественности: «Рассматривая себя как орудие Господа, я иду своим собственным путем». Довольно абсурдно – кайзеру идти одним путем, а всему остальному рейху – другим, и, хотя для него патриотическая верность социал-демократов была невыносима (у СПГ и не было истинной озабоченности за сохранность военных секретов, просто партия нашла жупел и размахивала им), кайзер отступил и предоставил судам заниматься вновь арестованными подозреваемыми.

А сенсация все нарастала. Альфред Гугенберг занял свидетельское место и заявил, что не может предъявить протоколы заседаний правления фирмы «Крупп», так как никто их не вел. Присутствующие в зале суда, те, кто знал Густава, громко рассмеялись. В конце концов судья установил как факт, что за шесть с половиной лет секретарь берлинской конторы Круппа Брандт получил путем подкупа полторы тысячи документов, половина из которых была предъявлена обвинением как вещественные доказательства. В конце октября 1913 года, через год после того, как бухгалтер влетел в офис Хокса, был вынесен приговор. Все офицеры, получавшие взятки, были уволены из армии и подверглись тюремному заключению сроком на шесть месяцев. Брандт отправлен в тюрьму на четыре месяца; директор Эккиус оштрафован на 1200 марок. И хотя никто не обратил на это особого внимания, самые горькие и ироничные слова во всей этой истории были высказаны Герингеном в своем прощальном слове перед уходом из кабинета министров. Согласно записи в рейхстаге, было сказано следующее: «Дело не в том, что я благоволю к частному сектору в промышленности. Но мы все зависим от него. В критические времена нам бывает необходимо иметь наготове огромное количество материалов и получать их немедленно. Этого не может обеспечить государственное предприятие. Но и мы не можем давать частным фирмам достаточное количество заказов, чтобы они оставались на плаву в мирное время. Значит, они зависят от зарубежных заказов. Кто извлекает из этого выгоду? Безусловно, тот класс, который они поддерживают! [Громкий смех.]»

* * *

Поразительно, но шумиха, длившаяся тринадцать месяцев, не коснулась Круппа.

Судебный процесс не повредил ему, потому что главное командование армии нуждалось в нем для своих западных операций – стремительного прорыва через невысокие холмы и долины в северо-восточный угол Пиренейского полуострова. В этих тихих местах не раз происходили исторические сражения: там Мальборо разгромил силы Луи XIV, там один Наполеон пришел к Ватерлоо, а другой – к Седану, и там же Генеральный штаб предлагал нанести новый удар, когда наступит час.

Автором этого «великого плана рейха», как назвал его офицерский корпус за десять дней до осуществления, был граф Шлиффен. Правда, ему так и не удалось претворить его в жизнь. Шлиффен действительно был человеком идей, а не дел. Привилегированные посетители красного кирпичного здания эпохи королей Георгов на берлинской Кенигсплац, где размещались руководители Генштаба, находили чрезвычайным недостатком Шлиффена отсутствие у него прусской военной выправки. Она предполагала широко расправленные плечи, презрительно сжатый рот и холодный рыбий взгляд. В этом отношении графу было далеко даже до своего помощника: майор Эрих Людендорф, с вытянутой как пуля головой, растущей прямо из плеч, и с моноклем, который, по-видимому, не снимал даже во время любовных утех, был похож на ледник. Совсем не таков Шлиффен. Великий прусский «философ войн» выглядел изможденным и вел себя эксцентрично. «Ненормальный Шлиффен» – так говорили в 1854 году, когда он вступил во 2-ю уланскую гвардию. Он спас свою карьеру, женившись на своей прелестной кузине и отличившись в качестве штабного офицера, сначала при Кенигграце под началом принца Альбрехта, а затем, в 1870 году, на Луаре под командованием великого герцога Мекленбург-Шверина. В 1884 году он стал шефом «Большого Генерального штаба». Свой «великий план» он довел до совершенства в 1905 году, перед уходом на пенсию.

Под его руководством прусско-немецким офицерам Генштаба внушали, что они должны образовать «дверь-турникет», пройдя через которую северная и южная группировки немецких войск сойдутся вокруг ключевого пункта и сокрушат французов. В плане Шлиффена было несколько основных положений, в частности вторжение в нейтральную Бельгию и развертывание мощного правого фланга: на смертном одре в 1913 году последними словами фельдмаршала были: «Следите, чтобы правый фланг был сильным…» Между тем растущее значение Эссена как кузницы германского оружия требовало изменить заветный план в двух отношениях. Первое: слишком сильный напор на противника справа сделал бы уязвимым левый фланг, так как «дверь-турникет» могла открыться не в ту сторону. Как в дальнейшем объяснил Людендорф в своей книге «Ведение войны и политика», «технические изменения» были необходимы: Герман фон Куль откровенно указывал: «Ни в коем случае нельзя позволить противнику дойти до Рейна, ибо тогда наш промышленный район подвергнется явной угрозе». Другое изменение устраняло основной недостаток плана. Рур заслуживал защиты, ибо без вторичного вклада Круппа план вторжения мог провалиться. «Когда вы вступите во Францию, – говорил Шлиффен, – пусть крайний солдат справа касается рукавом Ла-Манша». Это предполагало, как само собой разумеющееся, что немцы достигнут Ла-Манша. Но на пути в Бельгию стояла преграда – самая мощная крепость Европы, город Льеж. Расположенный на стратегически важной возвышенности над широкой рекой Маас, Льеж был дополнительно укреплен в 1880-х годах тридцатимильным кольцом фортов, защищенных рвами, соединенных цепью подземных переходов и вооруженных 8,4-дюймовыми (210-мм) пушками, которые исчезали в непроницаемых башнях, когда из них не вели огонь. Как писала Барбара Тухман, «десять лет назад Порт-Артур выдержал девятимесячную осаду и не сдался. В мире ожидали, что Льеж, безусловно, способен повторить рекорд Порт-Артура, если не превысить его». Немцы сформировали особую маасскую армию для штурма бастиона – шесть бригад, вооруженных секретным оружием, которому предстояло вызвать такую же панику и ужас, как и первое ядерное оружие три десятилетия спустя. Имеется в виду толстая тупоносая крупповская гаубица, по своей мощности превосходившая любую пушку в мире, в том числе 12-дюймовые пушки на британских новых «вооруженных тяжелыми орудиями дредноутах». Это 16,8-дюймовая (420-мм) «Толстая Берта». Каждую из «Берт» обслуживали двести специально обученных артиллеристов, и ее бронебойные снаряды замедленного действия («Хлопотуньи Берты») летели на 9 миль. Представьте себе современный экспресс, весящий 250 тонн и мчащийся со скоростью 62 мили в час. Так вот, начальная скорость «Хлопотуньи» была в пять раз выше.

В Эссене начали экспериментировать с «Толстой Бертой» с того времени, как Густав стал председателем совета директоров фирмы. Изготовить гаубицу, способную сокрушить оборону Льежа, было сравнительно легко; сложность состояла в том, чтобы создать такое орудие, которое можно передвигать. Первый образец пришлось перевозить двумя частями, и каждую вез отдельный паровоз, а из-за колоссальной отдачи гаубицы из нее нельзя было стрелять, не укрепив ее предварительно в цементе, а это означало, что передвигать ее дальше можно было только взорвав цемент. Армия приспособила орудие меньшего калибра (хотя и все равно огромное). Это была 305-мм мортира «Шкода», предназначенная для огневой поддержки. Фриц Раузенбергер, главный инженер Круппа по артиллерийской части, несколько лет подряд работал над расчленением своей чудовищной «Берты» на две секции, которые могли бы быть поставлены на колесные лафеты. В начале 1914 года Вильгельм наблюдал испытания этой новой, более подвижной модели и ушел сияющий.

Еще большие усовершенствования ожидались к осени, и второй раунд испытаний в Меппене запланировали на 1 октября. Испытания так и не были проведены, потому что летом того года мир обезумел. Сразу же вслед за сараевским убийством (после чего Австрия стала для Круппа новым домом и в конечном счете дала ему новую мировую репутацию) гром орудийной канонады прокатился по всему континенту. Предоставив Австро-Венгрии свой знаменитый «карт-бланш», его величество сообщил Густаву, что «объявит войну сразу же, как только Россия начнет мобилизацию». Крупп поощрил кайзера, заверяя его, что артиллерия противника недостаточно хороша, тогда как германская артиллерия «никогда еще не была в лучшем состоянии». В два часа дня 1 августа в главное управление пришла официальная депеша из Берлина. Она содержала только две буквы: «D.K.» – «Drohende Kriegsgefahr» (непосредственная угроза войны). В четыре часа дня сообщили о мобилизации, а в семь часов вечера Германия объявила войну России, и в течение суток Германия и Австро-Венгрия начали наступление против своих соседей. Соседи быстро выступили им навстречу. Прежде чем был завершен раскол воюющих государств на две группировки – «центральные державы» и «союзники», 57 стран объявили друг другу войну. На всех языках было признано, что это была мировая война, Der Weltkrieg, la Grande Guerre. Даже сегодня эта страшная вспышка ненависти и легкость, с какой миллионы были пущены в мясорубку, вызывают содрогание. Одно было ясно: в истории не найдешь ничего, даже отдаленно схожего с тем, что происходило.

Но Густав полагал, что нечто подобное уже было. Для него параллели с Франко-прусской войной не вызывали сомнений и сам он как бы следовал по стопам Большого Альфреда. Как и дед Берты, он имел наилучшие в мире пушки – новая партия из 180 полевых орудий, заказанных Бразилией, была спешно переадресована к бельгийской границе, а Вильгельм II, подобно Вильгельму I, командовал самыми внушительными войсками на континенте. Даже на вилле «Хюгель» все вновь было перевернуто вверх дном. Крупп решил этим летом полностью поменять интерьер замка, и портрет боготворимого дяди Феликса фон Энде повесили в столовой на великолепном фоне из романтических фресок. Но из-за войны не прекратились обеды с деловыми партнерами и посещения высоких гостей, проходившие с обычной, минута в минуту, педантичностью. В те первые лихорадочные августовские дни Густав принимал Эмиля Фишера, великого немецкого химика, лауреата Нобелевской премии 1902 года. В один из вечеров Фишер сообщил ему о своем беспокойстве: запасы нитратов в империи чрезвычайно скудны.

Крупп заявил, что проблемы с пироксилином не существует. В течение года, уверял он ученого, предприятия лакокрасочной промышленности обеспечат производство синтетических солей азотной кислоты (и он оказался прав), а во всех других отношениях готовность была безукоризненной.

Два миллиона резервистов уже прибывали в намеченные призывные пункты, получая там винтовки Маузера, островерхие каски с серыми полотняными чехлами и новую форму защитного цвета, заменившую в 1910 году прусские синие мундиры. Поезда, мобилизационное расписание которых Густав лично прокорректировал и нашел безупречным, доставили солдат на сборные пункты близ границы с минимальными задержками; благодаря предусмотрительности Генерального штаба империю пересекали четыре двухколейных железнодорожных пути со вспомогательными ветками, проложенными сразу же, поскольку имелось четкое представление о том, как именно они должны пролегать. Когда отчизна сжала свой устрашающий кулак, моральный дух в стране был чрезвычайно высок. Берлинская контора Круппа со сменившейся после «скандала» администрацией докладывала, что офицерские машины снуют взад-вперед по Унтер-ден-Линден, военные приветствуют народ, а толпы людей по обе стороны улицы скандируют «Германия превыше всего» и поют «Вахту на Рейне»:

Спокойной будь,

страна любимая:

Ведь часовые стоят

незыблемо.

Стоят на страже

вдоль Рейна

на посту.

К радости всего фатерланда 100 социал-демократических депутатов, представлявших теперь самую сильную фракцию рейхстага, единодушно проголосовали в поддержку военных ассигнований. Отвечая на их «ура! – в честь кайзера, народа и страны», его величество воскликнул: «Я уже больше не вижу партий, есть одни только немцы!» Рядом был Крупп, сопровождавший кайзера на борту яхты «Гогенцоллерн» во время недели Киля. Как раз в этот день был застрелен Франц Фердинанд.

В небе над Густавом, в отличие от Вильгельма, ходили тучи. Он, конечно, не мог пожаловаться на крупповцев. Они с энтузиазмом работали из смены в смену круглые сутки, весело распевая «Да здравствует увенчанный победой» и «Победоносно выступим и разобьем французов» во время сборки орудий и лафетов. Они трудились не покладая рук, чтобы начать подкатывание большой гаубицы к Льежу. Трудности Круппа заключались в том, что даже на этой ранней стадии, прежде чем прозвучал хотя бы один выстрел, его уже клеймили за границей как военного преступника. Шустрый корреспондент газеты «Дейли мейл» увидел его в Киле; зная, что Густав и Берта только что вернулись из Лондона, он пришел к заключению, что они знакомились с британскими военными заводами и теперь хозяин Эссена рассказывает кайзеру о том, что подсмотрел у наивного Альбиона. Это вызывало раздражение, тем более что было неправдой, они приезжали в Лондон, чтобы в последний раз позировать художнику. Но в Великобритании думали так, как писал Герберт Уэллс накануне объявления Англией войны Германии: «В основе всего этого зла, которое привело в конечном счете к мировой катастрофе, лежит круппизм – мрачная гигантская сеть торговли орудиями смерти». Англия вступила в войну из-за того, что Германия оккупировала Бельгию. Ее премьер граф Чарльз де Бруквиль вдруг вспомнил, что в прошлом году бельгийский парламент заказал тяжелую артиллерию у АО «Фридрих Крупп». Орудия так и не были поставлены, и теперь мир знает почему, заявил премьер. Последствия заранее спланированного заговора против мира были налицо.

В довершение всего один из директоров Круппа по имени Вильгельм Мюлон «сошел с ума». Блестящий молодой адвокат, Мюлон служил в фирме сначала как личный секретарь Густава, а затем, с 1911 года, как член совета директоров. В тот момент, когда его величество начал мобилизацию, Мюлон исчез из Эссена. К величайшему изумлению своего хозяина, он вдруг возник в Швейцарии, где сообщил о своем уходе из фирмы, разоблачил военные приготовления рейха и объявил, что «еще за шесть месяцев до августа Крупп получил из Берлина секретную информацию о предстоящей войне и на этом основании добивался расширения производства, чтобы выполнять дополнительные заказы».

Густав воспринял это обвинение болезненно. Оно царапало еще долгие годы, и в 1933 году, когда тупые иностранцы превратно понимали его и его страну, Крупп, свидетельствуя в суде по делу одного из своих бывших директоров, вспомнил заявление Мюлона, чтобы опровергнуть его. Он, Крупп, и не помышляя о развязывании конфликта почти двадцатилетней давности; те события даже Берлин застали врасплох: «Недостаток взрывчатых материалов стоил нам в 1914 году множества людских жизней на фронтах». Значит, даже два десятилетия не помогли Густаву свыкнуться с мыслью о предательстве своего протеже. Во время разговора с доктором Фишером он почти сбросил с себя маску невозмутимости. Неблагодарность Мюлона, его двурушничество возмущали до глубины души. Почему это, вопрошал он своего гостя, какой-то директор утверждает, что фирма в сговоре с правительством, которое только что сняло с должности другого директора за подсматривание в замочную скважину? Как может кто-то хотя бы предполагать какую-либо связь его мирных трудолюбивых цехов и доков с международной политической интригой – связь между созидателями, такими, как он сам, и надменными выскочками, заносчивыми разрушителями фатерланда? Важно качая головой, великий химик соглашался: конечно же не могло быть абсолютно никакой такой связи.

Глава 12

Последняя любовная битва

Густав Крупп аккуратно занес в свой черный блокнот крылатые слова лозунга военного времени для цехов своих заводов: «Чем больше врагов, тем больше честь». И действительно, честь первой победы в войне 1914 года по праву принадлежит ему; хотя Бельгию и нельзя было считать серьезным врагом, но львиная доля заслуги в ее быстром завоевании принадлежала оружейнику рейха. Однако обычаи войны требуют, чтобы в первую очередь признание было выражено солдатам на поле брани. И сине-бело-золотой крест прусского ордена «За военные заслуги» был повешен на бычью шею Эриха Фридриха Вильгельма Людендорфа, этого жирного, угрюмого солдафона, который, как только разразилась война, командовал бригадой тыловых гарнизонных отрядов в Страсбурге. Поскольку он носил знаки отличия Генерального штаба в виде малиновых полос, то он был назначен в элитную армию, развернутую у Мааса, в качестве офицера службы связи. И 7 августа 1914 года, когда его автомобиль оказался у главных ворот цитадели Льежа, он постучал в них рукояткой сабли. Побежденные их открыли, и Людендорф проехал в крепость, чтобы официально засвидетельствовать сдачу города.

Когда сообщение об этом достигло ставки главнокомандующего, Вильгельм пришел в такой восторг, что обнял Гельмута фон Мольтке, племянника прославленного фельдмаршала, и горячо расцеловал его. Участился пульс всего фатерланда. Даже Мюлон, опальный директор Круппа, записал в своем дневнике: «8 августа. Вчера вечером пришло сообщение, что был взят штурмом Льеж. Никто из нас не предполагал, что первые наспех мобилизованные отряды смогут взять с налету такую крепость. Я невольно чуть не поддался чувству гордости за тех, кто совершил этот подвиг». Эта война была долгой, но ее ход был предопределен и закреплен уже в первые дни. Карьера безвестного покорителя Льежа была сделана. И хотя его фамилия не начиналась с «фон», как у лиц дворянского сословия, в течение двух лет он умудрился стать военным диктатором империи с такой абсолютной властью, которой Европа не знала со времени смерти Фридриха Великого.

Что делает особенно ироничным стремительный взлет Людендорфа, так это то, что сообщения о капитуляции Льежа оказались сильно преувеличенными. Церемония сдачи 7 августа была почти бессмысленной. Кайзер напрасно расцеловал Мольтке-младшего. Город сдался, но все важнейшие его форты продолжали оказывать сопротивление. Коль скоро тридцатимильное кольцо укреплений оставалось неприступным, никто в защитной форме не мог рассчитывать коснуться рукавом Ла-Манша. Обороняющиеся уже на три дня задержали наступление 1-й немецкой армии. А поскольку жесткий план Шлиффена требовал согласованного и одновременного продвижения всех немецких частей в Бельгии (только всех или никого), два миллиона солдат оставались на месте. Подумав хорошенько, Людендорф затребовал осадные орудия. Таким образом, вся эта история начинает выглядеть не такой героической, уступая прозе о находчивости инженеров и грубой силе обливающихся потом солдат. Перемещение черных колоссальных 98-тонных «Толстых Берт» оказалось даже еще более трудным делом, чем предполагалось. Через два дня после отчаянного приказа Людендорфа гаубицы все еще оставались в Эссене в окружении ругающихся офицеров и ворчащих крупповцев. В ночь с 9 на 10 августа огромные гаубицы в Эссене с помощью кранов, лебедок, воротов, домкратов и ломов взгромоздили на товарные платформы, а железная дорога до Бельгии была освобождена от всех прочих поездов. На следующую ночь они пересекли бельгийскую границу, но вскоре локомотивы встали как вкопанные: бельгийцы взорвали один из тоннелей. Лондонская «Таймс» писала, что кайзеровский штурм Льежа «совершенно захлебнулся», и впрямь его величество перешел к обороне; все теперь зависело от помпезных колоссов, неказистых, но безусловно грозных «Толстых Берт». Выведенный из строя тоннель находился в 20 милях от крепости. Диверсанты потрудились на славу. Восстановить тоннель не было никакой возможности, и в полночь стали выгружать орудия, начиная со снарядов, каждый из которых был в ярд длиной. Для инженеров эта работа оказалась потруднее, чем в Эссене, так как у них не было подходящих транспортных средств. Грузовики ломались. Пробовали запрячь кавалерийских лошадей, но упряжь рвалась. Поскольку дальнобойность этих пушек была равна 9 милям, их нужно было провезти всего 11 миль, да и дорога была хорошей. Тем не менее, этот каторжный труд продолжался всю ночь и весь следующий день – отлитые из крупповской стали великанши продвигались вперед при помощи грузовиков, лошадей и солдат. К вечеру 12 августа одну из них собрали и установили на огневую позицию: жесткое черное жерло, зияя, смотрело в небо. Двести человек орудийной прислуги хлопотали вокруг. Надев особую, подбитую ватой форму, которая надежно прикрывала все жизненно важные органы, они распластались на земле на расстоянии в 300 ярдов. В 6.30 вечера раздалась команда: «Огонь!» Была нажата кнопка электрического выключателя. Бельгийцы в фортах почувствовали, как содрогнулась земля, причем так сильно, что некоторые подумали, не разверзлась ли преисподняя. «Хлопотунья Берта» вырвалась из темной пасти орудия, взвилась на милю вверх, целую минуту неслась по воздуху и поразила цель – форт Потисс – в самый центр. Через несколько мгновений на тысячу футов ввысь к небесам взметнулся спиральной формы смерч из бетона, стали, человеческих мышц и костей.

Людендорф взирал на это с благоговейным ужасом. Он вступил в заваленный обломками разрушенных фортификаций другой укрепленный пункт, форт Лонжин, по которому был также нанесен удар. Поразительно, но в нем кое-кто остался в живых. В своих мемуарах Людендорф вспоминает: «Удар нанесла одна из наших 420-мм гаубиц. Склад боеприпасов был взорван, и все оборонительные сооружения разрушены. Немногие оставшиеся в живых, оглушенные и черные от копоти бельгийские солдаты, выползали из руин вместе с несколькими немцами, которые были взяты в плен 5 и 6 августа. Они шли к нам, окровавленные, с поднятыми руками. «Не убивайте, не убивайте», – умоляли они, заикаясь. «Мы не были гуннами», – добавил он с иронией. Он был, безусловно, прав. Аттила и мечтать не мог о чем-либо столь же ужасающем. В то время людей приводила в трепет описанная Плутархом гигантская катапульта Архимеда, которая забросала римлян камнями весом в 1800 фунтов, вынудив их отступить от Сиракуз. Приведенный в замешательство военачальник римлян сказал: «Архимед поистине переплюнул тысячеруких гигантов из мифологии». Но сегодня она кажется рогаткой. Новое осадное орудие Круппа было оружием массового уничтожения людей. Бельгийцы, сидевшие в своих бетонированных бункерах, которые, как их уверяли, были способны выдержать прямое попадание любого современного снаряда, слышали приближающийся визгливый вой «Хлопотуньи Берты», затем снаряд впивался в железобетон и взрыватель замедленного действия вызывал детонацию тонны взрывчатого вещества. Час за часом длился кошмар, когда лабиринт подземных ходов, соединявших форты в 30-мильное кольцо, заполнялся газами, огнем и людьми, которые, по свидетельству очевидца, «впадали в истерику и даже сходили с ума в ожидании очередного выстрела».

Через сорок восемь часов от внушительных укреплений, защищавших Льеж с севера и востока, остались пропитанные кровью обломки. Один форт вынес сорок пять попаданий, прежде чем сдался, но теперь на поле боя воцарилась короткая пауза. Паутина фортификационных поясов была разорвана в клочья. И наступило затишье. Затем раздался стук кованых сапог. 1-я немецкая армия двинулась вперед. Ее солдаты касались рукавом Ла-Манша. Чтобы подорвать подземные блокгаузы на дальнем краю Льежа, немцы с большим трудом подтянули одну из «Толстых Берт» к нижней части города. Селестин Демлон, представитель нижней палаты парламента Льежа и профессор Нового брюссельского университета, был с несколькими друзьями на площади Сен-Пьер: «Повернув за угол, мы увидели окруженную немецкими солдатами артиллерийскую установку настолько громадных размеров, что не поверили своим глазам. Это была одна из восьми гигантских пушек, которые немцы называли «военным сюрпризом», – 420-мм гаубица! Говорили, что изобретение ее держалось в строжайшем секрете и о ней было известно только императору и некоторым его приближенным. Для перевозки металлического монстра потребовалось его разделить на две части, и, если мне не изменяет память, тащили его 36 лошадей. Дрожала земля. Толпы собравшихся людей онемели от ужаса. Процессия медленно пересекла площадь Сен-Ламбер, привлекая множество зевак на всем пути своего долгого тяжеловесного продвижения. Слоны Ганнибала не смогли бы привести римлян в большее изумление! Сопровождавшие ее солдаты шагали напряженно, с торжественностью почти религиозного обряда. Это была пушка самого дьявола!

В конце бульвара де Аврой гигантское орудие было осторожно выгружено и тщательно наведено на цель… Затем последовал ужасный взрыв! Толпа была отброшена назад; земля всколыхнулась, как при землетрясении, и задрожали все оконные стекла во всей округе».

16 августа последний форт пал – бесчувственное тело генерала, командовавшего обороной Льежа, нашли под грудой кирпича, и крупповские дьяволы, громыхая, двинулись дальше, чтобы положить конец длившейся неделю, но уже не столь стратегически важной осаде Намюра, Антверпена и Мобежа. По мере того как подробные донесения о ходе военных действий доходили до ставки Вильгельма, он и его союзники постепенно осознавали, какую чрезвычайно важную роль сыграл этот маленький напыщенный штатский из Эссена в покорении Бельгии. Хотя грудь Густава довольно поздно украсилась военными орденами, теперь он уже в этой традиции шел по стопам Альфреда и Фрица. Каждый месяц на его груди слева появлялась новая медаль. В дополнение к медали, которой он удостоился на волне скандала, в его коллекции уже были: Саксонский командирский крест второй степени ордена Альберта, Баварский военный орден за заслуги Св. Мишеля второй степени, Мекленбургский Большой командирский крест ордена Гриффена, Прусский орден Короны второй степени, Баварская звезда ордена за заслуги Св. Мишеля второй степени и Баварский военный орден за заслуги второй степени со звездой. Теперь его императорско-королевское величество вызвал его на аудиенцию и приколол к его рабочему костюму Железный крест первой степени, награду, которой обычно удостаиваются люди, отличившиеся на поле боя; в более поздний период такой человек не мог явиться лично к Адольфу Гитлеру, капралу 16-го Баварского резервного пехотного полка, если только не провоевал четыре года, получив два серьезных ранения, или с одной здоровой рукой захватил в плен 15 вражеских солдат. И это еще не последняя награда Круппа. Пруссия добавила к ним крест «За заслуги в оказании помощи в войне». Берте он также был вручен. А Боннский университет решил, что Крупп не просто военный герой. Профессорско-преподавательский состав пришел к выводу, что демонстрация боевой мощи «Толстых Берт» способствовала прогрессу человечества. Вследствие этого ему присвоена степень почетного доктора философии.

В ажиотаже восхваления никто не осмеливался проявить бестактность и упомянуть о том, что великая гаубица так неповоротлива. Да и о чем речь, если задержка с ней была всего в два дня. Не обнаруженные стотысячным кавалерийским отрядом французов, немцы продолжили свой марш-бросок через Бельгию, перескочили через волнорез у Вердена и достигли реки Марны. Но это была лишь глубина проникновения войск. Потерянных с «Бертой» сорока восьми часов вполне хватило союзным силам. Британский экспедиционный корпус переправился через Ла-Манш и занял позиции на левом фланге французов, а от 600 парижских такси-кебов ушли на фронт противостоять натиску врага 6 тысяч добровольцев. После семи дней сражений с участием более 2 миллионов человек немцы отступили к реке Эна и окопались там. Затем войска начали фланговое движение. Вытянувшись в линию в западном и северном направлениях, армии обеих сторон пытались обойти друг друга. Наконец они покинули окопы; змееобразная цепь траншей начиналась у швейцарской границы и заканчивалась через 466 миль у Нью-Порта на проливе Ла-Манш. Мобильность и возможность маневра были утрачены. (Шлиффен предсказывал, что прорыв армии из Бельгии станет для немцев тем же, чем еще за два века до нашей эры стали Канны для Ганнибала, когда карфагенский полководец разбил войско римлян. Но Рим-то ему не удалось взять.)

Никто тогда не подумал об этом. В первых же сражениях полегло так много людей с обеих сторон, что мысль о безвыходности положения была невыносима. При наличии у стратегов дорогого и хитроумного вооружения прорыв на одном из участков фронта казался не просто возможным, а неминуемым. Когда адмирал Тирпиц инспектировал верфь «Германия» в феврале 1915 года, через пять месяцев после Марны, он иронически прищурился на строящиеся подводные лодки и сказал Круппу: «Да, а знаете, к этой войне они опоздают». Возможно, адмирал имел в виду, что судьба войны решится во Франции; а может быть, полагал, что вполне достаточно уже спущенных на воду лодок. В любом случае он ошибался, и если имел в виду второе, то ошибка была поистине колоссальной, поскольку немецким подводным лодкам в этой войне было суждено сыграть исключительную роль, причем такую, какой не предвидел никто. В то время, когда адмирал посетил Киль, Берлин решил противопоставить британской морской мощи ничем не ограниченные действия своих подводных лодок, и вот утром 1 мая того же года капитан-лейтенант Швейгер, рыскавший у берегов Ирландии в крупповской «U-20», торпедировал лайнер «Лузитания». Утонуло более 1100 человек, в том числе 138 сугубо гражданских американцев. В тот более гуманный век, когда от войны еще ждали рыцарского благородства, потопление пассажирского судна казалось просто невероятным. Президент США Вудро Вильсон, вне себя от ярости, составил протест в таких сильных выражениях, что государственный секретарь Брайан отказался его подписать. Но все же нота была отправлена на Вильгельмштрассе. Фактически это был ультиматум. В своей люксембургской штаб-квартире его императорско-королевское величество угрюмо поразмышлял над ней и отозвал свои подлодки; смысл происшедшего был ясен – Вильсон сделал предупреждение: если швейгерам опять дадут волю, Америка вступит в войну.

* * *

В те первые месяцы герой Рура, осыпанный звездами за Бельгию, был занят планами аннексий и изучением статистических материалов о запасах сырья. Он с энтузиазмом поддержал программу всегерманского союза, разработанную Генрихом Классом, который писал, что «Россия должна снова обратить свое лицо к востоку и ее необходимо вернуть к границам эпохи Петра Великого», и в ноябре 1914 года Густав составил свою собственную программу о целях войны для министра иностранных дел Готлиба фон Ягова и «еще некоторых друзей в правительстве». Убежденный, что «мир можно и должно врагу продиктовать», Крупп отвергал самую идею переговоров. Он считал рейх осью Европы. Вокруг нее он хотел консолидировать тевтонскую «Срединную Европу», включая Австро-Венгрию и нейтральные государства – Голландию и Швейцарию, а также Скандинавию. Но сначала надо было поставить на колени Францию. Французскую территорию надлежало аннексировать до линии Мозель – Маас, и этот захватывающий дух план подкреплялся доводами, которые показались в правлении весьма разумными: «Франция, лишенная значительных запасов железа и угля, перестанет быть экономически опасной на мировом рынке или политически опасной среди великих держав».

Крупп далеко заглядывал в будущее. Он предвидел возрождение Польши как «буферного государства», с германизированной полосой между этой Польшей и рейхом – «крепким засовом» против притязаний Польши на прусские земли, некогда подчинявшиеся власти Варшавы. Он предвкушал возникновение огромной тевтонской колониальной империи в Африке, окруженной военно-морскими базами и угольными станциями. Он доказывал, что, «если эти задачи будут осуществлены, германская культура и цивилизация возглавит прогресс человечества; во имя достижения такой цели стоит сражаться и побеждать, проливая благородную кровь». Но одного только пролития благородной крови было недостаточно. Необходимо было навсегда подчинить Бельгию. (Густав считал, что и северное побережье Франции тоже, пожалуй, стоило превратить в провинцию рейха.) А самое главное, корабли, построенные на кильских верфях, должны господствовать в Ла-Манше. «Тут мы подходим к самой сути владычества Англии в мире: занятие позиции силы – вот, пожалуй, единственное, что обеспечило бы нам прочную дружбу Англии. Только в том случае, если мы в любой момент будем в состоянии нанести по ней чувствительный удар, она наконец оставит нас в покое, а может быть, даже станет нашим «другом», настолько, насколько Англия вообще способна на дружбу».

Вопросы спецификации сырья, хотя и скучные, были более срочными. Кудесники эрзацпродуктов «Фарбен индустри» творили чудеса, но ничем нельзя было заменить основные руды, в которых нуждались печи Эссена. Густав предвидел эту проблему. И опять его наставником был Альфред. «Принц-консорт» с восхищением изучал Франко-прусскую войну, и это стало одной из причин того, почему он так активно вкладывал капитал за границей. Мольтке, который был с ним согласен, отверг предложение Шлиффена вторгнуться в Голландию, поясняя, что Голландия должна стать «легкими, позволяющими нам дышать». В ту суровую осень эта дальновидная политика принесла хорошие дивиденды. В сентябре норвежское грузовое судно «Бонеслут» взяло на борт 2500 тонн руды бесценного никеля в Новой Каледонии. После того как оно отплыло, французские колониальные власти обнаружили, что грузополучателем было АО «Фридрих Крупп», которое заплатило вперед. Судно было остановлено в пути французским крейсером и было отконвоировано в Брест. Суд объявил груз военной контрабандой, однако Париж, не желая обострять отношений с Осло, распорядился транспорт отпустить. 10 октября «Бонеслут» отплыл из Бреста в Норвегию, и к концу месяца груз был доставлен в Рур. Зимой британские экспортеры также отправили Густаву никель и медь через Голландию. Поначалу казалось, ничто не может помешать этой договорной системе действовать сколько понадобится. Однако настроения союзной коалиции склонялись к ужесточению позиции, и вот Крупп прочитал в вечерней газете такой абзац:

«Лондон, 20 июня. Металлоторговцы из Эдинбурга Хизерингтон и Уилсон, поставлявшие руду фирме Круппа через Роттердам после начала войны, приговорены к шести месяцам тюремного заключения и штрафу в две тысячи долларов каждый».

Густав достал свой черный блокнот и вычеркнул четкими линиями два имени. Приговор не был катастрофой (если не считать, что пострадали Хизерингтон и Уилсон), но он означал, что требуются еще большая осмотрительность и новые идеи. Отныне Голландию следовало избегать. Это было очевидно. Хорошо еще, что скандинавы верили в свободу предпринимательства, так что Норвегия и Швеция были ему доступны, и из этих стран непрерывным потоком текли редкие сопутствующие материалы, которые обеспечивали великолепное качество серебристо-серых сплавов, получаемых в Эссене, Рейнхаузене, Аннене, Киле, Хамме и Магдебурге. Для подстраховки на верфи «Германия» было сконструировано уникальное судно, которое могло пренебрегать морской блокадой, устроенной союзниками, не бросая при этом вызов Вудро Вильсону. Это была грузовая подводная лодка грузоподъемностью 800 тонн, способная пересекать Атлантический океан. Лодка эта, названная «Дойчланд», была спущена со стапелей 23 июня 1916 года и немедленно начала доставлять руду и каучук из колоний рейха.

К этому времени крупповская империя настолько преобразилась, что надевшие военную форму ее подданные, приезжая в отпуск, с трудом находили свои дома. В начале войны число служащих и рабочих фирмы составляло 82 500 человек, и примерно половина из них была занята в Эссене. Это количество моментально увеличилось до 118, а затем и до 150 тысяч человек, включая 20 тысяч женщин, большинство из которых были заняты на деликатной операции вставки взрывателей. Независимый военный корреспондент, посетивший сталелитейный завод Круппа, был поражен, увидев столовую на 7200 мест, в которой поочередно питались 35 тысяч рабочих.

Трудясь в две смены по двенадцать часов на сборке оружия, лафетов и снарядов, изготовляя корабельную броню, рабочие видели, как вокруг буквально за сутки вырастают заводские корпуса. За первый год войны в одном Эссене было построено и оборудовано 35 больших заводов. В январе 1915 года были подготовлены проекты завода боеприпасов площадью 23 тысячи квадратных ярдов, а в июле он уже был пущен в эксплуатацию.

Показатели объема выпускаемой продукции были невероятно высоки. В первый год войны Эссен взамен старых поставил армии свыше 900 полевых орудий и 300 легких гаубиц. Во второй год работы новый завод боеприпасов выпустил почти 8 миллионов снарядов. А на третий год Крупп достиг захватывающих дух высот: каждый месяц с конвейеров сходило 9 миллионов снарядов и 3 тысячи орудий. Если бы в этих условиях ухудшилось качество, армия вряд ли стала бы протестовать. Но грех было жаловаться. Когда немцы появились вдруг у Вердена 21 февраля 1916 года, штурму предшествовала двенадцати с половиной часовая огневая подготовка – «огневая завеса», создаваемая 1200 единицами артиллерии, которые выпускали 100 тысяч снарядов в час по фронту протяженностью в 8 миль. При этом 13 «Толстых Берт», которые теперь назывались «гамма-пушки» или просто 420-мм орудия, были столь же точны, как и их предшественницы у Льежа. Железнодорожные пути не требовались – каждая гаубица разбиралась на 172 части и доставлялась к позиции на 12 грузовиках. Затем в течение двадцати часов ее готовили к бою, и, пока артиллеристы возились с ее громоздкими составными частями, пехотинцы толпились вокруг, с удивлением рассматривая снаряды. При команде «Огонь!» они разбежались, а кто не успел, у тех полопались барабанные перепонки. Окончательный результат был, конечно, гораздо трагичнее. В книге «Цена славы», этом блестящем повествовании о величайшей битве, Алистер Горн пишет, что гул падающего снаряда был таким оглушительным, долгим и деморализующим, что его можно сравнить с пикирующим бомбардировщиком. «Начиная с февраля 420-мм орудия подвергали непрерывному обстрелу форты Вердена, обрушивая на него свои тысячекилограммовые снаряды… Один из них, к счастью неразорвавшийся, прошил шесть футов земли, десять футов бетона и, наконец, 30-дюймовую стену. Несколько снарядов разорвалось в самой крепости со страшными последствиями. Число жертв огромно. Многие просто задохнулись от смертоносных тротиловых газов, и крепость стала для них ловушкой. Ужасающий гул падающего снаряда сводил жителей с ума. После одного из губительных обстрелов комендант усмирял обезумевших от контузии людей. Ему пришлось согнать их под дулом пистолета и запереть в каземате. Потом свихнулся и сам комендант форта. Он выбежал из крепости и бросился в ближайший лес. Когда его обнаружили, он сидел на пне в состоянии полной амнезии.

Император, на которого все это производило все более сильное впечатление, слал Густаву поздравительные телеграммы. После Ютландского сражения он телеграфировал ему:

«ВИЛЬГЕЛЬМСХАФЕН, 5 ИЮНЯ, 1916 ГОДА – ГОСПОДИНУ КРУППУ ФОН БОЛЕН УНД ХАЛЬБАХ, ЭССЕН. НАХОДЯСЬ ПОД ВПЕЧАТЛЕНИЕМ ОТ ДОКЛАДОВ ОЧЕВИДЦЕВ С АРЕНЫ СРАЖЕНИЯ В СЕВЕРНОМ МОРЕ, ХОТЕЛ БЫ ПИСЬМЕННО ЗАСВИДЕТЕЛЬСТВОВАТЬ, ЧТО НАШИМ УСПЕХОМ МЫ ОБЯЗАНЫ ПРЕВОСХОДНЫМ ОРУДИЯМ И БРОНЕ, НО БОЛЕЕ ВСЕГО РАЗРУШИТЕЛЬНОЙ СИЛЕ СНАРЯДОВ. ТАК ЧТО ЭТА БИТВА ЯВЛЯЕТСЯ И ДНЕМ ТРИУМФА ЗАВОДОВ КРУППА».

Результаты были не столь убедительными, как полагал кайзер. Военно-морской флот рейха потопил 14 военных кораблей англичан, а те пустили ко дну 11 немецких судов. Но англичане все-таки сохранили господство на море. Ютландское сражение кончилось вничью, и это объяснилось отчасти тем, что корабли обеих сторон были одеты в одну и ту же броню. Довоенные контракты нельзя было расторгнуть задним числом. Как известно, не все снаряды взрываются, и во Франции на английских снарядах, если они падали, не разорвавшись, за немецкими линиями, можно было разобрать крохотный штампик «КР 96/04» – то есть в 1896 году Виккерс взял лицензию на запатентованный еще Фрицем Круппом взрыватель, а в 1904 году это соглашение было возобновлено. Солдаты Вильгельма ничего не подозревали, в отличие от британской палаты общин. В конце апреля 1915 года лорд Бересфорд, откровенный критик британской морской политики, спросил премьер-министра Аскуита, правда ли, что Круппам отчисляют один шиллинг с каждого снаряда. Это привело всех в ужасное замешательство, и только в первой неделе мая пришел двусмысленный ответ. Палате общин было заявлено, что хотя соглашение было продлено до 16 июля 1914 года и однажды перечислена сумма гонорара в один шиллинг и три пенса, но «после этого никаких процентов отчислений ни за один взрыватель не выплачивалось». Разумеется, не выплачивалось. Страны были в состоянии войны друг с другом. Но утверждение о том, что соглашение аннулировано, совершенно не соответствовало действительности. Юридически оно сохраняло свою полную силу, и обе фирмы учитывали его в своих бухгалтерских книгах: Виккерс – в счетах, помеченных «К», а Густав – под простой формулой, согласно которой Виккерс был должен ему по 60 марок за каждого убитого немецкого солдата.

Конечно, совершенно невозможно объяснить такого рода вещи Вильгельму, не говоря уже о воюющих на фронтах. Индустрия вооружений была тайной за семью печатями и в мирное время. Теперь же конспирация стала такой сложной, что полдюжины других рурских баронов жили в своем мирке, говорили на своем языке и сталкивались с проблемами, непостижимыми почти ни для кого, кроме них. К примеру, в то самое время, когда была спущена лодка «Дойчланд», они были обязаны оказывать всяческое давление на канцлера Бетмана-Хольвега, пока он не санкционирует захват промышленных ресурсов Бельгии. Канцлер, протестуя и называя это пиратством, неохотно согласился. Его распоряжение создавало опасный прецедент для будущего поколения, когда большая часть Европы станет одной огромной Бельгией, оккупированной одетыми в военную форму сынами Германии. А в ту осень последовала еще одна команда с даже более зловещими осложнениями для будущего. Она поступила военному губернатору в Брюсселе. Несмотря на закон о трудовой повинности, который распространялся на всех трудоспособных немецких мужчин в возрасте от 15 до 60 лет и обязывал работать на военных заводах здоровых немецких женщин, в цехах не хватало рабочих рук. И поэтому новый указ предписывал бельгийским гражданам трудиться на рурских заводах. Тило фон Вильмовски, который в то время имел звание кавалерийского офицера и служил адъютантом губернатора, был в шоке. Он написал Густаву, призывая его представить этот вопрос на рассмотрение императора. Крупп, выразив сожаление, отказался. Нужно подчиняться, объяснял он.

Тило не знал, что Крупп в значительной мере был ответствен за этот насильственный набор. 27 августа 1916 года Румыния вступила в войну на стороне Антанты. На следующий день Гинденбург был назначен Верховным главнокомандующим, а Людендорф – начальником его Генерального штаба. Власть этих двух людей была практически безгранична; когда канцлер Бетман-Хольвег попробовал докучать им своей совестливостью, он был без лишних слов отстранен. Однажды, возвращаясь с Западного фронта через Бельгию, Людендорф встретился с Круппом и Карлом Дуйсбергом из «Эльберфельдер фарбенфабрикен» – двумя наиболее влиятельными промышленниками империи. Людендорф вспоминал: «По дороге на следующий день после полудня я обсудил этот вопрос (военное производство) с г-ном Дуйсбергом и г-ном Круппом фон Болен унд Хальбах, которых я попросил составить мне компанию в поезде. Они считают вполне возможным, с учетом наших запасов сырья, увеличить производство военной продукции, если будет решена проблема рабочих рук». Людендорф разрешил проблему. Он издал приказ, который привел в смятение борона фон Вильмовски и удовлетворил «баронов фабричных труб»; они смогли заверить правительство: «Ресурсы, находящиеся в распоряжении немецкой промышленности, таковы, что она способна на протяжении долгих лет снабжать наши доблестные войска и войска наших верных союзников всем необходимым оружием и боеприпасами».

Этот небольшой обмен любезностями звучит как упражнение в тевтонской бюрократической речи и производит жуткое впечатление. Эти люди имели дело не с запасными частями. Они распоряжались судьбами людей. Суть их послания сводилась к тому, что война идет прекрасно. Станки на заводах в отличном состоянии. Такое положение может продолжаться до бесконечности, если только хватит людских ресурсов; таково было их отношение к насильственной вербовке бельгийских рабочих; в том же ключе они говорили и о собственных солдатах. В Генеральном штабе бесстрастно говорили о потребности в людях просто как о нужде в человеческом материале. Но делать вывод, что такое бездушие было свойственно только рейху, было бы ошибочным. Оно наблюдалось во всех столицах воюющих держав и нигде не проявилось так вопиюще, как в Лондоне – этой цитадели благопристойности. Лорд Карсон, выпускник Дублинского колледжа Святой Троицы, сказал пэрам, что «определенное число героев должно быть всегда и этого нужно добиваться любой ценой», а британские офицеры, отвечающие за материально-техническое снабжение, подсчитывая в среднем число жертв артобстрела в незадействованных секторах, называли их «обычными потерями».

Звучит чудовищно. Собственно говоря, они были продуктом некоей исторической метаморфозы. В ту отдаленную эпоху котелков, кебов и шляпок со страусовыми перьями цивилизация находилась на полпути к кардинальным переменам. В культурном отношении она оставалась привязанной к прошлому с его лошадьми, хотя все больше было признаков того, что наступил век машин. В Европе не вполне осознавали, что из всех общественных институтов военная профессия в наибольшей степени укоренилась в фольклоре прошлого. Традиционные лидеры – императоры, принцы, властители и фронтовые маршалы – были самыми консервативными людьми в обществе, наименее способными к пониманию той механизированной войны, которую им пришлось вести. Юнкера лелеяли свои монокли, белые без единого пятнышка перчатки, черные с серебром сабельные подвязки и содержали в образцовом порядке бетонные помещения камендатур с прусскими орлами над входом. В то же время тоска французов по славе оставалась столь же сильной, как и их способность к самогипнозу. Даже когда их солдаты блеяли, как овцы, показывая, что считают себя отданными на заклание, маршалы с энтузиазмом говорили о естественном выражении эмоций солдатами. Конечно, ведь речь идет о молодежи, этих «младотурках». В их возрасте им приходилось самим о себе позаботиться. Когда Фалькенхайн атаковал Верден, курьеру, принесшему эту весть, сказали, что «папа» Жоффре, начальник полиции Франции, спит за запертыми на двойные запоры дверьми и его нельзя беспокоить.

Английские солдафоны-военные были в равной степени уверены, что любой может прорваться через колючую проволоку, если вокруг достаточно песка. Они маршировали в начищенных до блеска армейских ботинках или звенели шпорами сапог и совершали объезд позиций на «роллс-ройсах», ругая подчиненных за плохую дисциплину и не слишком четкий строевой шаг. Они соглашались, что война – это действительно не самое подходящее времяпрепровождение для регулярной армии. И так много новичков офицеров, которые вовсе не были джентльменами. Нужно что-то с этим делать. Новичкам строго указали, что у них в землянках должны быть денщики, что они должны одергивать нерадивых солдат и, прежде чем идти в атаку, убедиться, что командиры справа. На привале от младших офицеров требовали посещения школы верховой езды и игры в поло. А во время жесточайшего боя на реке Сомме шоу с участием дивизионных кавалеристов устраивались прямо за линией фронта.

По мере того как разворачивалась бойня 1915–1916 годов, полевая форма лишилась некоторых наиболее вычурных и устаревших деталей. Немцы убрали абсолютно ненужные пики своих остроконечных касок, а британцы и французы, у которых вообще не было никаких касок в сражении у Марны, теперь ими обзавелись. Французские пехотинцы больше не носили красные штаны и голубые камзолы, так же как и французские артиллеристы расстались со своим черно-золотым одеянием. В британской армии отказались от обычая, когда только что получивший назначение младший офицер направлялся к оружейнику, чтобы тот заточил его саблю подобно тому, как это сделал Генрих V перед отплытием во Францию. Решение далось нелегко; затачивание сабли было церемонией, вызывающей сентиментальные чувства. Идея идти в атаку с саблей на пулемет абсурдна, но генералы особенно не задумывались о пулеметах. Они уже обсудили пулемет и пришли к мнению, что это, как говорил англичанин сэр Дуглас Хэйг, «во многом переоцененное оружие». Каждый год Крупп, Шнайдер, Виккерс и Армстронг делали новые машины смерти, но выпускники военных академий Сэндхерста и Сен-Сира принимали их неохотно либо не принимали вовсе. Они принадлежали к тому старшему поколению, которое электрический свет продолжало называть «электричеством» и относилось к нему с недоверием, как к одной из новомодных штучек. Фош считал аэроплан глупостью. Китченер отвергал танк, считая его «игрушкой», а фон Гинденбург, получив предостережение о танках союзных войск, насмешливо произнес: «Германская пехота может действовать вполне успешно без этих специальных автомашин». Бесценные минометы Стокса отвергались дважды в британском военном ведомстве и в конце концов были введены Ллойд Джорджем, который выпросил на них деньги у индийского магараджи. В ярко освещенном замке, где генералы в парадной форме передвигали цветные флажки на красивых картах, этот поступок рассматривался как признак дурного тона и глупость. Маршалы в эполетах полагались главным образом на многочисленную кавалерийскую массу. Но уже в 1918 году американский генерал Джон Першинг нарушает свои пути снабжения горами фуража для бесполезных лошадей, а его штабисты редко бывали на передовой, где боевые действия велись совсем по-другому.

Там, возле насыпей, на необжитой земле огромные армии год за годом наводняли Францию, живя как троглодиты в землянках при свечах и в окопах, вырытых в известняках, в глиноземе, а то и в болотистой каше Фландрии. Потом они принялись «учить детей немецкому», в то время как армия союзной коалиции яростно контратаковала. Последовавшие за этим бои называли сражениями, но хотя они достигали огромного размаха (в бою на реке Сомме погибли 60 тысяч молодых англичан), в стратегическом отношении они носили лишь осадный характер. Атакующим с каждым разом было все труднее сломить оборону немцев. В письмах домой солдаты называли своих врагов «пушечным мясом», и тем приходилось это признать. Французские солдаты и британские томми залегли перед своими «прыжковыми лентами» в ожидании сигнального свистка и часа икс, когда им предстоит преодолеть не менее десяти рядов колючей проволоки с шипами толщиной в большой палец руки, под напором бегущих сзади солдат. Некоторые окопы будут взяты дикой ценой – овладение плацдармом в 700 ярдов искореженной земли стоило жизни 26 тысячам человек, а затем штурм начинался вновь. Дома газеты писали о «сокрушительных ударах», «большом прорыве», но на передовой люди все знали точнее; солдаты острили, что война продлится сто лет: пять лет уйдет на сражения и девяносто пять – на сворачивание колючей проволоки.

Западный фронт стал бесконечным адом, роковой беспросветной жизнью, не похожей ни на что в прежней жизни воюющих, за исключением разве что сюжетов, взятых у Жюля Верна. Было несколько щемящих сердце напоминаний о довоенных днях: щебечущие над лунным пейзажем птицы в каждое хмурое сырое утро: рощи крупных желтых тополей за линией фронта, но большей частью звуки и цвета были внеприродными. Над головой беспрерывно завывали снаряды; ниже пули свистели и лязгали, срикошетив о металл. Возникали ярко-красные характерные вспышки, оранжевый дым от шрапнели, желтоватый дым горчичного газа змеился над землей. На деревьях почти не осталось листвы. Остатки расколотых деревьев торчали из земли, как зубцы поломанной расчески. Прибывающих новобранцев сажали в автофургоны для скота и везли по деревянному настилу к их новым жилищам в землянках, где все связано с окопами: у них был армейский нож, окопная беготня, окопный в виде удилища перископ, а если не посчастливится, то можно подхватить и «траншейную стопу», ангину Венсона или окопную лихорадку.

Выживали те, кто научился быстро реагировать на опасность. Бдительные юноши умели различать вой проносящихся снарядов и знали, когда нужно укрыться, но после того, как снаряд ляжет совсем близко, когда в ушах стоит звон и все вокруг красное, они осознавали, что может наступить момент, когда от попытки спрятаться не будет никакого толку. Немецкий пулеметчик, стреляющий из крупповского «максима», знал, что в бою ему жить не более получаса, он обречен на смерть и привык быть на волоске от нее. Его гранаты, они же картофелемялки, расходовались на глушение рыбы во французских прудах. Пулеметные ленты снимались со своего места на поясе, чтобы затарахтеть в привычном ритме. Пулеметчики поливали огнем вражеские позиции, меняя ленту за лентой, из стволов, которые охлаждались водой, закипавшей от этого так, что можно было варить суп. А поскольку англичане и французы были известны боязнью картечи и действовали спонтанно, то после артобстрела можно было посмотреть, не оставили ли они чего-нибудь, что могло пригодиться.

Идеалистично настроенных юношей эта окопная жизнь приводила к душевному надлому. Они шли на войну, маршируя в ритме «Вахты на Рейне», или «Типперари», или «Марсельезы», мечтая о галунах и славе героя. Потом они поняли, что их поколение умирает в крови и грязи и списки жертв становятся все длиннее; думающие среди них сбегали, сходили с ума, впадали в цинизм, приходили в отчаяние. Эрих Мария Ремарк, в то время шестнадцатилетний учащийся Вестфальской гимназии, удивлялся, почему это коммюнике упорно твердили, что на Западном фронте без перемен; трижды раненный, британец Гарольд Макмиллан ушел с головой в изучение трудов Горация; автор песни «Пусть не гаснет огонь очага» обрел свободу и бродил по Лондону в шелковом одеянии, зажигая ароматические палочки. Зигфрид Сасун забросил свою боевую награду в море и писал с гордостью: «Молись, чтоб ада не познать, где души юные и злобный смех».

Они были впечатлительны. Их воспитывали в духе героизма, учили идее божественного предназначения, и с этой слепой верой они жертвовали собой во имя исчезающей вместе с ними цивилизации. «В той войне, – говорил Дик Дайвер, герой романа Ф. Скотта Фицджеральда, – вам необходимо было запастить полным набором духовных, сентиментальных переживаний, чтобы уходить в более далекое прошлое, чем то, которое упорно стоит перед глазами. Нужно было, чтобы в памяти жили рождественские праздники и открытки с портретами кронпринца и его невесты, и маленькое кафе в Валенсии, и бракосочетания в мэрии, и поездки на дерби, и дедушкины бакенбарды». Это, сказал он, «была последняя любовная битва в истории».

При наступлении Антанты армии продвигались со скоростью несколько футов в день, «оставляя убитых», говорил Дик Дайвер, «как ковер из окровавленных тел». Главы держав видели ход событий совсем иначе. После неудачной попытки взять Верден Западный фронт действительно стал относительно спокойным. Где-то еще была масса новостей, почти все для немцев хорошие. Но это как бы не имело значения. Командование обеих сторон все еще было очаровано «решающими битвами» и наполеоновской доктриной «больших батальонов». Людендорф фактически отвергал всякие боевые операции на других театрах военных действий, называя их «ярмарочными шоу». Однако за счет «второстепенных шоу» немцы одерживали победы. Благодаря надежным тыловым позициям, они не нуждались в рискованных десантных операциях, подобно развернутой англичанами на Галлипольском полуострове. Они могли где угодно нанести удар, изменяя графики движения поездов, и, пока на западе ситуация продолжала оставаться тупиковой, они каждую осень сокрушали слабого представителя союзных сил на востоке – и это каждый год высвобождало больше войск для войны во Франции.

В 1914 году они потрепали русских у Танненберга. В 1915 году на стороне Германии выступила Болгария, чтобы вывести из войны Сербию. В 1916 году наступила очередь Румынии. Румыны вдвое увеличили свою армию за последние два года, но в стратегическом отношении они были изолированы, и окровавленные после Вердена германские солдаты вскарабкались на Карпатские горы. Прямо перед тем, как зимние снега засыпали дороги, они успели прорваться, и Румыния как противник существовать перестала. Это была ситуация, чреватая для союзников полной катастрофой. На Ближнем Востоке положение могли спасти только отряды на верблюдах, но надежда на них слабая. В 1917 году началась революция в России. В это время Людендорф направил «фалангу» отборных дивизий на укрепление австрийского сектора Капоретто в Италии. 24 октября они атаковали противника из Юлианских Альп в густом тумане. Это был великолепный удар. Итальянцы были разбиты и через двенадцать часов бежали; к концу ноября венецианцы в панике прятали бронзовых коней собора Святого Марка и тоже готовились бежать. Потери обороняющихся составили 600 тысяч человек.

Самые горячие «поборники славы» морщили носы: плохая война.

Но пока не наихудшая. 1917 год для Франции стал кошмаром. Французы, как и британцы, весной чувствовали азарт. И те и другие независимо друг от друга планировали решающую битву и стягивали свои самые боеспособные батальоны для прорыва. Французы собирались действовать, развернув широкое наступление под руководством своего нового главнокомандующего: «сорвиголова» Робер Жорж Нивелль пришел на смену увальню Жоффре. К сожалению, о плане Нивелля стало известно Людендорфу. О наступлении раззвонили газеты, а это означало, что немцы взяли пленных и вели их с собой. Нивелль знал об этом. Он также знал, что Людендорф собирался в качестве контрмеры применить стратегию отвода войск под названием «альберих» (так именовались злобные гномы в легенде о Нибелунгах), оставляя за собой ямы и западни. Французское командование упрямо твердило, что все это ничего не меняет. На самом деле это обрекало их на провал. Новый германский план обороны был мечтой обороняющихся и мясорубкой для французских солдат. Когда атака захлебнулась, взбунтовались французские войска, которым обещали победу. В результате и Франция оказалась выбывшей из войны.

Теперь оставалась отчаянная надежда на англичан. Но Хэйг неудачно выбрал целью атаки порты, где швартовались крупповские подлодки. У него не было ни единого шанса. Долгая артподготовка лишь вывела из строя фламандскую дренажную систему. Вода, не имея другого пути, заполнила траншеи. Положение усугубляли сильнейшие за последние тридцать лет дожди. После трех месяцев в этой мрачной дыре англичане взяли всего лишь деревню Пашендиле. Их армия выдохлась. В Лондоне санитарные поезда разгружались ночью, тайно отправляя раненых домой из соображений гражданской морали. А на полях Фландрии маки распускались среди стоящих рядами крестов, свидетельствуя о споре без компромиссов, потребовавшего 150 тысяч свежих британских могил.

И все же предпоследний год войны запомнился не поражением итальянцев, бунтом французов или бессмысленным убийством английских юношей, потому что все это затмили события за пределами Европы. Первым из них было вступление Америки в войну. Кайзеровский посол фон Бернштофф гнал пачками послания из Вашингтона, умоляя Вильгельма не возобновлять неограниченную войну подлодок, но по мере усиления блокады на суше его императорско-королевское величество подталкивали к решительному шагу. Крупп построил флот из 148 подводных лодок, и Гинденбург с Людендорфом хотели их использовать. В начале 1917 года его величеству пришла в голову мысль, которую он счел блестящей. По его приказанию министр иностранных дел Германии послал телеграмму мексиканскому правительству, предлагая Мексике вторгнуться в США и вернуть себе Техас, Нью-Мексико и Аризону. Если американцам придется драться на своем континенте, объяснил кайзер своему изумленному двору, они не смогут вступить в войну в Европе. К несчастью для него, англичане расшифровали телеграмму; она затем была опубликована во всех американских газетах и вызвала в США бурю негодования, особенно в Техасе. К этому времени Генеральный штаб настойчиво требовал действий, и кайзер послал за Густавом. Вильгельм сказал ему, что основные усилия сейчас надо сосредоточить на строительстве подводных лодок. Крупп поспешил в Киль и предпринял полную реорганизацию верфи «Германия», так что император «дал отмашку». В течение последующих двух месяцев воды Атлантического океана то и дело закипали белыми бурунами торпед. Президент Вильсон попытался уклониться от неизбежного, вооружив торговые суда, но когда командиры немецких подводных лодок, увлекшись, стали топить суда, возвращающиеся в Америку, ему пришлось выполнять свою угрозу, и 6 апреля 1917 года конгресс США объявил Германии войну.

Поначалу казалось, будто риск, на который пошли немцы, вполне оправдался. Хотя союзники потопили 50 немецких подводных лодок, в октябре подводный флот Германии благодаря Круппу насчитывал 134 лодки, а ущерб, нанесенный судоходству союзников, даже превзошел ожидания немецкого командования. Только в апреле были потоплены суда общим водоизмещением 875 тысяч тонн, более половины из них принадлежали Великобритании. Английский адмирал Джеллику сообщил американскому адмиралу Симсу, что военная кампания германских подводных лодок поставила его страну на колени. Продовольственные рационы в Англии были урезаны и продолжали сокращаться. Правительство делало все, что могло, – призывные повестки присылались увечным, душевнобольным, а иногда даже и покойникам, – но этого было недостаточно. Каждое четвертое британское судно немцы пустили ко дну. Запасов зерна на Британских островах оставалось только на шесть недель. Джеллику предсказывал капитуляцию союзников к 1 ноября. В конце концов адмиралтейство согласилось на меру, предложенную премьер-министром Ллойд Джорджем, – организовать конвоирование торговых судов. И сразу же это дало результаты. Одновременно на английских судоверфях усиленно строились эскадренные миноносцы и проектировались глубинные бомбы, что также помогло обуздать «черные сигары» Густава. У англичан было еще достаточно транспортных судов, чтобы перебросить через Атлантический океан американские экспедиционные силы – и в такие сроки, как этого требовала обстановка.

Второй этап событий 1917 года стал краеугольным камнем побед немцев на востоке; они смогли свернуть там фронт и впервые получить подавляющее численное превосходство на западе. В ноябре большевики захватили власть в России и запросили мира. В мгновение ока он превратился в новую войну. Императорский поезд с пыхтящим паровозом направлялся в штаб-квартиру Гинденбурга – Людендорфа в маленьком французском местечке Авен, к юго-востоку от города Валансьена, чтобы увидеть триумф германского оружия. Никто не подозревал, что победа отвернется от его величества. Перемирие с новым русским правительством высвободило 3 тысячи крупповских пушек и миллион солдат в серо-зеленой форме и касках в виде угольных совков – вполне достаточно, чтобы развязать руки Людендорфу и дать ему возможность ударить, прежде чем американцы, собрав силы, уничтожат его фланг. Разработав блестящую новую тактику с упором на ударные отряды, скрытый маневр, внезапные бомбардировки, применение газа, он приготовился к нанесению серии ударов и дал операции кодовое название «Kaiserschlacht» – «Битва кайзера». Гинденбург обещал императору, что они будут в Париже к 1 апреля. Людендорф знал своих врагов. Первый удар, нанесенный 21 марта, пришелся на слабое звено в цепи французских и британских войск в долине реки Сомма, а целью был город Амьен, через который проходила единственная линия коммуникации между двумя союзниками. Британцев отбросили на 10 миль, на шестой день все было кончено. Голодные наступающие войска ударились в мародерство; томми ожесточенно сопротивлялись, а Людендорф готовил свой следующий удар в апреле во Фландрии. И опять был туман, и опять немцы атаковали из него, на этот раз на 30-мильном фронте. Все, что отвоевал Хэйг шесть месяцев назад, было потеряно. Оставалось пять миль до Хазебрука – важного железнодорожного узла и намеченной цели, когда Людендорф дрогнул. Он никак не мог решить, воспользоваться или нет господствующей высотой во Фландрии, а пока пребывал в раздумье, упорные англичане уже окопались. Ему досталась вторая высота – но отнюдь не Париж.

И все же никто не сомневался, что он еще покажет шедевр своей тактики. Атаковав дважды, он определенно ударит вновь. Союзники обезумели. «Мы прижаты к стене», – говорил Хэйг своим войскам. Маршал Фош, которого в этот трудный час назначили Верховным главнокомандующим всех армий, призвал оборонять «каждую пядь земли», а Першинг отдал в распоряжение Фошу всех имевшихся у него американских пехотинцев. Любопытно, что этих американских новобранцев сунули как раз туда, где немцы предпримут самый мощный штурм. Шменде-Дам – гряда к северу от Эны – была своего рода естественным оборонительным рубежом, поэтому французы кое-как обустроили ее и фактически разместили там пять измотанных британских дивизий, отправленных передохнуть. А это оказался ближайший к Парижу сектор. Планом Людендорфа предполагался прорыв и марш к столице. Он ожидал, что на оборону города будут брошены все резервы союзников, а когда это произойдет, он собирался совершить обход и ударить по Хэйгу, пройдя каналом. Его приготовления были в высшей степени тщательными. Никто всерьез не полагал, что американцы о чем-либо догадываются, потому что на германских позициях не было и намека на активность. С постов наблюдения ничего не сообщали, аэрофотосъемка ничего не показывала. Похоже, там даже батарей не было. Крупповских орудий насчитывалось почти 4 тысячи. Их просто не было видно. Скрываясь днем в лесу, солдаты двигались ночью, обмотав тряпками копыта лошадей; скрип орудийных повозок сливался с кваканьем лягушек. Людендорф сосредоточил 14 лучших дивизий в глухой местности среди гигантских деревьев, напротив горной гряды. Утром 27 мая атакующие вдруг появились из ниоткуда за взрывами шрапнели и шипением газа. Силы британцев были раздроблены. К сумеркам наступающие немецкие колонны продвинулись на 12 миль. Они форсировали реку Вель и утром устремились под солнечными лучами вверх, топоча армейскими ботинками. А на пятый день, когда пал Суассон, они миновали все пять линий обороны французов. Они были на берегу Марны, на расстоянии всего 37 миль от Эйфелевой башни, в местечке под названием Шато-Тьерри. Был срочно созван Высший военный совет союзных сил. Европейские маршалы сошлись во мнении, что американцы не будут готовы до 1919 года, но больше никого не было под рукой, и они послали в бой морскую пехоту Соединенных Штатов. Сразу после ночного марша пятый и шестой полки морской пехоты были брошены перекрыть дорогу на Париж. Перед ними лежало холмистое пшеничное поле, на котором в изобилии проросли алые маки, а в 400 ярдах за ним находился запретный «лес Данте» с темной пожухлой листвой. Это был Белленский лес. Две дивизии немцев пробирались сквозь него. Они могли, двигаясь плечом к плечу, прорваться в любой момент. Там нет сил союзников, возбужденно говорил американцам французский офицер, и не будет, если их туда не подтянут. Его было плохо слышно, потому что мимо проходили беженцы со своими пожитками – с птичьими клетками и одеждой, сложенной в скрипучие детские коляски. Один из них прокричал: «La guerre est fini!» («Война окончена!»), а какой-то американец прокричал в ответ: «Pas fini!» («He окончена!»), произнося также звучащее название этого сектора «Pas Fini» (Па-Фини). В течение пяти дней морские пехотинцы сдерживали в пяти милях от Па-Фини натиск серых колонн, плотными рядами бегущих по полю. Немцы докладывали, что наткнулись на «ударные части». Клемансо объявил, что американцы спасли Париж, а когда они перешли в наступление, штурмовали Белленский лес и очистили его, то стали национальными героями у себя дома. «НАШИ ДОБЛЕСТНЫЕ МОРСКИЕ ПЕХОТИНЦЫ НАСТУПАЮТ ДВЕ С ПОЛОВИНОЙ МИЛИ, НИЧТО НЕ ОСТАНОВИТ ИХ НАТИСК!» – кричала заголовками «Нью-Йорк таймс». Из 8 тысяч человек, брошенных на прорыв в этой кризисной ситуации, лишь 2 тысячи остались в живых. Свыше 100 человек были награждены крестом «За выдающиеся заслуги».

Теперь у Першинга во Франции был уже миллион солдат. Он занимал все больше позиций в стане союзных сил, и, когда немцы попытались воспользоваться Днем взятия Бастилии и вновь начать наступление, неосмотрительно втягиваясь во вторую битву на Марне, пять дивизий американских пехотинцев встретили их контратакой. Надежды Людендорфа улетучивались с появлением летних красных маков. Он обеспечил всемерную поддержку наступлению 14 июля. Этой операции было дано название «победоносный штурм», и Людендорф распорядился построить высокую деревянную башню прямо за своими позициями, чтобы кайзер мог обозревать поле битвы. Вильгельм сидел там шесть дней, глядя в подзорную трубу на отдаленные силуэты, пытаясь определить, какая армия была его. Когда он с трудом спустился вниз, все пришедшие новости были плохими. Решающий бросок провалился. На этот раз у немцев даже не было преимущества. Их моральный дух быстро падал; жалобные письма из дома сообщали о голоде, а интенданты при пустых полках снабжали солдат реквизированной женской одеждой. Затем наступил, по выражению Людендорфа, «черный день» войны. 8 августа британцы сосредоточили почти 500 танков на фронте у Амьена, взломали оборону немцев и продвинулись на 8 миль. Это было плохим признаком. В ту неделю Людендорф подал прошение об отставке. Отставка была отклонена, но таким образом он вышел из неловкого положения. С этого момента в Генеральном штабе думали уже не о победе, а о заключении сделки с союзной коалицией и о спасении армии.

* * *

Его величество не был ни в чем убежден. В самый разгар «победоносного штурма» он наградил Гинденбурга Железным крестом с золотой короной – эта награда вручалась только второй раз в истории (первым ее получил Блюхер – за победу над Наполеоном). Конечно, он поворчал на Людендорфа после горького поражения 8 августа: «Для меня теперь вполне очевидно, что нам следует подвести итоги. Война должна быть завершена. Буду ждать вас, господа, в Спа через несколько дней». Однако шесть дней спустя на конференции в Спа он был нерешителен. Почему-то он лелеял надежду, что введение подлинной парламентской демократии может спасти династию Гогенцоллернов. И думал, что не все еще потеряно на поле брани.

Вильгельм мечтал, но в сравнении с Круппом выглядел здравомыслящим реалистом. Густав, по словам одного немецкого писателя, был не в состоянии «признать наконец, что война проиграна… у него как будто были шоры на глазах». Он полагал, что Людендорф в любой момент может добиться триумфа. Армия разбила врагов фатерланда на всех фронтах, кроме одного, а там германские войска оставались в глубине французской территории. Подобно Альфреду Круппу, Густав Крупп отправлял пушки, чтобы из них обстреливали Париж. Историческая параллель слишком очевидна, ее невозможно отрицать. Кайзер, рейх, народ и «пушечный король» всегда вместе, они сильнее всех.

Артиллерийский обстрел Парижа совпал с предпринятым Людендорфом весенним наступлением 1918 года. Он начался 23 марта, ровно через двое суток после первой атаки, когда артиллеристы заняли только что захваченную часть лаонской линии обороны вблизи Крепи, и закончился наутро после «черного дня» 8 августа. В течение этих ста тридцати девяти дней каждые двадцать минут на французскую столицу падал снаряд. Бомбардировка была бессмысленной и ничем не спровоцированной. В сознании людей она ассоциировалась с именем Круппа даже в большей степени, чем все другие немецкие зверства, включая и действия подводных лодок. Но это было также выдающееся техническое достижение. И хотя это орудие было известно всему миру как «Толстая Берта» (некорректное название, которое сохранилось до сегодняшнего дня, даже в Эссене), нет ни малейшего сходства между короткоствольной осадной гаубицей, которая принесла Германии первую победу в Льеже, и «парижской пушкой» с длинным, сужающимся к дулу стволом, сыгравшей такую эффектную роль в ее последнем наступлении. «Берта» посылала снаряд весом в тонну на 9 миль. Снаряды «парижской пушки» весили всего 200–230 фунтов, а ее калибр составлял только 21 см, то есть был вдвое меньше, чем у «Берты» – гаубицы. Исключительность «парижской пушки» заключалась в ее дальнобойности. Вначале она конструировалась как военно-морское орудие. Осенью 1914 года, работая в Меппене с исходной моделью, Раузенбергер усовершенствовал ствол, получив дальнобойность в 31 милю. За три с половиной года экспериментов он довел этот показатель до 81 мили и одновременно добился большей точности. Так что, хотя лаонская линия находилась от Парижа в 77 милях, первый снаряд разорвался в самом центре площади Республики.

ВМС Германии все еще считали это орудие своим, и его обслуживали 60 моряков под командованием адмирала. Все они прошли специальную подготовку, так как их 150-тонная чудо-пушка требовала особых забот. Разница в 30 фунтов между снарядами не была случайной. Моряки получили инструкции перед каждым выстрелом предварительно нагревать снаряд в подземной камере, а после каждой серии снимать ствол с цапф и «выпрямлять» его. Но даже самое скрупулезное внимание к деталям не отменяло законов металлургии. Каждый выстрел слегка расширял канал ствола. Поэтому продолговатые снаряды были пронумерованы, и каждый следующий был чуть длиннее и толще предыдущего. Калибр не был постоянным. Хотя он официально значился как 8,3 дюйма, на практике изменялся от 8,2 до 8,4 дюйма. После 65 выстрелов ствол выходил из строя, и его надо было менять.

Приставлять флаг-офицера к единственной пушке может показаться абсурдным, однако этому флаг-офицеру приходилось иметь дело с приборной доской, не уступавшей по величине приборной доске линкора. Каждому выстрелу предшествовали сложные экскурсы в высшую математику. Командир орудия и его штаб внимательно изучали самые последние сведения об атмосферном давлении, влажности, температуре и кривизне земной поверхности. Поскольку ни один артиллерийский наблюдатель не мог, конечно, увидеть, что происходит за 80 миль от него, то о попаданиях и промахах и расстоянии отклонения снарядов от цели они узнавали из сообщений шпионов в Париже. Когда наступало время отсчета готовности к выстрелу, по специальному телефону передавался сигнал тревоги на 30 артиллерийских батарей, и они открывали огонь, чтобы запутать подразделения союзников и не дать им определить местоположение обстреливавшего Париж орудия. Сорок самолетов-охотников «фоккер» были наготове на близлежащем аэродроме: если поисковые подразделения все-таки добьются своего, надо накрыть их бомбами.

После команды «Огонь!» снаряд по дуге уходил в небо, достигая максимальной высоты 26 миль в ионосфере, а потом его траектория шла вниз. При приближении к городу он создавал звук, как будто кашлял и давился гигантский пес. Результаты попаданий очень разнились. За двадцать недель обстрела французской столицы из этого орудия были убиты более тысячи парижан, хотя случались дни, когда агенты сообщали только о нескольких поврежденных карнизах. Особенно внушительные цифры были получены на Страстную пятницу, 29 марта, когда снаряд пробил крышу церкви Сен Жервез и взорвался во время богослужения, убив 91 молящегося и ранив более 100. Но общий результат вряд ли оправдывал те 35 тысяч марок за выстрел. «Это только вызывает еще большую ненависть к Германии», – писал Герт фон Класс.

К концу лета все ненавидели Германию, в том числе сами немцы. Голодающие, живущие в плохих домах подданные кайзера все свои надежды возлагали на решающие, «пан или пропал», весенние наступления. Оставшись ни с чем, они начали бунтовать. С запада приходили все более тревожные вести; британско-французские войска освободили Руайе, Бапом, Нуайон и Перонну, а американцы наступали с двух сторон от Сен-Мигеля. Неожиданно, в разгар этих безрадостных событий, Вильгельм решил осмотреть заводы в Эссене. Впереди него шествовала императрица. Их сопровождал вездесущий Эрнст Хокс; когда Августина Виктория шла перед рядом руководящих работников сталелитейного завода, приколовших награды к лацканам своих сюртуков, он отмечал в своих записях: «Она казалась не такой бодрой, как в прежние посещения, когда выглядела типичной матерью семерых прекрасных детей. Теперь у нее совсем больной вид. Говорят, она принимает сильные препараты, чтобы оставаться стройной… На улице разыгралась буря, пока императрица, просматривая длинный список, обращалась с несколькими дружескими словами к каждому». Даже погода, мрачно констатировал Хокс, была против Германии.

Круппа проинформировали, что сам его величество изволит прибыть в понедельник 9 сентября отдохнуть в апартаментах на вилле «Хюгель», посмотреть, как идут дела в военной отрасли и остаться на ночь. Густав инстинктивно взялся за карандаш и прикинул расписание:

«Понедельник, 9 сентября

3.00 Отбытие из виллы «Хюгель»

3.15 Прибытие в главное управление

Пояснения, с использованием карт и графиков

3.50 Машинный цех I

4.10 Цех орудийных лафетов IV

4.30 Цех цилиндров противооткатных механизмов I

орудийный цех III…»

И вот как это происходило. Или, скорее, как это должно было происходить. Кайзер был неутомим. Он быстро исполнял все пункты длинного расписания, которое было продолжено и на вторник и включало посещение цеха горячей прессовки, плавильных цехов, цеха обточки снарядов и полигона Эссена. Затем, после ленча в ресторане «Фридрихшалле» – Густав выделил ему на трапезу всего двадцать минут, – Вильгельм откашлялся. Что ему действительно нужно, сказал он, – это поговорить с людьми. В прошлом он встречался со специально подобранной для него аудиторией из «белых воротничков» и надежных бригадиров, но на этот раз он полон решимости обратиться к крупповцам, покрытым сажей. Когда он вошел в 28-й подъезд главного управления, Хокс отметил, что император был у парикмахера: «Он пришел с завитыми локонами, точно такой, как его изображают на монетах, и с кожаным ремнем через плечо поверх мундира, по обычаю английских офицеров, не принятому в германской армии. Он держал трость с маленькой рукояткой в виде топорика, которую ему подарили венгры».

Указывая тростью на угольную насыпь, Вильгельм сказал, что на ней и будет выступать. Крупп испугался: Вильгельм был в своей «фельдмаршальской» форме, и золотой прусский орел распростер крылья на его блестящей остроконечной каске. Один шаг на эту гору угля – и его не отличишь от шахтера. Даже Альфред никогда не делал такого. В своей самой дипломатичной манере Густав высказал мнение, что трибуна выбрана не очень удачно, так как только стоящие впереди смогут услышать своего монарха. Крупп указал на расположенное поблизости огромное депо, и Вильгельм прошествовал туда, наклоняясь под кранами. За неимением времени не успели и выбрать политически благонадежных рабочих; из бригадиров отбирали тех, кто оказался поблизости. Собралось 1500 металлургов, и они стояли в своих хлопчатобумажных рубашках и деревянных башмаках, с бесстрастным любопытством наблюдая за императором. Вильгельм взобрался на низкую платформу, чтобы выступить со своей последней речью в Руре. «Друзья мои! – начал он и разразился пылкой тирадой: – Настал момент наивысшего напряжения – от ваших усилий зависит все… Внутри страны зреет недовольство, но оно исходит не из людских сердец; оно инспирировано искусственно. Всякий, кто слушает такие предательские разговоры и разносит слухи в поездах, на заводах или где-нибудь еще, совершает преступление против отчизны и является изменником, заслуживающим сурового наказания, независимо от того граф он или рабочий. Я уверен, что каждый из вас со мной согласится».

Становилось все более очевидно, что они вовсе не были с ним согласны. Что бы они ни думали о вооруженных силах империи на поле битвы, к самому кайзеру отношение было беспрецедентно неуважительным. В этом он сам виноват. Никогда еще он не выступал столь фальшиво. В одном из неудачных выражений он попросил их держать марку, как он сам: «Я на троне, а вы – на наковальне». В цехах в тот день было необыкновенно жарко: контраст между литейными цехами и императорским комфортом слишком разителен. Люди обменивались откровенными взглядами и ворчали. Как отмечал впоследствии адъютант Вильгельма в своих мемуарах, «взгляды мрачнели, и чем возбужденнее становился император, тем громче выказывали свое отношение его слушатели». Реакция была двусторонней; их явное недовольство возбуждало его все сильнее. Как печально заметил Хокс, правитель Германской империи воспроизвел все клише «патриотических газет», даже взывая к Всевышнему, – он «просил рабочих быть с ним, уверяя их, что Бог, который в сражениях всегда был на стороне Германии, никак не позволит ей пасть теперь».

Кайзер заговорил быстрее и резче; забываясь, он яростно жестикулировал своей иссохшей левой рукой: «Будьте крепки как сталь, и сплоченность германского народа выльется в единый стальной блок, покажет свою силу врагу… Те, кого захватил этот призыв, те, кто честен и стоит за правое дело, те пусть встанут и обещают мне от имени всех рабочих Германии: мы будем бороться и держаться до последнего. Да поможет нам в этом Бог! И кто за это, те пусть ответят: да!»

В депо воцарилась тишина. Согласно официальному отчету, одному из последних документов в архивах Второго рейха, вслед за тишиной последовало «громкое и продолжительное «да». Если действительно был такой отклик, то финансовый советник Хокс, императорский адъютант и репортер «Эссенер фольксцайтунг», записавшие вкратце выступление его величества, этого не услышали. Согласно удивительно откровенному газетному отчету за 11 сентября 1918 года, поддержанному воспоминаниями оставшихся в живых крупповцев, которые присутствовали на той встрече, не было ни единого утвердительного ответа. Кто-то воскликнул: «Когда наконец наступит мир?», а другой прокричал: «Голод!» Вильгельм побледнел. Явно разволновавшись, он поспешил закончить: «Я вас благодарю. С этим «да» я сейчас же еду к фельдмаршалу. Нужно изгнать все сомнения из сердца и ума. Да поможет нам Бог. Аминь. А теперь прощайте!»

Его отвезли в его сером лимузине прямо на Центральный вокзал; специальный поезд проследовал мимо окутанных дымом заводов, мимо холма Хюгель и далее на запад вдоль берегов тихого Рура. Кайзер ехал не на фронт, как объявил, а на отдых к минеральным источникам Спа. Кайзер ощущал упадок сил. Ему нужно было взбодриться. Такую необходимость ощущали в себе и крупповские директора; Вильгельм поселил в сердцах управленцев страх. Хокс считал происшедшее «весьма неприятным» эпизодом. Даже фрау Хокс, до сих пор верившая в кайзера, как в Бога, была потрясена; в своем дневнике финансовый советник отметил, что его жена, которая была на встрече, сильно расстроена этой речью. Все это выглядело так плохо, что к вечерней смене по Эссену поползли слухи, гораздо более опасные, чем те, на которые сетовал выступавший. Император, дескать, показался перед людьми, а рабочие пытались его убить. Требовались официальные опровержения, а это унизительно. Фактически сказка приукрашивала правду. Для 1500 человек, находившихся в депо, тот кайзер, которого они знали, действительно умер. До тех пор пока он был далеким, ореол загадочности и могущества хранил его. Явившись во плоти, со своей увечной рукой да еще напуганным, он разрушил чары. Бог, которого они в нем видели, не мог быть побежден. Представший перед ними старик был побежден – и окончательно. Он солгал, сказав, что слышал, как они ответили «да». Следовательно, он лгал и во всем остальном.

Рабочие Круппа скрывали свои чувства, но сам Крупп этого не делал. Что он думал о спектакле у подъезда номер 28 – неизвестно. Если бы это касалось Альфреда, существовали бы многочисленные записи, поминутные сводки, отражающие его вспыльчивость или по крайней мере состояние здоровья. Но Густав, при всех своих попытках подражать «пушечному королю», был совершенно другим человеком. В периоды кризиса он приходил в состояние покорности и видел только то, что хотел видеть. Он должен был бы чувствовать близкую капитуляцию. В отличие от металлургов он получал оценку военной ситуации из самых авторитетных уст. В конце августа Людендорф вызвал к себе Круппа, Дуйсберга, Стиннеса и Баллина, подвел их к своей карте и показал, насколько непоправимым стало положение. Он предложил, чтобы промышленники тут же отправились к кайзеру и окрыли ему глаза на положение дел. Выйдя от Людендорфа, все посмотрели на Густава, как на своего признанного лидера. Но Крупп не мог открыть глаза Вильгельму: его собственные глаза были крепко зажмурены. И он благосклонно выслушал императорских прихлебателей, которые, подойдя к магнатам, объяснили им, что генерал Людендорф настроен неоправданно пессимистично, что на фронте вот-вот начнется перелом и что, если они предстанут перед императором новоявленными Кассандрами, тот никогда не простит им этого. Густав важно кивнул, остальные пожали плечами, и делегация тут же разошлась.

Если положение дел в рейхе действительно так серьезно, как думает генерал, возможно, говорил себе «пушечный король» (мы можем судить только по его действиям, раз он ничего не доверял бумаге), то Вильгельм должен знать об этом и без доклада группы озабоченных делегатов из Гамбурга и Рура. Безусловно, из здания главного управления фирмы в Эссене открывался менее мрачный вид, чем из Большого Генерального штаба Людендорфа в Берлине. К Круппу непрерывно продолжали поступать заказы на военное снаряжение; готовая продукция сходила с конвейера. Верфь «Германия» приступила к массовому выпуску подводных лодок; несмотря на все меры, принимавшиеся английским флотом, еще никогда за время войны в море не выходило одновременно столько немецких подводных лодок. После «черного дня» амьенского прорыва Берлин прислал срочный заказ на 85 танков; готовилась сборочная линия для «особых бронемашин», от которых так бездумно отмахнулся Гинденбург. Армии требовались броневики и зенитные орудия; у конструкторов уже были готовы чертежи. «Гусштальфабрик» – сталелитейный завод – выпускал в час 4 тысячи снарядов и каждые сорок пять минут новенькую, «с иголочки» пушку, а восторженные сообщения из Меппена давали все основания полагать, что три новых орудия (тяжелая, но обладающая чрезвычайно большой подвижностью гаубица, а также 4– и 6-дюймовая полевые пушки) настолько превосходят все, чем располагают артиллерийские парки союзников, что с их помощью, несомненно, удастся прорвать Западный фронт.

Приятнее было думать об этом, и Густав думал и тратил много времени на просматривание отчетов своего казначея Хокса. Читать их – просто бальзам на душу! С августа 1914 года концерн расплатился за строительство всех новых предприятий и получил умопомрачительную общую прибыль в 432 миллиона марок. Конечно, вся она оставалась только на бумаге (за исключением капитала в Голландии, настолько засекреченного, что члены совета директоров не говорили о нем даже между собой). Победа союзников превратила бы эту бумагу в бросовую. Если Людендорф прав, Круппу грозило более чем банкротство: дипломаты из нейтральных стран присылали все новые сообщения о заведенном союзниками официальном списке военных преступников, и, к негодованию Густава, он значился там одним из первых. И еще эта возмутительная статья во влиятельной «Литтелс ливинг эйдж» от 4 мая 1918 года. Она попала в Рур осенью того же года через Скандинавию, и один из директоров фирмы, владевший английским языком, пролистывая газету, наткнулся на редакционную статью, утверждавшую, что эссенский «пушечный король» несет за войну не меньшую ответственность, чем сам император. Конечно, все это работа этой лживой собаки Мюлона. Он только что опубликовал свой дневник под невероятным заголовком: «Европейский вандал: разоблачение попыток установить мировое господство Германии и последствий этого, ведущих к звероподобному состоянию». Автор – Вильгельм Мюлон, один из бывших директоров концерна «Крупп». Это просто возмутительно! Но Густав знал англичан. Они были слишком благоразумны, чтобы попасться на удочку скандала. С ними можно иметь дело. Несомненно, они ошарашены и оскорблены не меньше его самого. И все-таки не по себе было читать в «Литтелс ливинг эйдж», что «судьбы страны и фирмы сплетены воедино и, если Германия падет, Крупп и его концерн падут вместе с ней».

* * *

Тем временем неумолимая реальность с каждым днем надвигалась все ближе. Местные сражения одно за другим стирали с военных карт весенние достижения Людендорфа. Немцев теснили по всему фронту, и Фош разрабатывал «арпеджио» наступлений на «линию Гинденбурга». «Везде нападать – быстро, решительно и с таким натиском, насколько хватит сил! Это долг каждого», – сказал он. И еще: «Здание начинает трещать. Все – в бой!» В действительности все было организовано лучше. Был план, стержнем которого являлась американская армия. Отряды Першинга держали 94 мили территории союзных сил на их правом фланге. В центре были французы, слева британцы и войска бельгийского короля Альберта со стороны моря; под его командованием была объединенная группировка, включавшая и две американские дивизии.

Многого ожидали от Альберта и не так много от других. Першинг был главной надеждой союзных сил. Перед ним лежал самый сильный участок «линии Гинденбурга», та часть поля битвы, которую немцы не могли отдать просто так – только в честном бою. Это был фантастический Аргонский лес, в котором немцы подготовили четыре позиции, протянувшиеся в глубину на 14 миль, с двойными гарнизонами личного состава, хитроумно прикрываемые «поясом» перекрестного пулеметного огня. Они приняли там все возможные меры предосторожности, потому что железнодорожная ветка Седан – Мезьер, их единственный путь отхода в Льеж и в фатерланд, шла за аргонским рубежом. Как только он будет взломан, их армия не сможет быть выведена; ей останется лишь полагаться на милосердие союзной коалиции. Фош знал, насколько там силен противник, и именно поэтому у командующего американской армией была задача выстоять. Американцы потом присоединятся к атакующим, но главная их работа – вместе с бельгийцами на другом конце – взять в клещи и расколоть этот орешек.

Янки, со своей единственной действительно молодой армией, присланной в Европу, жаждали боя. И Фош с самого начала был прав: укрепленная позиция дала все расширявшуюся трещину, раскалываясь надвое. Когда Першинг бросил девять дивизий новобранцев против немцев туманным утром 26 сентября, передовые позиции Людендорфа были преодолены, и американские пехотинцы бросились на звуки боя, перед которым все французы трепетали. Поначалу лес был окутан густым липким туманом. Наступающие, офицеры, командные посты и знаменитый батальон – все потерялось в нем. Один взвод индийцев в буквальном смысле слова исчез в тумане; эти люди не вернулись, их тела так и не были найдены, они не попали в лагеря военнопленных и значатся в числе пропавших по сей день. Затем внезапно погода прояснилась. Деревья вновь проявились в своем осеннем великолепии, одетые листвой медного, золотого, багряного и темно-красного цветов. По всему фронту война быстро приближалась к завершению. Альберт с триумфом вступал вновь в свои города на каналах, французы били в свои церковные колокола в маленьких затерянных деревнях вокруг Лилля, а британцы приближались к Монсу. Все ускользало от кайзера, в том числе другие центральные державы. Союзные армии, которые увязли в Салониках с 1915 года, послали передовой отряд сербских военных альпинистов против Болгарии, и 20 сентября болгары отступили. В тот же день британцы овладели Дамаском; после этого ушли турки. Даже итальянцы участвовали в боях, что означало близость конца для Австрии.

Когда Першинг возобновил наступление, сдались последние силы пехоты, и немцы остались вообще безо всякого фронта. В отличие от пулеметчиков и невозмутимых орудийных расчетов, державших смертоносные крупповские стволы горячими до самого конца, германские пехотинцы превратились в беспорядочную толпу беженцев. Они пали духом.

Каждое утро французские пуалю, английские томми и американские дубойз шли в атаку с громкими криками. Души солдат в серых мундирах летели над холмами Бельгии и Люксембурга. Это была просто погоня, а не битва. Лошади, зарядные ящики, транспорт для перевозки пушек – все это хозяйство с трудом поспевало за наступающими отрядами. Имея в своих руках стратегически важную рельсовую дорогу, Першинг велел своим командирам забыть про фланги, завести грузовики и убедиться, как далеко они смогут уехать. Такой приказ дал старт неистовой гонке на Седан.

В распадающемся рейхе все, кого мог услышать кайзер, уговаривали его выйти из войны, пока еще возможно, приняв любые условия. На третий день решительного наступления союзников Гинденбург потребовал, чтобы переговоры о мире были начаты «немедленно». На седьмой день, на военном совете в Берлине под председательством его величества, Гинденбург упрямо говорил, что «армия не может ждать сорок восемь часов». В тот вечер фельдмаршал писал, что крайне необходимо «остановить боевые действия», и через два дня после этого он потерянно докладывал, что нет никакой надежды сдержать противника. На Вильгельмштрассе отчаянно пытались связаться с Вудро Вильсоном через Швейцарию, чтобы принять условия мира, предложенные им девять месяцев назад. Газета «Норддойче альгемайне цайтунг» тогда презрительно заклеймила эти «14 пунктов». Теперь это было все, чего немцы могли бы добиться, – ну, пожалуй, чуть больше, потому что Вильсон отправил холодную ноту Фошу. Президент тоже знал географию и умел читать карты.

Но кайзер не мог или не хотел. Вильгельм, который убеждал англичан играть по правилам и признать победу других в бурской войне, цеплялся за корону и за несбыточные надежды, а катастрофа быстро надвигалась. 27 октября 1918 года Людендорф ушел в отставку, и его преемником стал генерал Вильгельм фон Гренер. 3 ноября в Киле восстали моряки военного флота, отказавшиеся выполнить приказ выйти в море, чтобы сокрушить англичан или погибнуть. Четыре дня спустя разразилась революция в Мюнхене, и принц Макс Баденский, новый канцлер, убеждал Вильгельма, который по-прежнему жил на бельгийском курорте Спа, что единственная надежда на спасение монархии – в его немедленном отречении от престола. Кайзер надулся. В своем последнем напыщенном выступлении он напомнил Тренеру, поскольку тот также настаивал на его уходе, о клятве верности императору. Генерал скорбно отвечал: «Клятва верности теперь всего лишь фикция». В безвыходном положении принц Макс вынужден был объявить об отречении кайзера от престола. Филипп Шейдеман, бывший печатник, ставший лидером Социал-демократической партии (СДП), – эта партия добивалась того, чтобы война была остановлена, – провозгласил в Берлине республику. Германская комиссия по прекращению военных действий, возглавляемая католиком-центристом, уже получала указания из Парижа, к каким окопам придвинуться и где найти проводников для железнодорожного вагона Фоша близ Компьена. 10 ноября 1918 года Гинденбург и Тренер сообщили императору, что не могут больше гарантировать ему верность армии. Это, и только это, подействовало на Вильгельма, и он бежал в Голландию…

На следующий день в пять часов утра представители Германии подписали условия перемирия, продиктованные Фошем. Огонь должен быть прекращен через шесть часов. В те минуты, когда над холмами забрезжил рассвет, мотоциклисты носились взад-вперед по фронту, передавая новость. После десяти часов в окопах гремела пальба, все хотели сделать последний выстрел, но вот прикованные к часам миллионы глаз наконец увидели, как стрелки приползли к заветной цифре, – и тогда наступила полная тишина. Это длилось мгновение, за которым последовали оглушающие радостные крики с обеих сторон. Генералы могут торговаться из-за формулировок, но солдаты знали, что это не просто перемирие. Это конец войны – конец всех войн, и он настал, как повсюду глубокомысленно подчеркивали авторы газетных передовиц, – он настал в одиннадцать часов одиннадцатого дня одиннадцатого месяца.

Однако на сей раз правы были генералы. Перемирие было долгим, но оно не стало миром, потому что пришел конец не только власти немцев. Существовали некие признаки, и те, кто умел, читали их. Что-то умерло во Франции, и что-то родилось в России; в то самое утро, когда безобидные фейерверки победы взмывали в небо покоренной Аргоны, большевистские войска выступили против пяти тысяч американских солдат, которых бездумно бросили на Архангельск в надежде спасти развалившийся военный союз. Американские избиратели только что лишили доверия Вудро Вильсона, торпедируя его Лигу Наций и подтверждая опасения Уинстона Черчилля, который, стоя у окна своего кабинета в Лондоне и слушая, как Биг-Бен бьет одиннадцать, задавался вопросом, не наступит ли вновь в мире всеобщая анархия.

И она наступила. Но это была уже другая анархия. Кончилась целая эпоха. Дверь истории захлопнулась за принцами, монархами, напыщенными маршалами и парадными маленькими регулярными армиями – за всей элегантностью и фанфаронством, которыми отличался тот дисциплинированный, безопасный мир. Едва ли знали об этом ухмыляющиеся солдаты-пехотинцы, складывая свои ружья системы «Спрингфилд» и меняя сигареты на сувениры; их новый конгресс на родине уже точно не знал, так же как и истеричные толпы на Таймс-сквер, и меньше всех подозревали это на Елисейских Полях и в Букингемском дворце. Хотя в Англии был знак этой перемены: когда люди там весело бродили по аллее, любуясь фейерверком и конфетти, небо вдруг потемнело. Начался проливной дождь. Некоторые участники праздника забрались на статую королевы Виктории, под ее руки, но, потолкавшись там несколько минут, спустились. Они не смогли особенно нигде укрыться, а тем более устроиться удобно. Руки окоченели, как льдышки.

Настроение в Германии было смешанное. Голодный рабочий класс, все те, кто поддался на социал-демократическую пропаганду и кого восхищало бесстрашие Карла Либкнехта, вздохнули с огромным облегчением. Но люди, никогда не знавшие лишений, были в замешательстве. Радикально настроенный националистический средний класс четыре года ждал триумфа. Теперь он оказался на грани поражения. Это было горько, а для многих невыносимо. Уже начались поиски козлов отпущения, очень скоро завершившиеся тем, что гражданские лица, подписавшие условия перемирия, были окрещены «ноябрьскими преступниками». А два немецких генерала, чьи армии были разгромлены во Франции, создали миф, проливший целительный бальзам на воспаленное воображение нации. Обедая как-то в Берлине с главой английской военной миссии, Людендорф пожаловался, что Большой Генеральный штаб никогда не находил настоящей поддержки у штатских в тылу. «Вы хотите сказать, генерал, что вам нанесли удар в спину?» – учтиво спросил англичанин. Людендорф даже вздрогнул. «Нанесли удар в спину? Вот именно! – подтвердил он взволнованно. – Нам нанесли удар в спину!» Когда Гинденбургу передали этот разговор, он, забыв о том, как сам в панике требовал немедленного заключения мира, сообщил стране и глазом не моргнув, что, «по очень точному выражению английского генерала, немецкой армии был нанесен удар в спину».

В военном госпитале Померании находился дважды награжденный германский унтер-офицер, на время потерявший зрение в результате мощной газовой атаки ночью 13 октября; он узнал о капитуляции от рыдающего пастора. Министр не был готов к отставке, и уж тем более Адольф Гитлер. Раненый все еще готов был нападать, но теперь уже не будет больше атак. Через шесть лет будущий фюрер зафиксировал описание своей реакции на событие. Он не мог спать. Он горел ненавистью к тем, кого считал ответственными за предательство: «Проклятые и несчастные преступники!.. Что значила вся моя боль в глазах по сравнению с этим несчастьем? Что теперь за этим последовало, так это ужасные дни и еще худшие ночи… В те дни, что последовали, мне стало ясно мое предназначение… С евреями не может быть никаких сделок, а только твердое «либо – либо». Моя собственная судьба теперь мне известна. Я решил идти в политику».

После того как Гитлер достиг вершины власти, Крупп любил с пафосом говорить следующее о Первой мировой войне: «Высшим принципом с первых же дней войны было то, что владельцы предприятий не имели желания делать на ней деньги».

Фюреру нравилось это слышать, хоть это и была полная чепуха; записи фирмы свидетельствуют о противоположном.

Суть отношения населения к конфликту можно определить по его реакции на катастрофу в начале ноября, и тут поведение Густава красноречиво. Вильгельм бежал, убедившись, что больше не может быть кайзером, Гитлер был охвачен жаждой реванша, а Крупп впал в депрессию, когда Берлин аннулировал все контракты и приостановил все выплаты концерну. Крах произошел 8 ноября, в то время как германская Комиссия по заключению перемирия направлялась в расположение французских войск Это был жестокий удар, и не только потому, что на кону стояли прибыли концерна. Крупп был единственной опорой для подданных его собственной империи. Только эссенский «Гусштальфабрик» давал средства к существованию для 105 тысяч семей. Густав телеграфировал в Берлин, спрашивая, что теперь с ними делать. Ответ вызывал досаду. Ни один крупповец не должен быть уволен, заявило новое правительство; Густав должен чем-то их занять.

Как сухо отметил Хокс, пришедшие к управлению экономикой социал-демократы не слишком хорошо разбирались в экономике. Обеспечить рабочим занятость возможно, лишь оплачивая их труд, а ведомость на зарплату нельзя было реализовать до тех пор, пока единственный клиент Круппа не возобновит перечисления в фонд зарплаты. Вновь застучал телеграф. Обмен посланиями был бесплодным, и Густав решил закрыть заводы; рабочие, заступавшие на смену утром 9 ноября, остановились перед запертыми воротами. Прессы, маховики, приводные ремни, паровые молоты застыли в неподвижности. Впервые на памяти самых дряхлых старожилов Эссена на «Гусштальфабрик» наступило безмолвие. В тот же день сразу после полудня короткий порывистый шквал очистил небо от дыма над головой. Небо быстро просветлело, позволяя Эссену купаться в непривычных для него солнечных лучах. Яркость дня тревожила людей, они отворачивались и морщились.

На следующий день большая толпа собралась у Центрального вокзала. Распространились слухи, что бригадиры организуют демонстрацию, а рабочие, которым нечего было делать, собрались на станции. Там не было бригадиров, только ораторы СПГ и ультралевые ликующе размахивали красными флагами. Крупповцы слушали, проявляли заинтересованность, когда авторитетных для них людей выбирали в качестве их представителей, и всерьез принимали участие в дискуссиях. На вилле «Хюгель» Крупп хранил невозмутимость. У него были агенты на месте; они дадут знать, если произойдет что-нибудь важное. Вскоре прибыл первый. Его новости были серьезны. Призрак, который преследовал Альфреда Великого, вновь появился в Эссене и принимал зловещую форму. Предвидя скорое возвращение своих братьев и сыновей, которые были сейчас во Франции, трудовой люд организовывал советы рабочих и солдат, пролетарские советы по типу тех, что уже год успешно действовали в России. То есть фактически речь шла о германской революции.

Глава 13

Стонущая земля

Поведение Круппа между крахом «победоносного штурма» Людендорфа и успехом блицкрига не имеет смысла, если не принять во внимание один весомый факт: война немцев не окончилась в день перемирия. В странах союзников на площадях больших и малых городов стали появляться статуи солдат из дешевой бронзы с надписью типа «никто не забыт» и датами «1914–1918 гг.». В Германии вторая дата будет неверной. Рухнувший рейх, подобно Франции после Франко-прусской войны, пришел в упадок из-за междоусобицы. Появился новый страшный феномен: политические методы внезапно и резко ужесточились. За два года, начиная с 1919-го, террористы совершили по меньшей мере 354 политических убийства. Тень первобытной жестокости витала в каждом уголке новой тевтонской республики и в течение четверти века ее мрачная угроза будет заявлять о себе повсюду. К тому времени, когда младенцы, появившиеся на свет в Германии в ту первую мирную зиму, станут подростками, обществом уже будут управлять террористы. И эти правители дождутся, пока подростки достигнут призывного возраста и вырвутся в ярости за пределы государственных границ. Но свастика 1933 года не появилась, как чертенок из табакерки. Она уже существовала с того самого момента, как прекратились боевые действия на Западном фронте. 15 января 1919 года на одной из берлинских улиц выстрелом в спину полицейскими агентами был убит Карл Либкнехт, наиболее влиятельный критик Круппа. И убийцы его так и не были отданы под суд. Пять месяцев спустя, уже после подписания Версальского договора, «корпус свободы» начал расправляться с левыми в балтийских провинциях. В каждом городе были тайные склады винтовок и крупповских пулеметов; убийцы ждали лишь повода, чтобы применить опыт, приобретенный ими на полях войны. А поскольку каждый из них затаил свои личные обиды, любой день в этой отравленной послевоенной атмосфере мог стать началом шабаша. Только в Амеронгене, в Голландии, как с горечью писал один из немецких биографов Вильгельма, кайзер сумел заткнуть уши, чтобы не слышать «стонов своей земли».

В первый бурный год мира промышленный комплекс Круппа кипел, но взрыв не произошел. В сознании людей все еще сохранялась параллель между фатерландом и его самой влиятельной семьей, но две кровавые для Эссена вспышки – в пасхальные недели 1920-го и 1923 годов – ждали впереди. Предотвращение немедленного взрыва было во многом личной победой Густава. Потенциально Эссен представлял собой одно из наиболее огнеопасных мест разбитой империи, поскольку отсутствие заказов на вооружение неизбежно должно было повести к массовым увольнениям рабочих. Сообщения о беспорядках в районе вокзала были настолько тревожными, что на вилле «Хюгель» вооружили слуг, а швее наказали сшить красный флаг, дабы было что вывесить на доме, если враждебная толпа ворвется в парк. Но раз там никто не появился, то Густав, демонстрируя чудеса личного мужества, сам появился в городе. Его шляпа-котелок непринужденно сидела на голове, он демонстративно пробирался сквозь праздную толпу. Люди его не приветствовали, но в то время его вообще не могли приветствовать: такой уж он был человек – даже когда он смешался с толпами фабричных рабочих, ни один из них не подходил к нему слишком близко. По обыкновению он шел, как аршин проглотив, твердой походкой на негнущихся ногах.

Крупп направлялся на завод. Когда он проходил по цехам, некоторые по привычке снимали кепки в знак уважения. В главном управлении фирмы он созвал экстренное заседание правления и объявил свое решение. Все, кто работал на заводах 1 августа 1914 года, будут по-прежнему получать заработную плату, во что бы это ни обошлось фирме. Остальные же – в одном Эссене таких было свыше 70 тысяч человек, и почти половину из них составляли поляки – будут уволены. Среди членов совета директоров возникло волнение, и Густав поспешил сказать, что да, конечно, он понимает, насколько эти люди опасны. А потому их надо как-то подтолкнуть, чтобы они покинули Рур добровольно. Было объявлено, что все, кто уедет до 18 ноября, получат двухнедельное выходное пособие и бесплатный железнодорожный билет в один конец.

Это принесло желаемые результаты. Густав выпустил памятки, в которых сообщал, что проводимая фирмой «традиционная политика по повышению благосостояния, включая отпуска по болезни и пенсии, распространяется только на преданных рабочих», а также успокаивал всех крупповцев, уверяя, что их рабочие места пока остаются за ними. Он действовал не пустыми словами. Тем, кого приняли на время войны, была выдана денежная компенсация и оплачен проезд на поезде. Большинство из них тосковали по родине и, судя по фотографиям, сделанным во время отъезда, были напуганы переменами. На железнодорожных платформах толпятся люди в напряженных позах, в грубых крестьянских шапках, уставившись в камеру белками вытаращенных глаз. К утру после намеченного срока, согласно подсчетам крупповской полиции, по железной дороге уехали 52 тысячи бывших рабочих и еще 18 тысяч человек покинули Эссен пешком.

Оставалось заняться судьбой концерна. Густав спрятал под сукно свой военный лозунг – утверждение «чем сильнее враг, тем больше чести» было теперь совершенно неуместно – и дважды за три недели после удаления из Эссена лишних рабочих рук заменял его новым девизом. На первый его натолкнул вызов, брошенный собственным советом директоров, который предложил ликвидировать фирму. Густав и Берта перерыли все бумаги ее деда. Мандат Густава был бесспорен. Его потомкам надлежало управлять «Гусштальфабрик» во веки веков. А потому первым заклинанием стало: «Империя Круппа будет существовать вечно!» Это был звучный девиз, как, впрочем, и предыдущий. За ним последовал другой: «Больше войны не будет». Но требовалось, однако, что-то практичное, и 6 декабря 1918 года Густав это выдал. На заводских афишах, в каталогах и газетных рекламных объявлениях Крупп оповестил немцев: «Мы делаем все!» Это было почти правдой. В тот же день принц-консорт открыл на первом этаже здания главного управления выставку образчиков мирной продукции своей фирмы с указанием цен на нее. Впервые после Альфреда фирма вернулась к выпуску вальцов для изготовления ложек и вилок. Было также несколько крупных изделий – сельскохозяйственные машины и станки для текстильного производства, землечерпалки, коленчатые валы. Однако объем выпуска был небольшим. Крупповцы, давшие Европе 100-тонные чудовища, которые разнесли вдребезги форты Льежа и убивали парижан с расстояния 80 миль, теперь готовились выпускать моторные лодки, кассовые аппараты, арифмометры, кинокамеры, пишущие машинки, столовые приборы, разбрызгиватели, а также оптические и медицинские инструменты. Они считали это унизительным, и их работодатель соглашался, говоря, что в таком бесславном положении виноваты «ноябрьские преступники». Густав заблуждался: Шнайдер, Армстронг и Виккерс проводили такую же конверсию.

У Круппа всегда было некое качество, талант делать из какого-нибудь нелепого пустяка совершенно фантастические вещи; этот талант проявился и теперь. Густав велел достать список производимой в цехах продукции и назначил награду тому, кто предложит еще что-нибудь существенное. Один из возвратившихся ветеранов послал записку с одним-единственным словом: «челюсти». Озадаченный, Крупп вызвал его. Что еще за челюсти он имеет в виду? Человеческие, сказал ветеран. Наступило долгое молчание. Затем Густав уронил сухо: «Мы вообще-то не производим все на свете». Конечно нет, поспешно стал объяснять ветеран; он имел в виду новую сферу применения для фирменной нержавеющей стали V2A. Из нее можно делать великолепные искусственные зубы, нержавеющие и без постороннего привкуса, а ведь в результате артобстрелов у стольких молодых солдат повреждены челюсти. Этот крупповец выиграл приз. В Эссене Густав учредил специальную больницу, в которой крупповские дантисты и хирурги вставили зубные протезы более чем трем тысячам немцев, получившим ранения от снарядов, снабженных патентованными крупповскими взрывателями.

Из политических соображений Густав отложил обсуждение с Виккерсом вопроса об оплате патентов до июля 1921 года, хотя очень не терпелось пораньше войти в контакт с Шеффилдом. Он полагал, что формально англичанин задолжал ему более четверти миллиона фунтов, а на Хокса оказывалось сильное давление с требованием ликвидных активов. Конвертировать авуары в Голландии было неудобно. Поэтому финансовый советник ограничивался балансовыми отчетами в Эссене, читать которые противно. В начале войны Крупп имел 130 миллионов марок по доходам; в день, когда перестали дымить трубы, у него было 148 миллионов в расходной статье, а первый год мира поправить ничего не мог – к концу 1919 года фирма потеряла 36 миллионов. Производство технических мелочей было ошибкой. Крупп являл собой символ тяжелой индустрии; перепрофилирование на моторные лодки и пишущие машинки стало большой помехой. Изготовление стальных мостов оказалось более прибыльным, и в июне 1919 года Густав сделал гигантский шаг вперед, добившись того, чего так и не удалось добиться Альфреду, – он заключил соглашение с Государственным управлением железных дорог Пруссии. За четыре года беспрерывной переброски войск с одного фронта на другой подвижной состав немецких железных дорог понес заметный урон. В декабре Крупп поставил на рельсы первый из двух тысяч локомотивов. Весь Эссен вышел на церемонию пуска, и двенадцатилетний Альфрид был встречен на ура, когда он вошел в кабину, дернул за сигнальный шнур и включил рубильник. Это был хороший старт. Сборка товарных вагонов уже началась. Однако должны были пройти годы, прежде чем их производство окупилось бы. Тем временем старые испытанные работники один за другим покидали главное управление – Раузенбергер отправился на пенсию, потому что больше не мог делать пушки; Альфред Гугенберг ушел, чтобы основать Немецкую национальную народную партию («зеленые рубашки»), и на Эссен надвигалась первая волна беспорядков.

10 января 1920 года Версальский диктат, как уже начинали именовать договор, был ратифицирован Германией, а в пять часов утра 13 марта замаячил призрак будущего: правые попытались свергнуть семимесячную Веймарскую республику. Генерал Вальтер Фрайгерр фон Лютвиц, командовавший воинскими частями в Берлине, захватил столицу и провозгласил ультраконсервативного политика Фридриха Вольфганга Каппа «имперским канцлером». Социал-демократический президент Фридрих Эберт бежал в Дрезден, а затем в Штутгарт, всеми силами пытаясь выяснить, где же армия. Хоть и сокращенная до 100 тысяч, армия имела решающее значение, потому что офицеры тайно снабжали оружием вольные корпуса, которые объявились по всей Германии. Задачей этих банд было подавление либеральных партий на местном уровне. Таким образом, получалось, что Эберт мечется напрасно. Так оно и было: генерал Ганс фон Зект, командующий веймарской армией, то есть сокращенным рейхсвером, стоял в сторонке и готовился наблюдать, как падет республика. Но у СПГ было свое грозное оружие – всеобщая забастовка. В отчаянии Эберт использовал его. Он велел всем рабочим в стране не выходить на работу. Когда немцы подчиняются, они – подчиняются; на следующий день не действовал ни один водопроводный кран, ни одна газовая плита, не было света, не ходили поезда и автомобили на дорогах. В течение недели путч провалился.

Однако когда коммуникации были перекрыты, распространились слухи, что мятеж набирает силу, и в результате поднялись рабочие Рура. По Версальскому договору Рур был вне границ как для союзников, так и для отрядов рейхсвера. Левацкий, но антикоммунистический Союз красных солдат – Rote Soldatenbund – казался несокрушимым. Захватив склад оружия в городе Бохуме, 70 тысяч человек под руководством бывшего сержанта шагали в направлении Эссена. 19 марта солдатский союз завязал настоящий бой с местной полицией и вольными корпусами; было убито 300 человек, красные солдаты победили, и крупповские заводы были оккупированы. (В тот самый день сенат Соединенных Штатов во второй раз аннулировал Версальский договор.) В течение следующей недели Мюльхайм, Дюссельдорф, Оберхаузен, Эльберфельд и Кеттвиг перешли в руки рабочих. В каждом из этих городов была провозглашена местная республика. Были избраны должностные лица, для предотвращения грабежей были поставлены часовые. Но все оказалось напрасно. Эберт, вернувшийся в Берлин, пришел в ужас от успеха повстанцев. Все эти уличные борцы представляли угрозу для республики, независимо от их симпатий. Он направил петицию в Комитет Антанты с просьбой разрешить рейхсверу подавить мятеж. Ответ был двусмысленным (в значительной степени потому, что Франция желала существования независимого Рейнландского государства в качестве буфера), но 3 апреля генерал фон Ваттер, командующий регулярными войсками Рейнской Вестфалии, все равно вторгся в Рур. Проблема была решена в течение суток. Местные советы поочередно отрезали друг от друга и уничтожали. Это была варварская, кровавая затея. Последний очаг сопротивления Эссена держался в водонапорной кирпичной башне; расправа происходила на фоне мирной картины Пасхального воскресенья, когда верующие тянулись в церковь, празднично одетые, с детьми, держащими своих игрушечных зайчиков. Две сестры лет по десять отбежали от родителей, чтобы помочь раненым. Они видели, как безжалостны солдаты, и младшая из девочек рыдала, когда репортер «Нью-Йорк таймс» Вальтер Дюранти брал у них интервью: «Я думаю, всех солдат надо поставить перед их же пулеметами и расстреливать, пока не останется ни одного».

В Руре военные суды вольных корпусов разбирались с членами солдатских союзов и приговаривали их к расстрелу. Казалось, что хуже просто быть не может. Но французы, которые в эти годы были всегда готовы сделать тяжелую ситуацию еще тяжелее, ухватились за присутствие регулярных войск в нейтральной зоне как за оправдание своего вторжения. Они все еще мечтали об отдельной Рейнландской республике – любопытно, что одним из немногих немецких поборников этого плана был Конрад Аденауэр. В общем, французские солдаты также вступили туда, развернули триколор и подстрелили семерых протестовавших юношей. Операция не имела смысла. Она не помогла ни одной из сторон в междоусобной борьбе. Если французское вмешательство и преследовало какую-то сиюминутную цель, то только напомнить людям, кто выиграл войну, и привить уважение к завоевателю. Единственным долговременным последствием этого стало чувство еще большей горечи во всем Руре и в Берлине. Именно такие «мелочи» и припомнят французам в будущем.

* * *

Вечером 20 марта бронеавтомобиль рабочих, соответственно покрашенный в ярко-красный цвет, свернул с Альфредштрассе, пробрался по лабиринту тихих маленьких улочек, названных в честь других членов семьи «пушечного короля», и приблизился к выступу, закрывающему большую часть виллы «Хюгель». Местные охранники нервно держались за оружие. Они ожидали этого; если русские красные расправились с Романовыми, что сделают немецкие красные с Круппами? Но они ошиблись. Карл Дорман пошел к двери. Из всей челяди он лучше других знал о военной службе: он полагал, что может ладить с такими же бывшими солдатами, как он сам, и ему это удавалось. Когда вооруженные пришельцы объяснили, что не собираются никого беспокоить, что они просто проголодались, Дорман не удивился. Он провел их на кухню, дал съестного столько, сколько они могли унести, и показал, во что все это упаковать. Они даже ничего не спросили о семье.

Если бы они это сделали, то были бы разочарованы. За исключением слуг, дома никого не было. Берта была на четвертом месяце беременности своим седьмым ребенком, и Густав не хотел, чтобы ее тревожила стрельба. При первой вспышке беспорядков – это была демонстрация у завода «Рейнхаузен» – он посадил жену и детей на автомобили и отправился в Зайнек, старый охотничий домик Фрица Круппа на Рейне. Марго задержалась. Она не приближалась к Зайнеку после того, как ее муж развлекался там с итальянскими юношами. В течение нескольких дней она оставалась в Арнольдхаусе, опекаемом Круппами родильном доме, названном в честь утраченного ребенка Берты. Затем уличные бойцы начали поливать огнем друг друга под ее окнами. Она передумала насчет Зайнека и, отправившись в путь одна, со свойственным ей самообладанием прошла через охваченную боями территорию, чтобы присоединиться к дочери. Когда родилась в августе Вальдграут, Марго была рядом с Бертой.

Густав не слишком часто проводил время в Зайнеке. Как дипломат, он верил в необходимость сохранять внешнюю благопристойность, и чем более дезорганизованной становилась Германия, тем старательнее он делал вид, будто все идет нормально. В тот момент это требовало значительных усилий. Во-первых, в Версале его официально заклеймили как военного преступника. Согласно статье 231 Версальского договора, его величество, баварский кронпринц Рупрехт, адмиралы Тирпиц и Шеер, Густав Крупп фон Болен унд Хальбах, а также генералы Гинденбург и Людендорф, Маккензен и Клук входили в число тех, чьи беззаконные действия до основания потрясли Европу. Крупп не сомневался, что отказ Германии сотрудничать сведет эту статью на нет, и он не ошибся, однако другие неприятные вещи игнорировать было труднее. Восстание в Руре оказалось отнюдь не мелочью; оно стало крупнейшим международным событием, и, пока его не удалось подавить, в кабинете Круппа дежурили вооруженные солдаты. (Когда Густав вернулся, температура в помещениях превысила 70 градусов по Фаренгейту. Он велел открыть настежь все окна и не входил внутрь, пока температура не снизилась до привычной для него.) И что совсем уж никуда не годилось – это демонтаж его заводов.

29 мая 1920 года Союзная контрольная комиссия зарегистрировалась в отеле «Эссенерхоф», а фактически расположилась в здании главного управления фирмы. Британский полковник Леверетт, возглавлявший комиссию, называл свою задачу чисто наблюдательной. Разрушение крупповских заводов должны были производить немецкие рабочие, оплачиваемые самим Круппом. Леверетт выразил надежду, что они поторопятся, так как дел предстоит много. До своего отъезда он должен убедиться, что «Гусштальфабрик» стал вдвое меньше – эссенская часть его программы предусматривала уничтожение почти одного миллиона инструментов и 9300 станков общим весом 60 тысяч тонн, а также разрушение 100 тысяч кубических ярдов построек. Затем Леверетту предстояло отправиться в Киль, где, «как он полагал», у Круппа была верфь. Там имелись «какие-то военные суда». Их следовало «пустить на дно, а строящиеся – уничтожить».

Однако полковнику пришлось задержаться по причине, которая позабавила бы писателя Льюиса Кэрролла. Прежде чем демонтировать завод, сказал он, ему надлежит выполнить требования статьи 168 Версальского договора. Вся готовая военная продукция должна быть передана ему. Он совершенно точно знал, сколько чего имеется в наличии, так как глава союзной миссии в Берлине генерал Нолле передал ему подробный список почти на миллион наименований, составленный французской разведкой и начинавшийся со 159 экспериментальных полевых орудий. Крупповские директора изучили этот список и объяснили Леверетту, что французы преувеличили размеры немецких артиллерийских парков и количество боеприпасов; во всей стране не набралось бы столько орудий и снарядов. Полковник задумался и нашел, как ему показалось, блестящий выход из положения. Приказ есть приказ, заявил он. Уж немцы-то способны это понять! А потому он распорядился, чтобы заводы перед сносом возобновили выпуск оружия на полную мощность. И вновь заработали военные заводы в Эссене, тоннами выпуская вооружение, – Леверетт отправлял новую продукцию Нолле, который затем ее уничтожал.

После этого заводы были закрыты, и начался демонтаж. Это было ужасно. Работая как проклятые в летнюю жару, люди не чувствовали энтузиазма. Никто не пел «В победном шествии мы разобьем французов». Рабочие почти не разговаривали друг с другом. «Все могут убедиться в том, что означали последствия войны для крупповских заводов, а также для моей жены и меня лично, – писал Густав впоследствии. – Всем известно, что никаким другим заводам не был нанесен Версальским договором столь жестокий удар, как заводам Круппа». Он был прав, но, как показали дальнейшие события, это ритуальное сокрушение кирпича и стали не нанесло никакого ущерба промышленному потенциалу фирмы «Крупп». Версальская попытка уничтожить крупповскую угрозу потерпела неудачу не потому, что постановление было слишком жестким, а из-за того, что самый подход был неэффективным. Подобно железному канцлеру полвека назад, составители договора слишком увлеклись военной стратегией. Они хотели дать Франции защищенные границы, предпочтительно на Рейне. Все, чего они добились, так это усилили опасения Германии попасть в окружение. Промышленная мощь Рура осталась прежней, и не прошло и пяти лет, как добыча угля и выплавка стали достигли уровня июля 1914 года. Более того, уничтожение устаревшего оборудования в конечном счете принесло Круппу только пользу. В отличие от оружейников держав-победительниц Густав вступил в кризисные 30-е годы, оснастив свои заводы новейшей техникой.

Все так. Но операция, произведенная полковником Левереттом, была унизительна. Крупп отказался присутствовать. Вместо этого он уехал с Бертой, которая была на последнем месяце беременности, в Шварцвальд на открытие первого послевоенного сезона скачек в Баден-Бадене. Зигрид Шульц, в то время молодой помощник корреспондента «Чикаго трибюн», вспоминает, что Густав галантно за ней ухаживал, дарил розы и с гордостью рассказывал о своем американском происхождении. В последний вечер лета он дал званый обед для наиболее высокопоставленных своих знакомых. Все было сделано так, чтобы создать иллюзию, будто не было ни войны, ни поражения, ни унижения. Фрейлейн Шульц поинтересовалась, почему столовый прибор не из серебра. Думая, что он изготовлен из какого-нибудь необычного сплава, она тщательно его осмотрела и обнаружила, что он из чистого золота. Густав распорядился по этому случаю доставить столовые приборы из виллы «Хюгель».

В конце лета семья продолжала избегать Эссен; демонтаж все еще продолжался. Они плохо знали, как добираться до последнего владения эрц-герцога в Австрии, и им было любопытно, так что однажды Густав взял Берту и детей в Блюнбах. Он был теперь отцом большого семейства: Альфриду исполнилось тринадцать лет, Клаусу – десять, Ирмгард – восемь, Бертольду – шесть, Харальду – четыре года, а Вальдграут – несколько месяцев. Два года спустя родился Экберт, завершив новое поколение Круппов. Все они, естественно, был лишены нормального детства – чуть ли не с пеленок им внушалось, что они занимают в Германии особое положение. При крещении Бертольда шесть лет назад Эрнст Хокс писал с гордостью, что «кайзера, тайного советника Симсона и вашего покорного слугу попросили стать крестными отцами». Стать крестным отцом сына или дочери Круппа было большой честью, и дети об этом знали, Берта никогда не давала им забывать. Каждый по-своему они отражали эксцентричный характер отца. В семье принца-консорта все было подчинено протоколу. Порядок был буквоедским, и каждому отводилось в нем свое место.

Альфрид воспитывался так, словно он был единственным сыном. Его обучали специально нанятые наставники, ему разрешалось обедать с родителями, для него устраивались экскурсии в шахты, и если они жили в Руре, то каждую неделю его возили в главное управление знакомиться с ведением дела. Хотя он смотрел, как его брат Клаус делает модели «фоккеров», и ходил кататься на коньках с юным Фрицем фон Бюловом, остальным детям ни на минуту не разрешалось забывать, что они находятся в обществе будущего Круппа. Время от времени он пытался выйти из этой превосходной изоляции. Когда Густав освободил его от наставников и позволил посещать реальную гимназию Бреденее, мальчик попал в компанию. Густав преподнес в дар школе новую спортивную лодку, и никто не удивлялся, что тренер старался, чтобы его сыну доставались призовые места в гребле. Товарищи Альфрида по классу завидовали и обижались; они приставали к нему, когда педагогов не было, крича: ну что, Крупп, старина, что там сейчас делается, на твоем складе металлолома? Он не был общительным юношей. Однажды он вместе с группой ребят зашел в бар. И уселся там, проглотив язык от смущения. Владелец заведения сказал мягко: «Вам не следует все время быть таким серьезным». Альфрид покраснел, ему стало неловко. Хозяин бара был не прав. Оставаться все время серьезным было для него обязательным всю жизнь. Когда отец включил его в число учеников Круппа, Альфрид ездил на мотоцикле между виллой «Хюгель» и цехами. Для Густава не имело значения, на чем ездит его сын; отец дождался момента, когда машина сломалась, и велел включить его имя в список опаздывающих рабочих.

Для Бертольда и Харальда два старших брата были, по словам Харальда, «богами». Благочестие Альфрида было сниспослано ему: Клаус создал свое собственное. Крепкий и общительный, он верховодил над младшими. В отличие от них он был достаточно большой, чтобы иметь понятие о войне. Его кумиром был барон Манфред фон Рихтхофен, и, если пока аэропланы были всего лишь хобби, он мечтал когда-нибудь совершить полет во имя Германии. Вальдтраут обещала стать миловидной, живой девушкой. Ирмгард, застенчивую и невзрачную, мальчики игнорировали. А Экберт просто был младше своих братьев, его тоже не замечали, как и Ирмгард. Таким образом, дети были знакомы как с иерархией взрослых, так и с «кастовым» различием между ними самими. Однако в определенных вопросах у них было единство. Все они ненавидели виллу «Хюгель». Там их родители были заняты официальными приемами и банкетами и своим поведением напоминали кукол. Обойти шпионскую систему слуг было почти невозможно. Дети любили прятаться за резной дубовой лестницей, когда прибывал высокий гость, и смотреть, как он пересекает главный зал длиной в 100 футов. На дальнем конце за пятью внушительными канделябрами ждут Густав и Берта. Их сыновья и дочери надеялись, что кто-нибудь из важных гостей поскользнется и упадет на отполированный до блеска паркетный пол. Но этого никогда не случалось. А об их поведении всегда доносили Густаву, и их постоянно наказывали. Между собой они называли «Хюгель» «могилой».

Блюнбах, напротив, считался «раем»: четырехэтажный, покрытый плющом замок, красивый и роскошный – «сладострастный», по выражению австрийцев. Там на полу были тигриные шкуры, рога горных козлов на стенах, а на крыше – крошечные пушки, направленные во все стороны. Этот характерный дизайн оказывал необыкновенное воздействие на юное воображение, а самое важное – в Блюнбахе у детей были отец и мать, которые уделяли им внимание. Там не было формального протокола банкета, не нужно было напяливать накрахмаленную одежду и шествовать туда-сюда, как марионетки. В Австрийские Альпы было слишком трудно добираться. Даже миновав главные ворота, гость еще должен был одолеть длинную дорогу до замка. Как-то, годы спустя, Бертольд показывал там охотничьи трофеи одному американскому писателю. Глядя с каменного балкона на густые хвойные леса и скалы, на снежные шапки гор, американец спросил с любопытством: «И как далеко простираются ваши владения?» – «Видите тот хребет?» – Бертольд указал смутную голубую линию на горизонте. «Так далеко?» – спросил пораженный гость. «Нет, – улыбнулся Бертольд, – еще дальше, за хребтом».

Круппы продолжали жить так же, как и в довоенные годы, и все внешние признаки свидетельствовали о том, что им чудесным образом удалось избежать последствий войны. Число рабочих на заводах росло с каждым месяцем, и к 1 июля 1921 года на «Гусштальфабрик» было занято больше людей, чем в начале 1914 года. Зимой 1920/ 21 года Густав купил 500 акров под новый завод в Мерзебурге, вблизи самых богатых залежей бурого угля в Германии, приобретя заодно и ряд шахт, которые обеспечили фирме резерв угля в 10 миллионов тонн. Это расширение носит довольно таинственный характер. Откуда взялись средства? Во всяком случае, не от продажи: новая продукция только-только начинала себя оправдывать. Паровозы Круппа пользовались спросом, но требовательность Густава в отношении безупречного качества ограничивала их производство тремя сотнями в год, так что пришлось отклонить заказы Бразилии, Румынии, Южной Африки и Индии. Кое-какую свободную наличность дали закрытие завода в Аннене и ликвидация небольшого мюнхенского филиала, но этого вряд ли могло хватить даже на продолжение работы в Эссене, не говоря уж о Рейнхаузене, Магдебурге, Хамме и Киле.

Дело в том, что процветание Круппа было большей частью показным. В течение трех лет после перемирия Густав тратил больше, чем получал. Почти любую другую компанию в любой другой стране это обрекло бы на разорение. Одним из наглядных доказательств того, что он пускал пыль в глаза, был его самый безнадежный прожект в текущем десятилетии. В 1922 году Густав заявил совету, что, как ему стало известно от одного армейского офицера, Ленин будто бы сказал: «Степь должна быть превращена в хлебную житницу, и Крупп нам в этом поможет». В связи с этим крупповская сельскохозяйственная техника была направлена для распашки 62 500 акров земли между Ростовом и Астраханью в районе реки Маныч. Густав, который все еще мучился со своей маленькой фермой на границе с Голландией, никак не мог быть человеком, способным превратить что-либо в хлебную житницу, а Тило фон Вильмовски, как прекрасный специалист в области сельского хозяйства, понял, что это дело «с самого начала обречено на провал». Тем не менее Тило согласился, что попытаться следует.

Вот что он пишет в воспоминаниях: «Сразу же вслед за подписанием договора в Рапалло Ратенау – наш министр иностранных дел и один из наиболее высокообразованных и дальновидных в международных делах людей, которых я когда-либо встречал, – настоятельно советовал моему свояку взять большую концессию в России и доказать таким образом, что в своих коммерческих делах Германия готова к практическому сотрудничеству, следуя далеко идущим целям договора. То, что Болен сразу же согласился, было вполне в его манере, хотя было очевидно, что нет и речи о выгоде этой сделки для фирмы, отчаянно боровшейся за само свое существование».

Примечательно, что единственным директором, понявшим мотивы Густава, был Отто Видфельдт, который позднее стал послом в Вашингтоне. Вальтер Ратенау подписал Рапалльский договор – один из наиболее спорных политических документов того десятилетия. Помимо того что этот договор включал широкие торговые соглашения, он являлся первым важным признанием Советской России де-юре, а также аннулировал все военные претензии между этими двумя государствами. Тридцать четыре других страны – кредиторы России – встревожились, усмотрев во взаимных обязательствах Москвы и Берлина зловещее предзнаменование, а влиятельное крыло правых в Германии пришло в ярость. 24 июня Ратенау был застрелен на улице – третий умеренный веймарец, убитый в том году.

Соглашение между Круппом и Россией вступило в действие уже без него. Советская Россия оказалась единственной иностранной державой, получавшей паровозы из Эссена. В историческом прошлом крупповская фирма всегда обращалась на Восток, если Запад проявлял недружелюбие. Нынешнее соглашение обладало двумя явными преимуществами: оно нравилось руководству республики в Берлине и к нему одобрительно отнесся генерал фон Зект, у которого были свои личные деловые отношения с русскими. Поскольку Советская Россия не подписывала Версальский договор, то и не была обязана соблюдать его положения, в частности, ничто не удерживало ее от пособничества тайному перевооружению Германии. Так что средства, затраченные Круппом на проект «Маныч», были безвозвратно потеряны. Судьба династии Круппов была тесно сплетена с судьбой Германии. Фирма могла процветать, только если страна, а главное, ее армия находилась на подъеме. Было бы сильное агрессивное правительство, а остальное приложится. Нынешнее не было таковым. Но отдельные элементы в нем питали честолюбивые замыслы. До тех пор пока Крупп с ними сотрудничал, он мог быть уверен, что они не допустят краха большого дома. А если их руки доберутся до штурвала власти, то вместе с ними и династия в Эссене устремится навстречу славе.

* * *

Запад рассматривал Рапалльский договор как незаконнорожденное дитя Генуэзской конференции, собравшейся, чтобы обсудить главные проблемы, связанные с Россией и германским долгом. Считая прочих делегатов враждебно настроенными и нереально мыслящими, веймарские и советские дипломаты покинули съезд и заключили между собой отдельное соглашение. Франция была в негодовании, и, когда Германия в конце года обратилась с просьбой подписать мораторий на репарации, мстительный премьер Пуанкаре решил оккупировать Рур. 10 января 1923 года войска уже были на марше. К ним присоединились бельгийцы, и военное правительство было сформировано «Миссией союзнического контроля над предприятиями и шахтами» (Mission Interaliee de Controle des Usines et des Mines), или «Микум». За объявлением «Микумом» военного положения последовали введение цензуры, конфискация частной собственности и увольнение 147 тысяч человек. Итальянцы от участия в работе «Микума» отказались. Британцы пошли еще дальше. В жесткой ноте они выразили свой протест, заявив, что «франко-бельгийская акция не относится к числу санкций, утвержденных договором». Поистине это было неслыханно. Такого рода события никак не предполагались в Европе мирного времени. Из-за трагического разворота событий с тех пор для крупповцев «вторжение» 1920-х годов все еще ассоциируется с оккупацией 1923 года. Захватчики понимали, что действуют с позиции силы; блокированный ими район был всего в 60 миль длиной и 28 шириной, но из-за большой концентрации там промышленности под контролем Франции оказалось 85 процентов угольных разработок Германии, 80 процентов производства стали и железа и источник производства 70 процентов конкурентоспособной товарной продукции. Будучи в курсе дела, веймарское правительство знало, что все это богатство бесполезно для Парижа и Брюсселя до тех пор, пока не задействованы местные трудовые ресурсы. Поэтому оно призвало немцев к пассивному сопротивлению. Франция и Бельгия в ответ объявили блокаду Рурской области.

9 января, за два дня до того, как первые отряды вошли в Эссен, Густав передал своим людям, чтобы они сохраняли спокойствие. Более двух месяцев они подчинялись. Сопротивление, хотя и угрожающее, оставалось управляемым. Но ежедневно в людях накапливалось напряжение. Удушение захватчиками германской экономики начало выражаться в тысяче мелких проявлений и в одном большом, понятном каждому рабочему. Инфляция опускала марку вниз с необычайной быстротой; еще год в таком режиме, и все сбережения и пенсии будут обесценены. Крупповцы называли оккупацию словом «die Bajonette» – штык. Они были настроены нанести ответный удар, и, как только приблизилась Пасха, напомнившая о насилии два года назад, рабочие и руководство заключили молчаливое соглашение. Шнуры сигнальных сирен висели в каждом цеху; при возникновении чего-то непредвиденного – скажем, несчастного случая или взрыва горна – любой мог дернуть за шнур. Теперь все понимали, что стоит французским солдатам попытаться войти на заводы, зазвучит сигнал тревоги. Никто не замышлял что-то сверх этого. Они, казалось, верили, что демонстрация мускулов большой массы немцев наведет страх на «штыки».

В семь часов утра в Пасхальную субботу, 31 марта, лейтенант Дюрье появился на Альтендорферштрассе с одиннадцатью пехотинцами и с пулеметом. Они пришли, чтобы произвести инвентаризацию автомашин в крупповском центральном гараже, прямо через улицу напротив здания главного управления. У лейтенанта даже не было полномочий на то, чтобы позаимствовать грузовик, и Крупп об этом знал: накануне ему звонили из штаб-квартиры французского контингента в Дюссельдорфе и объяснили цель визита патруля. Но он никому не обмолвился ни словом. Наверное, его семейные обстоятельства оправдывали молчание. Помещения для гостей на вилле «Хюгель» теперь занимал французский генерал со своим штабом.

Через сорок лет Альфрид будет вспоминать об этом, как о самом горьком переживании своей юности, и, несомненно, это присутствие увеличило раздражение в семье. Естественно, никто не разговаривал с непрошеными гостями, но это не мешало генералу отдавать распоряжения слугам, в том числе приказывать им закрывать окна и жарче отапливать помещения. Густав выходил каждое утро из замка вспотевший и приезжал в свою контору в бешенстве. Он вообще был склонен игнорировать послания из Дюссельдорфа, хотя намеренно ли проигнорировал вышеупомянутое уведомление или просто забыл о нем, не так уж важно. С первого дня «штыка» было ясно, что кровопролития не избежать. Если Густав повинен в том, что произошло в этот день, то виноват и Раймон Пуанкаре, французский премьер.

У лейтенанта Дюрье, маленького человечка, имя которого вскоре станет в центре внимания на европейской арене, появилась проблема, как попасть в центральный гараж. Управляющий на два часа опоздал на работу – во что трудно поверить, так как он работал у Круппа, но тем не менее. В девять часов он появился, бросил хмурый взгляд на кепки рабочих, отпер дверь и пригласил гостей. Сразу же завыла сирена расположенного по соседству крупповского пожарного депо. Увидев красные пожарные машины, Дюрье, естественно, подумал, что где-то вспыхнул пожар. Он стал методично считать бамперы. Но теперь уже загудело и в главном управлении. В течение следующих нескольких минут к этим сиренам присоединились более пяти тысяч других. Пораженный молодой французский офицер обратился к управляющему и спросил, что означает этот ужасный концерт. «Бросай работу», – отвечал тот. Дюрье бросился к двери и увидел, что насколько хватало глаз вся Альтендорферштрассе представляла собой плотную массу рабочих кепок. При последующем разбирательстве, говоря о численности толпы, он назвал цифру тридцать тысяч человек, и ни один немец не обвинил его в преувеличении.

Ну а что же Густав? Он был в положении, предполагающем вмешательство, – из эркерного окна его офиса было видно все происходящее, но не сделал ничего. Абсурдно утверждать, что он не мог ни с кем связаться. Его сложный коммутатор позволял говорить с каждым бригадиром на заводе. Более того, мы знаем, что он пользовался им, чтобы связаться по телефону с центральным гаражом. Он озабоченно спрашивал, не покорябали ли его лимузин в этой свалке, и велел управляющему присмотреть за ним. Невероятно, но факт: это было его единственным распоряжением, в то время как сирены продолжали завывать. Они выли полтора часа. За это время лейтенант понял наконец, что его позиция здесь ненадежна. Ведь у него только десяток человек. В любой момент огромная толпа опасных людей может ворваться и с тыла захватить патруль, поэтому он отступил к другому, меньшему по размерам гаражу напротив пожарного депо. Пулемет установили на входе и направили на толпу, которая несколько отхлынула назад. Однако у новой позиции Дюрье был один изъян, который мог стать фатальным. Строение было оборудовано установкой, выбрасывающей под давлением пар, а панель управления находилась на крыше. (Пять дней спустя один из администраторов Круппа убедил группу иностранных корреспондентов в том, что там не было никакой установки, но, по воспоминаниям бывшего крупповца, журналистам показали другой – центральный гараж.)

До тех пор пока продолжали завывать сирены, толпа была спокойна. Люди как будто оцепенели. Тут – береты с помпонами, там – покрытые копотью лица, глядящие из-за спин стоящих впереди. И никто не шевелился. Затем в 10.30 раздался пронзительный свист. Это было похоже на сигнал. Передний ряд двинулся вперед. Что именно произошло в последние тридцать минут, неизвестно. Некоторые из людей Дюрье говорили, что их забросали камнями и кусками угля, а двое французских солдат утверждали, что видели рабочих с револьверами. Если пистолеты и были, сам лейтенант этого не заметил. В него не попал никакой летящий предмет, и вокруг себя он ничего такого не видел; он решил посмотреть вниз на толпу, когда раздалось шипение пара. Два крупповца на крыше отвернули вентили до отказа, и густой едкий туман стал заполнять здание. Дюрье, наполовину ослепленный собственным потом, приказал открыть огонь поверх голов. То ли рабочие были слишком возбуждены, чтобы испугаться, то ли, что более вероятно, стоявшие сзади подтолкнули тех, кто был впереди. Словом, они придвинулись ближе, и теперь уже, это было в 11.00, лейтенант приказал патрульным взять под прицел людей. Он замер на мгновение и, решив, что другого выхода нет, дал команду: «Открыть огонь!»

Пулеметную очередь услышали всюду. На следующее утро номер газеты «Нью-Йорк таймс» вышел с заголовком на целую страницу: «ФРАНЦУЗЫ УБИЛИ 6 ЧЕЛОВЕК И РАНИЛИ 30 В СТЫЧКЕ У ОФИСА КРУППА».

Было даже хуже. Когда крупповские сотрудники германского Красного Креста вошли на нейтральную полосу между пулеметом и своими отступавшими таварищами (спасательная операция, требующая выдающейся храбрости, поскольку у них не было нарукавных повязок Красного Креста), на Альтендорферштрассе был хаос из дыма, пара и крови. Стрелявшие явно метили в жизненно важные органы, а на таком расстоянии нельзя не попасть. Как рассказывал первый крупповский врач, увидевший пострадавших, на жертвах были видны «страшные зияющие раны». Всего было 13 убитых, включая 5 юных подмастерьев, и 52 раненых.

Вся Германия была в гневе. «Сколько сердец разбило это горе», – сказал бывший канцлер Карл Йозеф Вирт, а СПГ распространило заявление по поводу «кровавой Пасхи в Руре». Французский генерал на вилле «Хюгель» распорядился перебросить из Дюссельдорфа танки и батальон пулеметчиков в надежде предотвратить возможные ответные выступления. Это оказалось невозможным. В тот же день после полудня нападениям подверглись бельгийский мотоциклист, французский полицейский агент и два французских инженера. Они были избиты и ограблены. Саботажники взорвали эссенский мост. В соседнем Мюльхейме ветераны Красного солдатского союза взяли штурмом ратушу и удерживали ее в течение суток. В Дюссельдорфе ручными гранатами забросали французских солдат, а на Центральном вокзале Эссена французский караульный был застрелен неизвестным, спрятавшимся в вентиляционной трубе. Это не нашло сочувствия за границей. Расстрел на Альтендорферштрассе был в центре внимания в мире. Авторы французских газетных передовиц хранили молчание, а британская и американская пресса негодовали столь же сильно, как и германская. «Это, – предупреждал «Спектэйтор», – способ усилить германское сопротивление, а не остановить его».

Теперь уже и Пуанкаре должен был бы понимать это. Генерал в «Хюгеле» понял; он объявил, что его отряды будут выведены из Эссена на время похорон. Но Париж оставался неумолим. Эссену было жестко указано, что, поскольку убийца часового скрылся, город будет оштрафован на 100 тысяч марок. Для немцев этот штраф был просто еще одним ударом по самолюбию; берлинский газетный карикатурист изобразил Пуанкаре за столом с ножом и вилкой в руках, разделывающим труп искалеченного ребенка с биркой «Крупп». Делегации отовсюду съехались в Эссен на похороны, которые пришлось откладывать на десять дней, пока националисты, коммунисты, социалисты, католики, протестанты и даже свободомыслящие и христианские теологи спорили о том, кому должна быть отведена главная роль на отпевании в церкви. В конце концов Густав отверг их всех. Люди погибли за фирму, объявил он. Следовательно, он сам и будет главным на траурной церемонии. Прибывшим представителям, тем не менее, позволено шествовать в кортеже. Приобретя характер общенациональной лихорадки, спектакль в память павших жертв был неизбежен, но Крупп в молодости хорошо познакомился с тем, как устраивать пышные процессии. И 13 жертв были удостоены похорон на государственном уровне. Такого рода ритуал знаменовал едва ли не каждые важные похороны в истории Рура, в том числе Альфреда и Фрица.

Фактически это была общенациональная церемония. Через час после рассвета 10 апреля приспустили флаги по всей Германии, а церковные колокола начали бить в каждом маленьком и крупном городе. Рейхстаг собрался в полном составе возносить молитву за убиенных рабочих. В Эссене крупповцы с белыми нарукавными повязками регулировали движение, когда процессия из 300 тысяч участников похорон растянулась на протяжении четырех миль пути от ворот номер 28 до кладбища Эренфрид – выделенного для эссенцев, героически погибших при выполнении своего долга. Там было вырыто тринадцать могил. В большом мраморном фойе главного управления тринадцать гробов стояли в ряд, обернутые в ткани красного, белого и черного цветов национального флага, а по бокам стояли католический епископ и протестантский пастор. В галерее наверху хор концерна из 500 человек был разделен на две группы. Половина исполняла отходную, а другая половина – мессу. Это было незабываемое действо. Горели лишь свечи на канделябре, и, когда весь хор одновременно запел «Аминь», Крупп вступил в это тускло освещенное пространство, чтобы прочитать свой панегирик. Он был не способен произнести впечатляющую речь, но достаточно было магии его имени и порожденной им драмы; когда он прошел через зал и обнял вдов и детей, они разрыдались.

На улице организовалась процессия; во главе ее – четыреста собранных вместе германских флагов; Густав в одиночестве со склоненной головой; родные и близкие; и сорок делегаций, состоящих из мужчин с черными венками на груди. Впереди шли шахтеры в своей рабочей одежде, их шахтерские лампы были наведены на Круппа, как прожекторы. Шахтеры присутствовали потому, что один из погибших был шахтером, – никто не спрашивал, почему он не был в забое в утро расстрела, – но большинство других участников похорон даже не имели отношения к Рурской области. Баварцы, силезцы, саксонцы, восточные пруссы – они представляли разные земли, социальные и экономические классы и весь политический спектр Германии; а когда у могил епископ широко развел руки и прокричал одно только слово «Убийство!», затаенная глубокая страсть рухнувшего рейха выразилась в длительном, тяжелом молчании. Тишину прервал звук приближающегося аэроплана. Хотя французских пехотинцев и не было, но единственный самолет все-таки наблюдал с высоты за кортежем. Он выбрал такой момент, чтобы разорвать кладбищенскую тишину. Биплан пророкотал над головами, чуть не задевая деревья. «Штык» старался как мог, чтобы рана не заживала.

* * *

И посыпал ее солью. Триумф помпезности Круппа, похоже, выбивал «Микум» из колеи. Все время приходили те, кто чувствовал раскаяние; молодой французский лейтенант по имени Этьен Бах вышел из церкви в Эссене после причащения, прерывающимся голосом принес извинение своим немецким собратьям по вере и затем публично скинул с себя военную форму. Начальники Баха пошли другим путем. Они были полны решимости унизить Круппа. Дважды в течение последующих двух недель его допрашивали французские офицеры, а когда он в конце месяца с двумя директорами уехал в Берлин, чтобы присутствовать на заседании Прусского малого совета, были выданы ордера на арест всех троих по обвинению их в «подстрекательстве к мятежу» в Пасхальную субботу. Выбранное французами время заставляет думать, что они просто побряцали оружием в надежде на то, что Крупп будет находиться вне Рура. Ведь если он отсутствует, то может быть представлен как беглец и трус. Действительно, определенные вопросы, которые ему задавали после возвращения 1 мая, свидетельствуют о том, что его выбрали козлом отпущения. На третий день разбирательства офицер раздраженно спросил, почему он вернулся, если его коллеги остались в столице. «Мое отсутствие могло быть истолковано как возложение вины на моих директоров или как свидетельство нечистой совести у меня самого». Почему тогда, спросили его, он не настаивает на том, чтобы двое его спутников присоединились к нему? Согласно расшифровке стенограммы, он ответил: «Я сам вполне готов сесть в тюрьму, даже зная, что невиновен. Но я не могу требовать этого от других!»

Вполне возможно, что он даже просил их не делать этого. Окажись Крупп в одиночестве на скамье подсудимых, люди скорее его поймут. Похороны 10 апреля дали ему почувствовать тяжесть их мук, и с открытия судебных слушаний в Вердене, прямо напротив виллы «Хюгель» через реку Рур, он намеренно держался этой линии. Отличное представление! У этого малорослого, затянутого в корсет строгого начальника было много пробелов в знаниях, ему были скучны великие стратеги того времени, но он был искусным тактиком. Следует добавить, что его противники вели себя в высшей степени неумно. Они откровенно изображали разбирательство, как военный трибунал, и заголовки германских газет кричали: «КРУПП ПРЕДСТАЛ ПЕРЕД ФРАНЦУЗСКИМ ВОЕННЫМ ТРИБУНАЛОМ!» Естественно, что все немцы были на его стороне. Процесс соответствовал этой промашке. Были искажены все факты расправы. Действительно, офицер, делавший последнее заявление в суде, капитан Дювер, даже не знал, сколько французских солдат было в гараже. Несмотря на то что представителей германской прессы не допустили в зал заседаний, «Фигаро» привела слова Дювера: «Представьте себе директоров, великих руководителей громадных заводов Круппа, которые спокойно оставались в своих конторах, когда подстрекаемая ими толпа угрожала расправой над десятью бедными французскими солдатами! Представьте, как они улыбались, взирая на этот спектакль из окон своих контор, – той самой улыбкой, которая была у генералов, когда германские войска жгли французские деревни и расправлялись с их обитателями!»

Суд приговорил неулыбчивого Круппа к штрафу в 100 миллионов марок и пятнадцати годам тюрьмы. «С подобного рода приговором, – обличала «Берлинер тагеблат», – мы можем поставить в параллель только дело Дрейфуса. Свидетели судебных прений во вторник, должно быть, уходили с ощущением, что цель процесса – не достижение справедливости, а откровенное уничтожение врага, стоящего на пути французских амбиций». 9 мая Крупп был переведен в хорошо охраняемую дюссельдорфскую тюрьму, а немецкие саботажники отметили этот день взрывами во французских казармах в Дортмунде. Французы в ответ арестовали шефа германской полиции. Однако пребывание Густава в тюрьме было не таким тяжким, как полагали в обществе. Тюрьмой заведовали немцы, и его камера была в два раза больше, чем любая другая в его блоке. Дюссельдорфский журналист Бернгардт Менне, которого взяли за высказывания в духе франко-фобии, отмечал, что тюремное начальство давало именитому заключенному из Эссена полную свободу на тюремном дворе. Дверь камеры Круппа никогда не запиралась, и каждый день комиссия из германского Красного Креста навещала его с подарками, что вызывало недовольство других заключенных, не получавших ничего. К нему даже приходили посетители, несмотря на то что французы категорически запрещали это. Тило фон Вильмовски связался по телефону с британским другом в Кельне и приобрел поддельные английские паспорта для себя и Берты. Когда его жена вошла в камеру, Густав поднялся, сияя, и сказал: «Не правда ли, теперь уж я могу с полным правом называться крупповцем?»

Он и в самом деле имел на это право. Сам Альфред Великий не мог бы выкрутиться лучше. Да и время было самое подходящее, чтобы Густаву отправиться за решетку. Страну охватила стремительно нарастающая инфляция. В июне стоимость марки упала до 100 тысяч за доллар, в июле – до 200 тысяч, а в августе – до 5 миллионов. 23 октября, в день окончательного краха, за один бумажный доллар в банке платили 40 миллиардов марок, а на черном рынке – и все 60 миллиардов. Тило, руководивший фирмой в то время, как его свояк лежал на нарах, жуя конфеты из гуманитарного пайка Красного Креста, платил рабочим зарплату через день. Чтобы купить булку, требовалась полная тачка бумажных денег. 10 июня барон с разрешения правительства начал выпуск «крупповских марок» – купюр достоинством от 100 до 200 миллионов марок. Вид у этих денег был более внушительный, чем у правительственных, и в крупповских лавках их покупательная способность была выше. Они выпускались еще 10 июля, 14 августа, 5 сентября и 31 декабря. К этому времени они остались в Руре единственными денежными знаками, хоть что-то еще стоившими, – это было удобно для тех крупповских рабочих, которые жили ото дня ко дню, но губительно для тех, чья будущая обеспеченность была связана с пенсионными планами фирмы, ныне лопнувшими. Самый тяжелый удар был нанесен горстке лояльных рабочих, ставших акционерами фирмы. За год до этого Густав в поисках наличности предложил своим служащим 100 тысяч акций из пакета Берты. Около тридцати человек отдали за эти акции свои сбережения. Когда марка полетела вниз, Густав выкупил проданные акции, платя деньгами, утратившими всякую покупательную способность. Иллюзии в отношении хозяина были бы утрачены довольно быстро, если бы он оставался в офисе, но в качестве национального героя он был неуязвим.

Останься он на свободе, и его репутация, без сомнения, была бы подмочена другим путем, поскольку он был представителем властных структур, для которых этот год оказался просто ужасным. Крупп третью неделю сидел в тюрьме, когда по всему Руру прокатились вспышки форменных партизанских сражений. В конце мая, а потом 20 августа три четверти из миллиона рабочих сталелитейной и угольной отраслей, в том числе и крупповцы, устраивали забастовки. Они бастовали стихийно; забастовки ничего не дали. В Эссене и Дюссельдорфе террористы подкарауливали французов. Инциденты стали столь частыми, что о них перестали сообщать в зарубежной прессе. В то лето не прекращались выстрелы из засады и взрывы гранат. События безнадежно вышли из-под контроля, и правительство в Париже неохотно, но признавало это. 22 октября его марионетки провозгласили Рур-Рейнландскую республику в Ахене и Дюрене. Но она оказалась слишком слабой, чтобы плебисцитом доказать свое право на существование, и последовала неприятная процедура сдачи оружия. Франция потеряла лицо, но то же самое произошло и с лидерами Веймарской республики. Правительство канцлера Вильгельма Куно пало; его преемник Густав Штреземан отказался от пассивного сопротивления, и Германия согласилась обсуждать возобновление выплаты репараций. Это было непопулярное решение. В ноябре Людендорф, который изнывал от безделья в Мюнхене, присоединился к новой Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП), когда она попыталась в Мюнхене устроить путч. Хотя эта попытка провалилась, благодаря ей имя Адольфа Гитлера впервые получило известность за пределами Баварии, а название его партии стало так часто фигурировать в газетных заголовках, что быстро сократилось в «наци». Как аутсайдер, клеймящий засевшую в стране плутократию, он приобрел множество сторонников, в то время как каждому, кто пытался отстаивать существующий порядок, приходилось защищаться от нападок. В Эссене фотокорреспондент заснял Берту и Гинденбурга, когда они разговаривали на углу улицы. Фельдмаршал был в форме; Берта (которая заметно подурнела) была одета в длинное мешковатое пальто и короткие гетры. За рубежом фото появилось под заголовком «Сердца немцев в Руре бьются в унисон», что, вероятно, соответствовало действительности, хотя, конечно, не заметно, чтобы они бились счастливо. Лица собеседников выглядят напряженно и озабоченно. Если присмотреться более внимательно, то создается впечатление, что они с большим удовольствием разделили бы тюремную камеру с Густавом. Ему оставалось отсиживать там считанные дни. Рур был слишком важен, чтобы оставаться надолго мертвым грузом; влияние оккупации сказывалось не только на Германии. Когда франк упал на 25 процентов, Париж оказался под давлением требований скорее уходить, и по окончании семи месяцев заключения Круппу даровали «амнистию в связи с Рождеством». «Микум» потребовал от него подписать документ, что он был обвинен заслуженно, но это никого не могло сбить с толку. В Эссене его приветствовал весь город, а когда он вошел в зал заседаний прусского Государственного совета в Берлине, его коллеги – члены совета поднялись, отдавая дань уважения. С этого времени всякий, кто перечил Густаву, навлекал на себя неприятности. Конрад Аденауэр был энергичным и весьма популярным бургомистром Кельна, но, когда он отклонил предложенный Круппом проект арочного моста через Рейн, поскольку считал подвесной мост более практичным, его облик вдруг потерял привлекательность. Анонимным корреспондентам казалось, что он предал Германию. Долг Круппа терпящим фиаско французам был очень велик.

В эту зиму началось послевоенное возрождение фирмы, хотя тогда никто из непосвященных об этом даже не догадывался. Положение в Эссене было из рук вон скверным. Отступающая французская армия захватила с собой 21 новый паровоз и 123 товарные платформы и оставила после себя полнейшую дезорганизацию. Когда Густав впервые после выхода из тюрьмы приехал в свое главное управление, он увидел, как из крупповских лавок выходят воры, прижимая к груди свою добычу. Ходить по улицам было небезопасно и в дневное время. Вооруженные люди разгуливали в центре города: грабители проникали даже в здание управления. Зал заседаний был окружен охраной, и в нем, уныло поникнув в креслах, сидели члены совета директоров. Они снова рекомендовали, чтобы Берта продала свои акции, и снова Густав и слышать об этом не захотел. Крупповские резервы включают большие пакеты акций иностранных предприятий. В случае необходимости будет на что опереться, напомнил он совету. Амортизатор на месте, если они в нем нуждаются. А пока он намерен навести порядок в хаосе, возникшем из-за инфляции. При настоящем положении не было никакой возможности узнать, насколько фирма платежеспособна, а потому Густав поручил Хоксу перевести весь бухгалтерский учет на золотой стандарт. Он также не забывал и о сельскохозяйственном проекте в русской степи. Если проект действительно нереален, то лучше от него отказаться, и он хотел, чтобы его свояк поехал туда и все осмотрел. Тило поехал. Он обнаружил многие акры земли, заросшие подсолнухом, льном и дикими тюльпанами, но никакой пшеницы. Молодой немецкий управляющий был увлечен трудами Гете и Канта. Сеять хлеб бессмысленно, подсказал ему «господин репейник» – шквальные весенние ветры сдуют зерно, да и вспаханный верхний слой почвы будет также снесен ветром. «Обречено на провал», – телеграфировал Тило Густаву и разрешил использовать это огромное пространство целины по усмотрению тридцатилетнего советского партийного работника Анастаса Ивановича Микояна.

Из своего главного управления Крупп начал запускать ряд новых проектов. Чтобы компенсировать Советской России неудачу с проектом в степях, он организовал учебу русской молодежи в своей школе профессиональной подготовки. Его коммивояжеры были аккредитованы в Москве и Пекине, распространяя брошюры, рекламирующие сельхозоборудование. Их миссии сулили прибыли с самого начала. Его лаборатории создали новую сталь, тверже всего, что было известно в истории металлургии. Они истолкли в порошок кобальт и карбид вольфрама, прессовали его при температуре 1600 градусов и хонинговали алмазами. Сталь эта, названная «видиа» (от wie Diamant – как алмаз), впервые демонстрировалась на Лейпцигской промышленной ярмарке в 1926 году. К 1928 году фирма набрала еще 30 тысяч рабочих, а в мае Густав открыл новый доменный цех в Борбеке, пригороде Эссена. На следующий год инженеры американской компании «Крайслер» пришли к выводу, что крупповская сталь «эндуро КА-2» – лучшая нержавеющая сталь в мире, и рекомендовали ее для покрытия шпиля крайслеровского небоскреба в Манхэттене, где она сверкает и по сей день. Другие крупповские инженеры разработали новый метод превращения низкокачественной железной руды в высококачественную сталь. Они назвали этот метод «ренновским процессом» и ввели его на Грузонском заводе. Это компенсировало фирме послевоенную утрату рудников в Лотарингии, в Испании и Латвии. В Скандинавии и на Ньюфаундленде были приобретены концессии на рудные разработки. Они обошлись дешево, ибо никакой другой сталепромышленник не мог использовать эти руды, а Круппу они помогли вернуть довоенное первенство.

Составители Версальского договора ничего подобного не предвидели. Французский промышленник Шнайдер считал, что возвращение Лотарингии обеспечит главенство Франции. Но после оккупации Рура 1923 года Париж утратил воинственность и только пожимал плечами в ответ на предупреждения, что наковальня Германии начинает все более грозно походить на кузницу оружия, которое уже дважды за последние полвека опустошало Францию. С другой стороны, Веймарская республика поддерживала Густава и других «баронов фабричных труб» в их сложной стратегии, которая опиралась на правительственные субсидии, на более передовую крупповскую технологию и на прямое нарушение принятых норм торговли. Обратившись к новым видам руд, немцы создали производство дорогих сталей, которое монополизировало добычу угля во всем Рурском бассейне. Лишившись этого угля, французские заводы начали отставать. В надежде восстановить равновесие они предложили организовать картель. Учрежденный в 1926 году в Люксембурге Международный стальной концерн на бумаге выглядел безупречно. На практике же он закрепил французское отставание. Каждая из стран-членов (Франция, Англия, Бельгия, Люксембург, Австрия, Чехословакия и Германия) соглашалась положить конец «губительной конкуренции», строго придерживаясь ежегодной квоты. Немцы, подписав договор, бдительно следили, чтобы остальные партнеры безукоризненно соблюдали все условия, но сами стали их нарушать. Это было прямое мошенничество. Соглашение предусматривало штраф за такие нарушения. Сначала «бароны фабричных труб» платили без возражений. Затем начали грозить, что выйдут из картеля, если им не снизят штрафы и не повысят квоты. К этому времени других участников уже поразил тот своеобразный паралич, который в 30-х годах был типичен для всех жертв тевтонской наглости. Они беспомощно стояли и только наблюдали сложа руки, как грохочущий Рур превышает свою квоту на 4 миллиона тонн стали в год. Тех, кто вслух недоуменно спрашивал, для чего, собственно, так много стали, упрекали в разжигании военных настроений.

* * *

Большинство крупповцев никогда не слышали о картеле и, наверное, были не в состоянии понять, что это такое. Однако им было понятно значение расправы в Пасхальную субботу; с умопомрачительным отсутствием логики, приводя в отчаяние соседей Германии, они посещали ежегодные церковные службы поминовения 13 жертв, забыв даже гораздо более кровавую Пасху за три года до этого. Они понимали и причину тюремного заключения Густава. Они знали, что возобновились выплаты пенсий. Имя Круппа сохраняло свою магию; если что-то было не так, значит, виноват кто-то другой. Густав стоял на ногах, но часто спотыкался. При всех своих блестящих успехах местного характера фирма не имела прежней движущей силы. В 1928-м, а потом и в 1929 году платежные ведомости пришлось урезать. Работники обвиняли Берлин и никогда главное управление. Они обожали Берту и ее детей и вешали портреты семьи на стенах своих гостиных. 24 марта 1931 года умерла Маргарет Крупп, и весь Эссен вышел на похороны; в каждом доме вывешивались широкие полосы из крепа. Единственным посторонним человеком, который смог присутствовать на ритуалах, был Карл Сабель, предприимчивый молодой рурский журналист. Он взял напрокат шелковую шляпу, сюртук и самый большой лимузин в Дюссельдорфе. Выйдя из него у просторной галереи замка, он холодно посмотрел на крупповского лакея. Тот низко поклонился, и Сабель прошел. То, что он увидел, сначала производило впечатление воспроизведенного тевтонского мифа. В зале, стены которого украшали романтические фрески брата Марго Феликса и вдоль которых стояли 200 приглашенных гостей, тело вдовы Фрица Круппа лежало на возвышении, напоминая мертвую королеву. Церемония открылась чтением длинного панегирика бургомистра. Он закончил, и служанки, одетые в безукоризненную форму, одна за другой подходили к гробу, и каждая положила цветок на грудь Марго (Густав, специалист по регламенту, дал каждой из них по четыре минуты тридцать пять секунд; собираясь уезжать, Сабель обратил внимание, что они сразу же приступили к своей повседневной работе по дому). Снаружи 300 тысяч человек выстроились вдоль дороги на кладбище Кетвиг-Гейт. Большинство из них были слишком молоды и не застали золотые годы Фрица, и уж совсем немногие могли вспомнить ту ночь, когда несли с холма Альфреда Великого. Тем не менее Марго была для них мостом к чарующему прошлому, когда делали и выгодно продавали пушки, которые никогда не пускали в ход в припадке ярости; а если они и стреляли, то холостыми зарядами.

С ней связывалось представление и о другой вещи, всем очень дорогой, – о крупповской «отеческой заботе». Этот патернализм все еще во многом был жив. Средний работник славил семью за все блага, которыми он пользовался, был благодарен за ее многочисленные мелкие дары и никогда не проявлял любопытства к тому, что происходит в главном управлении. А там происходило много такого, что заставило бы содрогнуться каждого главу государства. Густав поднял большую шумиху вокруг стали «видиа» и «эндуро» и своих превосходных паровозов. Однако значительную часть времени он посвящал другим делам, и именно они дают ответ на загадку, каким образом ему удалось удержаться на ногах, несмотря на жесткие условия Версальского договора. Лишившись главного источника своих доходов, Густав взялся за финансовые операции. Одно время он занимался только голландским гульденом; используя в качестве обеспечения часть капитала, припрятанного в голландских банках, он получил из Нидерландов сумму, эквивалентную 100 миллионам марок. Затем, в 1925 году, в жилы его предприятий была влита большая доза свежей крови из США. Это был заем в 10 миллионов долларов. Крупп не выразил по этому поводу особого восторга. Скорее наоборот. По немецким законам на заводах Круппа должны были быть расклеены объявления, что они считаются заложенными, пока заем не будет выплачен. Густав созвал собрание всех своих служащих и заявил им: «Надеюсь, каждый из вас приложит все усилия, чтобы эти проклятые бумажонки были сорваны как можно скорее!»

Объявления были сняты уже через два года, хотя усилия мелких крупповских служащих были тут ни при чем. Зимой 1926/27 года Густав добился двух важных побед. Во-первых, был улажен его спор с Виккерсом. В июле 1921 года он предъявил в Шеффилде иск, требуя 260 тысяч фунтов стерлингов за использование крупповских патентов во время войны. При сложившихся обстоятельствах это представлялось ему вполне разумным. В переводе на язык войны это означало, что англичане выпустили по немцам 4160 тысяч снарядов, из которых каждый второй убил одного немецкого солдата. Виккерс платить не пожелал. Тогда Крупп передал дело в смешанный англогерманский арбитражный суд. Вполне понятно, что архивы Круппа не содержат почти никаких упоминаний об этом деликатном деле, но в документах Виккерса мы находим следующее: «После нескольких переносов окончательное слушание дела было отложено без указания срока». Наконец, в августе 1926 года был достигнут компромисс, и Виккерс выплатил Круппу 40 тысяч фунтов стерлингов, после чего в октябре того же года арбитражный суд прекратил дело. Ну уж и компромисс! Шеффилд утверждал, что англичане выпустили по немцам только 640 тысяч снарядов. Другими словами, столь небольшой расход снарядов означал четырех убитых на каждый выстрел. Абсурд, но проигравшим выбирать не приходится, а в 20-х годах 40 тысяч английских фунтов стерлингов весьма устраивали главное управление фирмы.

Гораздо приятнее был заем в 60 миллионов золотых марок, предоставленный немецкими банками, который позволил Хоксу расплатиться с «проклятыми янки». И наконец, самая лучшая новость – предоставление Берлином фирме безвозмездно 7 миллионов марок в возмещение убытков, причиненных Круппу французами, – впрочем, тут мы вторгаемся в несколько иную область. Определить точно, сколько именно денег передал Берлин Эссену за пятнадцать лет, прошедших между падением Второго рейха и возникновением «третьей империи», вообще невозможно, так как и дающие, и получатель вели параллельно несколько серий бухгалтерских книг. Например, согласно свободному балансу Хокса за 1924/25 финансовый год фирма «Крупп» понесла убытки в 59 миллионов марок. Дефицит за год варьировался от почти миллиона марок в Рейнхаузене до 17 миллионов в Киле. Однако эти цифры отнюдь не отражают истинного положения, так как в них не включены прибыли от некоторых незаконных операций за границей и непрерывный приток средств из фондов правительства, которое пополняло их за счет налогоплательщиков. Эти субсидии Круппу, по общей оценке, составляют сумму, во всяком случае превышающую 300 миллионов, и, возможно, намного. Только огромные суммы могли в течение такого срока поддерживать существование его бездействующих военных заводов.

Однако сохранившиеся документы содержат одни лишь отрывочные сведения. Например, два высказывания бывших рейхсканцлеров: запись в дневнике Штреземана от 6 июня 1925 года: «…мы должны изыскать 50 миллионов марок для Круппа» и письмо Карла Иосифа Вирта Густаву от 9 августа 1940 года вслед за тем, как Крупп стал первым немцем, удостоившимся креста «За боевые заслуги» первой степени.

В своем поздравительном послании Вирт обрушивается на тех, кто верит, что создание Веймарской республики было выдающимся экспериментом, который саботировали нацисты. Кроме того, он противостоит той точке зрения, по которой демократия и агрессивный милитаризм не могут сосуществовать друг с другом. Они слаженно работали вместе чуть менее двух лет после перемирия, когда дантист из Штернберга моделировал первую нацистскую свастику, а Адольф Гитлер, пока еще мало понятный демагог, тайно формировал отряды коричневорубашечников для уличных боев. Вирт был не только лидером германского правительства этого периода, 11 мая 1921 года он подписал официальное признание Веймарской республикой Версальского договора, обещая, что его страна обязуется соблюдать его положения: «Правительство Германии преисполнено решимости… осуществить безотлагательно и без всяких условий меры, касающиеся разоружения армии, военного флота и военно-воздушных сил, как об этом подробно изложено в меморандуме союзных держав от 21 января 1921 года».

Его слово заслуживало не большего доверия, чем слова Гитлера. И хотя этот договор связывал его и как канцлера и как человека слова, он (Вирт) грубо нарушил и дух, и букву своего обязательства в тот самый момент, как подписал его. Предусматривалось, что «производство оружия, боеприпасов или других материалов военного назначения будет осуществляться только на заводах и фабриках, о местоположении которых будет оповещено и их функционирование одобрено правительствами главных союзных и объединившихся держав и количество которых они будут вправе ограничивать». Договор также запрещал «импорт в Германию оружия, боеприпасов и материалов военного назначения любого рода» и направление «в любую другую страну какого бы то ни было представительства армии, флота или военно-воздушных сил». Позднее Вирт писал Густаву, что вспоминал с большим удовлетворением 1920–1923 годы, когда ему совместно с крупповским директором доктором Видфельдтом «удалось заложить новый фундамент для технического развития немецкого оружия при помощи Вашей великой и самой выдающейся фирмы. Г-н рейхспрезидент фон Гинденбург был об этом осведомлен. Он также отнесся к этому весьма положительно, хотя широкая публика по-прежнему пребывает в неведении. Я также пишу эти строки с тем, чтобы пополнить ими свой архив, где храню письмо доктора Видфельдта от 1921 года, подтверждающее, что Вашей глубокоуважаемой фирме по моей инициативе как рейхсканцлера и министра финансов гарантирована поддержка правительства, намеренного в течение десяти лет ассигновать значительные суммы из бюджета рейха для сохранения технического превосходства немецкого оружия».

Вирт предупреждал, что эти записи носят сугубо «частный и конфиденциальный характер», поскольку правительство Третьего рейха дало указание «ничего не публиковать о проведенных ранее приготовлениях для возрождения национальной свободы. «Тем не менее, – добавляет он, – события тех дней живы в наших сердцах». В сердце Густава они, несомненно, были живы. И он не видел никаких оснований умалчивать об этом. В то лето, когда Крупп получил письмо Вирта, он уже убедился, что изменнические выступления ноябрьских преступников отомщены, и твердо знал, что в конце его жизни Европа подчинится германскому «новому порядку». Вот почему Густав самодовольно хранил изложение фактов о тайном перевооружении Германии, которое он проводил после перемирия 1918 года. Его бумаги, захваченные американскими войсками в апреле 1945 года, свидетельствуют о выдающемся таланте ведения международных интриг. Хотя он не указал сумм веймарских субсидий (сведения об этом были в департаменте Хокса, который к тому времени уже умер), но обо всем остальном он писал очень откровенно, не опуская и таких подробностей, какие в 20-х годах вызвали бы большую тревогу у правительств различных стран. Вместе с некоторыми военными документами, также попавшими в руки американцев, эти бумаги Круппа показывают, до какой степени он предвосхитил политику Гитлера. В Версале страны – участницы договора считали, что они лишили Германию инструментов агрессии. А пока они предавались пустым иллюзиям, Густав «ковал новый немецкий меч».

Глава 14

Мы наняли Гитлера

Канцлера Вирта склонил к крестовому походу за «свободу в военной области» генерал-полковник фон Зект, который занимал пост главы рейхсвера, а за кулисами был серым кардиналом перевооружения. Густава убеждать было не нужно. Как он писал двадцать лет спустя, «все во мне восставало против мысли… что немецкий народ будет порабощен навечно». Он чувствовал, что «если Германии и суждено когда-либо возродиться и сбросить оковы Версаля, то концерн «Крупп» должен готовиться к этому дню». Осознавая, что «Германия должна снова воевать, чтобы подняться», понимая «чувства рабочих, которые до последнего дня, преисполненные гордости, работали на вооружение Германии», он обвел взглядом сталелитейные цеха в солнечный день заключения перемирия 1918 года. «В то время, – вспоминал он, – ситуация казалась безнадежной». И все же он не сомневался в том, что хорошо знал немцев; а потому – «я никогда не сомневался в том, что, хотя на данный момент все говорило не в нашу пользу, в один прекрасный день все переменится». Переживая период послевоенных трудностей, провожая свою ожидающую ребенка жену в Зайнек, а также во время банкета, сервированного золотыми приборами, он обдумывал варианты: «Станки приведены в негодность, инструмент поломан, но люди остались, люди в конструкторских бюро и в цехах, работая слаженно и с энтузиазмом, довели технологию изготовления немецких орудий до абсолютного совершенства. Их мастерство необходимо поддерживать любой ценой… Несмотря на противодействие, я хочу и обязан сохранить фирму «Крупп» как оружейное предприятие… Я никогда не чувствовал столь настоятельной внутренней потребности нести ответственность за все свои поступки, как в те судьбоносные недели и месяцы 1919–1920 годов. И тогда я ощутил себя втянутым в некий магический круг сформировавшейся трудовой общности».

Оглядываясь с вершины 1941 года на мрачные 1919–1920 годы, Крупп подумал, что решения, которые ему пришлось принять в то время, были самыми трудными в его жизни. Он считал себя не вправе уклоняться от выполнения своего долга, который видел в том, чтобы «годами вести тайную научную и организационную подготовку и быть готовым, когда придет назначенный час, вновь работать для германских вооруженных сил, не потеряв ни минуты времени, ни крупицы опыта». Позже он уверовал, что высшим достижением его карьеры было следующее: «Когда Адольф Гитлер был облечен властью, я имел честь доложить фюреру, что фирма «Крупп» готова почти безотлагательно начать перевооружение немецкого народа без каких-либо пробелов в опыте. Кровь товарищей в Пасхальную субботу не была пролита напрасно».

Он мог бы добавить, что и месяцы в тюрьме, принесшие ему мучения, не были потрачены впустую. Но как он достиг своего чуда? Соглашение, которое подписал Вирт, было опубликовано 15 июля 1921 года в вечерних газетах Германии и Пруссии, и там, в частности, говорилось, что производственная деятельность акционерного общества «Фридрих Крупп, Эссен – Рур» должна быть ограничена одним видом орудий, в количестве не более четырех в год. Что касается снабжения военного флота, то фирме надлежало ограничиться поставкой достаточного количества орудий, их установочных приспособлений, подъемников для снарядов, устройств для автоматического ведения огня и брони, которая могла бы понадобиться для замены проржавевшего оснащения веймарского малого флота. Даже эта малость стала предметом проверки и инспектирования Контрольной комиссии союзных держав, которая была направлена в Эссен, чтобы дышать в спину Круппу. Густав ненавидел инспекторов комиссии и членов СПГ, которые были их добровольными помощниками на заводах. (Сами они при этом сильно рисковали. С каждым годом текущего десятилетия все больше социал-демократов становились жертвами ультраправых политических убийц, к которым судьи Веймарской республики проявляли поразительную снисходительность.) Он считал их «ищейками», и даже после того, как вражеские чиновники уехали из Рура, его бесило само воспоминание «о грубых, несговорчивых членах Контрольной комиссии, особенно о представителях Франции, а также о широкой сети шпионов и доносчиков…».

В эти первые годы еще одна сила из-за границы вмешивалась в дела «Гусштальфабрик». Это были иностранные корреспонденты, так как в мире зловещая фамилия Крупп вызывала большое любопытство. Их всех до одного удалось «провести», как злорадно выразился Густав. Корреспондент «Крисчен сайенс монитор» дивился, с какой легкостью конструкторы орудий перестраивались на производство паровозов. «Мирное время сводит счеты с Круппом, – писала «Манчестер гардиан». – Можно не сомневаться после посещения заводов Круппа, что из них изгнано все, что имело хоть малейшее отношение к производству оружия». «Ревью оф ревьюз» с восторгом обнаруживает «лишь один до нелепости маленький закуток в дальнем уголке огромного цеха, который мог бы быть приспособлен для военных целей». «Ливинг эйдж» отмечает в сводном балансе фирмы за 1919/20 год достопамятные слова: «В течение отчетного года впервые за два поколения заводы Круппа, согласно условиям Версальского договора, не выпускали никакой военной продукции». А журнал «Сайентифик америкэн» по требованию Густава принес публичное извинение за то, что создал у своих читателей впечатление, будто из Эссена в Бразилию незаконным образом, тайно отправляются орудийные лафеты. (Незадачливый журнал ухватился за одну сделку, которая оказалась законной. Крупп выполнял довоенный заказ.) Некоторые корреспонденты впадали в лирический тон. Один из них давал пространное описание Штаммхауса – «святая святых Круппов и единственного осязаемого свидетельства, восходящего к традициям могущественной династии». В это время другой журналист, корреспондент «Литерери дайджест», услаждал своих читателей рассказом о том, как его встретил симпатичный старый сторож, «куривший рейнскую трубку и улыбавшийся грустной улыбкой». Корреспондент этого издания сообщал, что он осматривал «Гусштальфабрик» в сопровождении Георга Карла Фридриха «Бруно» Баура, одного из крупповских директоров. «Здесь погребено прошлое Германии, – процитировал он в заключение слова Баура, – но в этих старых печах таится и будущее Германии».

«Таится» было очень подходящим словом. Если бы корреспонденты обменялись впечатлениями, они заметили бы странное совпадение: все те, кто приходил на заводы с фотоаппаратами, неизменно с огорчением обнаруживали, что ни единого снимка не получилось. Почему-то каждая пленка оказывалась передержанной. Они могли бы вспомнить, что, перед тем как покинуть завод, получали приглашение на небольшой завтрак в столовой главного управления, очень легкий, за счет Круппа. Пока они ели, в объектив аппарата направлялся инфракрасный луч. Делалось это не потому, что якобы один из стволов «парижской пушки», согласно эссенской легенде, установили вертикально и обложили кирпичами, замаскировав его под фабричную трубу. Или другой миф о том, что Крупп выпускал разборные детские колясочки, которые можно было собрать в пулемет. Крупповцы были гораздо хитрее. Да, в это время он вел запрещенные работы, но никакой запрещенной продукции не выпускал. Она оставалась на чертежных досках, однако Крупп опасался, что какая-нибудь фотография может случайно запечатлеть чертеж, который позже попадется на глаза опытному военному инженеру.

Беспомощность Контрольной комиссии на протяжении всех шести лет ее пребывания в Эссене кажется необъяснимой. Разумеется, о каждом ее действии главное управление узнавало заблаговременно, и припрятать компрометирующие документы было, конечно, нетрудно; еще когда французы оккупировали Рур, Густав вызвал к себе артиллерийских инженеров и, поручив их, вместе с их чертежами, заботам молодого энергичного администратора, отослал в берлинский пригород Шпандау, где они и продолжали свою работу на снятых для этого квартирах. Однако Крупп не всегда был таким скрытным. В конце ноября 1925 года Зект прибыл на виллу «Хюгель», чтобы поселиться в прежних кайзеровских апартаментах и в течение пяти дней посетить цеха. Мандат комиссии был действителен четыре месяца, и не было данных о том, что визит генерал-полковника вызвал интерес инспекторов или что у них вызвали подозрение частые выезды ведущих артиллерийских инженеров в страны, которые во время войны сохраняли нейтралитет. Наверное, один только размер заводов убил их; наверное, их затянувшееся пребывание в унылом и враждебном городе истощило их силы; наверное, они погрязли во внутренних ссорах. Густав полагал, что причина всех этих «издевательств» была в нем, и длинный перечень выпускаемой концерном мирной продукции отвлек их внимание. Ко всеобщему удивлению, Крупп начал выпускать продукцию, которая и в самом деле выглядела абсолютно не имеющей ничего общего с предыдущим производством вооружений. Таким образом, даже инспекторов Союзной комиссии водили за нос. Навесные замки, молочные бидоны, кассовые аппараты, дорожные машины для ремонта путей, мусоровозы и тому подобное и в самом деле не вызывали подозрений, и паровозы и автомобили тоже производили абсолютно мирное впечатление. Можно не сомневаться, что непрошеных гостей дурачили с помощью не только «мирной продукции», но и большой лжи, которую в Берлине периодически поддерживал юридический департамент веймарского министерства обороны, твердивший, что «Версальский мирный договор является, кроме того, германским законом, а посему обязателен для всех немецких граждан. Эти обязательства стоят даже выше статей конституции Германии». По «решению рейхстага», члены правительства, участвовавшие в подготовке к мобилизации сил вермахта, могут «предстать перед государственным судом за преступное нарушение их формальных обязанностей в соответствии со статьей 59 конституции».

Эти убаюкивающие слова были в последний раз произнесены в январе 1927 года. В свете того, что известно теперь, скорее всего, генералы и старшие офицеры, носившие веймарские мундиры, выслушивали это с циничной улыбкой. «Версальский диктат» был дискредитирован повсеместно. Претворение в жизнь этих слов, одобрение того, что Германия должна ограничиться 100-тысячной армией и крошечным флотом, было бы воспринято как низкий акт коллаборационизма. Но в офицерском корпусе знали, что министерство обороны утверждало все это не всерьез. Гражданские сторожевые псы рейхсвера тоже вовсе не собирались помогать врагу и закрывали глаза на лихорадочные приготовления к реваншу в сражении с державами-победительницами 1918 года.

В имперской Германии можно было не посвящать канцлера в военные планы. Теперь дело обстояло иначе. Министр обороны, политик, был полновластным главой своего смехотворно маленького штата – адъютантуры. Величественный титул главнокомандующего был упразднен и заменен просто командующим. Было два командующих двух родов войск: они осуществляли руководство армией и руководство военно-морским флотом. Одно армейское подразделение – пехотный отдел командования армией – на самом деле функционировал как Генеральный штаб, хотя никто в этом не признавался, потому что Версальский договор запретил существование немецкого Генерального штаба. Штатские руководители Веймарской республики были в этом отношении столь же молчаливы, как и люди в военных мундирах, теоретически им подчинявшиеся. «В 1938 году, – напишет после Второй мировой войны генерал Телфорд Тэйлор, – одураченный мир с изумлением и страхом воззрился на нацию, которая вдруг достигла такой ужасающей военной мощи. Каким образом? Этот вопрос в значительной мере проясняют материалы из архива Круппа в Эссене… Поистине существовала глубокая преемственность между Веймарской республикой и Третьим рейхом, о которой знали крупповцы и генералы».

Ясно, что было невозможно тайком осуществлять перевооружение. Однажды Густав снял все запреты, и визитеров в Руре поразила бурная активность на заводах главного германского оружейника. Но даже до того, как вновь зажегся огонь в оружейных кузницах, появились зловещие признаки для тех, кто мог и хотел обратить на них внимание. Уже 20 мая 1921 года, примерно через год после того, как Густав сделал исторический решительный шаг и принялся тайно ковать «новый немецкий меч», представители армии Соединенных Штатов закончили проверку новых патентов Круппа. «Эта проверка, – говорилось в докладе, – выявила довольно странное обстоятельство, если учитывать условия, которые Германия должна была бы соблюдать касательно разоружения и изготовления военных материалов согласно своим договорным обязательствам». Офицеры американской разведки обнаружили, что в число последних эссенских патентов входили 26 патентов на артиллерийские контрольные приборы, 18 – на электрическую аппаратуру для корректировки орудийного огня, 9 – на взрыватели и снаряды, 17 – на полевые орудия и 14 – на тяжелые орудия, способные передвигаться только по рельсам. Военный министр Джон Уикс сообщил эти подробности прессе, которая, однако, оставила их без внимания. Антиверсальские настроения усилились и среди стран-победительниц. Чувствуя, что они зашли слишком далеко, возлагая на Германию всю вину за войну, бывшие союзники вступили в роковой период неумеренных компенсаций, который в конце концов привел к Мюнхену.

Подробные отчеты о подготовке в России будущих асов германского люфтваффе следовало проверить. Но на деле на них махнули рукой или же даже приветствовали. Английская «Нью стейтсмэн», бывшая уже тогда, как и теперь, весьма своеобразным изданием, выдвинула любопытный аргумент: Франция является более подходящим объектом для проверки ее военной активности, чем поверженный противник, и что с британской точки зрения нет веской причины, почему Германия не может иметь такого же количества самолетов, как Франция.

Что конкретно представляла собой послевоенная деятельность Круппа в Восточной Европе, не вполне ясно. Тамошние правительства по понятной причине держат язык за зубами на этот счет, а источники информации ограничены автобиографиями дипломатов и посмертными записками Зекта, вышедшими в начале 1950-х годов. Посетивший Будапешт с официальной миссией Николас Сноуден был в 1921 году гостем члена кабинета министров Хорти – Бетлена. Хозяин между прочим обмолвился о том, что германские технические специалисты активно работают на новом венгерском металлургическом комбинате. Сноуден заинтересовался и, судя по его мемуарам, «узнал, что Крупп, хотя и делает вид, что завод производит исключительно сельскохозяйственное оборудование, фактически тайно изготавливал оружие». Сомнительно. Это слухи, не подтверждаемые крупповскими архивами, да и вообще бессмысленное дело. Крупп уже приобрел военный завод в Скандинавии. Ему нужен был только один, потому что они с Зектом, понимая, что орудия быстро устаревают, решили в начале 1920-х годов ограничить производство и сосредоточиться на конструировании. Но вполне вероятно, что информатор Сноудена верно идентифицировал этих специалистов из Рура как оружейников. Они выступали в роли советников, а Эссен выставлял Будапешту счет за их услуги. По такой же схеме это происходило и в Советском Союзе. Сразу после подписания Рапалльского договора Карл Бернардович Радек, первый заместитель Троцкого, прибыл в Берлин, чтобы просить о помощи в техническом руководстве военной промышленностью СССР. Переговоры проходили в апартаментах Курта фон Шляйхера, будущего министра обороны и канцлера Веймарской республики, который служил в штабе Людендорфа во время войны. В записках Зекта не указаны имена других участников, но очевидно, что он и Шляйхер представляли военных; эмиссаром Густава по логике вещей был фон Бюлов, в то время управляющий берлинского офиса. Кто бы они ни были и в чем бы ни состояла основная суть этого контракта, результаты устроили обе стороны. Крупповские мастера наблюдали за процессом производства снарядов на Урале и под Ленинградом, они были и на Путиловском заводе, который – подобно цехам Шнайдера в 1870 году – забастовал, когда государство нуждалось в нем больше всего, и его работа все еще была дезорганизована. В ответ на предоставление крупповских технологий Москва выделила немцам участки земли для испытаний тяжелой артиллерии и инструктажа молодых военных летчиков. Условия сделки скрупулезно соблюдались до 1935 года, когда отказ фюрера от обязательств по Версальскому договору и объявление «военного суверенитета» уже не оставляли места заблуждениям на его счет. К тому времени русофильство Зекта принесло богатый урожай в виде технического прогресса и подготовленных кадров.

Все эти ничем особым не отмеченные годы лучшие конструкторы Густава оставались в Берлине. Даже когда «штык» был «выдернут» из Рура, они продолжали делать свои наброски в столичных предместьях, где можно было забыть о Контрольной комиссии, а через два года перебрались из Шпандау в здание офиса в центре столицы. Решение, принятое Круппом по совету военного руководства, было одним из самых строгих секретов десятилетия. Берлинцы, работавшие на других этажах, понятия не имели о том, что происходит; ничего не знали и жены. Многое в этой операции навевает воспоминания о ранних шпионских романах. В жаркое утро 1 июля 1925 года на Потсдамской площади остановился фургон, и рабочие в поте лица принялись таскать на верхний, десятый этаж письменные столы, картотечные шкафы и чертежные доски. В тот же день девятнадцать ничем не примечательных людей в деловых костюмах заняли комнаты и врезали в дверь новый замок. Внизу на маленькой медной дощечке можно было прочитать, что это фирма «Кох и Кинцле (Е)».

«Кох и Кинцле» звучит как псевдоним двух клоунов, но ключевая буква «Е» означала «Entwicklung» – «развитие». Здесь, в нескольких шагах от Инспекции оружия и военного снаряжения Зекта (ИВГ), группа наиболее талантливых военных конструкторов мира втихомолку разрабатывала оружие, которое должно было изменить карту Европы. Среди них был Фриц Туббезинг, в те времена пухлый молодой человек, который три года спустя стал главой артиллерийского конструкторского бюро и потом долгие годы активно работал в главном управлении крупповского концерна. Туббезинг вспоминает: «Нас никто не замечал, никто не беспокоил, никто ни разу даже не постучался в нашу дверь. Мы в буквальном смысле слова находились над рейхстагом, а его депутаты об этом и не знали». Но если рейхстаг об этом не знал, то рейхсвер знал. Хранившиеся под замком архивы ИВГ содержали книгу крупповского кода; с ее помощью офицеры могли дешифровать условные названия, которыми пользовалась «Кох и Кинцле». Первый танк, например, назывался «сельскохозяйственным трактором». Позже появились «легкие», «средние» и «тяжелые» тракторы. Иногда инженеры на Потсдамской площади допускали промахи. Однажды они прислали Круппу чертежи «тяжелого» трактора, снабженного 75-мм пушкой. За другую промашку им пришлось дорого заплатить на Нюрнбергском процессе, где адвокаты Круппа утверждали, что оружие, над которым работали мастера, было исключительно оборонительным. Это была пометка на полях, указывавшая, что «характеристики мощных тракторов (то есть самоходных орудий) должны отвечать требованиям перевозки на открытых железнодорожных платформах в условиях Бельгии и Франции». Однако в то время эти промахи остались незамеченными. ИВГ только хвалила офицеров за проектную работу, а в одной из своих записок Крупп называет ее «важным шагом на пути к свободе». Засиживаясь допоздна, конструкторы на десятом этаже разработали восемь типов тяжелых артиллерийских орудий, гаубиц и легких полевых пушек, новую подвижную 210-мм мортиру и целую семью танков.

В 1926 году генерал Зект ушел в отставку. Он был вполне доволен. «Только одним способом мы сможем обеспечить вооружение больших армий, – писал он после перемирия. – А именно: договорившись с крупнейшими нашими промышленниками». Он достиг взаимопонимания только с одним промышленником, но один Крупп стоил больше, чем все остальные, вместе взятые. На службу перевооружения Германии Густав поставил все. Как отмечалось в докладной записке о внутреннем бюджете фирмы, он вкладывал в вооруженные силы каждую монету, которая попадала ему в руки, включая «крупные скрытые резервы, вошедшие в первую, отмеченную золотым штемпелем ведомость доходов за годы перед Первой мировой войной». В годовом отчете он писал: «Несмотря на немалые сомнения, с 1919 года руководство фирмы, владея историческим наследием, решило сохранить свой бесценный опыт для военного потенциала нашей нации и держать в состоянии постоянной готовности работников и цеха и до получения указаний начать процесс вооружения в будущем, когда возникнет такая необходимость. Имея это в виду, мы разрабатываем новую модель процесса производства, при которой наши работники могут приобрести опыт в оружейном деле и обогатить его, несмотря на то что изготовление и продажа некоторых видов продукции связана с большими издержками».

* * *

За два года до того, как ушел Зект, ветеран Ютландского сражения Пауль Бенке, который в Веймарской республике был главой военно-морских сил, в последний раз сошел на берег в Киле. В отличие от колоритного Тирпица, он был быстро забыт своими соотечественниками и умер в безвестности в 1937 году, не удостоившись почестей со стороны своего фюрера. Но все же и Бенке, вместе с Круппом и Зектом, готовил первые победы нацистов. Не в состоянии заглянуть за горизонт, – с одной только слепой верой в немецкий характер и с убеждением, что сильный лидер появится в назначенное время, – адмирал, генерал и оружейник все поставили на карту с целью возрождения любимой мощной империи их молодости. Они еще раньше объединили свои усилия, меньше чем через год после того, как канцлер Вирт от имени своей страны принял условия союзных держав. В записках Круппа отмечено, что, хотя «официальное согласие между ними было невозможно по политическим причинам», тем не менее, посовещавшись, они достигли «джентльменского соглашения». Далее говорится: «Это важнейшее соглашение от 25 января 1922 года представляет собой первый шаг, предпринятый совместно военным министерством и Круппом с целью обойти, а потом и аннулировать условия Версальского договора, которые душат военную свободу Германии». Кстати, о военной свободе. Размах перевооружения при Веймарской республике, оказывается, был таким, что брови от удивления ползут на лоб. Скептиков отошлем к двум заставляющим вздрогнуть документам, которые были упущены в горе бумаг, собранных к Нюрнбергскому процессу. Первый из них – убористо напечатанный 72-страничный меморандум Круппа, под заголовком «Отдел конструирования артиллерийских установок АО «Фрид. Крупп» и развитие армейской артиллерии с ноября 1918-го по 1933 год». Второй представляет собой 76-страничный секретный отчет ВМС, написанный капитаном Шюсслером для германского адмиралтейства в 1937 году: «Публикация для служебного пользования № 15, борьба военно-морского флота против Версаля, 1919–1935 годы». Поскольку оба документа были написаны при Третьем рейхе, когда находящееся у власти правительство настаивало на полном перевооружении, они вдвойне выразительны.

Но стремление Густава к свободе в оборонной области превышало даже то, которое было у офицерского корпуса. Годом ранее, без поощрения из Берлина, он нанес первый удар по Версалю. Обменивая свои патенты и лицензии на акции в шведской сталелитейной фирме «Акциельболагет Бофорс», он приобрел право голоса, достаточное для контроля над производством. 1 апреля 1921 года главный инженер Даур отметился на выходе номер 28, чтобы на десять лет удалиться в Швецию. Даур не был чертежником или копировальщиком. Он был производственником, и к концу года «Бофорс» выпускала оружие, разработанное в Эссене во время войны – 75-мм горное орудие L/20. Эта пушка была отложена до поры, потому что она была бесполезна на Западном фронте. Однако она не имела конкуренции в холмистой местности, и голландцы сразу же закупили партию этих пушек для войск, размещенных в Нидерландской Ост-Индии. Эта продажа была волнующей и провокационной. Хотя у немцев иногда и возникало впечатление, что они воевали со всем миром четыре года, это было не так: некоторые страны отказались от кровопролития, в том числе одна из главных держав – Россия. Действуя на нейтральной земле Швеции и продавая другим нейтральным странам, Крупп мог уберечь от застоя свои кузницы и в то же время делать деньги. В течение следующих четырнадцати лет «Бофорс» исполнял роль заместителя «Гусштальфабрик», выпуская, к гордости своего «приемного родителя» в бездушном главном управлении, «последние образцы тяжелых орудий, танки, вооруженные пулеметами, способными производить тысячу выстрелов в минуту, противотанковые пушки, газовые бомбы и многое другое».

К тому времени как к ним присоединился второй из новых клиентов (Дания), было достигнуто «джентльменское соглашение». По словам Круппа, он тогда «устроил на заводах «Бофорс» германские офисы, чтобы проверять орудия и боеприпасы и быть наблюдателями во время опытных стрельб. «Бофорс» также изготовлял экспериментальные боеприпасы для броневых машин, из которых велся огонь в присутствии германских офицеров. Таким образом, отношения между Круппом и «Бофорсом» оказались полезными для дальнейшего развития германской армейской артиллерии». То есть настолько полезными, что Карл Пфирш – крупповец с двадцатилетним стажем и член правления – был направлен в Скандинавию как наблюдатель. В 1927 году, за шесть лет до того, как национал-социалисты пришли к власти, Пфирш был на официальной должности директора крупповского отдела военных материалов. Хотя его прибыли были невелики, приход и уход такого множества посетителей с моноклями, явно из властных кругов юнкерства, возбудил интерес шведских социалистов. В отличие от германской СПГ шведы не были мишенью для «политических» пуль, и в 1920 году стокгольмский риксдаг принял закон, запрещающий иностранное участие во владении шведскими муниципальными заводами. Но адвокаты Круппа уже полвека обходили подобное законодательство. Они просто создали холдинговую компанию акционеров «Бофорса». Имя Густава не фигурировало в записях фирмы, и ее директора могли с бесстрастным видом заявлять, что у него нет никаких капиталовложений на самом заводе, хотя фактически фирма Круппа подпитывала «Бофорс» до самого окончания этого маскарада в 1935 году.

Однако самые большие вклады Круппа за границей были в Голландии. Его уловки там предшествовали перемирию. В 1916 году британская разведка была поражена, обнаружив, что гаагская фирма с самым что ни на есть английским названием «Блессинг энд компани» импортирует руду для Эссена. Они занесли ее в черный список; затем, узнав, что она закрывается, забыли о ней. Фактически это было только прикрытие. Крупп владел 100 процентами «Блессинга», и за несколько недель до отречения его величества «Блессинг» «купил» резервы Густава в Эссене, Магдебурге и Дюссельдорфе, объясняя таким образом несоответствие между списком, доставленным полковником Левереттом в Эссен 29 мая 1920 года, и фактическим наличием оружия на руках. Затем Крупп начал серию сногсшибательных акций, одна хлеще другой. «Блессинг» продали со всеми авуарами одной голландской торгово-промышленной компании, названной для этой сделки АО «Сидериус». «Сидериус», в свою очередь, стал холдинговой компанией трех голландских судоверфей: «Пьет-Смит» в Роттердаме, машиностроительный и приборостроительный завод в Утрехте и инженерно-конструкторское бюро судостроения в Гааге. Два крупповских директора, Зигфрид Фронкнехт и Генри Джордж, держали все акции в «Сидериусе». В 1922 году, когда Крупп, Зект и Бенке достигли соглашения, Фронкнехт и Джордж перебрались в Нидерланды с сорока немецкими инженерами – они оказались авангардом, как выяснилось потом, гораздо более крупного отряда.

У разведки союзников ушли годы на то, чтобы распутать этот хитрый клубок. Французские агенты начали со списка вооружений, переданного генералом Чарльзом Нолле Леверетту. Что-то здесь было не так; надежные информаторы сообщали об артиллерийском парке в Эссене в 1500 единиц. Профессиональные шпионы не ошибались в таких крупных размерах, и никто не смог бы спрятать так много пушек. Изучая записи перевозок по железным дорогам (немцы часто настаивали на том, чтобы все записывалось в период между 1918-м и 1945 годами, даже если бы их гроссбухи предрекали им скорую гибель), французы проследили за перевозками через голландскую границу в город Гронинген и к берегам реки Изель – северное устье Рейна. Они спросили местных жителей, нет ли где поблизости склада орудий. Голландец ответил: и да и нет. Большие пушки держали здесь. Их увезли на грузовиках с плоскими платформами. Пальцем он указал в южном направлении. Новые поиски признаков их пребывания, новые расспросы – и измотанные агенты наконец вышли на «Блессинг – Холландсхе индустри – Сидериус» и установили немецкое происхождение управленцев. Но теперь шел 1926 год. Крупп продал пакеты акций «Сидериуса» влиятельным голландцам. Были выплачены высокие дивиденды, и, когда Париж стал протестовать по дипломатическим каналам, Амстердам невежливо ответил, что правительство королевы Вильгельмины не намерено вмешиваться в то, что по законам Голландии является частной корпорацией.

Центр голландского комплекса Круппа находился в Гааге. Его инженерно-конструкторское бюро судостроения, известное в Эссене как ИВС, было создано с одобрения и при содействии морского ведомства адмирала Бенке в Берлине. Согласно германским военно-морским документам, два капитана 3-го ранга – Бартенбах и Блюм – присоединились к тридцати инженерам верфи «Германия» для организации «конструкторского бюро германских подводных лодок» на территории Нидерландов. Вначале им отчаянно не хватало капитала, и Берлин санкционировал продажу чертежей подлодок некоторым странам, начиная с Японии. Все это было грубым нарушением Версальского договора, и Густав об этом знал. В одном из его меморандумов тех лет отмечалось, что вся операция в Гааге будет нарушением статей договора № 168, 170 и 179. Крупп добавил: «Однако на этот риск нужно пойти, если мы вообще собираемся в дальнейшем строить подводные лодки… А посему представляемые ниже соображения базируются на той предпосылке, что будущая компания в Голландии не должна иметь прослеживаемых связей с верфью «Германия». В этом месте его, по-видимому, одолели новые сомнения, потому что он вычеркнул «верфь «Германия» и заменил на «судостроительные заводы».

Ему не было нужды беспокоиться. Париж оставил это дело, а голландские бизнесмены казались более чем довольными своими инвестициями. Японцы были счастливы, получив чертежи, а проданные ИВС дубликаты предназначались для Испании, Финляндии, Турции и самой Голландии. Морские инженеры Круппа и германские военно-морские офицеры уехали из Гааги, чтобы проследить за строительством подлодок; их заработная плата поступала в военный фонд ИВС. Финны, по достоинству оценившие превосходное мастерство, вложенное в их лодки, после этого позволили рурцам построить для них опытные образцы германских субмарин от «U-1» до «U-24» водоизмещением 250 тонн, которые потом будут использованы во Второй мировой войне. Одновременно ИВС заключило секретное соглашение с испанским диктатором Мигелем Примо де Ривера и Орбанейя; в соответствии с этим Крупп построил в Кадисе подводную лодку водоизмещением 740 тонн; она, в свою очередь, стала прототипом для флагманских субмарин «U-25» и «U-26». С чертежами познакомили Анкару и Хельсинки. Турецкие и финские адмиралы растрясли свои бюджеты на новые расходы, а крупповцы прибыли из Киля, дабы убедиться, что большие черные сосиски выдержат испытания в море. Они взяли с собой подмастерьев – пусть посмотрят. Более того, судостроители были не единственными немцами, приобретавшими опыт через подставную компанию в Нидерландах. Один из офицеров Бенке стал главным советником у финнов, а Мадрид, Анкара и Хельсинки позволили германским командирам и экипажам обкатывать лодки. Как это и определялось «борьбой военно-морского ведомства против Версаля», оперативный план позволял «проводить учения одетому в форму немецкому военно-морскому личному составу без дипломатических неприятностей для рейха».

16 марта 1926 года Контрольная комиссия союзных держав покинула Эссен, и, хотя, по выражению Густава, «это не означало конца шпионажа», единственными агентами, оставшимися там, были дилетанты из Социал-демократической партии Германии. В том же году умер Раузенбергер, его главный артиллерийский конструктор, и Густав пригласил одаренного тридцатилетнего профессора Эдуарда Одремона. Это было время, когда изгнанники возвращались домой. Но сотрудники «Бофорса» и конструкторское бюро судостроения должны были оставаться на своих местах; Крупп пока еще не мог лезть на рожон.

Тем не менее он был преисполнен решимости начать «массовый выпуск продукции, как только будет дана команда». Соответственно, он велел людям на Потсдамплац, 4 свернуть те проекты, которые более не требовали контроля со стороны инспекции по оружию, и, выдержав для проформы паузу, выехать на поезде в Рур. По его словам, «когда в конце 1927 года эти задачи были выполнены, фирма «Кох и Кинцле (Е)» была распущена и ее люди возвратились в Эссен, где к тому времени началась реконструкция отдела разработки артиллерийских орудий».

Теперь фирма вступила в период так называемой «черной продукции». Ускорились работы над самоходными орудиями, танками, резервуарами сжатого воздуха для торпед, корабельными винтами, перископами, коленчатыми валами для авиамоторов, броней, приборами дистанционного управления судовой артиллерией и над ракетами примитивной конструкции. В 1918 году Раузенбергер занимался скорострельным 88-мм морским орудием. Оно было переделано в зенитное и, по мнению конструкторов, могло быть приспособлено и для танков. В более поздней записке Круппа, написанной во время Второй мировой войны, указывалось, что «наиболее важные из орудий, которые использовались в 1939–1941 годах, были уже полностью разработаны в 1933 году». Некоторые проекты были завершены гораздо раньше. «За исключением гидравлического аварийного выключателя, основные принципы вооружения и конструкции танковых башен были разработаны уже в 1926 году». И в 1928 году завод Грузона начал в ограниченном количестве делать танки.

Весной 1931 года Тило фон Вильмовски, этот неугомонный любитель клубов, был в Париже на встрече одной из тех сомнительных организаций, которые процветали в 1920-е годы, проповедуя всемирную гармонию и избегая практических шагов к ней. Во время прощального банкета один француз объявил, что он категорически против предложения Веймарской республики о заключении таможенного союза с Австрией. Барон спросил, почему. Тот вскричал: «Еще сорок дивизий для Германии?» Тило живо откликнулся: «Да, уж лучше один Генеральный штаб!» Француз вытаращился на него через стол. «Я думаю, – заметил позднее Тило, посмеиваясь, – что он решил, что я был пьян».

Барон был трезв, его замечание – по сути вопроса; мысли немцев снова направились в эту сторону. Как член правления концерна Тило знал, что Меппен, перепрофилированный в фермерское хозяйство в 1919 году, вновь стал полигоном и секретные пробные стрельбы стали там проводиться для военно-морских офицеров в 1929 году. Второе стрельбище было построено в Эссене, восточнее шахты «Хелен Амали»; в июне 1931 года оба полигона служили демонстрации нового оружия для армии. Массовые стрельбы по металлическим мишеням проводились в январе 1932 года и возобновились следующей весной. Теперь с каждым месяцем в цехах все строже становились меры безопасности, закупалось новое оборудование, появлялись новые образцы вооружений. Презрительное отношение Берлина к Версальскому диктату становилось все более откровенным. Вольно интерпретируя версальцев, Герман Мюллер-Франкен – глава коалиционного кабинета 1928–1930 годов – доказывал, что из Германии хотят сделать «карманный крейсер». Он проигнорировал лозунг СПГ: «Пища для детей или тяжелые крейсеры?» и убедил рейхстаг ассигновать 80 миллионов на корабли. Крупп спешно отозвал группу инженеров и переместил их в Киль, где соседи восхищались, что дети говорят по-голландски.

Густав приобрел гигантский 15 000-тонный пресс, пригодный лишь для изготовления огромной пушки, ликовал по поводу того, что «Борбек» теперь готов выпустить танков на целую дивизию, и поднял настроение своего совета маленькими замечаниями о военной ценности инструментальной стали «видиа». «Использование резцов из нее сокращает время производственного процесса до невиданной доселе степени. К примеру, во время войны 1914–1918 годов на обточку какой-нибудь гранаты на высокой скорости стальным резцом требовалось приблизительно 220 минут; введение в практику «видиа» позволяет создавать автоматические станки, которые выполняют такую работу примерно за 12 минут. Следовательно, современное производство гранат без «видиа» немыслимо». То, что говорил Талейран о Бурбонах, приложимо к Круппу: он ничему не научился и ничего не забыл. В «Целях германской политики», экстраординарной статье, написанной на английском языке для ноябрьского за 1932 год выпуска журнала «Ревью оф ревьюз», Крупп протестовал против того, что с немцами обходятся как со второразрядными гражданами мира: «…их лишают права на национальную оборону, которым пользуются все остальные народы. Поэтому целью каждого немецкого правительства должно стать не увеличение вооружений, но равенство в вооружении. Мы в Германии вовсе не заинтересованы в росте вооружения во всем мире…

Во всех странах живет легенда, будто военная промышленность желает общего увеличения вооружения и направлена на это… Как промышленник, я придерживаюсь мнения, что нашей общей целью должно быть международное разоружение».

Чтение этих строк навевает тоску. Вполне вероятно, что истинное зло от Версаля заключалось не в самом договоре, как таковом, и не в диктате – соглашение самой Германии, заключенное с Советской Россией в Брест-Литовске, было гораздо жестче, – а скорее в превращении германского руководства в клику завзятых лжецов. Пока Крупп запечатлевал на бумаге свои благолепные слова, один из его помощников с гордостью составлял список всех подарков, приготовленных его шефом новому могучему рейху: 37-мм орудия для броневиков; 50-мм орудия для броневиков; 75-мм тяжелые противотанковые пушки, танковые башни ZW-38, 210-мм мортиры… В документе отмечалось, что все это стало возможным только потому, что «фирма, действуя по собственной инициативе и веря в возрождение Германии, с 1918 года сохранила за собственный счет своих служащих, накопленный практический опыт и заводы для изготовления военных материалов». И действительно, через месяц после красноречивого заявления Густава о праве Германии на оборону он получил новогоднее послание от некоего полковника Цвенгауэра, главы одного из отделов Инспекции оружия и военного снаряжения, – послание, которое дает определенное представление о прочности уз, связывавших Круппа и военные учреждения Веймарской республики. Полковник писал: «В департаменте знают, что благодаря Вашему активному сотрудничеству и ценным советам в развитии нашего вооружения в 1932 году достигнут значительный прогресс, имеющий огромное значение для планов полного перевооружения».

В этом приветственном послании не чувствуется миролюбия и проявления доброй воли по отношению к людям, но год был неблагополучный. Весь мир погряз в болоте экономической депрессии. «После долгих лет потерь, – писал Хокс, – финансовый 1931/ 32 год был отмечен потерей 30 миллионов, из которых лишь 16 миллионов указаны в годовом отчете». Безработные были наняты для расширения русла реки Рур, что улучшило бы вид с задней стороны виллы «Хюгель», но вид со стороны города был гнетущий. Из 40 тысяч крупповцев в Эссене лишь 18 тысяч были заняты на производстве, да и они работали всего три дня в неделю. С наступлением зимы перспективы стали столь мрачными, что для экономии топлива Густав и Берта перебрались в 60-комнатный маленький дом, оставляя большую часть огромного владения без тепла.

Альфрид как-то сказал своему клерку: «Мой отец не проявлял активного интереса к экономической политике». Когда допускают, что каждый значительный политический вопрос имеет экономические корни, это соответствует действительности. Конечно же Густав не собирался встать на путь делячества и коррупции. Тем не менее он, так же как до него Альфред и Фриц, был глубоко вовлечен в дела государства. В «Целях германской политики» он заявлял: «Сентябрьский роспуск рейхстага показал, что политические партии самоустранились от всякой активной деятельности по повышению благосостояния народа и нации в целом, проявили себя неспособными к формированию и поддержке правительства, которое энергично и решительно практическими делами заменило бы теоретические рассуждения о возможности позитивных перемен». Он добавил, что, поскольку «внутриполитическая ситуация не может более контролироваться политическими партиями», президенту фон Гинденбургу следует назвать «правительство, пользующееся его доверием… которое примет удар на себя». Круппу требовался человек, крепко сидящий в седле. Но который? В стране их было много. Приподнимаясь на стременах, они обменивались злобными взглядами. До недавнего времени Густав щедро жертвовал средства в кассу Немецкой национальной народной партии Альфреда Гугенберга, которого последний раз общественность Эссена видела в костюме слуги на столетнем юбилее фирмы. Гугенберг верил в возрождение кайзеровской Германии, и еще недавно казалось, что он может стать новым национальным лидером. Однако во время кризиса его популярность резко сошла на нет. Теперь он заигрывал с более влиятельной нацистской партией, завоевавшей симпатии многих молодых идеалистов, к числу которых принадлежал и Альфрид.

Как крупнейший промышленник Германии, Крупп не мог откладывать решения надолго. Его жена считала вождя этой партии разнузданным хулиганом и сохранила о нем это мнение и впоследствии. Берта не желала называть его по имени и пренебрежительно именовала «неким господином». Однако Густав должен был признать, что «известный господин» далеко ушел со времени своего шумного посещения главного управления фирмы накануне периода депрессии. На воротах главного входа его тогда встретила огромная вывеска: «ПРОСИМ ВО ИЗБЕЖАНИЕ НЕДОРАЗУМЕНИЯ НЕ ПОДАВАТЬ НИКАКИХ ПРОШЕНИЙ ДЛЯ ПОСЕЩЕНИЯ ЦЕХОВ, ПОСКОЛЬКУ ТАКИЕ ПРОШЕНИЯ НЕ МОГУТ БЫТЬ УДОВЛЕТВОРЕНЫ НИ ПРИ КАКИХ УСЛОВИЯХ».

Посетитель пожелал осмотреть «Гусштальфабрик», и, как ни смешно, его не допустили, потому что он был темной личностью и не внушал доверия. Крупп опасался, как бы он не увидел работы по перевооружению и не донес кому следует; чтобы предотвратить это. непрошеного гостя повели осматривать выставку, посвященную истории фирмы. Но даже там он не удержался от театрального эффекта. Отлично понимая политическую ценность любого общения с Круппом, он размашисто расписался в книге для посетителей и подчеркнул свою подпись, словно знал, что вскоре судьба Круппа окажется неразрывно связанной с его собственной. Это имя сохранилось в книге для посетителей, пересекая страницу зазубренной роковой строчкой: «Адольф Гитлер».

* * *

Расположим события в общем контексте. Неудачная попытка Гитлера проникнуть за высокие стены и через охраняемые ворота в немецкую оружейную кузницу была предпринята за год до парижского банкета Тило, когда Грузонский завод уже четвертый год выпускал танки, а Крупп регулярно демонстрировал новое оружие в Меппене, и когда партия национал-социализма, имевшая всего лишь 12 мест в рейхстаге, считалась одиозной и раскольнической. На выборах в рейхстаг 14 сентября 1930 года положение изменилось. Нацисты вырвались вперед, получив 107 мест и уступив только социал-демократам. Теперь к ним приходилось относиться серьезно. Они пользовались широкой поддержкой разных слоев населения, и им была обеспечена верность каждого хулигана-антикоммуниста в стране. Во время весенних избирательных кампаний 1932 года, когда Гитлер препринял неудачную попытку сменить Гинденбурга на посту президента, его штурмовики громили витрины магазинов, принадлежащих евреям, избивали на улицах социал-демократов и коммунистов. И это при том, что им запрещалось устраивать сборища. Когда старый фельдмаршал снял в июне запрет на действия «коричневых рубашек», в Берлине и Бранденбурге начались такие беспорядки, что там пришлось вводить военное положение. В последующие месяцы новые выборы в рейхстаг дали нацистам 230 депутатских мест – недостаточно для большинства, но больше, чем любой другой партии. Между Гитлером и креслом канцлера стояло теперь только его собственное упрямство. Он отказывался принять пост с ограниченными полномочиями, отказывался вступить в коалицию, отказывался стать вице-канцлером. И вот слабое и потерявшее доверие правительство ковыляло вслепую, в то время как народ все шел и шел на избирательные участки, не в состоянии разрешить вопрос.

Круппа все это очень сбивало с толку. Почтение к главам государства въелось в его душу так глубоко, что он продолжал слать верноподданнические письма экс-кайзеру в голландскую деревню, в Дорн, где тот жил. Даже соглашаясь со своими собратьями промышленниками, что Веймарская республика – только временный режим, он негодующе покинул совещание, когда один из них назвал бывшего президента Эберта «шорником». Густав жаждал подчиняться. Он просил только об одном: чтобы ему дали твердое руководство. А в отсутствие такого руководства, тоскуя по возвращению к порядку, он сделал вывод, что должны наступить «большие перемены». Его положение и имя, которое он носил, означали, что без его активной поддержки любой новый руководитель столкнется со многими, почти непреодолимыми трудностями. Сознавая свою ответственность, Густав все еще продолжал отмеривать, когда другие уже отрезали. Еще в 1925 году Карл Дуйсберг из АО «Фарбен индустри» взывал к «сильному человеку», в котором «мы, немцы, всегда нуждаемся»; теперь Дуйсберг отыскал такого человека и был от него без ума. Подобным же образом крупнейший промышленник Фриц Тиссен вступил в нацистскую партию в декабре 1931 года и внес в ее фонд 100 миллионов марок, и даже Зект, воспитанный в традициях полного отделения армии от государства, рекомендовал своей сестре голосовать за Гитлера: «Молодежь права. Я слишком стар».

Сдержанность Круппа отчасти объяснялась снобизмом. Как и Берта, он видел в Гитлере выскочку. Они оба, вероятно, отнеслись бы к бывшему ефрейтору с большей симпатией, если бы он был бывшим офицером и звался бы Адольф фон Гитлер. Кроме того, необузданность никогда не внушала Густаву доверия. По его мнению, главе государства приличествовали величавость, корректность, рассудительность. Идол же нацистов не обладал ни одним из этих качеств. Иногда он даже как будто нарочно оскорблял бизнесменов, разрешал Йозефу Геббельсу поносить Имперский союз германской промышленности «как либеральную, зараженную еврейством, капиталистическую и реакционную» организацию и даже внес в программу нацистов под номером двенадцатым следующий пункт: «Мы требуем полной конфискации всех военных прибылей». Правда, эту дощечку своей платформы он вскоре втихомолку отбросил, а Гугенберг заверил Круппа, что, если им удастся протащить Гитлера в правительство, «Папен и я с ним сладим». Тем не менее, Крупп продолжал медлить, распределяя свои взносы на избирательные кампании между всеми правыми партиями, включая и национал-социалистскую, но никак ее не выделяя.

Обращение Круппа в нацистскую веру произошло поздно, и точно установить, когда именно это случилось, теперь невозможно, так как некоторые документы уничтожены. Нам известно, что он еще воздерживался от этого, когда в январе 1932 года Тиссен организовал выступление Гитлера перед «баронами фабричных труб» в дюссельдорфском клубе промышленников. Густав не пошел туда, не слышал призывов к своим собратьям промышленникам и не вносил своего вклада в общий поток взносов, который последовал за обращением нацистского лидера. Но это мероприятие притягивало его словно магнитом. Он направил в клуб промышленников члена совета своего правления, наказав ему представить полный отчет о том, что там происходило. Посланец вернулся больше чем с отчетом; он сам проникся теми же идеями и, к неудовольствию Тило, который считал Гитлера несущим бред демагогом, начал излагать выдержки из проповедей национал-социалистской пропаганды. Крупп колебался. Гугенберг присоединился к Гитлеру в объединенном фронте. В этом человеке что-то было.

22 марта Дж. К. Дженни, представитель Дюпона в министерстве иностранных дел, докладывал в Вильмингтон: «Уже стало притчей во языцех в Германии, что АО «Фарбен» финансирует Гитлера. Предположительно, так же поступают фирмы Круппа и Тиссена». Дженни ошибался насчет Густава, который в тот период поддерживал Франца фон Папена и Курта фон Шляйхера, но свастика начинала ему нравиться все больше. По настоянию Тиссена нацисты отказались от своего плана национализации промышленности и обещали полную поддержку немецким промышленникам. Густав теперь уже находил значительное сходство между принципом фюрерства, который проповедовал бывший ефрейтор, и заявлениями Альфреда Круппа, что работодатель должен быть хозяином в своем доме. В Эссене это было евангельской истиной, и ее апостол Густав выделялся среди европейских промышленников, как особенно ярый противник профсоюзов. В 1928 году он возглавил объявленный рурскими промышленниками локаут, в результате которого на улицу было выброшено 250 тысяч рабочих, а после этого убедил правительство провести «чрезвычайное» снижение заработной платы на 15 процентов (это урезание зарплаты крупповцы поставили в вину веймарским властям, а не хозяину виллы «Хюгель»). Теперь Гитлер сообщил ему (через Тиссена и Гугенберга), что разделяет его взгляды на профсоюзы. И Крупп тоже сделал шаг навстречу. Он чувствовал, что обязан это сделать. Ведь теперь он был не просто крупнейшим предпринимателем Германии – в сентябре прошлого года он сменил Карла Дуйсберга на посту председателя Имперского союза германской промышленности, и, хотя обязанности такого поста легли тяжелым грузом на его плечи, уклониться он не мог. Если фюрер намеревался сделать каждого промышленника фюрером его предприятия, он заслуживал поддержки немецкого большого бизнеса. По словам одного из клерков концерна, «он ничего не имеет против Гитлера. Почему это он должен что-то иметь против него?».

Судя по всему, поворотным пунктом для Густава явились выборы 6 ноября 1932 года. Рейхстаг был распущен, потому что Гитлер отказался формировать правительство вместе с Папеном. Он требовал все или ничего, и, когда стали известны результаты голосования, показалось, что он пошел ва-банк и проиграл. Бесконечные избирательные кампании истощили терпение тех, кто финансировал нацистскую партию. «Очень трудно доставать деньги, – записал 15 октября в своем дневнике Пауль Йозеф Геббельс. – Все образованные и состоятельные господа поддерживают правительство». В результате нацисты потеряли 2 миллиона голосов и 35 мест в рейхстаге, а коммунисты собрали на три четверти миллиона голосов больше и получили еще 11 мандатов. Тиссен заявил, что он больше не в состоянии делать взносы в фонд национал-социалистской партии, и Геббельс оказался перед перспективой пустой кассы и необходимостью платить одним только партийным функционерам, типографиям и штурмовикам 2 миллиона марок в неделю. Щуплый «доктор» был в отчаянии. «В аппарате воцарилось глубокое уныние, денежные затруднения препятствуют конструктивной работе, – писал он 8 декабря. – Мы все пали духом, особенно теперь, так как партия может развалиться и все наши труды пропадут зря. Мы стоим перед решительным испытанием». Три дня спустя он заносит в дневник: «Финансовое положение берлинской организации безнадежно. Одни долги да обязательства». А в последнюю неделю года, в то самое время, когда полковник Цвенгауер выражал свою благодарность Густаву за «развитие нашей оружейной промышленности в 1932 году», Геббельс сник окончательно. Он записал: «1932 год явился для нас сплошной цепью неудач… Прошлое было трудным, а будущее выглядит мрачным и мало обещающим; все планы и надежды окончились крахом».

Но Геббельсу недолго оставалось ждать спасения. Всю осень 1932 года германские промышленники старались найти взаимопонимание с Гитлером. Восемь дней спустя после роспуска рейхстага Август Генрихсбауэр, угольный барон, исполнявший роль посредника, сообщил Грегору Штрассеру, в то время второму человеку в нацистской партии, что некие неназванные промышленные магнаты намерены посоветовать «решающим инстанциям в Берлине», чтобы Гитлер «был назначен рейхсканцлером». Осторожность Генрихсбауэра просто сводит с ума: ведь назови он своих клиентов, вполне вероятно, что Крупп оказался бы в их числе. Он этого не сделал. Однако успехи коммунистов на выборах в рейхстаг напугали Густава, и теперь мы переходим к документу, подлинность которого общепризнанна.

После выборов нацистский лидер по имени Вильгельм Карл Кепплер подготовил проект письма-воззвания, предложенного Гейнрихсбауэром, – «к борьбе с большевизмом». Кепплер затем передал его оголтелому нацисту, барону Курту фон Шредеру из влиятельного банкирского дома Штейна в Кельне. Тот собрал необходимые подписи и 28 ноября отправил это письмо секретарю президента.

Оригинал сгорел через десять лет во время бомбежки рейхсканцелярии. Здание банкирского дома также было превращено в руины, но после войны один американский офицер осмотрел развалины и извлек на свет копию Шредера. Ясно, что промышленники испугались. Выборы убедили их в том, что придется выбирать между ультраправыми и крайне левыми и что нынешнее правительство просто не годится. Начало звучит как торжественный реквием Папену: «Факты показали, что прежний кабинет, в чьих искренних намерениях никто из немцев не сомневался, не нашел в народе адекватной поддержки». Цитируем далее: «Настоятельно необходимо запретить коммунистическую партию, которая враждебно настроена по отношению к государству». «Доверие к лидеру крупнейшего национального объединения при ответственном руководстве со стороны президентской администрации, где сосредоточены лучшие технические средства и кадры, сведет на нет недостатки и ошибки, от которых не застраховано любое массовое движение; это подвигнет миллионы людей, которые сегодня все еще стоят в стороне, к тому, чтобы занять позитивную позицию». Если отбросить многословие, то послание ясно указывает на Гитлера; власть сделает его ответственным; альтернатива этому – хаос. Если копия Шредера верна, во главе 38 подписантов были Шахт и Крупп.

Гинденбург уже предлагал Гитлеру канцлерство – за четыре дня до того, как появилось это письмо. Правда, президент хотел поставить определенные условия, и Гитлер отказывался. Курт фон Шляйхер сформировал администрацию президента 2 декабря и, согласно Тиссену, «главным образом господин Крупп фон Болен тогда способствовал сближению между Штрассером и генералом Шляйхером». Такой совет чуть не разрушил нацистскую партию, так как Штрассер хотел ему последовать. Гитлер обвинил Штрассера в том, что тот вонзает ему нож в спину, отправил его в отпуск, а во время его отсутствия лишил его всей власти в партии. Тем не менее позиция национал-социализма оставалась шаткой до тех пор, пока Шляйхер в порыве невероятной глупости не оттолкнул от себя всех «частных собственников и образованных людей», выступив в передаче по национальному радио. Он призывал своих слушателей забыть, что он генерал, и обещал им плановую экономику с контролем за ценами, и конец урезанию зарплаты, и конфискацию земельной собственности юнкерства в пользу крестьян. В мгновение ока он потерял всех своих друзей, включая Гинденбурга, который сам был землевладельцем. Поскольку Шляйхер еще и обхаживал профсоюзы, деньги мерзких рурских баронов начали перетекать в пустые чемоданы нацистов. 16 января 1933 года Геббельс записал, что финансовая ситуация «коренным образом улучшилась за одни сутки». Какие суммы были пришли из главного управления фирмы – неизвестно. Но без сомнения, часть новых средств нацисты получили от Круппа (разве что через Гугенберга), хотя наиболее солидный взнос Густава на нацистский переворот был еще впереди.

Президент уволил Шляйхера 28 января. Еще через два дня Гинденбург назначил канцлером человека, которого презрительно именовал не иначе как «этот австрийский ефрейтор». Гугенберг стал министром экономики и сельского хозяйства, а Папен – вице-канцлером. 4 января Папен совещался с Гитлером в доме Шредера в Кельне и решил, что достиг с ним взаимопонимания. После этого он радостно заявил Гугенбергу: «Мы наняли Гитлера!» Бесспорно, имей они дело с обыкновенным политиканом, у того было бы весьма мало шансов удержаться у власти. В рейхстаге его партия была в значительном меньшинстве, но, хотя все ключевые посты в правительстве нового канцлера, казалось, были заняты его противниками, они допустили серьезный просчет. Герман Геринг стал министром без портфеля. Понятно, что ему поручат возглавить ВВС или люфтваффе, когда Германия ими обзаведется. А тем временем он потихоньку получил в свое ведение прусскую полицию. Ему больше ничего и не требовалось – этому злому гению Гитлера. До новых выборов в рейхстаг, которые были намечены на 5 марта, он намеревался спустить с цепи своих штурмовиков и устроить два сюрприза: организовать поджог рейхстага, обвинив в этом коммунистов, и собрать у немецких капиталистов достаточно средств, чтобы развернуть самую дорогостоящую избирательную кампанию в истории страны.

Геринг был не только министром без портфеля, но и председателем рейхстага. Этот пост давал ему право на официальную резиденцию. В ее подвале начинался подземный ход, ведущий в рейхстаг; по общему мнению историков, этот тоннель сыграл ключевую роль в консолидации власти в руках нацистов – поджигатели-штурмовики наметили этот путь для своего броска вечером 27 февраля. А неделей раньше резиденция председателя рейхстага была использована для более благопристойного, но столь же важного дела – сбора контрибуции с промышленников. Хозяин дворца разослал двадцати пяти самым богатым людям страны пригласительные телеграммы. Депеша, полученная Густавом, гласила:

«КРУПП БОЛЕН ПОЧТИТЕЛЬНО ПРИГЛАШАЕТСЯ НА СОВЕЩАНИЕ В ДОМЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ РЕЙХСТАГА НА ФРИДРИХЕБЕРСТ В ПОНЕДЕЛЬНИК 20 ФЕВРАЛЯ В ШЕСТЬ ВЕЧЕРА, НА КОТОРОМ РЕЙХСКАНЦЛЕР ИЗЛОЖИТ СВОЮ ПОЛИТИКУ. ПОДПИСЬ: ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РЕЙХСТАГА ГЕРИНГ, РЕЙХСМИНИСТР».

Крупп, естественно, не пренебрег этим приглашением. Он воспринял его не как темный маневр честолюбивого политикана, а как приказ, отданный от имени главы государства. Назначив Гитлера рейхсканцлером, Гинденбург посвятил его в святая святых канцелярии и тем самым отдал ему верность главы крупнейшей в Германии фирмы.

Гости расселись в тщательно расставленных креслах. Круппа, из уважения к его богатству и званию председателя Имперского союза германской промышленности, усадили перед невысокой трибуной: позади него сидели четыре директора «Фарбен» и Альберт Феглер, глава влиятельной фирмы «Ферейнигте дойче штальверке». Сначала Геринг представил фюрера тем, кто, как и Крупп, видел его во плоти в первый раз. Затем встал канцлер. «В ближайшее время мы проводим последние выборы», – сказал он и умолк, чтобы подтекст его слов вернее дошел до сознания слушателей. Разумеется, переход к национал-социализму будет более гладким, если его партия одержит полную победу на выборах. Поэтому он просит их о поддержке. Помогая установить диктатуру, они помогут сами себе: «частное предпринимательство не может существовать при демократии». Чтобы сделать свою мысль предельно ясной, он добавил, что к зловещим формам, которые способна принять демократия, относятся и профсоюзы; Германия же, если оставить ее на милость подобных институтов, «неминуемо падет». Благороднейшая задача, стоящая перед руководителями страны, заключается в том, чтобы найти идеалы, которые сплотили бы немецкий народ, – и он нашел эти идеалы в национализме и в силе «власти и личности». Он заверил их, что не только уничтожит коммунистическую угрозу, но и восстановит вооруженные силы в их прежнем блеске. Как и во всех своих речах, Гитлер постоянно сбивался на другие темы, однако присутствующие прекрасно поняли, к чему он клонит. Он намеревался покончить с Веймарской республикой, и ему были нужны их деньги. Независимо от результатов голосования «отступления» не будет. Если он проиграет на выборах, он останется канцлером «с помощью других средств… другого оружия».

Гитлер сел, и вскочил Крупп. В краткой записи, датированной двумя днями позже и подшитой в папке его «Личной переписки за 1933–1934 годы», Густав просто отмечает: «20-го сего месяца я выразил рейхсканцлеру Гитлеру благодарность примерно двадцати пяти присутствовавших промышленников за то, что он с такой ясностью изложил нам сущность своих идей». Его признательность оказалась глубже, чем эти слова. На Нюрнбергском процессе Яльмар Шахт показал, что, «после того как Гитлер произнес свою речь, старый Крупп встал и выразил Гитлеру единодушную поддержку всех промышленников». Геринг напомнил, зачем их, собственно, собрали. Повторяя Гитлера, он сказал: «Просимую жертву будет принести намного легче, если промышленники поймут, что выборы 5 марта наверняка будут последними на ближайшие десять лет, если не на все сто». Шахт выразился более прямолинейно. Он крикнул: «А теперь, господа, раскошеливайтесь!» Сидящие в креслах начали перешептываться. Снова, как старший, поднялся Крупп. Он подал пример коллегам, обещав миллион марок, а с остальных Шахт собрал еще два миллиона. «Финансируя выборы 1933 года, которые прошли под знаком террора, – писал двадцать лет спустя профессор Артур Швейцер, – виднейшие промышленники внесли солидный вклад в новый режим и тем самым стали полноправными партнерами «третьей империи». К счастью для рейхсканцлера, этот вклад был достаточно велик, чтобы поддержать его партию и после выборов, которые, как ни удивительно, не дали решающих результатов. На Гитлера работало все: деньги, государственная машина, хитроумная геббельсовская пропаганда, престижная поддержка со стороны Круппа и подписанный президентом Гинденбургом на другой день после умышленного поджога рейхстага декрет, который, в частности, ограничивал свободу печати, право собраний и даже неприкосновенность личной переписки. Штурмовики направо и налево разбивали носы врагам. Начиная от рейда полиции Геринга на штаб-квартиру СПГ Карла Либкнехта до избиения в закоулках еврейских лавочников, эта кампания стала разгулом насилия. И все-таки нацисты получили только 44 процента голосов. Объединив свои 288 мандатов с 52 мандатами Гугенберга, они получили большинство в 16 голосов – достаточно для того, чтобы управлять, но далеко до тех двух третей, в которых нуждался Гитлер, чтобы узаконить свою диктатуру. Однако благодаря новым фондам его депутаты впервые получили возможность «дать на лапу». Утвержденный 23 марта нацистский закон «О преодолении бедствий народа и империи» фактически был актом, устанавливающим тоталитарный режим. Закон прошел 441 голосом против 84, его поддержали все партии, кроме социал-демократов. «Третья империя», «тысячелетняя империя», как выражались нацисты, стала реальностью. Ликуя, нацистские депутаты в коричневой форме вскочили на ноги и загорланили свой гимн, сочиненный четыре года назад молодым беспутным парнем по имени Хорст Вессель: «Выше знамена! Плотнее ряды. Штурмовики маршируют…» и т. д.

Власть Гитлера уже превосходила власть кайзера в зените его славы и согласно прозвучавшему через тринадцать с половиной лет в Нюрнберге заявлению обвинения «устранение из рейхстага политических оппонентов и помощь со стороны Национальной народной партии Германии [Гугенберга], получившей солидную финансовую и иную поддержку от Круппа, обеспечило Гитлеру голоса, необходимые для узаконения нацистской власти». На этом базировалось выдвинутое СПГ обвинение против Круппа, который «своей финансовой помощью проторил дорогу Гитлеру к власти». Как и большинство политических обвинений, оно страдало преувеличением и упрощенчеством – Крупп прокладывал дорогу любому лидеру, который только мог возвыситься. У него на примете было несколько кандидатов, но так сложилось, что он попал на гитлеровское сборище. Тем не менее он пришел как раз вовремя и готов был изо всех сил заглаживать вину за свою задержку.

Глава 15

«Фюрер всегда прав!»

На пороге тоталитаризма Крупп на мгновение заколебался. Во время посещения столицы, за неделю до прохождения в рейхстаге упомянутого законодательного акта, он позвонил в свой берлинский офис, чтобы спросить, куда делся германский флаг, поскольку над головой у него злобно цеплялась за флагшток свастика. Юный Фриц фон Бюлов, сменивший своего отца на посту директора, нервно ответил, что теперь два флагштока и что всюду теперь такой порядок. Крупп недовольно покачал головой. Еще некоторое время он воздерживался и от нового нацистского приветствия. Но он уже не мог свернуть с общей дороги.

Затем рейхстаг капитулировал, и Крупп стал участником происходящего. Он вдруг стал отдавать нацистское приветствие всем, с кем встречался. Спустя сутки после принятия закона Крупп сообщил канцлеру, что он и его коллеги-промышленники убеждены в стабильности правительства. «Трудности, возникавшие в прошлом из-за постоянных политических колебаний и в большой степени препятствовавшие развитию экономической инициативы, теперь устранены». Одобрение его собратьев было фальшивкой – президиум Имперского союза германской промышленности собраться не успел, но нацисты ничего против не имели. Такого рода язык они понимали лучше всего. Довольный Гитлер принял Густава в рейхсканцелярии в субботу 1 апреля 1933 года. Через три дня Крупп пишет ему: «Ваше превосходительство господин рейхсканцлер! Я хотел бы выразить Вам свою благодарность за аудиенцию, которой Вы удостоили меня в субботу, несмотря на Вашу чрезвычайную занятость. Я тем более счастлив, что теперь мне стали ясны новые и важные проблемы, которые, как Вы понимаете, я был бы способен разрешить в моем положении председателя Имперского союза германской промышленности, если бы я только мог быть уверен в доверии правительства империи, и особенно в Вашем доверии ко мне…»

Эти туманные намеки на важные близкие перемены прояснились 25 апреля, когда Густав написал Гитлеру о своем «желании координировать производство в интересах всей нации… основываясь на идее фюрерства, принятой новым германским государством». Реорганизация ассоциации промышленников будет проведена «в соответствии с пожеланиями и планами, которые я лелеял и выдвигал с того времени, как возглавил немецкую промышленность». Целью является «координация экономических факторов нашей жизни с политическими потребностями и приведение новой организации в полное соответствие с политическими задачами правительства рейха».

Короче говоря, заводы, как и страна, нуждались в диктаторе. И им явно должен был стать Крупп.

Неизвестно, родилась ли эта идея в канцелярии или на вилле «Хюгель», но весьма вероятно, что она принадлежала Гитлеру. Густав был слишком консервативен для того, чтобы быть инициатором решительного разрыва с прошлым, и его амбиции все-таки ограничивались рамками Дома Круппов. Он никогда не демонстрировал желания властвовать над своими коллегами-капиталистами. Это канцлеру было выгодно, используя имя Круппа, наделить законным статусом союз между большим бизнесом и национал-социализмом. Следует добавить, что Гитлер вряд ли нашел бы более подходящую для этого фигуру, чем Густав. Встретившись снова 28 апреля, оба они уточнили детали соглашения, и 4 мая в газетах появилось официальное сообщение, что отныне Крупп – «фюрер немецкой промышленности». Густав начал с того, что изгнал всех евреев из Имперского союза, который затем был преобразован в полуофициальную «Рейхсгруппе индустри». 22 мая он приказал членам правления подать в отставку и запретил какие бы то ни было дальнейшие совещания между ними, как официальные, так и частные. Только теперь им стало ясно, что, помогая положить конец политическим выборам, они, сами того не подозревая, ликвидировали собственную независимость.

Однако никто не жаловался. Евреи уходили молча – в том долгом, трагическом молчании, которое виделось самым мудрым решением в тот момент, но позже обернулось наихудшим. А другие ждали, что канцлер выполнит обещание, данное 20 февраля. Это было единственное обещание, которое Гитлер сдержал. 2 мая штурмовики ворвались в помещения профсоюзов по всей стране и захватили их кассы, а руководителей отправили в концентрационные лагеря.

Гитлер запретил коллективные договоры, а затем и социал-демократическую партию (как, впрочем, и все партии, кроме собственной). Глава национал-социалистского германского трудового фронта Роберт Лей объявил, что новое правительство намерено «восстановить абсолютное главенство естественного руководителя завода, то есть нанимателя… Только наниматель имеет право решать. Многие предприниматели в течение многих лет вынуждены были тщетно мечтать о «хозяине в доме». Теперь они вновь станут «хозяевами в своем доме». Снова Эссен услышал это волнующее слово. Через сорок шесть лет после смерти Альфреда Великого была услышана наконец его молитва о том, чтобы появился контрреволюционный лидер со своими «летучими отрядами» молодых бойцов.

Густав предвидел, что так и будет. Месяц назад он стал главным собирателем денег на нужды национал-социализма, уговаривая других рурских баронов делать взносы, настойчиво повторяя: «Кто помогает быстро – помогает вдвойне!» Через восемь дней после того, как отряды коричневых разгромили немецкие профсоюзы, Крупп изобрел «систему», с помощью которой, как об этом рассказывал агент Дюпона в отчете от 17 июля, «промышленность могла отчуждать средства в партийный фонд». (Заметим в скобках, что эта американская фирма никоим образом не участвовала в политической деятельности германских капиталистов. Ее представители в Европе всего лишь собирали информацию о своих конкурентах.) То есть Крупп способствовал возникновению фонда Гитлера. Крупп пояснял Шахту, что это «знак благодарности вождю нации». На деле же назначение этого фонда, как явствовало из директивы Рудольфа Гесса, было двояким. Во-первых, он предназначался для поддержки «СА, СС, штабов, гитлерюгенда, политических организаций…», а во-вторых, благодаря ему дельцы ограждались от назойливости коричневых. Если штурмовики ворвутся в контору кого-либо из дарителей, то, как писал Гесс, «дарители должны предъявить им удостоверение с моей подписью и партийной печатью». Короче: хочешь сохранить деньги – плати деньги.

Год за годом, пока не уступил место своему старшему сыну, Густав добровольно возглавлял это орудие систематического шантажа. Фонд Гитлера стал для нацистов крупнейшим частным источником доходов. Один лишь Крупп вложил в него свыше 6 миллионов рейхсмарок плюс еще 6 миллионов на другие нужды национал-социализма, и чем больше он давал, тем лучше себя чувствовал. Пролив особенно щедрый золотой дождь (100 тысяч рейхсмарок), он писал:

«Вилла «Хюгель»

Эссен-Хюгель, 2 января 1936 года.

Фюреру и рейхсканцлеру

Г-ну Адольфу Гитлеру

Берлин, 8,

Вильгельмштрассе, 78

Мой фюрер!

Относительно моего письма от 1 ноября прошлого года: я выражаю свою готовность и далее возглавлять правление фонда Адольфа Гитлера немецкой промышленности на четвертом году его существования в соответствии с желанием, выраженным в Вашем письме от 31 декабря прошлого года.

Прошу Вашего разрешения, мой фюрер, воспользоваться этим случаем, дабы выразить Вам мои искренние пожелания, чтобы в наступившем 1936 году по-прежнему продолжалась подготовка к претворению в жизнь Ваших далеко идущих планов, а также уверенность, что этот четвертый год деятельности фонда гораздо скорее приблизит осуществление первой части Вашей программы, чем можно было надеяться и рассчитывать три года назад. То, что в течение этого времени я мог послужить Вам моими скромными силами, остается для меня источником глубочайшего удовлетворения.

С немецким приветом

Ваш покорный слуга

Подписано: д-р Крупп фон Болен унд Хальбах».

Переписка Круппа с Гитлером – интересное свидетельство распада человеческой личности. В начале 1933 года Густав был ответственным членом германского истеблишмента. За пять лет он превратился в холопа. Это порабощение не было для него болезненным. Напротив, он поддавался с жутким восторгом. Примером могут служить его подписи под посланиями. Первые письма в канцелярию носили характер вежливого обмена любезностями между равными. Крупп подписывал их: «Примите уверение в моем совершенном почтении». Затем он изменил концовку на более радушную и более верноподданическую – «с немецким приветом». Наконец, он полностью отрекся от всего этого и каждое послание завершал словами «Хайль Гитлер!». В те годы даже существовало слово для обозначения такой трансформации. Это слово – Gleichschaltung – унификация, или присоединение к господствующим взглядам и их поддержка. Никто не был настолько им адекватен, как Густав. В апреле 1933 года он приказал своим служащим вступить в нацистскую партию. В августе нацистское приветствие становится на его заводах обязательным, и крупповцев, не вздернувших руку, увольняют. В ту зиму он в числе других подписал петицию президенту Гинденбургу, призывающую старого маршала уйти в тень и позволить Гитлеру занимать оба поста – и канцлера, и президента. Авторы петиции уже называют своего лидера по-новому: «Фюрер вновь попросил нас верно послужить ему… Никто из нас не останется в стороне, если наш долг подтвердить это делом». Гинденбург отказал, но это не имело значения; когда он умер в августе следующего года, ефрейтор, которого он презирал и которому никогда не доверял, все равно захватил власть. Это, конечно, было незаконно. Акт о полномочиях не давал ему право на президентство. Но закон уже давно стал профанацией в Германии, и Крупп спокойно воспринимал гитлеровское грубое злоупотребление властью; порядок, который установили нацисты, соответствовал их любимой поговорке: «Лес рубят – щепки летят».

Порядок в стране сменился «новым порядком». Густав принял «новый порядок» целиком и полностью, отказываясь выслушивать хотя бы слово против этого. В течение многих лет он был членом неофициальной группы «баронов фабричных труб» «Рурладе». Как-то вечером Карл Бош из «Фарбен индустри» заговорил о коррупции нового правительства. Крупп встал, обвинил Боша в оскорблении фюрера, объявил, что ноги его больше не будет на заседаниях «Рурладе», и вышел из комнаты, погубив тем самым ассоциацию, существование которой без него не имело смысла. В Эссене огромные портреты фюрера находились на вилле «Хюгель», в отеле «Эссенерхоф» и во всех кабинетах главного управления. Даже в дни расцвета Альфреда Круппа Эссен и то пользовался большей свободой слова. Теперь главное управление было связано прямым телефоном со штаб-квартирой гестапо, находившейся от него за одиннадцать кварталов, на Кортештрассе, и все известные социал-демократы, все служащие и рабочие, позволявшие себе какую-нибудь насмешку над новым режимом, немедленно отправлялись туда.

К счастью, это не распространялось на членов семьи самого Густава. Тило фон Вильмовски вступил в партию по не совсем понятным соображениям. Позднее он говорил, что надеялся реформировать ее изнутри, чтобы избежать худшего развития событий. По его поведению видно, что на какое-то время он стал более страстным нацистом, чем признавался впоследствии, но он не принадлежал к тому же классу, что и его свояк. По словам барона, «в семейном кругу можно было иногда высказать свое искреннее мнение, но только не в присутствии Густава. Как-то на вилле «Хюгель» я позволил себе сделать безобидное замечание в адрес окружения Гитлера. Густав попросил меня никогда больше не говорить под его кровом ничего подобного». Берте глава семьи не мог пригрозить, что он ее выгонит, поскольку и вилла и фирма принадлежали ей. Однако, если она держалась недостаточно лояльно, он мог лишить ее своего общества – и лишал. Когда Густав приказал спустить с флагштоков виллы «Хюгель» флаги кайзеровской Германии и поднять вместо них нацистские, Берта некоторое время глядела на происходящее с непроницаемым лицом, потом резко повернулась и ушла в дом. Своей горничной фрейлейн Ахенбах она с горечью сказала: «Пойдите в парк, посмотрите, как мы низко пали». Муж, который вошел следом за ней, тотчас повернул к своему кабинету. Шествуя с важным видом, он бросил через плечо: «Фюрер всегда прав!»

Его семья и друзья говорили о его бескомпромиссной позиции. Некоторые делали вывод, что Густав просто оставался самим собой: он всегда был тверд, и пятнадцать лет неопределенности и перемен сильно его измотали. Другие думали, что он терял уравновешенность. В отличие от Берты и Тило он не был рожден для того положения, которое занимал. Ничто, даже декрет Вильгельма, не могло сделать из него настоящего Круппа, ему не хватало уверенности в себе. Для Германа Бюхера из Всегерманского электрического общества предательство его собрата промышленника из Имперского союза было откровением: «В обычные времена он был превосходным председателем. Однако он был не адекватен условиям, сложившимся в 1932–1933 годах… Он оказался неспособным стряхнуть с себя то, что было навязано воспитанием в авторитарном государстве и на прежней дипломатической службе. Он рассматривал себя – как сам часто высказывался – попечителем состояния своей жены и блюстителем крупповских традиций».

Да, Густав верил в то, что хранил и это состояние, и эти традиции. Он старался поступать так, как того желал бы дед его жены, и если подходить к нему с этой меркой, то его не в чем обвинить. Альфред был предвестником Третьего рейха, в то время как Второй рейх был еще в колыбели. Он первым бы поддержал национального лидера, который был противником забастовок и СПГ, и не колеблясь использовал бы его могущество в своих интересах. Германский бизнес никогда не клялся в верности мировоззрению свободного предпринимательства. Подобно первому «пушечному королю», который с самой юности добивался официального покровительства, титаны промышленности рейха рассматривали Берлин как союзника и страстно желали ассоциировать себя с авторитарным режимом. История Дома Круппа красноречиво свидетельствовала, что чем теснее были связи между Эссеном и правителями страны, тем выше поднимались и слава нации, и процветание Круппа. С первого визита Вильгельма I в «Гусштальфабрик» осенью 1859 года до прощания с Вильгельмом II осенью 1918 года альянс Круппа с властью демонстрировал подъем Германии и германской промышленности от незначительного уровня до полного превосходства на континенте. Когда на заводах произошел спад, то виноваты в этом были «ноябрьские» преступники. Когда Крупп снова стал преуспевать, эти узы должны были быть обновлены. В такой интерпретации именно Берта, а не Густав, хотела предать династию. Великий Крупп был бы опозорен своими прямыми потомками.

Он мог бы, однако, гордиться мужем своей внучки, когда указом Гитлера весной 1934 года Густав был назначен фюрером экономики в соответствии со старой крупповской традицией. И дух полубезумного гения возликовал бы, когда еще через два месяца Гитлер решил посетить заводы.

Мотивация присутствия фюрера в Эссене 28–29 июня так и не получила точного объяснения. Конечно, момент был исключительный. И то, что тогда называли целью визита, – просто он приезжал на бракосочетание Йозефа Тербовена, нацистского гауляйтера земли Северный Рейн – Вестфалия, – совершенная чепуха. Крупп был важнее сотни Тербовенов. Однако в то время в истории Третьего рейха он считался противоречивой фигурой, и свадьба гауляйтера подвернулась очень кстати – как удобное оправдание первого посещения диктатором вотчины своего оружейника. Существует еще одно, более мрачное вероятное объяснение. Крупп стал центром дискуссий, потому что был магнатом. Нацистская партия начиналась с Германской рабочей партии. Гитлер слабо разбирался в экономике. Натиск его амбиций стал ощутим, когда он добавил к названию крошечной партии прилагательное национал-социалистская.

После смещения Гугенберга, которого считали, как бывшего крупповского директора, представителем Густава в новом правительстве, на пост министра экономики был назначен человек, резко критиковавший «баронов фабричных труб». То есть в течение первого года пребывания у власти партия была беспокойным союзом между националистами и антикапиталистически настроенными социалистами из среднего класса. Теперь, на вторую весну, раскол был неизбежен. Нацисты стояли на грани гражданской войны, не на жизнь, а на смерть. Расистской, империалистической, олигархической идеологии Гитлера угрожал бунт социалистов в его рядах. Кризис был серьезным; клич, призывавший ко «второй революции», был брошен Эрнстом Ремом, лидером двух с половиной миллионов штурмовиков (СА), выдвинувших Гитлера в канцлеры.

4 июня четверо штурмовиков СА, по срочному распоряжению Рема, появились на Альтендорферштрассе и прорвались через ворота номер 28. Среди них был шеф политического бюро высшего руководства СА фон Деттен. Он потребовал приостановить сборочную линию «Гусштальфабрик» и произнес речь о «второй революции». Крупп пожаловался Гитлеру, фюрер задумался. Если Рем спустит с цепи своих головорезов, последствия будут катастрофическими. И фюрер, проведя двенадцать часов с Круппом, решил выступить первым. Если во время этой встречи он скрывал информацию о близкой кровавой бане от Густава (который в новых властных структурах станет даже еще более важной фигурой, представляя как тяжелую промышленность, так и связи в военной сфере), его молчание было очень странным. Во всяком случае, нет никаких документальных свидетельств на этот счет, но логично предположить, что нацистский канцлер, так же как до него железный канцлер, доверился оружейнику рейха.

Гитлер не был принят на вилле «Хюгель». Берта была против. По одной причине: она была унижена. Семья все еще ютилась в шестидесяти комнатах маленького крыла виллы. Берта не желала, чтобы политик-плебей видел, как попирается гордость династии. До его следующего визита в Рур этот источник расстройства был устранен, но, хотя Гитлер потом поднимался на холм так же часто, как и Вильгельм, он никогда не ночевал в кайзеровских апартаментах; после чая или обеда в большом банкетном зале замка он ехал в дом своего старого друга неподалеку от Мюльхайма. Неодобрительное отношение Берты не носило политического характера. И в самом деле, как только фюрер расстался с социалистским сбродом, она заметно «оттаяла». Она просто не могла видеть, как человек из низов занимает высокое место ее обожаемого его величества, и во время первого визита фюрера, все еще сомневаясь в том, что он консерватор, Берта даже не пригласила его на чай.

Гитлер и его кортеж остановилсь в «Кайзерхофе», старом излюбленном пристанище Геббельса и единственной гостинице в Эссене, не принадлежавшей Круппу. Тербовен и его новобрачная отправились в свадебное путешествие, а фюрера пригласили в Мраморный зал приемов главного управления, где Крупп и его величество открывали празднование столетнего юбилея в 1912 году. Поскольку его жена не присутствовала, сославшись на головную боль, Густав выбрал хозяйкой свою старшую дочь Ирмгард. Ирмгард только что исполнилось двадцать один год. В этом возрасте она просто обязана была выглядеть привлекательно. Но чего нет, того нет, и это отравляло ее юность. Угрюмая, застенчивая, мучительно сознающая отсутствие обаяния, она должна была выступать в роли радушной хозяйки. Она стояла в богато украшенном портале, очень волнуясь. И вот Гитлер прошагал вверх в своих сверкающих сапогах, взял протянутый ею букет, просиял, когда она сделала книксен, и протянул руки, чтобы обнять ее отца. В ту солнечную пятницу радостно отдающим нацистское приветствие директорам Круппа при виде того, как лидер экономики и лидер фатерланда проходят в личный офис Густава, казалось, что шестнадцать лет позора уже позади. Они считали это блестящей кульминацией.

Но кульминация наступила утром в субботу. Покинув Рур, фюрер двинулся на автомобиле на юг и остановился в Годесберге, в гостинице, хозяином которой был его фронтовой товарищ. В первые часы после полуночи Гитлер начал действовать. Эсэсовцы, которым предстояло заняться чисткой рядов штурмовых отрядов, напряженно ожидали его команды. В Мюнхене он дал зеленый сигнал. В ту жуткую «ночь длинных ножей» были замучены и убиты более 400 членов правых организаций, включая Рема. Это был разгул террора. Не сосчитать случайных очевидцев, убитых просто под горячую руку. Один священник, которого, как было известно, терпеть не мог Гитлер, был убит тремя выстрелами в сердце и брошен в лесу; еще одни человек, разозливший фюрера одиннадцать лет назад, был забит насмерть мотыгами и оставлен в болоте у малоизвестного тогда баварского города Дахау; а выдающегося мюнхенского музыкального критика зарубили по ошибке, потому что он был тезкой одного из местных лидеров СА.

В других местах реакция была бы шоковой и негодующей – можно себе представить, как реагировала бы Америка, если бы Франклин Рузвельт приказал ФБР расправиться с теми, кто его критикует, – но отношение немцев было совершенно другим. Волна восхищения пробежала по империи. Вот человек действия! Вернер фон Бломберг, заслуженный генерал, публично поздравил Гитлера. То же сделал и кабинет министров, приняв декрет, «узаконивающий» экзекуции постфактум. Даже Гинденбург поблагодарил канцлера за «мужественное личное вмешательство». Густав, которого эта чистка спасла от социализма среднего класса, не сказал ничего. Сегодня в Эссене любое упоминание о путче Рема встречает уклончивый ответ такого типа, что, поскольку ничего подобного в Германии раньше не происходило, Крупп «отказывался признать, что это случилось теперь». Чушь. Он прекрасно знал, что произошло, он мог знать об этом и загодя и в любом случае был в числе главных потребителей благ от нового режима, который, по незабываемому выражению профессора Швейцера, «теперь укрепился кровью убитых жертв».

* * *

Вторым важным потребителем благ стала армия. Штурмовые отряды Рема были такими мощными и хорошо организованы, что угрожали подменить собой вооруженные силы, это был тот самый момент, когда они собирались сбросить оковы диктата и стать самой внушительной военной машиной в европейской истории. Чтобы реанимировать вермахт, офицерскому корпусу нужна была безусловная поддержка фюрера. Конечно, поддержка Круппа тоже была нужна, но на нее можно было рассчитывать. Долгие годы тайного сотрудничества определили для офицерского корпуса и для его оружейника общую цель. Бломберг подтвердил верность армии новому правительству, это послужило основанием для водружения свастики над виллой «Хюгель», и 4 апреля 1934 года Гитлер приступил к программе перевооружения, убежденный в преданности Генерального штаба и Мастера, Дом которого воцарился у власти в Руре.

Поскольку это также означало тихое прощание со всеми надеждами на более высокий уровень жизни, мечты социалистов среднего класса были обречены на несбыточность с самого начала. Им нужно было масло; нацистская «Майн кампф» требовала пушек. Чистка урегулировала проблему, хотя такая крупная страна и не знала об этом, потому что программа вооружений означала полную занятость. Через три года после того, как в Берлине, в доме номер 9 по Маргаретеншрассе, открылось Центральное бюро по перевооружению Германии, число безработных немцев сократилось с 6 миллионов до миллиона и менее. Только на «Гусштальфабрик» в результате телеграфных распоряжений с Маргаретенштрассе число рабочих возросло с 35 тысяч до 112 тысяч. Здание главного управления называли «хлопотливым муравейником». Фирма расширила два своих полигона и вложила 40 миллионов рейхсмарок в новое оборудование. Теперь Густав признался управляющим своими заводами, что производство мирной продукции было камуфляжем. Ее единственное назначение, сказал он, заключалось в том, чтобы «чем-то занять наш персонал и наши заводы». С этих пор им хватит дела с поставками для армии и флота. И дела им хватило. «Темп был немыслимый», – вспоминал позже один из крупповцев, доживший до наших дней.

И хотя были сделаны гигантские шаги на пути вооружения, их никто не заметил. Весной 1933 года канцлер выдвинул детально разработанную программу общественных работ, и Геббельс блестяще обыграл ее. Поверхностному наблюдателю могло показаться, что Гитлер печется о благосостоянии. Он даже назначил Карла Герделера, мэра Кенигсберга и Лейпцига, имперским комиссаром по ценам в ранге министра. Герделер был известен за границей как сторонник свободного предпринимательства и ярый противник милитаризма: его возвышение было отмечено и вызвало одобрение. Когда он подал в отставку в знак протеста против политического курса национал-социализма, этому не придали значения. Впоследствии Герделеру предстоит сыграть необычную роль в жизни Густава Круппа, Альфрида Круппа и – 20 июля 1944 года – в жизни Адольфа Гитлера. Но что значил его уход по сравнению с бюджетом начатых правительством общественных работ в 5,4 миллиарда марок.

Это выглядело внушительно. Но бюджетные расходы на вооружение составляли 21 миллиард рейхсмарок. Как можно было утаить такие громадные расходы? Ответ заключается в одном имени – Шахт. В его арсенале было неимоверное количество уловок. Например, Круппу и его собратьям промышленникам платили не марками, а долговыми векселями, которые принимало в Берлине металлургическое общество, представлявшее четыре частных концерна и два министерства; вот они-то и получали деньги из казны. Поскольку Центральный банк в конечном счете вновь принял все эти векселя к оплате, всем заплатили таким образом, что ни единая цифра не появилась в записи. В это же время фюрер упразднил восьмичасовой рабочий день, обесценив сверхурочную работу служащих. Шахт ничего не упускал из виду; когда в Берлине проводились Олимпийские игры, он следил за тем, чтобы вся иностранная валюта, которую тратили гости, поступала в Эссен, и везде, где только возможно, блокировались счета и замораживались активы.

На заседаниях кабинета после чистки в рядах Эрнста Рема перевооружению был дан абсолютный приоритет над всеми другими нацистскими программами. Три средоточия власти – нацистская партия, армия и крупные промышленники – желали превратить погром в свое торжество. Однако инициатива исходила от Круппа, единственного промышленника, который вопреки условиям Версальского договора подготовился к производству новейшего оружия. Еще в марте 1933 года Густав, якобы выступая от имени Имперского союза промышленности, отверг «любой международный контроль над вооружением». В октябре того же года он и его помощники из «Рейхсгруппе индустри» во всеуслышание приветствовали уход фюрера с европейской конференции по разоружению и из Лиги Наций. Весной рейхсканцлер дал вооруженным силам карт-бланш. Он предоставил Генеральному штабу и командованию ВМФ право самим составлять свой бюджет. А правительству приходилось изыскивать для них деньги. 4 сентября правительство предоставило фабрикантам оружия первоочередное право на любое сырье, поступающее из-за границы. Импорт железной руды подскочил на 170 процентов, а производство стали на крупповских заводах «Гусштальфабрик» и «Рейнхаузен» увеличилось с полутора миллионов тонн до четырех миллионов тонн в год.

Кабинет действовал быстро, но недостаточно быстро для Густава. Он не ждал декретов 1934 года. Свою личную программу вооружений, начатую в благоприятный момент еще при Веймарской республике, он форсировал в переходный период. Контрактов Крупп не получал, все ограничивалось устной договоренностью. Как сказал полковник Кейтель одному офицеру в Центральном бюро на Маргаретенштрассе 22 мая 1933 года: «Устную договоренность нельзя доказать. Ее можно отрицать». Год спустя правительство все еще осторожничало. Адмирал Редер заносит в свою записную книжку: «Инструкции фюрера: ни в коем случае не упоминать о лодках водоизмещением 25–26 тысяч тонн… Фюрер требует для постройки подводных лодок совершенной секретности».

Густав понимал, почему так нужно; он знал, что его действия одобряются фюрером. Рейхсканцлер совершенно ясно изложил свои желания на том первом вечернем совещании в резиденции Геринга, и на следующее же утро Крупп отдал соответствующие распоряжения совету директоров: подготовить заводы к массовому производству. Правление действовало необычайно энергично. Импорт Круппа за первые три месяца 1933 года превысил общий тоннаж за 1932 год. Запасы сырья стремительно увеличивались: количество железного лома с 10 тысяч тонн поднялось до 83 тысяч, железной руды – с 35 до 208 тысяч тонн, меди – с 8 тысяч тонн до 15, и впервые с 1914 года фирма начала получать из Бразилии богатую циркониевую руду, применяющуюся только для производства орудийной стали. Тем временем, отмечал Густав, только 6 процентов немецкого железа экспортировалось во «вражеские страны» вроде Англии, Франции, Бельгии, России и Чехословакии.

Прибыли Круппа не зависели от сроков заключения формальных соглашений. В наши дни наследники Густава утверждают, что он только выполнял приказы и «делал хорошую мину при плохой игре». Но дела фирмы «Крупп» шли великолепно, как никогда еще за всю историю. Перевооружение оказалось подарком для всех германских промышленников – в среднем их годовые доходы в национальном масштабе поднялись с 2 процентов удачного для них 1926 года до 6,5 процента. Такая цифра не могла не согревать сердца баронов. Но вернемся к Круппу. С того момента, когда Адольф Гитлер стал диктатором, финансовым затруднениям концерна сразу пришел конец. Эрнст Хокс, которому уже было за семьдесят, собирался уходить на пенсию после полувека преданной службы. При Веймарской республике приходить каждое утро на работу в свое финансовое ведомство не доставляло ему особой радости. Вдруг все изменилось. В последней главе своих неопубликованных мемуаров он рассказывает, как неожиданное поступление кредитных денег из Берлина позволило ему завинтить пробку с красными чернилами: «…1932/33 финансовый год впервые мы завершили с небольшой прибылью, и можно было подумать о накоплении небольшого резерва. Более того, положение дел в целом приобрело тенденцию к улучшению от месяца к месяцу, так что мы можем нанять новых рабочих». Он делает вывод о причине этого в заголовке главы: «У Круппа опять военные заказы». Густав сообщил ему конфиденциально, что «пока еще не продолжается деятельность в оружейном бизнесе за границей; прежде всего следует сделать все возможное, чтобы оснастить новую германскую армию». Дрожащей рукой Хокс добавил свой собственный комментарий: «Фирма Круппа вернулась к своему прежнему положению в качестве первого оружейника германского рейха. Перевернута новая страница ее славной истории». Свою автобиографию он с пафосом завершал четверостишием:

Благослави Бог дом и фирму Круппов

Отныне и во веки веков.

На благо всех ее тружеников

И всего германского народа.

Он до самой смерти верил, что это так. Конечно, благословение в основном ограничивалось обитателями виллы «Хюгель». Юридически все принадлежало «фрейлейн Берте Крупп», но, разумеется, она предоставляла Густаву все деньги, какие ему требовались. Уже после того, как она вновь заняла главное крыло замка, ее активы достигли таких размеров, что она даже их не могла подсчитать. Прибыли фирмы поднялись до 433 процентов. Ее личный доход возрос в десять раз и на протяжении 1933 года продолжал все увеличиваться. Одна шестая, а позже одна пятая часть национального дохода Германии расходовалась на вооружение. К 1939 году Гитлер с гордостью мог заявить, указывая на «Гусштальфабрик»: «Более шести лет я работаю над укреплением германского вермахта. За это время более 90 миллиардов марок было потрачено на нашу армию. И сейчас это самая оснащенная армия в мире, она во всех отношениях превосходит прежнюю немецкую армию 1914 года». Финансовые отчеты, подготовленные преемником Хокса, показывают, что это значило для Эссена. На следующий после расправы над Ремом год чистая прибыль Берты, за вычетом налогов, даров и резервов, составила 57 миллионов рейхсмарок, через три года – 97 миллионов, а еще два года спустя – 111 миллионов марок.

Тем временем муж Берты в главном управлении день за днем увеличивал ее основной капитал. Во время каждой большой войны рядом с правящим Круппом оказывался талантливый конструктор. В 1870 году это был Вильгельм Гросс, в 1914 году – Фриц Раузенбергер, а теперь Густав нанял в качестве главы конструкторского артиллерийского отдела рослого белокурого берлинца сорока трех лет, бывшего штурмовика, которого звали Эрих Мюллер. Однако его настоящее имя было быстро забыто: для Круппа, крупповцев и восхищенного фюрера он был Мюллер Пушка, первый инженер рейха. Вместе с Густавом и профессором Одремоном он планировал, как именно следует использовать новое богатство Берты. Чтобы избавить вермахт от хлопот о запасах горючего, они построили свой завод по производству топлива в Ванне-Айкеле, к северо-востоку Эссена, сразу за городской чертой. Были сооружены семь ренновских заводов обжига и сушки, и патенты Ренна были проданы в Японию для создания таких установок в Корее и Маньчжурии.

Скупались предприятия более мелких «баронов фабричных труб» в Бохуме, Хагене и Дюссельдорфе. В Хамме и Рейнхаузене воздвигались новые здания. В Эссене кроненбергская рабочая колония была сровнена с землей и разросшийся «Гусштальфабрик» утроил выпуск продукции. Фюрер объявил Круппу, что к марту 1934 года он желает получить 100 новых танков, а через год – 650. Служащие тихо скончавшейся фирмы «Кох и Кинцле (Е)» вытащили свои чертежи. Мастера фирмы «Бофорс» вернулись из Швеции, а сборочные конвейеры грузовиков «Крава» закрылись на переоборудование. Затем фюрер потребовал, чтобы было построено шесть подводных лодок и подготовлена программа, позволяющая спускать со стапелей по лодке ежемесячно. Срочные шифровки с инструкциями приходили из ИВС (конструкторского бюро судостроения) в Голландии в Киль, и, как говорилось в подборке «Военно-морской флот против Версаля в 1919–1935 гг.», на верфи «Германия» могли сразу же установить кили на двух подлодках, ввести в строй первую из них в течение полутора месяцев, а затем с интервалом в восемь дней одну за другой вводить в строй новые субмарины. В Меппене Мюллер Пушка испытывал новые скорострельные гаубицы на мототяге; под сенью кабинета Густава крупповцы начали вытачивать на токарных станках корпуса снарядов, превращать стальные болванки в орудийные стволы и строить новые прокатные станы, способные выпускать тяжелую броню. Крупп и его подручные испытывали восторг от оглушительного грохота молотов в своих цехах, грохота, который скоро окрестили «победными звуками фанфар Третьего рейха».

В субботу 16 марта 1935 года фанфары и барабаны по всей Германии оглушительно грянули в ответ на приказ фюрера, вводивший всеобщую воинскую повинность и создававший армию из 12 корпусов и 36 дивизий. Это был конец Версальского договора. Гитлер его похоронил и уже читал некролог. Этот удар по коалиции, разгромившей Германскую империю семнадцать лет назад, сопровождался значительным пересмотром военной терминологии. Рейхсвер стал называться по-новому – вермахт. Люфтваффе сняло свой покров к ужасу Европы. Военное ведомство теперь снова стало всем известно как Генеральный штаб, а морское ведомство при Веймарской республике – главный клиент Киля – превратилось в военно-морской флот. Новые названия звучали внушительно и были популярны – Гитлер, с его инстинктивной хваткой тевтонца, затронул верную струну. В то воскресенье был День памяти героев Германии. По этому случаю была официальная церемония; вот что рассказывает Уильям Л. Ширер, пришедший посмотреть, как было воспринято вчерашнее впечатляющее объявление: «Я пошел на церемонию в полдень в Государственный оперный театр и стал свидетелем сцены, которую Германия не помнит с 1914 года. Весь первый этаж был заполнен светло-серым морем военных мундиров и остроконечных шлемов старой императорской армии вперемешку с военной формой новой армии… В окружении Гитлера был фельдмаршал фон Маккензен, последний из оставшихся фельдмаршалов кайзеровской армии, облаченный в колоритную форму гусар дивизии «Мертвая голова». На ярко освещенной сцене как мраморные статуи стояли молодые офицеры, вертикально держа национальные боевые знамена. За ними на огромном полотнище-занавесе висел великолепный серебристо-черный Железный крест. Формально это была дань памяти погибших в войне немцев. На деле же церемония стала триумфальным празднованием кончины Версальского договора и рождения регулярной германской армии. Генералы, и это видно по их лицам, были чрезвычайно довольны. Как и для всех прочих, для них это стало сюрпризом».

Для Густава это сюрпризом не было; его предупредили почти за четыре месяца. Так, в годовом отчете правления отмечалось: «Когда нас снова призвали к изготовлению военной продукции в больших количествах, мы уже были готовы к этому». Теперь верфь «Германия» и Грузонский завод выпускали броню и морские орудия для «Дойчланда», «Тирпица», «Адмирала графа Шпее», «Адмирала Шеера» и «Бисмарка» – самого большого в мире линейного корабля (45 тысяч тонн). В Киле также строился авианосец и еще эскадры крейсеров, эсминцев, минных тральщиков, а из Эссена, Борбека и Рейнхаузена нескончаемым потоком поступали танки, танковые башни, лафеты, гаубицы, мортиры, осадные и полевые орудия. Работы в Швеции и Голландии были свернуты. Каждый работник был ценным кадром в Рурской области либо на судоверфи. Как только они вернулись, Густав обнаружил, что потенциал фирмы был больше, чем он рассчитывал. Крупп мог не только вооружать вермахт, но и вернуться на международный рынок военного снаряжения. Воинственное заявление Гитлера вызвало слабый протест в Париже, робкое выражение надежды в Лондоне, что англо-германские отношения от этого не пострадают, – и поток заказов для Круппа. Турции, Греции, Бразилии, Болгарии и СССР нужны были эссеновские орудия. Фриц фон Бюлов был освобожден от своих обязанностей в Берлине и направлен в Рио-де-Жанейро в качестве торговца оружием, как раньше его отец, то есть реанимировалась традиция крупповского авантюризма, которая процветала почти полвека до событий в Сараеве.

Это сентиментальное путешествие Бюлова имело нелепое продолжение. Берлин принял решение, что Крупп не должен зависеть от зарубежных источников в военное время. По словам фюрера, «дальнейшее наше существование зависит от обладания Руром», а его кузницы бесполезны без подпитки. «Нехватка руды, – говорил Геринг Круппу, как будто ему следовало об этом напоминать, – не должна поставить под угрозу срыва программу выпуска военного снаряжения и вооружений в случае войны». В 1914 году молодой Мольтке не стал оккупировать Голландию, чтобы Рур имел открытый путь выхода к нейтральным странам. Нидерланды тогда очень пригодились Густаву, но теперь в германских ВМС полагали, что голландский нейтралитет был ошибкой; до самого конца союзники тщательно обыскивали грузы, следовавшие туда. Кроме того, командирам подводных лодок, проходившим подготовку в ИВС, нужны базы в Нидерландах. Таким образом, Голландия должна быть поглощена рейхом. После оккупации ее нельзя будет использовать как склад сырья. И Круппу приказали так конструировать все оружие, предназначенное для Берлина, чтобы его можно было производить во всей империи. Это означало использование низкосортных сплавов и стали второго сорта. Поскольку сей эдикт не касался зарубежных перевозок, получалось, что Рио-де-Жанейро и Балканы могли приобретать орудия, превосходившие вермахтовские.

Однако нельзя проводить параллель между торговлей, которую Крупп вел при Вильгельме II, и производством оружия в системе «нового порядка». В довоенную эпоху фирма торговала как самостоятельный конкурент на свободном и широком рынке. Теперь все ее действия, включая и получение лицензий на экспорт, проходили тщательную проверку в Берлине. Отсюда вовсе не следует, как позже утверждал Альфрид на скамье подсудимых в Нюрнберге, что фирма была игрушкой «системы, которую не мы создали, которую мы знали далеко не полностью и которую во многих отношениях мы не одобряли». Правда, Альфрид был вынужден признать, что его отец «был единственным промышленником, единственным частным лицом в кругу высшего политического и военного руководства Германии». Точнее всего было бы сказать, что Густав, внеся значительный вклад в создание системы, при которой личность мало значила, теперь усердно следовал предначертаниям нацистской партии.

И следовал он им с большой охотой, как и его сын Альфрид, будущий глава концерна. По мере того как развивались события 30-х годов, оба Круппа с величайшим удовольствием поддерживали каждый шаг фюрера, который вел в ад. В речах, произнесенных 7 и 8 апреля 1938 года, они одобрили аншлюс Австрии; 13 октября 1938 года они рукоплескали оккупации нацистами Судетской области Чехословакии; 4 сентября 1939 года они приветствовали вторжение в Польшу; 6 мая 1941 года они с восторгом говорили о годовщине захвата Нидерландов и Франции. Им уже не приходилось искать заказов в крошечных балканских столицах или в банановых республиках Южной Америки. Размах гитлеровского военного бума и их особое положение в рейхе гарантировали им благосостояние и теперь и в необозримом будущем. Когда «третья империя» достигла вершины своей мощи, они стали самой привилегированной фирмой во всей истории коммерции, но и задолго до этого они добились таких преимуществ, что Шнайдеру и Армстронгу – Виккерсу оставалось только рот разевать от зависти.

Например, Альфред Крупп смог построить свой полигон только после капитуляции Франции в 1871 году, когда он приобрел 50 квадратных миль в Меппене, но даже и тогда его помощнику Гроссу пришлось подписать 120 договоров на аренду участков. Гитлер же предоставил Густаву для испытаний целую страну – Испанию.

В ночь на 22 июля 1936 года Франциско Франко обратился к фюреру с настойчивой просьбой о помощи. Кроме эскадрильи «Кондор», входившей в люфтваффе, Гитлер просто послал каудильо солдат, а также большое количество военного снаряжения. Общие затраты Берлина составили полмиллиарда марок. Гражданские инженеры из Эссена и Киля отправились в Испанию изучать эффективность массовых бомбардировок, мореходные качества «Дойчланда», который крейсировал в водах Сеуты, а также боеспособность своих танков и орудий в полевых условиях. Наиболее приятным сюрпризом для Круппа явилась поразительная широта использования, которую показали шесть батарей 88-мм орудий, посланных им армии Франко. Отзывы были такими хвалебными, что генерал-майор Гуго Шперле переслал их Гитлеру, который впоследствии цитировал их, приближая дату большой войны. Для семьи Круппа они были даже еще более значимым предметом гордости. В разгар наступления франкистов на позиции повстанцев наследный принц фирмы Альфрид был назначен членом совета директоров, отвечающим за отделы военного сырья и артиллерийский. Первой важной задачей старшего сына Берты стало усовершенствование 88-мм орудий, о которых он с восторгом говорил, что они «прошли испытания в настоящей боевой обстановке!».

* * *

17 декабря 1936 года Густав снова отправился с делегацией «баронов фабричных труб» в Берлин в ответ на полученное по телеграфу приглашение от председателя рейхстага. Обращаясь к промышленникам в Прусском доме, Геринг кратко проинформировал их о целях четырехлетнего плана нацистов, в осуществлении которого требуется их сотрудничество, и обсудил вопрос о неизбежности войны. Почти год оставался до 5 ноября 1937 года, когда фюрер принял решение о войне; тем не менее, его окружение уже было уверено в том, что он выполнит свое предназначение полководца. «Вся наша нация под угрозой, – сказал группе своих гостей-промышленников хозяин дома, назначенный комиссаром по разработке этого плана. – Битва, к которой мы близимся, требует огромного размаха производства. Не предвидится никаких ограничений в перевооружении. В таких условиях возможно только одно из двух: либо победа, либо гибель. – Затем он добавил: – Если мы победим, бизнесу это сулит существенные компенсации».

Наш Герман предполагал возбудить их аппетиты, и он это сделал. Однако было бы неверно объяснять алчностью горячую поддержку Густавом национал-социализма. Хотя богатство его жены и огромные размеры его промышленной империи гарантировали ему постоянное участие в правительственных комитетах, к тому времени, когда произносилась речь в Прусском доме, он ушел с поста рейхсгруппенфюрера. Нацистский министр экономики Курт Шмитт завидовал этому титулу Круппа. Шмитт убедил Гитлера поделить всю промышленность на семь подразделений и перевести Круппа на должность руководителя лишь одного из них. Крупп, презирая такие мелочные происки, ушел. Его имя было могущественней, чем любое благодеяние, которым мог его одарить Берлин, и он это знал. Он неоднократно заявлял, что не желает быть просто одним из предпринимателей. Хотя доходы, ествественно, доставляют удовлетворение, он считает себя бескорыстным патриотом. С гордостью он отмечал в годовом отчете, что, несмотря на высокую цену разработок ИВС, «Бофорса» и «Кох и Кинцле (Е)», которые требовали много времени, таланта и капитала, не говоря уже о риске, его фирма не берет с других гонорара за выгодное применение этого опыта. Подобным же образом, в 1937 году, когда нацисты воспротивились общему росту цен на сталь и запустили в действие государственные сталелитейные предприятия под началом Германа Геринга, Крупп, в отличие от других магнатов, подобрал для этой цели рабочих из числа крупповских ветеранов и передал в распоряжение государства успешно работающие экспериментальные заводы.

Фанатики есть в каждом поколении, и они всегда представляют собой загадку для своих преемников. После «гибели богов» поведение Густава казалось понятным, только если объяснять его страстью к личной выгоде. Но национал-социализм в своем зените был одним из самых действенных «политических наркотиков», известных миру. Для немцев, с их ненавистью к иностранцам, тяга была непреодолимой; как бы они ни сомневались относительно «нового порядка», они тут же встали под знамена Гитлера, как только показалось, что рейху грозит опасность. Он знал, что так будет, и убедил их, что угроза никогда не уходила. В этом была частица гениальности фюрера. Его внешняя политика делала войну неизбежной, но каждое звено в цепи агрессии закаляло верность подданных и особенно тех, кто был господином в собственном доме.

Границы Германии, установленные Версальским договором, Гитлер впервые начал разрывать на рассвете 7 марта 1936 года, когда три батальона немецкой пехоты церемониальным маршем («гусиным шагом») перешли рейнские мосты, направились к Ахену, Триру и Саарбрюккену и вновь заняли демилитаризованную Рейнскую область. Очень показательно, как к этому отнесся Густав. Напряжение следующих двух дней было почти невыносимым. Обычно неподвижные лица генштабистов подергивались от тревоги. У Бломберга было только четыре бригады, находившиеся в боевой готовности; если бы протрубил хоть один французский горн, ударил бы хоть один французский барабан, Бломберг был готов скомандовать «кру-у-гом марш!» и церемониальным шагом удалиться через мосты назад. Тогда последовал бы конец «тысячелетнего рейха», и его лидер прекрасно знал это. Если бы французы нанесли ответный удар, заявил впоследствии фюрер, «нам пришлось бы уйти поджав хвост, так как мы не располагали военными ресурсами даже для слабого сопротивления». Наиболее грозным оружием Германии в тот момент были новые подводные лодки Круппа. Как говорится в отчете «Борьба на море», «7 марта 1936 года в критический период оккупации демилитаризованной зоны на западной границе в нашем распоряжении было восемнадцать подлодок, семнадцать из которых уже прошли испытания и в случае чрезвычайного положения могли без труда пройти вдоль французских берегов до самой Жиронды».

Через двадцать дней после этого кризиса, когда стало ясно, что Париж пребывал в еще большем ужасе, чем Берлин, фюрер приехал в Эссен поблагодарить Круппа за плодовитость кильских верфей. Крупп составил программу приема с тем пристальным вниманием к каждой мелочи, которое некогда уделялось только кайзеру. Свыше 10 тысяч крупповцев было согнано в паровозное депо «Гусштальфабрик» на Хеленштрассе. Сейчас этот колоссальный сарай называется «Машиненафабрикен», а в те дни был известен как Гинденбургский зал. Это было самое большое помещение в Эссене, длиной с футбольное поле и почти такое же широкое. В одном его конце была сооружена небольшая эстрада. Пока оркестр играл «Славим, Гитлер, тебя» (бывшее «Славим, кайзер, тебя»), фюрер, Рудольф Гесс и Карл Отто Заур сидели на жестких стульях с прямыми спинками. Затем Крупп представил собравшимся фюрера. Сохранилась фотография этой сцены, и с первого взгляда создается впечатление оптического обмана. У Густава на каждом рукаве по повязке со свастикой. Даже у Гитлера только одна. Но никакого фокуса нет. Действительно, были две нарукавные повязки. И поведение Круппа после того, как Гитлер прорычал одну из самых злобных своих речей, подтвердило его настрой. Взглянув на часы, Густав сообщил, что до четырех часов остается несколько секунд. А в четыре он приказал включить все гудки и хотел бы, чтобы присутствующие встали под их звуки и в молчании «внутренне приобщились» к фюреру. Завыли гудки. Застучали ботинки 20 тысяч рабочих, когда они поднялись с мест. Гитлер сидел скривив губы, а репортер газеты «Крупповские новости» отметил, что у Густава «слезы навертывались на глаза». Вслед за благоговейной тишиной последовали овации. Затем Крупп заявил, что «кровь товарищей, пролитая в Пасхальную субботу 1923 года, не была напрасной». Он хотел, чтобы весь мир знал, «как он почитает нашего великого фюрера Адольфа Гитлера, служению которому посвятил себя».

Этому служению Густав посвятил также состояние жены и собственную драгоценную честь и, будучи столь занятым человеком, уделял необыкновенно много времени дальнейшему укреплению своих связей с нацистами. Его деятельность нередко была для них жизненно важной. Как и остальные промышленники, Густав позаботился, чтобы его рабочие все до единого вступили в германский трудовой фронт, и вычитал из их еженедельной платы членские взносы. Как председатель фонда Гитлера, он должен был вести постоянную переписку с Мартином Людвигом Борманом, и, когда промышленники заявили, что не сумеют перевести свои предприятия на военные рельсы, не сократив взносы в фонд, Крупп передал им предостережение Бормана: «Фонд должен быть немедленно пополнен четырьмя миллионами рейхсмарок, – если их не внесут добровольно, то они будут получены в принудительном порядке». Не скупился Крупп и на жесты в добрых старых традициях фирмы. Подобно Большому Круппу, Густаву нравилось посылать главе государства тщательно отполированное парадное оружие. Он разработал особый церемониал торжественного осмотра «Гусштальфабрик» виднейшими нацистами и руководителями вермахта, как, например, Геббельсом, Герингом, Риббентропом, Гиммлером, Гессом, Нойратом, Бломбергом, а также для правителей дружественных Германии держав, в частности для японских консерваторов и Бенито Муссолини, которого сам Гитлер в сентябре 1937 года водил по крупповскому заводу.

Все это было отголоском былых традиций фирмы. Но в личном отношении Густав в своем старании заслужить милость Берлина заходил гораздо дальше двух «пушечных королей» – своих предшественников. Стремясь стать членом нацистского клуба, он добивался своей цели, не пренебрегая ничем. Он, например, пожертвовал 20 тысяч марок на нацистскую пропаганду, которую Розенберг вел в других странах, и поставил своих представителей за границей на службу германской шпионской сети. Связным между ними и Берлином был Макс Ин, член нацистской партии и глава одного из крупповских отделов. Начиная с октября 1935 года всем иностранным фирмам, бравшим лицензии на патенты Эссена, предлагалось сообщить Ину подробные сведения о количестве выпускаемой ими продукции. Подчиненные Ину инженеры с помощью этих данных определяли промышленный потенциал возможных противников, включая США, и пересылали свои оценки в Берлин.

Нацисты не остались в долгу перед Круппом. В 1935 году, когда торговцы Густава превратились в шпионов, ему стукнуло шестьдесят пять лет. 7 августа адмирал Редер писал на виллу «Хюгель»: «От всего сердца хотел бы выразить вам мои искренние поздравления… Я с благодарностью вспоминаю, как неимоверно много вы сделали для флота империи, и столь же огромную благодарность приношу вам за то, что вы отдаете всего себя делу переоснащения флота и предоставляете для этого в наше распоряжение ваши заводы». (Густав, никогда не забывавший, что он был всего лишь принц-консорт Берты, ответил: «Моя жена приносит Вам огромную благодарнасть за Ваши сердечные поздравления и добрые слова, она в полной мере отвечает Вам тем же. Добавлю к этому выражение своего самого искреннего уважения, остаюсь – «Хайль Гитлер!» – искренне Ваш, Крупп фон Болен унд Хальбах».) Пять месяцев спустя Геринг закатил в Берлине самый грандиозный бал Третьего рейха; огромный оперный театр был заново отделан белым атласом, более миллиона марок израсходовано на торжественное мероприятие. Крупп, нацепивший на себя все свои драгоценные награды, был среди самых высокопоставленных гостей на этом тщательно организованном приеме.

Теперь уже дрязги со Шмиттом были забыты. Фюрер, любивший придумывать новые звания, назначил свояка Густава барона фон Вильмовски управляющим директором Национальной компании шоссейных дорог, учрежденной для разрешения проблем, которые должны были возникнуть в связи с мобилизацией. Густав же и Альфрид стали «лидерами военной экономики», ответственными за мобилизацию промышленности в случае войны. Гитлер также любил, чтобы ему приносили клятвы верности, и 6 февраля 1937 года он потребовал, чтобы Круппы, облеченные новыми полномочиями, подписали бумагу, которую он называл «декларацией о политической позиции»: «Настоящим объявляю, что я полностью придерживаюсь национал-социалистской государственной идеи и что я никоим образом не причастен к деятельности, направленной против интересов народа… Я осознаю, что в случае любых моих высказываний или действий, которые могут быть расценены как вызов национал-социалистской государственной идее, я могу ожидать, в дополнение к преследованию по закону, своего увольнения с поста руководителя военной промышленностью».

Когда этот документ в имевшейся у Альфрида копии зачитывался на Нюрнбергском процессе, председательствующий в суде вдруг прервал чтение и сказал: «Я этого не понимаю». Это было действительно трудно понять иностранцу. В любой другой стране бизнесменам не нужно было клясться в том, что они не будут делать того, чего, по-видимому, делать не намерены; требование официального обещания, что они не будут этого делать, рассматривалось бы как оскорбление. Но Круппы дали такое обещание безропотно, и впоследствии Густав изыскивал новые возможности выразить свое почтение. Одна из них выдалась в том сентябре. За год до этого он присутствовал на съезде нацистской партии, в мечтательном трансе следя, как штурмовые отряды идут парадным шагом на стадион под все громче звучащую песню «Die Fahne hoch» («Выше знамена») и замирают неподвижно в безупречных строевых порядках под длиннейшими знаменами со свастикой. Густав каждый год старался посещать это мероприятие, но кому-то в семье нужно было присмотреть за заводами, поэтому на этот раз он послал Альфрида и Клауса. После того как они вернулись на виллу «Хюгель», их отец написал Мартину Борману; письмо обнаружилось восемь лет спустя среди вороха бумаг в рейхсканцелярии. Извиняясь за свое отсутствие на собрании, Густав с гордостью докладывал: «Двое наших сыновей вернулись из Нюрнберга глубоко взволнованные. Мне очень приятно, что они получили такое колоссальное и запоминающееся надолго впечатление. По собственному опыту в Нюрнберге я знаю, что только там можно в полной мере понять цели и мощь движения, и поэтому мне вдвойне приятно за те основы, которые заложены для наших сыновей».

Дни рождений всех своих фашистская элита всегда праздновала с большой помпой. Так, в день рождения Густава Гитлер наградил его золотым партийным знаком, так что по гражданским наградам он занял в Третьем рейхе первое место. Чтобы достойно ответить на подобную милость, Круппы усердно работали по вечерам, придумывая подарок к пятидесятилетию фюрера. Плодом их труда явился весьма интересный предмет меблировки – стол, который Густав и Альфрид торжественно преподнесли своему фюреру 20 апреля 1939 года на его вилле в Баварии, в Берхтесгадене. В отличие от переписки между Круппом и Борманом, которой предстояло стать исторической ценностью к тысячелетию рейха, подарок не пережил бомбардировок военного времени. Однако фотографии презентации сохранились, а газета «Крупп нахрихтен» в номере от 15 мая 1935 года содержит восхищенное описание этого стола. Он сработан из темного дуба, инкрустирован свастиками и железными крестами из крупповской стали «эндуро КА-2», а крышку украсили цитаты из «Майн кампф». Он был с секретом. Если нажать на двух львов из нержавеющей стали, крышка поднималась, открывая отполированный до ослепительного блеска металлический барельеф, изображавший «Гастгоф цум поммер» – убогий постоялый двор в австрийском городке Браунау-ам-Инн, где появился на свет сын Алоиса Гитлера, урожденный Шикльгрубер (это событие произошло за год до официального представления Фрица Круппа Вильгельму II). Хотя, как правило, фюрер не любил никаких напоминаний о годах своей юности, столик явно привел его в восторг. Он стал пританцовывать и затем, в этой своей женоподобной манере, выставил бедро, упершись в него левой рукой и вскинув правую в нацистском приветствии. Густав не позволял себе часто улыбаться, но на этот раз он хихикнул; на выцветших фотографиях он выглядит как моложавый старый карлик. Совсем другое впечатление производит Альфрид. Высокий и мрачный, в плотно облегающей одежде, которую его эсэсовцы превозносили за деловитость; на снимке как раз тот момент, когда он с серьезным видом наклонил в поклоне голову и щелкнул каблуками.

* * *

Трудно установить конкретные взаимоотношения между Альтендорферштрассе и Вильгельмштрассе в 1930-е годы. Со времен войны целое поколение немцев уверилось в том, что Густав стал беспомощной жертвой событий и «теперь просто действовал как исполнительный орган воли, не знавшей границ», что его единственной альтернативой было бежать из рейха, а он не мог этого сделать, потому что «с этого корабля никто не сходит на берег». Все гораздо сложнее. Было возрастающее влияние Альфрида. Была Берта, которой, в конце концов, принадлежало дело и которая, несмотря на ее убежденность, что она выше фюрера, оставалась стойкой патриоткой. Наконец, сам Густав постоянно видел перед глазами пример Альфреда Круппа.

Запавшие глаза первого «пушечного короля» вспыхнули бы при виде выпуска газеты «Эссенер альгемайне цайтунг» от 30 марта 1938 года с обзором по поводу 15-й годовщины трагического эпизода Пасхального воскресенья. Незадачливый лейтенант Дюрье представлен там садистским монстром, который набрал своих солдат из французских тюрем для уголовников и вместе с ними злорадствовал при виде тел белокурых детей арийцев. Все-таки Альфред сопротивлялся бюрократическим инструкциям из Берлина, и, хотя едва ли то же можно сказать о Густаве, Дом Круппа не всегда склонял колени перед волей Гитлера в 1930-е годы. Это важный момент, так как он показывает, что семья крупнейшего промышленника Германии могла воспротивиться нацистам и делала это безнаказанно. Установив этот факт, можно заключить, что Круппы – отец и сын – пошли по тому пути, который выбрали сами. Нет никакого сомнения, что у них была свобода выбора. Несмотря на то что вооружение сулит большие прибыли, концерну приходилось смотреть дальше надвигающейся войны. Поэтому тяжелая промышленность никогда не отказывалась от выпуска продукции невоенного назначения. Несмотря на сильные возражения из Берлина, Фирма продолжала производить паровозы, сооружать мосты. Геринг приходил в главное управление с намерением переубедить Густава и ушел ни с чем. Члену правления он с горечью сказал: «Вашему тайному совету из стариков больше подходит заниматься ночными горшками, чем пушками». В 1938 году кабинет в Берлине при поддержке фюрера выдвинул ультиматум Круппу: завод «Крава» должен прекратить производить грузовики и перепрофилировать все конвейеры на производство танков, а в Киле должны забыть про все, кроме военных кораблей. Густав на оба требования ответил отказом. В столице воцарилось зловещее молчание. Затем правительство, пытаясь сохранить лицо, потребовало, чтобы программа строительства жилья для крупповцев была свернута, а вместо этого должны быть построены цеха по выпуску военного снаряжения. И опять ответ Круппа был отрицательным. В течение двух лет, начиная с 1936 года, он даже настаивал на том, чтобы оставить в списке платежной ведомости одного еврея, инженера-электрика по имени Роберт Валлер, который работал у него уже двадцать лет. После «ночи разбитых стекол» 9 – 10 ноября 1938 года, когда были осквернены синагоги и на евреев устроили охоту, инженеры – коллеги Валлера – потребовали его уволить. Густав неохотно согласился, но велел выплатить Валлеру денежное пособие за восемь месяцев.

Есть такое едкое выражение: «У каждого нациста – свой любимый еврей». В данному случае своим упрямством Крупп демонстрировал независимость; но это не означает, что он против антисемитской политики правительства. Сначала Густав, а потом и Альфрид (причем сын – в гораздо большей степени) извлекали выгоду из устранения конкурентов-евреев и приобретения ценной еврейской собственности по договорным ценам. Поистине Дом Круппа продолжал пожинать плоды маленькой, но символической «ночи разбитых стекол» через двадцать лет после смерти Гитлера. На волне погрома Гитлер велел Герингу созвать собрание нацистских лидеров, чтобы «раз и навсегда» разрешить «еврейский вопрос». Сохранился стенографический отчет этого собрания:

«Г е р и н г. Сколько фактически уже сожжено синагог?

Г е й д р и х. Всего огнем уничтожена 101 синагога, 76 синагог снесено, и 7500 магазинов обращено в руины по всему рейху.

Г е р и н г. Что вы имеете в виду под «уничтожено огнем»?

Г е й д р и х. Частично они разрушены и частично выжжены помещения».

Выступил Геббельс, отмечая, что «новые, разнообразные возможности появились для практического использования мест, где стояли синагоги». В некоторых городах хотят воздвигнуть новые здания, в других разбить парки, в третьих устроить автомобильные стоянки. Евреи должны платить за это. Однако у некоторых святынь такие толстые стены, что их можно сровнять с землей только серией взрывов, что создаст неудобства для арийских соседей. Может быть, их можно перестроить в музеи. Одна такая синагога стояла в деловом районе Эссена. Четверть века это массивное величественное здание было центром городской еврейской общины. После войны, после того как Альфрид был освобожден из тюрьмы, древнееврейские надписи остались на стенах снаружи, но современный архитектор перепроектировал внутреннюю часть здания. Перед воротами красуется надпись «Industriform»; внутренние помещения использовались для выставки крупповских изделий, именно так, как того желал маленький доктор Геббельс.

Величайший грабеж Круппа во время первых фашистских захватов 30-х годов был совершен после вторжения в Австрию, и человек, осуществивший его, был не кто иной, как Тило фон Вильмовски, благовоспитанный свояк Густава. Густав терпеть не мог быть причастным к боевым действиям. Он спешно уехал для поправки здоровья на воды. Тило фон Вильмовски, как старший из пяти членов исполнительного комитета правления, должен был включиться в работу. Он уже был вовлечен в дело, поскольку очень интересовался историей семьи своей жены. Просматривая старые документы и расшифровывая прихотливый готический почерк Альфреда Круппа, он, к своему приятному удивлению, обнаружил, что «Берндорфер металлваренфабрик», нынешний крупнейший металлургический завод Австрии, был в свое время, в 1843 году, основан братом Альфреда Германом. Барону показалось непонятным, как это между Берндорфом и Эссеном нет никаких связей.

На первый взгляд слияние казалось неминуемым. Сын Германа Артур был бездетным и в 20-х годах написал завещание, назначив своим наследником второго сына Берты – Клауса. К несчастью для Клауса, его троюродный родственник при всем желании не мог кому-либо что-то оставить. В 1927 году «Берндорферверк» обанкротился, завод перешел в другие руки, и фирма стала законной собственностью анонимных австрийских акционеров. Хотя Клаус специально изучал инженерное дело на крупповском «Грузонверк», готовясь к блистательному будущему, занимался он этим, по-видимому, напрасно. Это блистательное будущее находилось под серьезной угрозой, и спасти его могло только чудо.

Вот это чудо и совершил Тило фон Вильмовски с помощью вермахта. 3 февраля 1937 года, за целый год до аншлюса, он представил дело Клауса нацистскому руководству. «Дорогой Таффи! – писал он Густаву из своего поместья. – Я говорил сегодня с госсекретарем Ламмерсом. Он собирается попытаться устроить, чтобы фюрер тебя принял, если это вообще возможно, через неделю. Я сказал ему, что ты хочешь поговорить с ним о возможности приобретения австрийских акций, и попросил его проследить, чтобы аудиенция состоялась как можно скорее, поскольку ты очень озабочен неопределенностью в этом вопросе; и кроме того, сам фюрер обещал принять тебя. Ты говорил мне, что будешь здесь в понедельник 8-го числа. Тогда я смогу рассказать тебе подробности при встрече».

Очень хотелось бы иметь запись той встречи в понедельник между Тило и Густавом, так как это краткое письмо является первым свидетельством того, что только одни Круппы из 69 миллионов 642 тысяч отдельных граждан Третьего рейха имели доступ к самым засекреченным документам тайного совета кабинета. Только при одном условии вмешательство Гитлера могло бы помочь сыну Круппа и не считалось бы грубым нарушением дипломатического этикета. Такое условие – перекраивание карты Европы, чтобы «Берндорферверк» оказался в пределах границ Германии. Насколько было известно всему миру, такой перспективы не предвиделось. Берлин признал суверенитет Вены в австро-германском договоре, подписанном семь месяцев назад, и фюрер обещал оставить в покое своего южного соседа. Однако в секретных статьях договора доктор Курт фон Шушниг предал основанную им самим патриотическую организацию, приверженную независимости Австрии. Чтобы успокоить Гитлера, он согласился освободить из тюрем нацистских политических преступников и назначить их на «ответственные политические» посты. Под руководством лидера австрийских нацистов Артура фон Зейсс-Инкварта венские штурмовые отряды планировали потрясти страну ежедневными демонстрациями и взрывами бомб в течение 1937 года. Весной 1938 года они должны были поднять знамя со свастикой и объявить отрытый мятеж. Все это предполагалось в инструкциях, полученных Зейсс-Инквартом от Рудольфа Гесса, который обещал, что, прежде чем прозвучит хоть один выстрел, вермахт вмешается, чтобы не дать «пролиться немецкой крови от рук немцев». Австрия войдет в рейх. Тогда Крупп мог бы отыграть назад обещание фюрера; Клаус получил бы то, что семья считала принадлежащим ему по праву рождения.

Именно так все и произошло. После «четырехнедельной агонии» (12 февраля – 14 марта 1938 года) солдаты фюрера совершили марш. Шушниг был разбит; две страны соединились в союзе Великой Германии; венские нацисты захомутали евреев и заставили их мыть эсэсовские сортиры; дворец барона Луи де Ротшильда был разграблен – позднее он откупился от Австрии, подписав документ о присоединении своих сталелитейных заводов к заводам Германа Геринга, а Тило вежливо напомнил Берлину, что как один из победителей Крупп имеет право на часть добычи. 2 апреля 1938 года Тило получил ответ от Вильгельма Кепплера, известного ему как организатор «круга поддержки промышленности» группы бизнесменов, которые благоговели перед Генрихом Гиммлером и пожертвовали миллионы на его исследования «Ариан». Кепплер только что был назначен рейхскомиссаром Австрии. Он сообщил, что «говорил с фельдмаршалом Герингом, и тот не возражает, чтобы ваша фирма приобрела контрольный пакет акций вышеупомянутой фирмы. Я сегодня же обговорю здесь этот вопрос с министерством торговли… Передача пакетов акций остановлена по указанию рейхсминистра экономики, так что вам не придется столкнуться со свершившимся фактом, что, наверное, было бы для вас нежелательно». Переговоры длились до конца июня. Заводом интересовались три другие немецкие фирмы, и от них надо было отбиться. В Эссене берндорферская папка распухла от бумаг, там были записи едкой перебранки между нацистскими чиновниками («Я уже говорил в Вене, что государственный секретарь Кепплер проинформировал меня, что фельдмаршал Геринг обещал господину Круппу… что акции акционерного общества Артура Круппа будут проданы только ему»); жалобы Густава на воспаление десен и тяготы курортного лечения («…эти ванны всегда труднопереносимы»); а также объяснения, что «Кредитанштальтбанк», представляющий интересы венских акционеров Берндорфа, выдвинул абсурдные возражения против ликвидации. К концу лета принудительная продажа была наконец оформлена и Крупп заплатил 8,5 миллиона марок за собственность, которая, согласно эссенским же бухгалтерским книгам, стоила 27 миллионов.

По сравнению с грабежами, которые позже учинял Альфрид, это была мелкая кража. Тем не менее, она явилась достаточно ясным предзнаменованием и четко показывает, какой была мораль привилегированных классов Германии после 1914 года. В течение двух столетий прусский кодекс чести запрещал грабежи; потерпев поражение от Наполеона при Иене, разбитые тевтонские отряды мерзли суровой зимой 1806/07 года, но не рубили лес на дрова в частных владениях. Тило был воспитан именно в таких традициях. Однако он почему-то не усмотрел ничего дурного в этой бесцеремонной конфискации австрийской собственности. В тот год национал-социалисты продолжали поощрять возрождение немецких народных песен, и в Рурской области особенно популярна была песня «В лесу живут разбойники». Крупповцы пели ее с удовольствием. Никто не видел в ней насмешки. Приобретение «Берндорфа» было поистине источником гордости. После того как новый завод был перепрофилирован на производство военного снаряжения, он вошел составной частью в четырехлетний план Геринга. Официальный историк семьи того периода Вильгельм Бердров писал, что «аншлюс Австрии германским рейхом в марте 1938 года имел благоприятный результат для Круппа, потому что старый завод, заложенный братьями Круппа (прямо так и написано!)… может влиться в корпорацию материнской компании в Эссене». А происходило все так. Клаус был на действительной военной службе в качесте обер-лейтенанта люфтваффе, поэтому делом занималась Берта. До тех пор, пока он не разбился над лесом Хюртген 10 января 1940 года, испытывая новый тип кислородной маски для высотных полетов, он выступал в качестве ее заместителя, проводя свой отпуск в головном учреждении «Берндорферверк», – молодой офицер, возглавляющий концерн с многомиллионными доходами.

А от Альфрида никто и не ждал, что он пойдет доказывать свою личную преданность на фронте; ему бы даже не позволили. Гибель Клауса увеличила бремя обязанностей Альфрида, поскольку они от погибшего брата сразу же перешли к нему. Со времени денонсации Версальского договора этот объем возрос в ошеломляющей пропорции. За три года до того, как крупповская сталь неумолимо надвинулась на Варшаву, пока концерн вооружал рейх и делал заграждения, орудийные башни и пулеметные станки для «линии Зигфрида», Густав приобретал новое имущество во всех концах расширяющейся империи фюрера. Экономисты того времени называли гигантское крупповское предприятие «спрутом», и это старое даже для того времени прозвище подходило как нельзя лучше. Перестроенный «Гусштальфабрик» – конгломерат из 81 завода – продолжал оставаться сердцем чудовища. Вместе с примыкающими к нему заводами в Борбеке «Гусштальфабрик» образовывал на карте Рура продолговатое пятно. От него во всех направлениях тянулись невидимые щупальца. Не считая полностью принадлежавших ему филиалов в Рейнхаузене, Магдебурге, Хамме, Аннене, Киле, Крупп сосредоточил в своих руках контрольные пакеты ПО фирм, включая заводы «Шкода». Кроме того, значительные капиталовложения в 142 других немецких корпорациях нередко позволяли ему диктовать им свою политику. Ничто не было помехой этому господству, в том числе конкуренция, поскольку на этот случай был создан Комитет Имперского союза, члены которого назначались властями и подчинялись Густаву. Этот комитет навязывал принудительное членство промышленникам во всех существующих картелях, мотивируя это тем, что якобы свободное предпринимательство способно подорвать экономику Германии. Даже нацисты были ошарашены этим. Бароны надавили, и правительство дало добро. Появилось два таких закона о картелях. Они преподносились как чрезвычайные меры, но в Третьем рейхе все чрезвычайное имело тенденцию становиться постоянным; эти декреты стали частью свода государственных законов.

Фабричные трубы Берты коптили небо и за пределами Германии – почти над всеми странами Европейского континента, от Бельгии до Болгарии, от Норвегии до Италии; полученные от производства вооружений прибыли были вложены в контрольные пакеты 41 предприятия за границей и в значительное число акций еще 25 предприятий. У Круппа были тысячи рудников и угольных шахт, и некоторые из них углублялись в земную кору больше чем на 3250 футов. Любой металлургический завод, если он приносил доходы и был немецким, почти наверняка принадлежал «фрейлейн Крупп». Кроме того, ей принадлежало множество отелей, группа банков, цементный завод и – на случай конца индустриальной революции и отката на два столетия назад – десяток поместий, дававших достаточно зерна, мяса и молока, чтобы прокормить три поколения владельцев. Поэтому Густав мог с чистой совестью заверить жену, что, какая бы судьба ни постигла гитлеровскую империю, ее потомства она не коснется.

Несмотря на страсть Густава вникать во все детали, управиться со всем этим он не мог. Подобно президенту Соединенных Штатов, у него была конституция («Общие положения» 1872 года), штат специальных ассистентов (наблюдательный совет), кабинет министров (правление), субкабинет (прежняя прокура, или доверенные лица) и конгресс (Берта). Он редко ездил в Берлин, за исключением визитов к фюреру. Соответственно, и круг гостей виллы «Хюгель» был ограничен: Гитлер, Муссолини, несколько японцев, нацисты высокого ранга и некоторые избранные генералы и адмиралы. Крупп был настолько близок к создателям и разрушителям репутаций, что офицер, получивший свое первое приглашение посетить Эссен, мог быть уверен, что его ожидает продвижение и важная миссия. Присутствие Круппа на любой церемонии национал-социалистов автоматически придавало ей определенный статус, и, как всякому исполнительному директору, ему приходилось думать о том, чтобы не унизиться до чего-нибудь не достойного его персоны. Тут приобретенный на прусской гражданской службе опыт был неоценим. Он посылал эмиссаров, и о важности той или иной группы можно судить по влиятельности крупповского директора, занимающего место Густава во главе стола.

Осенью 1938 года ожидалось, что комиссар четырехлетнего плана выступит на конференции металлургических магнатов в Дюссельдорфе. Каким бы ни было расписание, принцу-консорту пришлось бы присутствовать. Звезда Геринга, и без того взошедшая высоко, начала взмывать еще выше; за последние несколько месяцев он был произведен в фельдмаршалы и назначен экономическим диктатором рейха. Затем, в последний момент, он направил свои сожаления на встречу, и Крупп, естественно, тоже направил свои. Все же она обещала стать важным событием. Подопечные нашего Германа должны были пересмотреть последние экономические достижения в фатерланде. 4 ноября промышленники собрались в атмосфере сердечности и эйфории. Докладчики сообщили им, что они хорошо поработали, но они и так об этом знали. Они были главными получателями выгоды от гонки вооружений. Их бухгалтеры били все рекорды. За текущий год магнаты получили чистоганом и положили в банки 5 миллиардов марок (только 2 миллиарда лежало в сберегательных банках Германии), и со времени их последнего годового собрания у Круппа удвоились заказы на вооружение в книгах регистрации. Горизонт продолжал очищаться: в будущем на заводах не только прекратятся забастовки; руководители четырехлетнего плана закрепили зависимость наемных работников, учредив трудовую повинность. Рабочие должны были трудиться там, куда их поставят. Прогулы быстро пресекались штрафами и тюремным заключением.

При всем этом блеске и веселье в Дюссельдорфе была одна диссонирующая нота. Густава представляли двое его самых надежных лейтенантов, но наблюдательные бароны заметили, что каждый прибыл в своем черном лимузине и во время мероприятия они игнорировали друг друга. Одним из них был Альфрид, завершивший свое обучение и теперь полноправный член крупповского правления. Другой – широколицый пятидесятилетний промышленный гений по имени Эвальд Оскар Людвиг Лезер, внешне поразительно похожий на Геринга. Лезер работал в фирме чуть больше года, но уже был известен по всей Рурской области как самый одаренный управленец со времен Ганса Йенке, ушедшего после самоубийства Фрица Круппа. Он был директором девяти компаний концерна и управляющим десяти филиалов.

Окружающие полагали, что напряженность между этими двумя людьми возникла из баронской вражды, борьбы за власть, которую уже не под силу было сдержать стареющему Густаву. Отчасти это было правдой. Альфрид оставался наследником Берты, но он был в горе. Мать категорически возражала против его женитьбы на разведенной. Фактически существовала большая вероятность остаться без наследства, а в таком случае энергичный Лезер, вероятно, стал бы преемником Густава. Но два делегата Круппа на дюссельдорфской конференции в любом случае были бы на ножах. Между ними что-то стояло. Альфрид не мог точно сказать что. Позднее, в письменных показаниях под присягой для американских следователей, он объяснял: «Я лично не мог оказывать давление на Лезера в силу своей молодости, и я, вероятно, не понимал его предпринимательскую политику тогда – до 1941 года, когда она развернулась во всю ширь… Я понял, что в отделах Лезера старые крупповские традиции в значительной мере уже утрачены. Позиция Лезера у Круппа была чрезвычайно сильной. Как в фирме, так и за ее пределами его считали верным представителем Круппа».

Эти личности отличались друг от друга гораздо больше. Альфрид и Лезер были управленцами с противоположными убеждениями и характерами, и эти различия привели более старшего на опасную тропу. Альфрид не знал об этом. Он многое бы отдал за информацию, так как это разрешило бы проблему; знай он хоть что-то, он мог бы устранить соперника. Парадоксально, но Лезеру мешало именно то, что он пришел к Густаву на работу. Стареющий Крупп, зная, что его жена сгустила тучи над перспективами своего сына, подыскивал бизнесмена с выдающимся талантом. В 1937 году ему представили Карла Герделера в саксонском имении Тило. Тот произвел на него огромное впечатление, и он попросил Герделера вступить в фирму. Следствием этого стала неловкая ситуация: фюрер наложил вето на его кандидатуру. Он не дал никаких объяснений, хотя имел ярчайшее: Герделер только что уволился с поста мэра Лейпцига в знак протеста против того, что нацисты обрызгали краской статую Мендельсона.

Когда Крупп, заикаясь, пробормотал, что снимает свое предложение, Герделер учтиво сказал, чтобы он забыл об этом. У него все равно другие планы. Если бы он стал вдаваться в подробности, Густав, преданный нацистам, был бы вынужден донести на него. Бывший мэр намеревался посетить Англию, Францию и Америку, чтобы призвать лидеров этих стран бороться с гитлеризмом. После переворота он сам станет германским премьер-министром. Таково было начало этой странной интриги, которая достигнет своей кульминации через шесть лет при попытке покушения на жизнь фюрера. Заговор уже был тщательно продуман и предполагал теневой кабинет. Но Крупп, ничего не подозревая и чувствуя себя обязанным человеку, которого беспардонный фюрер сделал объектом унижения, продолжал извиняться. Он даже просил его совета в поиске многообещающих кадров в сфере управления. Герделер назвал ему имя – Эвальд Лезер, который был его бургомистром, когда он сам был обер-бургомистром. Крупп встретился с Лезером и подпал под его обаяние, а Гитлер пропустил эту кандидатуру. Упущение можно было понять. Никто, кроме человека, который рекомендовал его Густаву, не знал, что Лезер является ключевой фигурой в теневом кабинете, который будет сформирован, когда фюрера устранят. Он не изменил своих взглядов после того, как приехал в Эссен. Ярчайшая звезда в созвездии крупповских директоров, угроза будущему Альфрида, этот человек стал таким противником системы, каким трудно представить себе немца в 1930-е годы, и фактически был готов к заговору с целью убийства самого Гитлера.

Глава 16

Быть эсэсовцем – большая честь

Последний из Круппов достиг совершеннолетия 13 августа 1928 года – через два года после того, как «Кох и Кинцле» усовершенствовали новые немецкие танки, и за полтора года до того, как его ровесник Хорст Вессель, автор нацистского гимна, был убит на улице Берлина. Эти вехи важно иметь в виду. После суда над Альфридом в Нюрнберге представитель фирмы заявил иностранным корреспондентам, что во время Второй мировой войны Альфрид был еще молодым человеком, которого могли легко ввести в заблуждение, и это объяснение было принято многими. Верховный комиссар США Джон Макклой, выпуская его из тюрьмы, сказал, что существуют «обоснованные сомнения относительно того, действительно ли он ответственен за политику фирмы «Крупп и К°», в которой занимал положение подчиненного». На самом же деле он был на год старше генерала Телфорда Тэйлора, который выступал против него обвинителем на Нюрнбергском процессе. Он принадлежал к поколению Мартина Бормана, Генриха Гиммлера и Рейнгарда («палача») Гейдриха. Бальдур фон Ширах, гауляйтер Вены, родился в один год с Альфридом, Адольф Эйхман – на год раньше.

«Такое было время. Все они в свои двадцать лет были идеалистами» – так рассуждают более поздние источники, знакомящие с семьей Крупп. Альфрид пришел к нацистам очень рано. Когда Густав еще только начинал взвешивать выгоду, какую может извлечь его фирма, поддерживая Гитлера, его сын уже делал взносы в фонды нацистской партии из своих личных средств. Он отождествлял себя с самым темным ее крылом. «Летом 1931 года, – писал позднее Отто Дитрих, – фюрер вдруг решил сконцентрировать внимание на влиятельных промышленных магнатах», и как раз тогда же, за год до того, как Эйхман надел черную рубашку эсэсовца, Альфрид вступил в ФМ «Группу содействия» СС – элитарное подразделение организации. Он был тогда студентом Ахенского технологического института. В обмен на ежемесячные взносы и клятву верности СС он получил подписку на эсэсовский журнал, номерную повязку со свастикой и надписью по периметру: «Благодарность СС за преданную помощь в дни битвы». И еще – членскую книжечку со стихотворением рейхсфюрера Гиммлера, главы чернорубашечников: «Быть эсэсовцем – большая честь». Гиммлер призывал каждого члена СС и ФМ выполнять свой долг на посту, и тогда «Германия вновь станет великой».

Номер билета, который получил Альфрид уже как член нацистской партии – 6 989 627, – был очень большим. Он вступил в партию только в 1938 году, когда фюрер укрепил свою власть. Может быть, сын ждал, пока вступит его отец, или тянул под давлением социалистов из средних классов. Но это ничего не значило, потому что его «преданная помощь» СС в 1931 году совершенно ясно показывает, что он находился в первых рядах нацистского движения. Не менее ясно и то, что он гордился своим статусом старого бойца. Он продолжал делать ежемесячные взносы в организацию Гиммлера до тех пор, пока с началом войны ФМ – «Группа содействия» не прекратила своего существования. Тем временем он вступил и в другие нацистские организации, включая Нацистский воздушный корпус (НСФК). Страсть Клауса к авиации была заразительна. Но Альфрид отверг люфтваффе и избрал партийную эскадрилью. Служил он весьма успешно: за шесть лет из лейтенанта (НСФК-штурмфюрер) стал полковником (НСФК-штандартенфюрер).

И все же он не вполне выглядел человеком на своем месте. Конечно, существовало большое внешнее сходство между ним и Большим Круппом. Так же как у того Альфреда, у нынешнего Альфрида была узкая голова, высокие брови, ястребиный нос, впалые щеки, злобно-насмешливый рот и длинное тонкое лицо. Оба были похожи и в других отношениях: застенчивы, нелюдимы, беспокойны: каждый одинаково замкнут. Но в некотором смысле Альфред нам лучше известен, потому что он был таким неугомонным писакой. Альфрид редко переносил на бумагу не стоящие того мысли. И хотя кажется, что его поддержка нацизма должна была как-то изменить и его внешний облик, ничего подобного не произошло. Он не приобрел, скажем так, ничего вроде ледяного взгляда и выдающегося вперед подбородка Отто Скорцени, тоже своего сверстника, состоящего с ним в одной партии. У Альфрида не было шрамов от дуэлей, как и следов от монокля. Он редко щелкал каблуками и никогда не брил голову; наоборот, его отраставшие волосы требовали стрижки. Его рукопожатие казалось вялым, а манера держаться с незнакомцами – скучной, озабоченной, настороженной. Он улыбался натянуто, лишь сморщив уголки рта и едва двигая отвислой нижней губой. Удивительнее всего были его глаза: безжизненные и блеклые, они все время двигались так, как будто он носил не совсем удобные контактные линзы.

Английский летчик сэр Уильям Эллиот встретил его в доме их общего друга и отмечал впоследствии, что Альфрид абсолютно не соответствует его представлению о прусском магнате. Действительно, в сдержанной, официальной манере Альфрида больше британского, чем прусского. Это не лишено логики. Англофильская черта германской аристократии пережила 1918 год. Густав посылал Клауса и Бертольда учиться в Оксфорд. Сын Тило фон Вильмовски Курт готовился следовать их примеру, а во время вечерних прогулок Барбара Крупп-Вильмовски носила английские твидовые костюмы в талию, мышиного цвета кашне, мягкую фетровую шляпку и тупоносые туфли; она держала прочную трость, а по возвращении пила крепкий чай. Самый знаменитый племянник Барбары мог сойти за британца. Со своим костлявым лошадиным лицом Альфрид мог бы выступать, скажем, в роли безработного английского актера или эксцентричного бухгалтера из Центральной Англии, хотя он не выглядел человеком из народа. Чего-то не хватало: некоей жизнерадостности, чувства уверенности; он так и не приобрел их. Это озадачивает, потому что его последующие достижения, в некоторых отношениях превосходившие достижения Альфреда, как бы противоречат тем же самым чертам характера. И в самом деле, чем ближе узнаешь Альфрида, тем больше замечаешь в нем крайней противоречивости. Тут нет системы. Он ближе к тем загадочным людям, коих довоенные журналисты нарекли «людьми, которых никто не знает».

Наверное, никто так никогда и не понял Альфрида. Один из его братьев как-то заметил автору этой книги: «Он чрезвычайно сдержан. Даже мне не всегда легко установить с ним контакт». Сам он говорил одному знакомому после войны: «Вы знаете, я не близок с кем-либо из своих братьев и сестер, за исключением Вальдграут, а она теперь живет в Аргентине». Его старейший знакомый был поражен их встрече в тот год, когда Альфрида выпустили из ландсбергской тюрьмы номер 1 для военных преступников. Мужчины в последний раз виделись в Берлине в январе 1942 года. Прошло десять знаменательных лет. Альфрид вошел в комнату и быстро кивнул, сказав: «А, привет».

К тому времени он стал в полном смысле слова Круппом, имевшим право проводить свое время как ему вздумается и делать со своим состоянием что ему вздумается. Его предпочтения поучительны. На большей части поместья «Хюгель» подстриженная трава стала подниматься, образуя даже заросли, но один угол представляли собой густо поросшие лесом лощины, и там, как можно дальше от замка, Альфрид построил дом с пятнадцатью комнатами. Частное владение было отмечено колючей проволокой и снабжено будкой с охраной. Он жил в нем спокойно с пятью слугами, часто проводя вечера в одиночестве, попивая шотландское виски «Белая лошадь» и одну за другой выкуривая сигареты «Кэмел» в рифленом золотом портсигаре, по привычке оставшейся у него с начала 1930-х годов.

Он не ходил в церковь. Он никогда не ходил на концерты. Он редко брался за книгу. Филантропия его утомляла. Однако денег тратил довольно много. Послеобеденное время и свободные дни были посвящены дорогим увлечениям: плаванию на 66-футовой яхте «Германия-V», стоящей в тихой гавани на североморском острове Силт, полетам на своем частном самолете «джетстар», записям на магнитную ленту классической музыки и фотографированию во время своих путешествий. Он по-настоящему работал над фотографиями и сам озвучивал свои кинофильмы в хорошо оборудованной домашней лаборатории; его педантично ведущийся регистрационный лабораторный журнал показывает, что он отдал 522 часа только одному фильму. Когда он возвращался из заграничной поездки, его цветные фотоснимки были собраны в виде книги и изданы тиражом 400 экземпляров. Эти тома обошлись ему в 40 долларов каждый и были разосланы в дар главам государств и кабинетов министров – то есть потенциальным клиентам – в страны, изображенные на фото. Как и его крещение в 1907 году, они благоприятствовали бизнесу.

Это нельзя назвать хорошими фотоработами. Вооруженный лучшими немецкими фотоаппаратами, обученный специалистами, как этой аппаратурой пользоваться, Альфрид запечатлевал свои объекты. Он подбирался к Тадж-Махалу, проверял экспонометр и – щелк! – делал заурядный фотоснимок, как на почтовой открытке. Можно было купить такой же в Дели за несколько индийских анн. В Египте он приблизился к сфинксу, настроил свои кнопки и диски и привез ничем не примечательную фотографию, которую можно увидеть тысячу раз. Его кинофильмы имели те же недостатки. Киноролик с сафари, снятый из автомобиля, показал льва. На звуковой дорожке скучный голос Альфрида сказал, что это лев. И все. Там нет ничего – ни его чувств, ни капельки возбуждения, ни даже скорости автомобиля. Sachlichkeit – объективность: рейхсфюрер одобрил бы.

Почти у всех фотографий есть одна общая особенность: отсутствие людей. В искусстве, как и в жизни, он сторонился толпы. Вглядываешься в его снимки японских пейзажей, таиландских храмов, водоемов Бенареса, закатов на Цейлоне – и неожиданно появляется человеческое существо. Это сам Альфрид, но вовсе не обычный автопортрет. Позируя между зеркалами, он создал потрясающую картину бесчисленных Альфридов, уходящих вдаль, половина из них смотрит в объективы, половина отвернулась. В результате получилась графическая аллегория его глобального существования и, будучи воображаемой, опрокинула все предыдущие представления о нем.

Метафора уходит глубже. У каждого образа Альфрида, обращенного к нам, есть и противоположный. Он не выразителен. И он же ярок. Его трудно разглядеть. Все же, когда британские войска собрали главных промышленников Рура в Реклингхаузене в 1945 году, заключенные тут же выбрали Альфрида главным в лагере. Он обычно выглядел колеблющимся. Но он принимал все главные решения в концерне в течение четверти века, и разногласия, возникавшие среди его уже достигших среднего возраста братьев и сестер, улаживались старшим братом, который всегда за ними присматривал. Хотя он и был погружен в себя, но жизнь его была полна приключений. На заре нацистского режима он был дерзким летчиком; через тридцать лет в своем сделанном на заказ спортивном автомобиле носился по улицам Эссена с бешеной скоростью. Он плавал в Северном море среди волн восьмибалльного шторма, пока брови не покрывались солью, а когда один капитан, летавший на авиалиниях, был уволен, обвиненный в беспечности и небрежности, Альфрид тут же нанял его пилотом своего «джетстара».

Примечательно: друзья полагали, что его мотивом было заполучить хорошего летчика. Никто не отнесся к нему с пониманием. Он был настолько невозмутим, что в некоторых отношениях его считали эмоционально неполноценным. Тем не менее у него были свои обязательства, и весьма тяжелые. Перед своим судебным процессом он откровенно сказал доктору Максу Манделлаубу, американсому следователю, что поддерживал нацизм с самого начала как «единственный шанс вновь поставить Германию на ноги», и до самой смерти не желал отречься от Гитлера. И он безраздельно принадлежал Дому Круппа. Независимо от того, как поздно он ложился спать, как мало виски оставалось в бутылке, какое количество сигаретных окурков заполнило пепельницу, – он всегда в Руре вставал рано и отправлялся в главное управление в своем бриллиантово-сером «порше» с низкими сиденьями, умело перестраиваясь в нужный ряд на каждом углу.

В Эссене ему было трудновато забыться. Десять номеров прав на вождение в городе были забронированы на его личный автомобиль – на деда, его прапрабабушку и прапрадедушку и так далее до того самого Арндта, который все это затеял, воспользовавшись бубонной чумой. Более ста городских улиц были названы в честь Круппов и его преданных служащих, не говоря уже о парках, больницах и проектах застройки. В других немецких городах улицы Вильгельмштрассе были названы в честь императора; в Эссене же имели в виду Вильгельми Терезу Крупп (1790–1850). В других местах улицы с названием Граф Шпрее славили имя германского адмирала; в Эссене они наводили на мысль о крупповских автофургонах, и их номера начинались с букв ERZ, потому что erz в Германии означает «руда». Напоминания о династическом наследии Альфрида были повсюду вокруг него. А одна улица даже носила название самого выдающегося продукта фирмы – линкора, который доблестно сражался за фюрера и рейх в первом крупном боевом столкновении Второй мировой войны.

Когда он подъезжал к конторе – всегда точно в 9.30 утра, – его «порше» приветствовал крупповский полицейский в голубой форме, который вытягивался по стойке «смирно» и подносил напряженную руку к козырьку фуражки, отдавая честь. Альфрид небрежно махал в ответ рукой и припарковывал автомобиль у края тротуара. У него никогда не было с собой удостоверения, потому что в городе было больше крупповских полицейских, чем дорожных патрулей. По всем стандартам это был муниципальный анахронизм, крупнейший город компании в мире. Три кольца крупповской торговой марки глядят на вас отовсюду: со стен, со спичечных коробков, с цветочных ваз, с лацканов пиджаков, и если вы попытаетесь от них бежать в пивную, то все равно увидите их на дне пивных кружек, отлитых из крупповской стали. Бургомистром Эссена был отставной крупповец. Городская аудитория была выделена для важных торжественных церемоний компании. На южном берегу Рура не разрешалось возводить новые здания, которые загораживали бы вид Альфриду из виллы «Хюгель», а если вам нужен был важный документ по городу, вы могли найти его в фамильных архивах на холме. Даже романо-католический епископ Эссена носил кольцо, украшенное кусочком крупповского угля. Когда в Эссене в начале 1960-х годов была выпущена собственная награда в виде кольца «За международные заслуги выдающегося значения», муниципальные власти решили, что единственный человек, достойный такой чести, – это Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах.

Эта атмосфера 1960-х годов во многом осталась такой же, как в юности Альфрида, когда титул «Крупп» принадлежал Густаву, а Альфрид все еще был господин фон Болен унд Хальбах. Отличие было в том, что в 1930-х годах он еще не взошел на трон; он был будущим королем, проходящим подготовку у самого усердного из принцев-консортов. Молодой господин фон Болен провел пять полных лет обучения в Ахене, и это был его третий колледж. Начав в 1925 году, он четыре года отдал изучению химии, физики и металлургии, сначала в Мюнхене, а затем в Берлин-Шарлоттенбурге. В 1934 году, после почти целого десятилетия, проведенного в классах и лабораториях, он стал выпускником колледжа в Ахене с дипломом инженера. Можно было бы решить, что он уже получил достаточное образование. Густав придерживался иного мнения. Он хотел быть уверенным в том, что следующий хозяин концерна будет знаком со всеми аспектами дела. Практика Альфрида в качестве подмастерья за 12 пфеннигов в час была стартом в этом направлении. Ведь в качестве единовластного хозяина он не будет проводить много времени в кузницах и рудных отвалах; ему нужен опыт на более высоких уровнях, поэтому в течение шести месяцев после окончания с наградами ахенского колледжа он работал в качестве служащего без оплаты (Volontaer) в берлинском «Дрезденер-банк», знакомясь с финансовым делом на высоком уровне. В ноябре 1935 года он уехал из Берлина и начал одиннадцатимесячный курс стажировки, ориентированной по главным направлениям деятельности концерна. 1 октября 1936 года, за десять месяцев до своего тридцатилетия, Альфрид был назначен заместителем директора. Это была тщательно подготовленная церемония. Его представили собравшимся директорам; затем Альфрид ходил взад-вперед по проходам, обмениваясь рукопожатиями со своими будущими подчиненными и принимая поздравления.

* * *

Он уже однажды видел Гитлера во время того эмоционально насыщенного появления в Гинденбургском зале, и, когда потом фюрер посетил Эссен, Альфрид был представлен ему как полноправный член правления по вопросам перевооружения. А жилось ему, по-видимому, лучше всех в рейхе. На третьем этаже виллы «Хюгель» родители устроили ему личные апартаменты со стенами, отделанными дорогой темной кожей. Его имя и его положение автоматически давали ему право голоса в руководстве 24 другими германскими корпорациями и банками. Конечно, в основном он был занят растущими обязанностями на Альтендорферштрассе; как говорил один писатель, «к своей фирме он относился с такой же любовью, с какой другие относятся к своему отечеству и к своей вере». Все же здоровому человеку нужно иногда расслабиться. Выходные Альфрид мог посвятить разнообразным развлечениям. Он был членом имперского яхт-клуба, автомобильного клуба, аэроклуба, ассоциации морских видов спорта, клуба гимнастики и фехтования и клуба авиационного спорта, германско-австрийского альпийского клуба, а на дождливую погоду имелась ассоциация германской знати, где каждый, имевший частицу фон перед фамилией, был среди равных.

И все же небеса не были столь безоблачны, как казалось. Пока главой семьи оставался его отец, их всегда омрачали облачка, пусть небольшие, но очень неприятные. Угодить такому родителю было чрезвычайно трудно. Летом 1934 года семья отдыхала в Шлезвиг-Гольштейне, и Густав обнаружил, что яхт-школу в Глюксбурге только что передали в ведение морской пехоты СА. После Рема к деятельности СА относились с большим подозрением, но морская пехота была исключением. Кроме того, Густав считал, что все его сыновья должны пройти военное обучение. Одиннадцатилетний Экберт был пока освобожден от этого; Харальд уклонился по той уважительной причине, что, как и его несчастные одноклассники 1916 года рождения, был вынужден шесть месяцев отработать в трудовом лагере плюс два года прослужить как военнообязанный. У Альфрида, Клауса и Бертольда уважительных причин не имелось. Они были немедленно записаны в эту школу и каждый день подвергались муштре. Более того, их имена теперь попали в списки СА. Потом в течение ряда лет коричневые приставали к Бертольду, требуя, чтобы он участвовал в том или ином митинге, а он терпеть этого не мог.

А Клаусу нравилось. Второй сын Густава вполне соответствовал арийскому идеалу. Он был красив, белокур, физически крепок и мечтал о воинской славе. Никто в семье не помнил ни одного серьезного столкновения между Клаусом и его отцом. Перспектива, которая перед ним открывалась в австрийском Берндорфверке, радовала его необычайно, и 22 сентября 1938 года, через шесть месяцев после аншлюса Австрии, Клаус женился в Бадене на венке. Густав и Берта были в восторге. Такой союз укреплял династию, и к тому же это был второй брак в семье за этот год. К удивлению и радости родителей, их дочь Ирмгард, наименее привлекательная из всех детей, завоевала сердце аристократа – 6 апреля она стала баронессой фон Френц. Бракосочетание состоялось в ратуше, а потом в честь свадьбы на вилле «Хюгель» был устроен пышный прием – последнее большое событие до похорон Клауса. Уж если некрасивая Ирмгард сделала хорошую партию, то и за остальных нечего беспокоиться, и стареющий принц-консорт Густав на пороге семидесятилетия мог бы, казалось, рассчитывать на тихую безмятежную старость.

К сожалению, с Альфридом возникали проблемы. Конфликт между Густавом и его старшим сыном, таким же упрямым и властным, был только вопросом времени. Правда, в политике и в работе они полностью сходились во взглядах. И когда 11 августа 1937 года Гитлер назначил нового представителя династии Круппов, на равных с его отцом, руководителем оружейного производства, старый Густав воспринял это с удовлетворением. Трудность заключалась в личной жизни Альфрида. Еще в 1926 году, когда ему было восемнадцать лет, он стал объектом родительского гнева. По своему собственному признанию, Густав обвинял его в несерьезном поведении, в том, что мало внимания уделяет подготовке к экзаменам и попусту тратит время «в праздных загулах в Мюнхене». Альфрид нарвался на первую ссору, когда хотел получить гоночный автомобиль; после долгих препирательств отец дал ему деньги. В Мюнхене он носился по старому городу в красном «симпсоне», а потом в Ахене, сторговавшись, заменил его на более мощный австрийский «даймлер», на котором и примчался в Берлин. Лето и осень 1935 года Альфрид провел, объездив в гоночном автомобиле значительную часть Западной Европы. Наверное, он устал от бесконечных тренировок, а может быть, ему наскучила рутина банка. Как бы то ни было, его тогда видели на курортах Южной Европы, в Париже и в фешенебельных ночных клубах португальского побережья. Не пристало вести себя так эсэсовцу, а тем более Круппу. Негодование Густава росло.

Загул был кратким, и, по-видимому, даже Альфрид о нем пожалел. Еще до того, как наступила зима, он уже вернулся в Рур и, поздравив Макса Ина с новым назначением шефом контрразведки фирмы, корпел над чертежами подводной лодки на своем новом рабочем столе. Все последующие годы жизни на нем будет лежать бремя ответственности. Однако, к несчастью для семейной гармонии, он заронил семя, а то, что из него выросло, трудно было выкорчевать. В Берлине он влюбился в Аннелизе Бар, скромную белокурую дочь гамбургского торговца, и решил жениться на ней. На этот раз ему пришлось противопоставить свою волю воле матери. Берта была так непримирима к разводам, что даже настояла на увольнении одного из директоров Круппа, бросившего свою жену. Она заявила, что каждый раз при виде его испытывает раздражение. Когда Берта узнала, что Аннелизе уже побывала замужем, она наотрез отказалась дать свое согласие на брак. А Густав тем временем осторожно навел справки, и выяснилось одно крайне неприятное обстоятельство: сестра Аннелизе вышла замуж за еврея и уехала с ним в Латинскую Америку. Неужели Альфрид хочет породниться с подобными людьми? – спросил он негодующе. Альфрид хотел. Юридически родители не могли воспрепятствовать его намерениям: во имя чистоты расы другим эсэсовцам не дозволялось вступать в брак без разрешения Гиммлера, но обладателей номерных повязок со свастикой это правило не касалось, и 11 ноября 1937 года, согласно семейным архивам, Альфрид женился на Аннелизе в берлинском пригороде Визенбурге. 24 января 1938 года новобрачная родила в Берлине сына. Что по этому поводу сказала новоявленная бабушка, неизвестно. Мальчик получил имя Альфрид Арндт Фридрих фон Болен унд Хальбах: в честь, во-первых, своего отца, во-вторых, первого Круппа и, в-третьих, отца свекрови Аннелизе. Но Берту это не смягчило. Так же как когда-то Фрица и Марго, молодоженов и их младенца поместили в малом доме замка. По общим отзывам, они были очень счастливы. Вот свидетельство одного из слуг: «Только в те годы я видел Альфрида улыбающимся. А когда он был рядом с фрау Аннелизе, то улыбался все время». Но любви не все подвластно. Они были в тупиковой ситуации. Обитатели большого дома оставались непреклонными, а из замкнутого мирка рурских промышленников бежать некуда. Распространялись оскорбительные шутки о происхождении фрау фон Болен. На самом деле оно вполне респектабельно. Ее отец – бывший кавалерийский капитан, ее союз с первым супругом был недолгим и у них не было детей. Если бы новую фрау фон Болен приняли в большом доме, ее принимали бы и повсюду. А так ее не принимали нигде. Ее репутацию безжалостно чернили. Грубо каламбуря по поводу ее девичьей фамилии, ее называли Bardame – дамой из бара. Будущее выглядело безнадежным, и возникла угроза, что Альфрид может лишиться наследства, а оно, несомненно, значило для него очень много. Он как-то сказал: «Я уверен, что должен следовать воле своего прадеда, при том даже, что ему сейчас было бы сто лет». Не могло быть сомнения, что Альфред желал бы, чтобы сын его внучки руководил его «Гусштальфабрик», и в результате через четыре года Альфрид и Аннелизе капитулировали. После развода она переехала в Баварию, на озеро Тегернзее, и там воспитывала маленького Арндта. Его отец, нелюдимый и опять уединившийся в своих апартаментах с кожаными стенами, еще глубже ушел в себя. Его взгляд стал холоднее, а поведение – еще официальнее. Тило казалось, что в его отношении ко всему – и даже к национал-социализму – сквозил «иронический сарказм». Сам он говорил: «Моя жизнь никогда от меня не зависела, она зависела от хода истории».

История и его карьера шли к полному соединению. Зная об этом, он целиком посвятил себя работе. И хотя Густав пытался превзойти старого Альфреда, ему мешала его роль аутсайдера. В свои тридцать с небольшим лет Альфрид не только выглядел как кумир семьи, он и говорил как кумир. Он презрительно говорил о слабости акционерных компаний, подчеркивал ответственность крупповцев перед своим нанимателем и, размышляя над приближающейся битвой за Европу, озвучил замечание в духе энергичного Альфреда: «Единственный способ остановить нас – это поубивать нас всех». В овладении деталями цеховой жизни и в технической компетентности он быстро оставил отца позади, а тот, кстати, никогда не поднимался выше своего дипломатического опыта. Альфрид проникся традициями Дома. Вскоре гордые инициалы «АК» снова появятся на приказах по фирме, и он хотел быть достойным их. Однажды посетитель, глядя на транспортный поток Альтендорферштрассе, спросил: «Почему ваше учреждение расположено на главной улице?» Не отрываясь от бумаг, Альфрид ответил: «Потому что учреждение моего прадеда располагалось здесь».

Руководя оружейными заводами фирмы в период, когда назревал величайший конфликт, он имел на руках козырь, которого не было у того «АК».

Когда Роон весной 1866 года попросил Круппа не поставлять никаких пушек Австрии без согласия королевского правительства, все, что смог сделать Альфред, это заверить его, что Берлин будут держать в курсе дела о каких-либо отправках грузов для Австрии. Он с радостью обменял бы все венские заказы на обслуживание долгосрочных планов военного министерства, но Роон, Мольтке и даже Бисмарк и Вильгельм I были бы разгневаны при мысли о том, что они делятся военными секретами с дилетантом. Гитлер не гневался. Он понимал, что его борьба была также и борьбой Круппа и что чем больше тот узнавал, тем реальнее становились шансы на победу. Поэтому протоколы тайного совета его кабинета тут же направлялись в главное управление. Крупп с готовностью отвечал. 12 октября 1937 года Макс Ин поручил администратору по имени Зонненберг регулярно встречаться с морским капитаном, представляющим военную разведку (Abwehr) или Верховное командование вермахта (OKW), для передачи докладов от агентов Круппа за рубежом, а взамен получая информацию стратегического характера. 29 декабря 1938 года OKW выдвинуло и передало через Зонненберга предложение сформировать совместный комитет по созданию агентства для «подрыва промышленности и торговли противника» – одним словом, для саботажа. Крупп не просто согласился; у фирмы были за рубежом силы в состоянии боеготовности. Например, в Соединенных Штатах крупповцы действовали из города Уилмингтона с 1920-х годов. Через веймарского посла в Вашингтоне и бывшего крупповского директора Отто Видфельдта американские кредиты, предназначавшиеся для того, чтобы поднять послевоенную экономику Германии, переправлялись в компанию «Крупп-Нироста», получившую лицензию в соответствии с законами штата Делавэр. (В январе 1940 года ее название было сокращено до «Нироста», а в качестве прикрытия была сделана попытка отнести ее к швейцарской собственности. «Нироста» была бесценным звеном в аргентинском аппарате нацистов до событий у Пёрл-Харбора, когда все время державшее ее в поле зрения ФБР ворвалось в здание и опечатало офисы.)

Нет никаких прямых свидетельств того, что Круппы читали пресловутую оценку положения, которую Бломберг дал 24 июня 1937 года, нацеливая вооруженные силы на «военное использование политически благоприятных ситуаций». Но это и неудивительно, так как она существовала всего в четырех экземплярах. Однако ввиду своих тесных связей с OKW совет директоров фирмы, возможно, о ней слышал. И уж конечно, руководители Фирмы не могли не знать о четырехчасовой речи, которую Гитлер той осенью произнес перед своими генералами и адмиралами на Вильгельмштрассе. Гитлер предложил им обсудить возможные повороты войны. Согласно стенографической записи его молодого адъютанта полковника Фридриха Госсбаха, он заявил, что проблему Германии можно решить только силой, а это всегда связано с опасностью. «Принимая за основу силовой ход событий, со всем связанным с этим риском, останется только ответить на вопросы: «когда» и «где». Новый вермахт изготовился к прыжку, это теперь получило подтверждение, и Госсбах записывает далее, что фюрер, «если он будет жив… твердо намерен разрешить проблему немецкого жизненного пространства самое позднее в 1943–1945 годах». Через год Гитлер передвинул сроки, и Эссену это было известно. С 18 марта 1939 года Мюллер Пушка регулярно являлся к фюреру, информируя его о достижениях фирмы Альфрида, а 17 мая, за неделю до того, как Гитлер собрал в рейхсканцелярии нацистскую верхушку и сообщил о своем намерении напасть на Польшу, он рекомендовал Круппу прекратить поставки оружия Варшаве. Альфрид повиновался. Среди его архивных материалов есть следующая запись телефонного разговора: «Предмет: поставки в Польшу. Указания на ближайшее время. Все экспортные поставки в Польшу немедленно прекратить. Контракты отменять не следует. Польским клиентам, настаивающим на поставках, давать уклончивые ответы (такие, как отправка товаров не завершена, не хватает грузовиков и т. п.)».

* * *

Это был ловкий способ усыпить подозрения, а Альфрид не сомневался, что подозрения возникнут, причем не напрасные. Как он позднее утверждал в показаниях на Нюрнбергском процессе, для него «стало совершенно ясно, что политика Германии не была безобидна, коль скоро речь шла о развязывании войны». Он не принимал всерьез геббельсовскую пропаганду о том, что Германия якобы была беззащитной жертвой агрессивных соседей. Он был совершенно уверен в обратном. Ведь он не только отточил копье, чтобы разорвать восточные границы рейха, но во время двух встреч в августе фюрер сказал ему, что до 25 августа «западная стена» должна быть подготовлена к отражению наступления французов. Верховное командование вермахта было серьезно озабочено безопасностью эссенских заводов. Позже, на Нюрнбергском процессе, бывший начальник Генштаба сухопутных сил Германии Франц Хальдер, назвав Рур «решающим фактором в осуществлении германских военных планов», заявил, что, если бы у французов хватило мужества прекратить «сидячую войну», вылезти из бетонированных казематов, которые построил для них Андре Мажино, и захватить сердце крупповских предприятий, пока вермахт был связан на Висле, Гитлеру пришлось бы просить о мире. Тревога Хальдера по поводу Рура поразительно напоминает такую же озабоченность молодого Мольтке в 1914 году, которая привела к опасному ослаблению правого фланга немцев. Фюрер отдавал себе отчет в этой опасности. Когда он повернул на запад, в его военных инструкциях указывалось, что это наступление необходимо для того, чтобы обеспечить Руру «защитную зону».

Напряжение, царившее в Эссене, не поддается описанию. Вторжение вражеских войск в Эссен принесло бы беды, не сравнимые с бедами 1923 года, но на вилле «Хюгель» никто не решался говорить о нем вслух. Самое близкое к этой теме, что обсуждали члены семьи, пряча томившие их опасения, это – гордые статистические отчеты Альфрида о производсте пушек, а еще – как сидит новехонькая форма, которую примеряли на себя его четверо братьев. Клаус был румяный и веселый, в синей форме люфтваффе, трое других позировали на лужайке в серой полевой форме. Согласно назначению, они были приписаны к артиллерийским войскам: Бертольд, двадцати пяти лет, и Харальд, двадцати трех лет, в качестве обер-лейтенантов, а Экберт, которому только что исполнилось семнадцать, в чине лейтенанта. Наблюдая за их шутливой возней у портика, Густав замер как вкопанный. Он в эти дни часто мочился под себя, и его личный врач доктор Герхард Виле с опасением размышлял над растущим эмоциональным напряжением старого Круппа. По-видимому, на «звездном» пациенте сказывался возраст. Офицеры разведки союзников, перехватывая передачи германского информационного бюро (DNB), официального агентства новостей Геббельса, никоим образом не могли узнать, что Густав совсем плох. Уже в 1944 году дикторы DNB передадут его выступление перед студентами Берлинского университета, опуская тот факт, что речь была за него прочитана, потому что он был не в силах выступить самостоятельно. К тому времени любой дилетант мог повторить диагноз Виле. Сам Геббельс сделал это годом ранее. В своем дневнике 10 апреля 1943 года он отметил: «Старик Болен, которому теперь семьдесят два с половиной года, уже совсем спятил».

Невозможно проследить историю болезни Круппа за эти годы. Его врач уже в могиле; медицинские записи были уничтожены во время бомбежек британских ВВС. Но в любом случае нельзя точно определить старческий маразм. Он проявляется в странных мелких поступках, в помутненном зрении и странном впадании в детство. Приступы то приходят, то отступают. Первый такой случай был результатом нависшей угрозы войны. До тех пор, пока милитаризм ограничивался встречами в Нюрнберге, аудиенциями у фюрера и меморандумами в рамках фирмы, Густаву он нравился. Он знал график работы так же хорошо, как Альфрид; он его одобрял. И все же одно дело размышлять о войне в туманном будущем и совсем другое смотреть на календарь и понимать, что последние дни мира пролетают.

А что, если Германия потерпит поражение?

Один раз это уже случилось, и мысль о втором 1918 годе была невыносимой. Капитуляция Чемберлена в Мюнхене привела Густава в восторг. Удача сопутствовала кайзеру, и он написал об этом его императорско-королевскому величеству, который проводил в Дорне время за рубкой дров. Письмо сопровождалось сентиментальным постскриптумом (его величеству 27 января исполнялось восемьдесят лет). Но затем Фриц фон Бюлов, в то время его личный секретарь, передал ему тревожное известие, полученное от Яльмара Шахта. К величайшему всеобщему удивлению, Гитлер вовсе не был доволен. Он был взбешен поведением Чемберлена. «Этот парень, – услышал Шахт, как тот говорил своим эсэсовским телохранителям, – испортил мой въезд в Прагу!» Фюрер во что бы то ни стало хотел войны. Он был убежден, что его армия за неделю разгромит Чехословакию. Густав не разделял этой уверенности: прежние служащие «Коха и Кинцле (Е)» с большим профессиональным уважением отзывались о продукции заводов «Шкода», которой были вооружены 35 чехословацких дивизий. В растерянности Густав, заикаясь, сказал фон Бюлову: «Я… я не понимаю фюрера! Он только что подписал прекрасное соглашение. Так чего же он брюзжит?»

Секретарь ушел потрясенный: до сих пор в этом кабинете о Гитлере говорилось только с почтительным благоговением – а тут вдруг это «брюзжит»! Это было оскорбление главы государства. Это была нелепая промашка, а весной следующего года Альфрид отметил еще одну. Приказ прекратить поставки вооружения Польше младшее поколение встретило с энтузиазмом, но у Густава начался тик, и его походка утратила былую упругость. Сначала он убеждал себя в том, что угроза была мифической. Должно быть, Гитлер блефовал. В начале августа при виде крупповцев, в поте лица лихорадочно возводивших «линию Зигфрида», он опомнился. Как свидетельствовал Карл Фусс, занимавший в то время в фирме пост директора отдела образования, Крупп вызвал его и попросил помочь составить письма на английском языке. Примечательно, что он не обратился за этим к Альфриду. Английский язык сына был безупречен, но столь же безупречна была его преданность фюреру, а намерения отца граничили с подрывной деятельностью. Одно послание, отметил он таинственно, было адресовано «ведущему британскому политику», с которым ему однажды довелось встретиться и которого он теперь умолял помочь ему предотвратить войну. Фуссу он пробормотал: «Я не знаю, имеет ли джентльмен в Берлине понятие о том, что значит вступить в связь с Британской империей». Затем он попросил Фусса перевести еще одно обращение – это, сказал он, будет отправлено человеку, занимающему высокое положение в промышленности Соединенных Штатов.

Тем временем, еще когда он убеждал себя, что опасности не существует, он дал Тило роковой совет. В начале лета барон с женой упаковывали багаж, собираясь в Оксфорд. Они планировали навестить своего сына. Как и его отец, Курт завершил обучение в Баллиоле, где изучал политику. Вильмовски очень хотели это отметить: потом Курт собирался отплыть в Южную Африку на каникулы. Но его отец был обеспокоен. После гитлеровского вступления 15 марта в Прагу, или, как фюрер предпочитал называть это – после «ликвидации остатков чешского государства», британская позиция ужесточилась. Когда сэр Джон Саймон поднялся в палате общин и произнес циничную речь в «мюнхенском духе» (модное словечко!), его спич вызвал, по выражению газетных журналистов, небывалую вспышку гнева. На следующий день Чемберлен пошел на попятную. В выступлении по радио из Бирмингема премьер-министр принес извинения за Мюнхен и обещал исправиться. По поводу нападения на Чехословакию он задал риторические вопросы: «Это конец старой авантюры или начало новой? Это последняя атака на маленькую страну или за ней последуют другие? Это что – фактически шаг к тому, чтобы силой завоевать господство над миром?» Если это так и если «герр Гитлер» полагает, что «наша нация настолько утратила мужество, что не примет самое активное участие в том, чтобы дать отпор такому вызову», то он просчитался. Берлину это показалось забавным. На Вильгельмштрассе не могли поверить, что Артур Невилл Чемберлен добрался до сути дела. Однако это было так. Он был обманут; он был в ярости, и накануне «дня всех дураков» 1 апреля (как саркастически отметил Геббельс) дискредитированный герой предыдущего сентября ошеломил палату общин односторонней гарантией безопасности польских границ. «Я могу добавить, – заключил он пронзительным голосом, – что французское правительство уполномочило меня внести ясность о том, что оно в данном вопросе придерживается такой же позиции».

Шесть месяцев спустя, когда толпа у здания на Даунинг-стрит, 10 распевала «Ведь он веселый добрый малый», Чемберлен появился в окне второго этажа и напомнил им о триумфе Дизраэли на конгрессе в Берлине в 1878 году. «Мои дорогие друзья! – воскликнул веселый добрый малый. – Уже второй раз в нашей истории из Германии на Даунинг-стрит возвращается почетный мир. Я верю: этот мир – для нашего времени». Теперь же, едва только были демобилизованы войска, опять зашла речь об общеевропейской войне, и Барбаре и Тило было не по себе. Они собирались пересечь Ла-Манш, чтобы встретиться с сыном, который, как предполагалось, проведет конец 1939 года в доминионе Британской империи. Вильмовски не знали, что делать, потому что понятия не имели, что у фюрера на уме. Густав-то знал. Он и его сын имели доступ к государственным секретам, которые были недоступны другим членам наблюдательного совета. Они были в числе привилегированной кучки, которая могла вести коллегиальные дискуссии на Вильгельмштрассе по вопросам политики. Поэтому барон отправился за советом к своему родственнику и другу (их дружбе было уже тридцать три года). При упоминании о войне Густав пришел в сильное возбуждение. Как позже вспоминал Тило фон Вильмовски, «он довольно возбужденно ответил – я прекрасно помню его слова, – что о войне не может быть и речи, так как она была бы безумием».

Она наступила менее чем через три месяца. Рано утром 1 сентября 1939 года, когда на хмуром, затянутом тучами небе забрезжил первый зеленоватый свет, серая стальная неумолимая сила Гитлера с ревом пересекла германо-польскую границу и двинулась прямо на Варшаву. Впереди шли танки – как впоследствии сардонически выразился Гюнтер Грасс в «Оловянном барабане», – жеребцы из крупповских конюшен фон Болена унд Хальбаха, кони самых благородных во всем мире кровей». В Эссен к Альфриду прибыло свыше двух тысяч лучших немецких специалистов по баллистике; они торопливо изучали 1 миллион 800 тысяч крупповских орудийных чертежей и слушали сводки Германского информационного бюро (DNB), надеясь услышать сообщение, что французские солдаты остаются в своих укреплениях, а изделия заводов Круппа показывают себя на Восточном фронте с самой лучшей стороны. Их надежды оправдались и в том и в другом отношении. Ни один из оружейников за всю историю фирмы, включая Вильгельма Гросса в 1870 году, не добивался ничего хотя бы отдаленно похожего на достижения Альфрида и Мюллера Пушки в 1939 году. Даже если учесть их предварительный опыт в Испании, результаты все равно ошеломляют. Естественно, Геббельс не мог сообщить в последних известиях секретные подробности, но отзывы специалистов, ложившиеся на письменный стол Альфрида, были полны восторгов. Особенно хвалили танки. В одном отчете подробно расписывалось, что созданный Круппом «новейший танк «PzKw-IV» особо отличился во время польской кампании. В нем оказалось на удивление мало повреждений»; а в меморандуме для внутреннего пользования фирмы указывалось: «Тот факт, что мы производили как танки, так и противотанковые орудия, поставил нас в выгодное положение… и дал нам знания и о танках, и о том, как с ними бороться».

Но ни один из видов оружия нельзя было считать решающим в ослепительном успехе блицкрига. Крупп модернизировал и невероятно усложнил свой арсенал вооружений, и в официальном обзоре отмечено, насколько жалко выглядели храбрые и элегантные польские кавалеристы перед превосходящей силой техники. Германские танки, особенно танк IV, 88-мм зенитные орудия, одинаково хорошие при поддержке атакующих или при защите против танков противника, уверенная мощь германских люфтваффе, подводных лодок и линкора «Бисмарк» – все это недвусмысленно говорит о качестве этих видов военной техники. В более позднем отчете говорилось, что «сборочные линии на ста заводах Круппа выпускали орудия всех калибров – зенитные орудия, противотанковые орудия и тяжелые корабельные орудия – в дополнение к танкам, подлодкам и другим военным судам, детали самолетов и последнее по очереди, но не по значению – сталь, которая использовалась другими производителями военной продукции».

На третий день после банкета в Кремле, где Сталин и Риббентроп поделили Польшу, Альфрид писал свой первый ежегодный отчет по концерну. В этом документе от 1 октября 1939 года он выложился полностью: «Мы очень горды тем, что наша продукция оправдала в ходе войны возложенные на нее надежды, и мы укрепились в намерении сделать все, что в наших силах, для поддержания высокого уровня артиллерийско-технического оснащения и внести таким образом свой вклад в уменьшении потерь вермахта».

Прибыль за последний финансовый год, сообщал он, составила 12 059 000 марок. Продукция фирмы получила наилучшую из всевозможных реклам, впереди ожидался новый год процветания, и в предвкушении его Альфрид объявил о премиях всем служащим и рабочим фирмы.

Это не помогло его двоюродному брату Курту. Подняв тост по поводу семисотлетия Баллиола на прощальном чаепитии со своими родителями, молодой Вильмовски отбыл пароходом в Кейптаун. Он был в степном лагере, когда узнал, что его фатерланд и принимавшая его страна теперь в состоянии войны друг с другом. Он был на нейтральной позиции; от мог там остаться. Но тевтонцы его поколения посчитали бы это бесчестьем, и Курт пытался из Кейптауна вернуться в рейх, записавшись простым матросом на грузовое судно. Его опознали, он был интернирован и направлен в тюрьму в Англию, где по вечерам очаровывал своих надзирателей исполнением произведений Баха на фортепьяно. Им было жаль с ним расставаться, но участвовавшая в войне Великобритания решила переправить иностранцев из вражеского стана в Канаду. Так он опять – и в последний раз – оказался на пароходе. В замке Мариенталь Тило и Барбара получили через Швейцарию весть о том, что их сын утонул. Подробности трагического события пришли позднее. Посреди Атлантического океана корабль, на котором плыл Курт, был потоплен крупповской торпедой, выпущенной из построенной Круппом подводной лодки.

* * *

В первые два года число жертв Круппа возрастало в геометрической прогрессии. Разумеется, нелепо возлагать ответственность за все ужасы тех месяцев только на главное управление, но во всяком случае деятельность фирмы далеко не исчерпывалась ролью кузницы оружия. История промышленности еще не знала примеров, чтобы корпорация до такой степени сливалась с военным механизмом государства. Сеть ее агентов за границей не оставляла желать ничего лучшего. Менее чем через месяц после того, как сын Густава Клаус «имел счастье отдать жизнь за своего фюрера», и за два месяца до вторжения в Данию копенгагенский агент Круппа посылал OKW зашифрованные сообщения о датских оборонительных сооружениях.

Крупповский агент работал с большим напряжением. Официальный приказ Гитлера о захвате Скандинавских стран был отдан три недели спустя, и, когда в пять часов пятнадцать минут утра 9 апреля 1940 года немецкий флот взял курс на север, представитель Круппа в Норвегии попал впросак. В пятнадцати милях к югу от Осло, там, где пятидесятимильный Осло-фьорд заметно сужается, расположен построенный в середине прошлого века форт Оскарборг. Агенту Эссена в норвежской столице было приказано раздобыть для OKW сведения о всех оборонительных укреплениях, но в спешке он упустил из виду то обстоятельство, что Оскарборг был вооружен старыми 280-мм крупповскими пушками. Несмотря на свой возраст, они были в отличном состоянии. Их смертоносные залпы повредили тяжелый крейсер «Лютцов» и утопили второй – «Блюхер»; немецкий флот потерял 1600 моряков и несколько высокопоставленных гестаповцев, которые плыли в Норвегию, чтобы провозгласить Видкупа Квислинга ее диктатором. Оскар Кумметц, адмирал, командовавший эскадрой, был вынужден добираться до берега вплавь. Остальным его кораблям пришлось на сутки отойти от норвежских берегов. На Вильгельмштрассе были в ярости от такого оскорбления германского флага, а на Альтендорферштрассе, где чувствовали себя частично ответственными, восприняли все это как унижение. За сорок лет до этих событий «боксеры» китайских фортов Таку проделали то же самое. Его величество излил тогда свой гнев на Фрица Круппа, а ведь новый лидер еще более вспыльчив. Страшно было подумать о том, что он предпримет. Фактически он не сделал ничего. Он гораздо лучше отдавал себе отчет о существовании «подводных камней» в торговле оружием, чем любой из его предшественников. Даже узнав, что последней крупной продажей фирмы до начала враждебных отношений с Польшей был боевой корабль, поставленный в Советский Союз, он сдержался. В конце концов, проявляя терпение, он осознал, что не всегда можно сказать, кто завтра будет твоим врагом, а на данный момент Россия была как-никак союзником.

Зато в Голландии, Бельгии и Люксембурге Крупп не ударил в грязь лицом. Там сведения о возможных будущих врагах были собраны заранее. В одиннадцать часов утра 10 октября 1939 года Гитлер издал свой военый приказ номер 6, распорядившись провести подготовку «для наступательной операции… через Люксембург, Бельгию и Голландию». Шесть дней спустя Альфрид получил из Голландии запрос, касавшийся обещанной партии гаубиц и зенитных орудий; запрос был отложен с пометкой «не отвечать». Получилась неловкость. Оккупация Дании и Норвегии задержала бросок на Запад, и Амстердам начал выражать резкое недовольство ренегатством Эссена. 16 марта 1940 года один из голландских помощников Альфрида направил ему письмо с откровенной оценкой проблемы: «Они относятся к нам с большим недоверием и, более того, задерживают выдачу виз голландским офицерам, командированным в Эссен для проверки материалов по 105-мм полевой гаубице, в то время как частным голландским гражданам выдаются визы без проблем». Несмотря на необходимость прибегать к уловкам, он добавил: «Голландцы ни при каких условиях не должны узнать об этом». Увертки и проволочки продолжались еще два месяца, потом вопрос о визах утратил злободневность, так как немецкие армии вторглись в Голландию.

То же самое повторилось и на Балканах. В начале следующего года главное управление фирмы «Крупп», извещенное о скором вторжении вермахта в Грецию и Югославию и твердо решившее не допустить повторения оскарборгского промаха, прислало OKW список всех крупповских пушек, когда-либо отправлявшихся в Белград и Афины, начиная еще со времен Альфреда. Югославия особенно интересовала молодого «пушечного короля», потому что она располагала бесценными запасами хромовой руды. Хром был необходим для производства высококачественных орудий из стали: импорт хрома с других континентов после 1939 года прекратился, и уже следующией весной Альфрид устремил алчный взгляд на балканские рудники. В мае 1940 года крупповский горный инженер Георг Уфер получил распоряжение служить с этих пор трем господам: фирме, компании «Герман Геринг» и фюреру. Уфер приехал в Югославию в качестве директора несуществующего акционерного общества и начал там геологические изыскания, сообщая о результатах ближайшему немецкому генеральному консулу.

Начавшееся через год вторжение в Советский Союз завершило первый период войны. 3 сентября пришло сообщение, что муж Ирмгард ефрейтор Ханно Райтц фон Френц «пал в бою». Дочь Густава надела траур, а лакеи убрали черным крепом комнаты виллы «Хюгель» в знак скорби по ее погибшему супругу, с которым она прожила только три года. Смерть Клауса уже не могла рассматриваться как отдельная трагедия. Становилось ясно, что до победы не так близко, как это предполагалось сначала. Некоторые члены совета директоров уже с тоской вспоминали первый год войны, когда все шло как по маслу, когда страхи Густава казались неосновательными и даже он сам о них забывал.

В час торжества нацистский режим не обошел вниманием своего оружейника. Три наиболее видных нациста – Рудольф Гесс, Фриц Тодт и сам Гитлер – отдали дань благодарности вкладу «Гусштальфабрик» в военные усилия рейха, тайной подготовке к перевооружению, которая велась там до 1933 года, и самому Густаву. Первым это сделал Гесс. В одиннадцать часов утра 1 мая 1940 года он появился на эстраде Гинденбургского зала с колоссальным флагом – нацистским золотым знаменем, дававшим фирме право на звание «образцового национал-социалистского предприятия». Рядом с Гессом стоял Роберт Лей, рядом с Густавом – Альфрид. Крупповский журнал от 15 мая горделиво давал описание этой сцены: «После призывного сигнала трубы в Эссене наш испытанный крупповский оркестр духовых инструментов под управлением Шницлера играет композицию Пауля Хоффнера, особенно подходящую для данного случая своим торжественным звучанием. Затем администратор Шредер зачитывает названия заводов, удостоенных наград. Заводы Круппа – впереди всех прочих. Должно быть, у каждого из рабочих, которому посчастливилось иметь к ним отношение, сердце начинало сильнее биться от гордости и радости в этот момент.

Волнующее обращение Рудольфа Гесса, уполномоченного фюрера, известно нашим коллегам из ежедневной прессы. Оно характеризовалось самой злободневной нотой политического характера – призывом окончательно рассчитаться с еврейско-плутократо-демократическим миром».

После того как смолкли оглушительные «зиг хайль», Густав вдруг подумал, что он уже предпринимал необходимые шаги для полного низвержения «еврейско-плутократо-демократического» мира, когда Рудольф Гесс еще только учился на экономическом факультете Мюнхенского университета, а в свободное время занимался распространением антисемитских брошюр. У старого Круппа, уже впадающего в старческий мразм, бывали периоды полной ясности мысли, и в один из них он решил, что пора бы уж рейху начать расплачиваться с ним за его помощь в те годы. Он попросил Тодта посетить «Гусштальфабрик». Согласно записи Альфрида от 25 июля 1940 года, его отец «весьма внушительно рассказал о деятельности фирмы после 1918 года» и поведал о том, «как он тогда подробно обсудил с рейхсканцлером Виртом, следует ли ему. преобразуя заводы, иметь в виду будущее восстановление военной мощи Германии, хотя Версальский договор запрещал фирме производство вооружения, сделав исключение лишь для мизерного количества». Густав чувствовал, что настало время воздать ему должное. Тодт любезно согласился и «заверил фирму «Крупп», что она вполне может положиться на нынешнее правительство».

Две недели спустя Густав праздновал свое семидесятилетие. Период просветления уже кончился, и мысли его мешались, возможно, в какой-то мере от счастья – он узнал, что Гитлер решил лично приехать в Эссен, как некогда делал это кайзер, везя в дар яркие ленты и блестящие медали. Как всегда, лимузин Круппа остановился перед зданием главного управления за десять секунд до девяти часов, но на этот раз рядом с ним сидела Берта, а сзади в автомобиле поменьше следовали Альфрид, Ирмгард и Вальдграут. Затем все они выстроились в Мраморном зале и, окруженные директорами и управляющими, ждали, когда прибудет фюрер. Обнявшись с Альфридом, Гитлер объявил: «От имени немецкого народа я вручаю его превосходительству доктору Густаву Круппу фон Болен унд Хальбах Орлиный щит Германской империи с надписью «Фюрер германской экономики». Этот Орлиный щит, как распорядился Гитлер, должен быть повешен в Центральном зале северного крыла главного управления и оставаться там до конца «тысячелетнего рейха». Кроме того, он присвоил Густаву звание «пионер труда» и вручил ему крест «За боевые заслуги». Этот крест имел две степени – обычную и командорскую. Гитлер вручил Густаву кресты обеих степеней. Стоя перед своим золотым знаменем, блистая своей золотой свастикой в сиянии своих званий, семидесятилетний Густав мог бы потягаться блеском наград даже с Герингом.

Фюрер отступил в сторону, а его полоумный оружейный мастер прошествовал, как робот, на трибуну и выступил с краткой речью. Один из знакомых поразился, увидев, как он сдал за лето: «Это был человек с белыми как снег волосами, который держался даже еще более чопорно, чем прежде, с застывшим, как маска, лицом, неестественно принужденными движениями и напряженным негнущимся телом».

Потом в своем офисе Густав сказал секретарю, что не понимает всего этого. Он не думает, что сделал что-то такое, чтобы заслужить такую славу. В конце концов, он всего лишь выполнял свой долг.

Глава 17

Эй, грабь, круши!

На рассвете 10 мая 1940 года вермахт вторгся в Бельгию, Голландию и Люксембург (в три маленькие страны, чей нейтралитет Гитлер обещал уважать) и ринулся на запад и на юг. Огромная дуга серых полевых мундиров и похожих на совки для угля касок развернулась на 175 миль, от Фризских островов в Северном море до казематов «линии Мажино». В суматохе войны для прессы всегда трудно сориентироваться в том, что происходит, но тут комментаторы столкнулись с революцией в военной технологии, с армией крупповских танков. Как заметил Уильям Л. Ширер, она была «беспрецедентна по размеру, концентрации, мобильности и ударной силе. Вытянувшись в три колонны на сотню миль, головые танки начали просачиваться в Арденнский лес, когда самые задние из них были далеко за Рейном». На пятый день французская оборона была прорвана. Две немецкие танковые дивизии переправились под Седаном через Маас по понтонному мосту; к вечеру их плацдарм на западном берегу уже имел в ширину 30 миль, а в глубину – 15. Новый британский премьер-министр Уинстон Черчилль вылетел 16 мая в Париж, чтобы спросить главнокомандующего генерала Мориса Гамелена: а где же у него стратегический резерв? Гамелен пожал плечами и ответил: «А нигде». В течение семидесяти двух часов непрерывный поток семи танковых дивизий с ревом двигался на запад через осевшие, четвертьвековой давности траншеи Гинденбургской линии и уже были в 50 милях от Ла-Манша. Британский экспедиционный корпус, все бельгийские боеспособные войска и три французские армии охватило плотное кольцо крупповской стали. В субботу 18 мая Черчилль отозвал свои войска с Ближнего Востока. «У меня нет ощущения, что для спокойствия Англии достаточно здешних войск, если иметь в виду, что на нас могут сбросить большой парашютный десант», – докладывал он главе Генштаба.

В то же день баварский торговец картинами Артур Рюман завтракал в фешенебельном дюссельдорфском клубе с тремя рурскими промышленниками. Никто не знал, что свободно катившаяся волна фронта начинает застывать. Когда масшатбы успеха стали явными, генерал Йодль наспех набросал в своем дневнике: «Фюрер вне себя от радости». Рюман тоже вел дневник, и в некоторых отношениях его дневник не менее ценен для истории, чем генеральский. Как и Йодль, Рюман в этот день чувствовал себя бодро, хотя и совсем по другой причине – в прошлом он не скрывал своего критического отношения к режиму, и ему становилось все труднее зарабатывать на жизнь. Последнее время он работал искусствоведом, и вот как будто появился выгодный заказ. Его пригласил позавтракать управляющий завода «Хейнкель» Любс, опытный коллекционер. Рюман представлял владельца ценной картины и очень рассчитывал получить комиссионные. Он потерпел неудачу. Так же как Британский экспедиционный корпус, бельгийцы и французы, он стал заложником прорыва немецких армий под Седаном.

Во время завтрака в их отдельном кабинете зазвонил телефон. Любс поднял трубку. «Сюда собирается прийти молодой Крупп», – сказал он, обернувшись. И только они успели отложить в сторону салфетки, как вошел Альфрид. Ему представили историка искусства, но времени для разговоров не было, так как все хотели послушать последние известия. Они перешли в соседнюю комнату и столпились около приемника, стоявшего на маленьком столике. Кто-то принес карту. Ее развернули и принялись отыскивать на ней названия, которые перечислял диктор, рассказывая о глубине прорыва сил вермахта. В коммюнике пока еще не упоминалась Франция, но «в Голландии, – записал Рюман, – положение настолько упрочилось, что влиятельные члены промышленных кругов уже могли подумать о поездке туда. Оживление этих господ возрастало прямо на глазах: приемник выключили, и все четверго принялись тыкать пальцами в какие-то районы Голландии». Они возбужденно переговаривались: «Вот он, этот городок. Там Мюллер – он ваш». «Вот тут герр Шмидт или Хюбер… у него было два завода, мы его арестуем». Альфрид сказал кому-то: «Эта фабрика – ваша».

Короче говоря, они словно услышали средневековый клич «На позор и разграбление!», клич тевтонских разбойничьих орд XIV века. Стоявший позади них Рюман даже вздрогнул. Позднее он поделился своим впечатлением: «Они напомнили мне стервятников, слетевшихся на падаль, и, поверьте, это не могло не потрясти человека вроде меня, историка искусства, который посвятил свою жизнь культуре».

Полный отвращения, он тронул своего хозяина за плечо и сказал: «Господин Любс, разрешите мне откланяться. Я тут, кажется, лишний». Он понимал, что теряет комиссионные, которые были ему необходимы, «но в ту минуту о них не думал». Любс торопливо звонил в управление своего завода по поводу специальных паспортов для него и остальных, а те все еще разглядывали карту. Рюман тихо вышел и в следующий раз встретился с Альфридом только в Нюрнберге, как свидетель на его процессе. После процесса доктора Рюмана в Эссене насмешливо называли «почтенный антиквар», но его не так просто было выбить из седла. Автор четырех книг, он был обладателем ученых степеней университетов Берлина, Мюнхена и Гейдельберга. Весной 1940 года, когда он описал вышеупомянутый эпизод в своем дневнике, ему было пятьдесят два года; во время последнего пребывания в Мюнхене автор этой книги встречался с престарелым Рюманом, который все еще отличался ясностью ума.

Еще до вторжения в Польшу фюрер предложил немецким промышленным магнатам составить списки их собственности, потерянной в 1918 году, и Густав попросил о возвращении ему его имущества в Лотарингии. Веймарская республика уже выплатила ему компенсацию за эту потерю, однако его просьба выглядит вполне пристойно по сравнению с тем, что произошло на самом деле. Когда сопротивление союзных войск было сломлено, условия кардинально изменились. Уже не требовалось никаких юридических прав на вражескую собственность. Достаточно было первым явиться туда и заручиться содействием военных властей. Разумеется, это был чистейший грабеж. Формально мародерство прикрывалось фиговым листком «сдачи в аренду», но, подобно большинству фашистских фиговых листков, и этот был совершенно прозрачен и никого не вводил в заблуждение. Когда потрепанная французская армия откатилась назад к Виши, Геринг через оперативный отдел вооруженных сил послал Круппу секретные инструкции с указанием, что «одной из целей руководства немецкой экономики является усиление немецкого влияния в иностранных предприятиях. Пока еще не ясно, как отразится заключение мира – и отразится ли оно вообще – на передаче акций и т. п., однако уже теперь совершенно необходимо использовать каждый удобный случай для проникновения немецкой экономики за границу даже во время войны». Главное управление фирмы Круппа в свою очередь известило всех ее представителей, разъезжавших по оккупированным странам, что «крупповские интересы при каждой возможности должны всемерно расширяться» и что «сведения необходимо собирать заблаговременно, а сообщения о подходящих предприятиях следует отправлять в Эссен немедленно».

Особое положение фирмы в вооруженных силах повышало ее шансы на роль эксплуататора. Несомненно, что одного лишь ее высокого престижа было достаточно, чтобы гарантировать ей львиную долю добычи. Но долг рейха перед Круппом продолжал расти. Агенты, оставленные в Нидерландах после того, как прекратилось нелегальное производство подлодок, проектировавшихся там в конструкторском бюро, могли сообщать оккупационным властям о тайных складах, где хранились ценные образцы вооружения. Нередко они провожали их представителей к этим тайникам. Голландцы, конечно, считали это проявлением грубости – не будь они так терпимы и гостеприимны, флот военно-морских сил никогда бы не достиг своей нынешней мощи, – а военные губернаторы были благодарны. Еще большую роль сыграло то, что Альфрид состоял в двух официальных организациях, учрежденных для планомерного прибирания к рукам военной добычи, – в Имперском объединении по железу (РФЕ) и в Имперском угольном объединении (РФК).

Как заместитель председателя РФК, Альфред занимал выгоднейшую стратегическую позицию, однако его роль в РФЕ была даже значительнее. Созданная на третий год войны, эта ассоциация представляла собой одну из тех полуавтономных клик, которые именем фюрера присваивали себе абсолютную власть. В связи с этим своим назначением Альфрид отправил отцу ликующее послание:

«Эссен, 29 мая 1942 года,

«Гусштальфабрик»

Милый папа!

Большое спасибо за твое письмо от 26 мая.

Доктор Мюллер и я были вчера у рейхсминистра Шпеера, который сразу же принял меня в совет по вооружению. Более того, он сообщил мне, что он совместно с рейхсминистром экономики предложил мою кандидатуру на пост вице-председателя Имперского объединения по железу, которое сейчас организуется. Я дал свое согласие главным образом потому, что, по моему глубокому убеждению, фирма «Крупп» должна играть ведущую роль в этой новой организации рейха.

Господин Шпеер обещал снова побывать в Эссене, но пока еще он не может точно назвать дату.

С наилучшими пожеланиями тебе и маме

Альфрид».

Позже Альберт Шпеер заявлял, что он привык считать вице-председателя РФЕ одним из ее «трех мудрецов». (Другими были Герман Рехлинг, «стальной король» Саара, и Вальтер «танк» Роланд из Германского завода высокосортных сталей.) Согласно архивам РФЕ, 22 июля 1942 года «Альфрид Крупп, представляя РФЕ, присутствовал вместе со Шпеером и другими на заседании совета центрального планирования, на котором было решено использовать 45 тысяч русских гражданских лиц на сталелитейных заводах, 120 тысяч военнопленных и 6 тысяч русских гражданских лиц на угольных шахтах, а также установить при отборе военнопленных для работы на шахтах более низкие медицинские требования, чем предъявляются при найме на угольные шахты немецких граждан».

Очень тщательно Альфрид замаскировал деятельность, проводимую через голландское Бюро по железу и стали, немецкое управление которого систематически принуждало голландские фирмы доставлять на его склады в порядке конфискации партии металлов и сплавов. Тут-то Альфриду весьма пригодились долгие годы изучения инженерного дела. Он прекрасно знал, чем располагают голландцы, что требуется фирме Круппа и как отличить бедные руды от богатых.

Хладнокровный методический подход победителей к захвату добычи, соединенный с безжалостным применением силы, посеял ветер для будущей бури. С одной только Франции Берлин получал ежегодно контрибуцию в 7 с лишним миллионов долларов, то есть в четыре раза больше тех репараций, которые выплачивала Веймарская республика и которые Гитлер обличал как граничащие с уголовным преступлением. И все же Альфрид непрерывно изыскивал новые способы увеличить эту цифру. Обратив алчный взгляд на европейскую собственность американских граждан, он написал одному из директоров фирмы, осведомляясь о том, какие шаги «сделаны для того, чтобы обеспечить фирме опеку над предприятиями, которые представляют для нас интерес, на случай, если американская собственность будет конфискована». Во втором письме он прямо называет подлежащую захвату американскую фирму: «Насколько мне известно, зингеровские швейные машины являются американской собственностью. В ближайшее время следует ожидать назначения опеки в качестве контрмеры против действий американцев. Возможно, управляющим удастся сделать кого-нибудь из крупповцев».

Гаагская мирная конференция 1899 года, на документах которой свою подпись от имени Германии поставил граф Георг Мюнстер, четко и ясно высказалась по вопросу о неприкосновенности частной собственности в период войны. Она провозгласила, что, «если в результате военных действий одна из воюющих сторон занимает территорию противника, она при этом не получает права распоряжаться собственностью на этой территории… Экономика насильственно оккупированной территории должна оставаться неприкосновенной. Так же как запрещается насильно заставлять население оккупированной страны вступать в войну против собственной страны или против стран, являющихся ее союзниками, подобным же образом и хозяйственное имущество оккупированной территории не может быть использовано в военных целях». Гитлер торпедировал Версальский договор, но не отменял статьи гаагского протокола, и Альфриду это было известно. Как клиент организации, снабжавшей самых могущественных нацистских промышленников нужной информацией, он получил вырезку из британской «Файнэншл таймс» вместе с переводом на немецкий. После войны и оригинал и перевод были обнаружены в его личной папке. Заметка была краткой и по существу дела: «Рано или поздно союзники составят списки военных преступников. Разумеется, не забудут и тех, кто отдавал приказы или сам совершал всякого рода грабежи. Существует непререкаемый принцип: захват имущества оккупированных территорий рассматривается как военное преступление».

* * *

В оккупированном Париже победители расселялись в районе Трумфальной арки: на отгороженной колючей проволокой авеню Клебер, на авеню Фош (где находилась штаб-квартира гестапо) и в элегантных особняках французских миллионеров. Контора Альфрида помещалась в доме номер 141 по бульвару Осман, в девяти кварталах от арки. Это светло-коричневый четырехэтажный кирпичный особняк, украшенный по фасаду пышной лепкой и сверкающий медью балконных решеток. В руки Круппа здание попало в результате довольно любопытной истории. До падения Франции этот дом принадлажал еврейской фирме «Сосьете бакри фрер». Парижский агент Круппа Вальтер Штейн приглядывался к нему еще во времена мюнхенского кризиса. Когда в Париж прибыл нацистский комиссар по еврейскому вопросу, Штейн убедил его конфисковать дом номер 141 и передать его только что организованному крупповскому «Сосьете аноним франсэз». Управляющим стал крупповский служащий Леон Шмитт, который был в прекрасных отношениях с Ришаром Сандре, временным управляющим ротшильдовской собственностью.

Сам Альфрид бывал в Париже редко. В этот перод он почти непрерывно разъезжал по оккупированным странам в своей новой роли одного из триумвиров, стоящих во главе фирмы «Крупп». Еще в 1937 году, когда Лезер перебрался в Эссен, Густав доверительно поведал ему, что хотел бы быть конституционным монархом. После того как фюрер проглотил Францию, старик объявил, что в дальнейшем решения будут приниматься членами совета директоров его фирмы: по техническим вопросам – Геренсом, по коммерческим и административным – Лезером, а по вопросам сырья и производства вооружения – его сыном Альфридом. Приобретение новой собственности за границей входило в сферу деятельности Альфрида, а поскольку в поисках заводов, оборудования и сырья ему пришлось бы ездить по Бельгии, Голландии, Франции, а позже и Югославии, было решено, что заодно он сможет разрешать там и другие вопросы по мере их возникновения.

Проблема возникала с Робертом Ротшильдом. Он был помехой. Если бы он внял голосу разума, капитулировал бы перед Круппом и подписал бумаги о передаче права собственности своего «Сосьете аноним остин» в Лианкуре-на-Уазе, он бы выжил во время войны и, может быть, здравствовал еще долгие годы. Но он был упрямым человеком. В последнюю мирную весну он за 4 миллиона скупил 91 процент акций этого тракторного завода, которому было уже двадцать лет, и был очень горд своим приобретением. В течение первой недели июня 1940 года он был вынужден его эвакуировать. За шесть дней до вступления в Париж немецких войск – как он полагал, временного – Ротшильд по совету французских властей покинул свой дом номер 42 на улице Виктора Гюго и переехал в Лион. Когда Виши в октябре заключил свою сделку с фюрером в Монтрее, промышленник готовился вернуться на север. Его бизнесом было производство тракторов; теперь, когда враждебные действия прекратились, он не видел причины, почему бы не возобновить свое дело. К удивлению Ротшильда, торговая палата Лиона задержала его. Ему посоветовали не совершать этой поездки – «это было бы неразумно». Ротшильд не мог понять почему. В конце концов, он даже не был французом, так как формально он был гражданином Югославии, которая на тот момент сохраняла нейтралитет. Французские бизнесмены возразили ему, что это не меняет дела. В глазах завоевателей его югославские документы были фикцией. Для них он был просто еще одним евреем. В рейхе существовали законы в отношении евреев. Здесь, на Роне, месье Ротшильд будет себя чувствовать более уютно.

Из этого был какой-то выход или поначалу так казалось. Его жена Вера не была иудейкой, а ее брат Милош Челап, энергичный югослав тридцати одного года, знал бизнес. Осенью 1940 года Милош, которому мы обязаны полным отчетом обо всем происшедшем, поехал в Лианкур и узнал, что завод его зятя занят немецкими солдатами. Их командир, лейтенант Бреклер, заявил, что о возвращении завода Ротшильду не может быть и речи и что для него было бы чрезвычайно опасно ехать через оккупированную Францию. Однако если он передаст свои акции арийцу – по мнению Бреклера. Челап был арийцем, – то для пуска завода не будет никаких препятствий. Ограбленный владелец сначала пришел в отчаяние, но потом смирился. Он согласился, что сохранение его наследства будет в интересах семьи, а также в интересах рабочих завода и его сельскохозяйственных клиентов во Франции. Собственность была передана на имя его шурина, и в Лианкуре Бреклер принял Челапа как владельца. Солдаты были выведены с завода, и рабочие вернулись к станкам. Производство тракторов было возобновлено и пошло своим чередом, как будто и не прекращалось.

Но так только казалось. В Эссене концерну досаждали растущим спросом вермахта на грузовики. Шла подготовка к вторжению в Россию; Берлин ожидал от Круппа поставок тысяч тяжелых грузовиков «Даймлер-Бенц» – так называемых блоквагенов. Через два с половиной месяца после возобновления производства в Лианкур пожаловал француз-вишист и заявил, что берет управление заводом на себя, как «временный управляющий». Он объяснил, что передача акций Ротшильдом брату своей жены была незаконной – все сделки с евреями после 23 мая 1940 года считаются недействительными. В результате положение осталось прежним, то есть владельцем фабрики юридически все еще был Ротшильд. Узнав об этом, он заупрямился. Он не решался уступать доверенному члену своей семьи; он не желал отдавать свои магазины иностранцу и при этом хищному антисемиту. На первый взгляд его непримиримость казалась неуместной. На захваченный завод претендовали десять германских фирм, и OKW вместе с отделом заграничной торговли нацистской партии отдали его Круппу. В официальном заявлении, датированном 27 августа 1942 года, Альфрид переименовал завод в АО «Крупп, индустрия и коммерция, Париж». Соответственно, он контролировал передачу производства грузовиков «Крава» в Лианкур. Один из подчиненных сказал, что у Альфрида в целом осталось благоприятное впечатление, о чем Крупп и сообщил в разговоре с ним: «Крупп считает, что нам следует и дальше прилагать силы к налаживанию производства на западе».

Однако немцы – большие любители аккуратности, а досадный факт оставался фактом: собственником лианкурского завода был не ариец Крупп, но еврей Ротшильд. На бульваре Осман, 141 Вальтер Штейн оказывал все возможное давление на военных и на Виши. Назначались преемники во временной администрации; каждого из них вскоре увольняли за неспособность справиться с делом. Вначале они пытались сотрудничать с Челапом, но его собственное положение стало шатким после того, как немцы вторглись в Югославию, и он бежал в неоккупированную зону. Только к концу 1943 года Штейн уверовал, что нашел решение. Временным управляющим был Ришар Сандре, которого в документах того времени характеризовали как «доверенное лицо Круппа». Более того, в докладной записке в Эссен Штейн сообщал об установлении «более тесных контактов с французским правительством»; он «познакомился с графом де Жаншэ, офицером связи маршала Петена… Этот человек талантлив, и ему доверили задачу наладить сотрудничество с маршалом». Теперь стало очевидно для всех, кто имел к этому отношение, что требовались люди с выдающимися способностями. Ротшильд не уступал, хотя он знал, что Крупп не остановится ни перед чем. Убедившись, что для Петена его югославское гражданство значит не больше, чем для фюрера, он в сентябре 1942 года попытался бежать через Испанию в Португалию и уже перешел испанскую границу, когда его схватили бросившиеся в погоню французские полицейские. Они направили его в концентрационный лагерь Сен-Приват. Челап убедил (или подкупил, четкой записи не осталось) префекта, чтобы тот отпустил его зятя. Ротшильд поселился на вилле в Клеон д'Адран – из предосторожности. Эта деревушка находилась в итальянской зоне, и он считал, что будет там в безопасности.

Он ошибся. В Клеон д'Адран к нему протянулась цепочка от Штейна: человек Штейна – Шмитт, сотрудник Шмитта – Сандре, а дальше контакт с прокурором вишистов Дамуром, которого Петен назначил в комиссариат по еврейским делам. Вместе они представляли лианкурское регентство, Дом Круппа и вассальный французский режим. Оценка Ротшильдом итальянской позиции была верной. Как раздраженно отмечало германское министерство иностранных дел, «недостаток рвения», проявленный идтальянскими чиновниками, сделал решение еврейской проблемы на занятой Италией французской территории чрезвычайно трудным. Но нацисты собирались все это изменить. У них была и сила, и воля, и преимущество, которое слишком недооценивалось, – активная поддержка со стороны французских фашистов. По сравнению с их силой мягкая деспотия Муссолини была бессильна, факт, который Сандре пытался внушить Ротшильду при личной встрече 6 февраля 1944 года. Согласно присутствовавшему при этом Челапу, Сандре исходил из того, что передача права собственности Круппу – уже свершившийся факт. Сопротивляться этому – бесполезно; у нового Круппа уже в руках административный аппарат, и он уже подписал соглашение об аренде с властями, отвечающими за еврейскую собственность. Но в качестве бывшего собственника Ротшильд может уточнить кое-какие мелочи, просмотрев некоторые документы (места, где он должен был поставить свою подпись, аккуратно отмечены карандашом). Кроме того, он мог передать книги фирмы, которые он взял с собой во время разгрома французской армии и без которых Альфрид затрудняется «дать оценочную стоимость акций основного капитала компании». Ротшильд сжал челюсти. Он отказался принять статус бывшего владельца. Конечно же он отказался от всякого сотрудничества, несмотря на повторные угрозы со стороны шантажиста, каждый раз звучавшие одинаково: «Если вы не хотите предоставить мне эту информацию, что ж, сами подумайте, что с вами произойдет».

Это произошло через две недели. В ночь на 21 февраля 1943 года шайка вишистских антисемитов из «партии французского народа» ворвалась на виллу, похитила Ротшильда у итальянцев и доставила его в лионскую тюрьму Монтлюк. Оттуда он тайно отправил письмо своему зятю через государственного нотариуса и общего друга мэтра Левиньи: «…Этот удар нанесен Дамуром и Сандре. Информация точна».

Дамур и Сандре теперь переходили к завершению своего преступления. Они заполнили необходимые формуляры в трех экземплярах для передачи остатков фирмы «Сосьете аноним остин» крупповской фирме «S.A. Industrielle et Commerce»; Шмитт принял их от имени Альфрида Круппа. Они все вели себя так, словно Ротшильд уже покойник, и к тому времени, как под документами поставили последнюю подпись, так оно и было. В конце февраля Ротшильд был отправлен в громадный нацистский концлагерь в Дранси, к северо-востоку от Парижа. Именно в Дранси прусское прилежание само себя завело в тупик. Желая снять подозрения, что автомашины для перевозки скота, двигавшиеся в восточном направлении, идут в лагеря уничтожения, местный представитель Эйхмана распорядился, чтобы соотношение в них взрослых и детей было примерно такое же, как в основном населении. «Евреи, прибывающие из неоккупированных зон, смешаются в Дранси с еврейскими детьми, находящимися сейчас в Питивье и в Бон-ля-Ролан». Ротшильд попал в первый из таких составов, и эти семьдесят два часа он был занят тем, чтобы успокоить и как-то устроить сирот, которые были слишком малы или слишком напуганы и не понимали лающих приказов штурмовиков из «Мертвой головы» – в этом подразделении эсэсовцы носили на рукаве своих черных мундиров эмблему в виде черепа на скрещенных костях.

Первый поезд был составлен быстро. Перед самым его отбытием комендант Дранси записывал, сколько он «депортировал» людей. Число прибывших и отправленных евреев составило 49 тысяч. На следующее утро его график был на высоте. Как только заря занялась на восточном небосклоне над Германской империей, огромную массу людей распихали по фургонам, и поезд направился к горизонту. Роберт Ротшильд тоже был там. Еврейский вопрос Круппа должен был разрешиться самым радикальным образом. Пунктом назначения поезда был Аушвиц (Освенцим). Там у огромных, теперь печально известных ворот с надписью «Труд освобождает» измученные люди покорно ждали, пока производивший отбор эсэсовец – которому нередко давал советы представитель Круппа – выкрикивал «налево!» или «направо!». Ротшильду было приказано идти налево. То есть в газовую камеру. Хотя на Нюрнбергском процессе свидетель Челап просто заявил, что его состоятельный зять «7 мая 1944 года был отправлен в концлагерь Освенцим, откуда так и не вернулся и не подавал о себе никаких вестей». Он сказал так потому, что для него было невыносимо тяжело вдаваться в подробности. 37 адвокатов Круппа ухватились за это показание. Двое из них обрушились на него в перекрестном опросе:

«В о п р о с. …он так и не вернулся. Из этого вы заключаете, что он там умер. У вас есть точная информация, касающаяся вашего утверждения?

О т в е т. Я, конечно, не присутствовал при его смерти, если вы это имеете в виду, но я встречался с человеком, который был выслан в то же самое время и он был вместе с ним в течение трех суток пересылки в Освенцим. Они прибыли в Освенцим примерно 10 или 11 марта и из 1500 человек 100 мужчин и 30 женщин были направлены «направо»; остальным велели идти «налево», и о тех, кто остался в лагере, уже больше ничего не было слышно. Я думаю, что это достаточное объяснение.

В о п р о с (пауза). У вас нет ничего более убедительного, свидетель?

О т в е т. Если вы так ставите вопрос… я думаю, резонно предположить, что он никогда уже больше не вернется».

Германский прокурор тут же сменил тему, но, как позднее отметил в своем вердикте трибунал, совершен варварский акт: Ротшильд был отправлен в газовую камеру для того, чтобы обогатить Круппа.

* * *

С Лианкуром дело обстояло сложнее, чем с прочей отданной на разграбление чужой собственностью, присвоенной Круппом. Здесь были затронуты две известные в Европе фамилии, дело касалось всемирно известной фирмы, и желательно было соблюсти хотя бы видимость законности. Топорность была неизбежным побочным продуктом провальной попытки запугать старого еврея. «Свидетель, вы смягчили серьезное обвинение в отношении Круппа, – строго сказал Челапу юрисконсульт Альфрида через четыре года после убийства. – Мы ведь рассматриваем вопрос не просто о компании; это дело связано с живыми людьми из крови и плоти». Кровь и плоть: это, казалось, будет довлеть над юрисконсультом бесконечно. Но все же полная расшифровка стенограммы звучит иначе. Большинство обвинений в отношении его клиента касалось живых людей, большинство были более серьезными, но мало кто из жертв удостоился такого большого внимания на официальном уровне. Трудность заключалась в том, что у жертвы тоже был герб, и не менее внушительный. Вот почему Крупп требовал в этом деле полной аккуратности. Ни в каком другом случае жертве не предоставлялось возможности упрямиться три года. Гораздо чаще владельца просто выгоняли или, если его собственность была бы полезней в Руре, ее вывозили туда, не спрашивая его согласия.

Например, как-то в апреле 1941 года Роберт Кох, технический директор «Альстом сосьете» в Бельфоре, наблюдая за клепкой парового котла, взглянул в окно цеха и увидел, что офицер в форме немецкого военного флота и несколько неизвестных ему людей в штатском осматривают самую ценную машину фирмы, стоившую почти 700 тысяч франков. Он поспешил туда, но они уже повесили на машину плакатик со словом «конфисковано». Позднее он сухо заметил, что «никто из этих людей – ни морской офицер, ни сопровождавшие его – не сочли нужным представиться. Понимаете, они были хозяевами и полагали, что могут делать все, что им вздумается». Когда Кох начал протестовать, указывая, что без этой машины завод будет вынужден прекратить изготовление котлов и труб, выдерживающих высокое давление, один из людей в штатском объяснил, что он – Эйсфельт, крупповский инженер, что машина им требуется для скручивания толстых листов, это необходимо для Германской империи. Кох пришел в негодование. Машина была предназначена для тонких листов; использование не по назначению может ее привести в негодность. Он в тот же вечер изложил в письменном виде свои возражения, а в ответ получил предложение об оплате. Поскольку предлагалась сумма, составлявшая около 15 процентов стоимости машины, он написал опять. Интендант Генерального штаба, гражданский чиновник военного правительства в звании генерал-майора, холодно ответил, что отказ принять предложение означает, что «в выплате компенсации со стороны германского рейха надлежит отказать бессрочно». Обращаться куда-либо еще было бесполезно. Чрезвычайный посол Виши на части оккупированной Франции издал декрет о том, что во всех подобных случаях владелец должен вести переговоры непосредственно с немцами. Три дня спустя машину демонтировали и отправили в товарных вагонах в Рейнхаузен. Позже Кох узнал, что Крупп использовал его машину для массового производства подводных лодок.

«Альстом» был филиалом значительно более крупной и известной компании «Эльзасская машиностроительная корпорация», или, как называли ее немцы, «Elmag». Она производила оборудование для текстильных фабрик в Мюлузе с 1816 года и пользовалась международной репутацией. Почти три года после капитуляции Франции в 1940 году большой завод не привлекал к себе ничьего внимания. Затем английская авиация начала наносить по Эссену все более чувствительные удары. Еще 9 августа 1939 года Геринг, хвастая непобедимостью люфтваффе, обещал «баронам фабричных труб»: «На Рур не упадет ни одна бомба. Если хоть один бомбардировщик достигнет Рура, мое имя не Герман Геринг. Зовите меня тогда Мейером!» Крупп ему не поверил. Триумвират Альфрид – Лезер – Геренс полагал, что налетов не избежать. Но они не ожидали, что целые цеха и заводы будут превращены в развалины, и, когда за две ночи были вдребезги разнесены сборочные цеха «Кравы», они снова принялись изучать карту. Предъявлять претензии осрамившемуся рейхсмаршалу не имело смысла: Герман Мейер укрылся от неприятной действительности в Карингхолле – своем загородном замке. Надежды на воздушные силы рейха тоже возлагать не приходилось, и утром 16 марта 1943 года Альфрид решил вывезти из Рура то, что уцелело от «Кравы». Местом эвакуации могли стать либо заводы «Татра» в Чехословакии, либо «Elmag». Рассмотрев обе возможности, Альфрид выбрал «Elmag».

Как всегда, владельцев даже не сочли нужным поставить в известность об этом решении; 31 марта 1943 года Альфрид начал переговоры с военными властями Эльзаса о передаче ему заводов. Продавец заявил покупателю, что «Elmag», как эльзасское предприятие с преобладающей долей вражеского капитала, подпадает под правила, регулирующие статус вражеской собственности». До сих пор фирма находилась под надзором «временного управления». Теперь она передавалась Круппу. Акционеры могли бы возражать против этой перемены, но, когда они узнали о ней, крупповцы уже наводнили заводы. Альфрид не собирался выпускать эти заводы из своих рук. Записка от 27 марта, найденная в его архиве, снабжена пометкой: «Касательно предложения Заура о приобретении «Elmag» фирмой «Крупп»; об этом можно начать преговоры, но они не должны задерживать эвакуацию». Никакой задержки не произошло. К этому времени Крупп приобрел редкостную сноровку в захвате чужой собственности и приспособлении ее к производству вооружения. Цеха «Elmag» в самое короткое время были переоборудованы для производства брони, военных тягачей и 88-мм орудий. Специальные поисковые команды обшаривали Францию, конфискуя дополнительное оборудование.

После высадки союзников в Нормандии эльзасские рабочие начали исчезать с заводов и уходить в горы во все возрастающем числе, но Эссен был к этому готов – 5 июля телетайп известил крупповскую администрацию в Мюлузе, что Ораниенбургский концентрационный лагерь, расположенный к северо-западу от Берлина, высылает «максимум 1250 рабочих – заключенных этого лагеря». О том, как обходились с этими рабочими, говорит хотя бы следующий факт: после войны начальник лагеря Эрнст Вирц был приговорен к восьми годам каторжных работ. В Нюрнберге об этом было сказано, что «на эльмагские заводы прибыла первая партия заключенных численностью 30–60 человек, для того чтобы построить там концентрационный лагерь на тысячу человек… Местные эльзасские рабочие были настолько возмущены условиями их жизни, что открыто протестовали и грозили объявить забастовку, если с заключенными и дальше будут обращаться подобным образом».

Это ничего не изменило. Крупп был готов к любым трудностям, включая захват Эльзаса союзниками. С приближением американских войск в августе 1944 года, согласно еще одной записке, найденной в архивах Альфрида, «из соображений безопасности первый контингент выделенных нам заключенных был убран с завода. Использование заключенных было прекращено». После этого Крупп просто демонтировал все три завода «Elmag» и эвакуировал их в Баварию.

Когда грабеж достиг наибольшего размаха, Альфрид носился по Европе на военном истребителе с особыми опознавательными знаками. Он никогда не пилотировал его сам, потому что, как он однажды объяснил своему писарю, «невозможно отличить частный самолет от военного». Его опыт и ранг штандартенфюрера нацистского летного корпуса позволяли ему взять в свои руки управление истребителем, но при таком колоссальном количестве бумажной работы он не мог позволить себе подобной роскоши. Вместо этого он сидел на месте второго пилота с пюпитром на коленях, производя подсчеты. По мере того как паутина присвоений и конфискаций разрасталась, крупповские директора в личной конторе Альфрида на Альтендорферштрассе в Эссене заносили новые приобретения в книги основного предприятия, предусмотрительно оценивая каждое в одну марку. Точно определить их истинную стоимость невозможно, но гитлеровские завоевания, бесспорно, сделали Круппа самым богатым и могущественным промышленным магнатом за всю историю. В тот момент, когда успехи нацистов пошли на убыль, Альфрид управлял экономическим колоссом, раскинувшимся через 12 стран от Атлантического океана до Украины, от Северного моря до Средиземного. Он владел заводами повсюду, комплексом верфей в Нидерландах, рудниками в Греции, России, Франции, Судетах, Норвегии и Югославии. До высадки в Нормандии и начала «акции в помощь Руру», когда с предприятий в захваченных странах вывозилось все оборудование до последнего станка, так что их бывшим владельцам оставались только голые стены, крупповский управляющий в одной Голландии отвечал за предприятия в Роттердаме, Хилверсюме, Дордрехте и Горинхеме. Если бы кто-нибудь в главном управлении предсказал, что Круппы скоро лишатся всего этого, его уволили бы, как полоумного. Но таких смельчаков не нашлось. Даже когда началась «акция в помощь Руру», Альфрид и его окружение проявляли непоколебимое спокойствие. Они верили в победу.

Наивные люди в захваченных странах – а таких находилось немало – ждали от победителей великодушия. Ничего подобного не произошло. В течение этих лет все самые отвратительные черты и фирмы «Крупп», и нацистской Германии расцвели пышным цветом. Их практические дела характеризовались зверской жестокостью, воспоминание о которой еще живо в странах, где побывал вермахт. Подобно скифским воинам, которые за столетия до Христа пили кровь поверженных врагов и использовали их черепа как бокалы для вина, немцы в 1939–1945 годах не знали умиротворения от своего триумфа. Они хвалились тем, что приходят «как завоеватели, а не как освободители». Позднее они начнут ссылаться на «безумную политику Гитлера», но в то время они ее безумной не считали. И если его поведение временами ставило под вопрос его вменяемость, то же самое можно было сказать и о выполнявших его приказы. Те, кто, подобно Альфриду, давали полную волю своим пиратским наклонностям, грабили, пока не удовлетворяли своей алчности.

Но алчность Альфрида была ненасытна. С каждым годом войны он все более неприкрыто пускал в ход грубую силу. Сначала он прибегал к маскировке. В сентябре 1940 года он заключил секретное соглашение с немецким генеральным консулом в Белграде Нейгаузеном. Семь месяцев спустя вермахт вторгся в Югославию, и эта договоренность принесла плоды – все акции югославской горно-рудной компании «Хромассео» были отняты у ее собственника Моисея Ассео и поделены поровну между Круппом и Герингом, а военным администратором был назначен молодой крупповский управляющий. (Геринг настаивал на символической компенсации в 400 тысяч динаров, а его партнер не мог понять, почему он так «подчеркнуто требовал платы за извлечение выгоды из еврейской собственности».) В записке совету директоров Крупп с гордостью отмечает, что «еще никто не эксплуатировал столь интенсивно югославскую хромовую руду». По крайней мере, в Белграде хотя бы формально была соблюдена законность. Альфрид, правда, и это считал лишним. В последующие два года он снял бархатные перчатки. После Пёрл-Харбора Крупп основал общество с ограниченной ответственностью «Крупп-Брюссель» для демонтирования бельгийских заводов и перевозки их оборудования в Рур. 11 июня 1942 года, отмечая, что судовладелец в Голландии противится передаче собственности, Крупп заключает: «Господин Вортельбоор – голландец. Он откровенно не заинтересован в содействии развития германского военного флота… Доктор Кноблох проинформирует военно-морское ведомство о нашем взгляде на вещи и предложит оказать некоторое давление на Вортельбоора».

Под маской Имперского объединения по железу и Имперского угольного объединения Альфрид захватил вольфрамовые рудники «Монбелло» на севере Франции – «без предупреждения», как позже заявил судья в Нюрнберге, «и без ордера на реквизицию». Это произошло в августе 1942 года. К тому времени спектакли «купли» и «аренды» заводов в оккупированных странах уже прекратились. В своем приговоре Нюрнбергский трибунал отмечал: «Мы пришли к заключению, на основании достоверных свидетельских показаний, что начиная с 1942 года и далее в Нидерландах совершались противозаконные акты присвоения и грабежа как непосредственно фирмой «Крупп», так и ею же через подставных лиц, и что, в частности, с сентября 1944 года до весны 1945 года определенные промышленные предприятия в Нидерландах использовались самым бесцеремонным образом для военных целей Германии без учета интересов местной экономики, с преднамеренным расчетом и ради проведения определенной политики». Даже по мнению своих соотечественников, крупповцы иногда заходили слишком далеко. В декабре 1944 года они явились в голландский город Дордрехт, чтобы конфисковать имущество фирмы «Липс». Два представителя немецких оккупационных властей, прибывшие на место в самый разгар акции, назвали крупповских служащих «разбойниками».

* * *

Голландия была нейтральной страной, на которую Гитлер напал главным образом потому, что она, с ее дамбами и ветряными мельницами, лежала на пути вермахта во Францию. С Россией дело обстояло совсем иначе; по нацистским представлениям, план «Барбаросса», как обозначил фюрер войну на Востоке, представлял собой «крестовый поход» против зла. «Когда начнется «Барбаросса», – заявил Гитлер своим генералам утром 3 февраля 1941 года, – мир затаит дыхание и не найдет слов». И действительно, даже сейчас для этого трудно найти слова. Размах преступления, полная неразборчивость в средствах его вдохновителей и преднамеренность всего совершавшегося были и остаются единственными в своем роде. Еще в январе 1941 года торговый атташе американского посольства в Берлине узнал о «Барбароссе» и о планах экономической эксплуатации Советского Союза после победы. Планы эти были подробными и устрашающими, так как в начале марта фюрер объявил, что «война против России будет войной, которую нельзя вести рыцарскими методами. Это борьба разных идеологий и рас, а потому должна быть совершенно безжалостной и непреклонно суровой. Россия не подписывала Гаагскую конвенцию и, следовательно, не подпадает под ее положения». В дальнейшем Гитлер решил, что конвенция не распространяется ни на кого из врагов рейха, но все же война на Западе никогда не достигала той свирепости, какая отличала ее на Восточном фронте, потому что нигде больше зверства не чинились столь продуманно и организованно. Грабеж входил в общий стратегический план. Вся советская промышленность, богатства недр и так далее были объявлены «собственностью, служащей целям национальной экономики», и кустарный дележ добычи, которым занимались Альфрид и три его друга в тот майский день в Дюссельдорфе, сменился официальным распределением первоочередности.

В промышленности приоритет принадлежал Круппу. Из всех заманчивых объектов на карте России наиболее соблазнительной была огромная, колоссально богатая Украина, «самый драгоценный из всех золотых фазанов», как называл ее Заукель, главный уполномоченный по использованию рабочей силы в Германии. Украина была житницей Сталина, а благодаря запасам угля и железа и металлургическим заводам – и его Руром. После победы, заверял промышленников Германии в мае 1941 года Розенберг, ее 40 миллионов жителей станут подданными «самостоятельного государства, союзного с Германией», – короче говоря, колонией. Украинская промышленность поступала под опеку Восточной горно-металлургической компании, главой административного совета которой стал Альфрид. Благодаря этой ключевой позиции и большой удаче он был, вероятно, единственным человеком в Европе, который мог нажиться на плане «Барбаросса».

Удача отвернулась от красного руководства Украины. Дивизии фельдмаршала Вальтера фон Браухича прорвались через фронт, протяженностью в две тысячи миль, 22 июня 1941 года, чуть ли не день в день, как в прошлом веке войска Наполеона перешли через Неман, чтобы двинуться на Москву. Сталинские маршалы, записал начальник Генерального штаба в своем дневнике, «были тактически застигнуты врасплох по всему фронту». 8 июля один из подчиненных Гитлера закончил изучение самых последних разведданных и объявил, что война «практически» выиграна. Никто не возражал. Казалось, что на юге красным придется оставить позиции. В тот самый день советский генерал Иван Федюнинский вывел свои войска к коростеньской укрепленной линии обороны в украинской степи, у прежних западных границ России. Еще через пять недель генерала вызвали в Москву, и линия обороны распалась.

Обороняющимся пришлось отступать. Под командованием Браухича было три миллиона солдат: немцев, итальянцев, румын, венгров и финнов. Им противостояли два миллиона плохо подготовленных, ошеломленных русских. На севере Климент Ворошилов, сильно рискуя, оголил фронт на финском направлении, вывел оттуда все резервы, ушел от армейской группировки Вильгельма Риттера фон Лееба и дал блестящий арьергардный бой в предместьях Ленинграда. Там он окопался с шестьюдесятью дивизиями, призванными выдержать двухгодичную осаду. Семен Тимошенко отчаянно контратаковал на извилисто-вогнутом фронте центрального направления, и Москва была спасена. Но депеши с юго-запада продолжали предрекать русским катастрофу.

Отчасти дело было в самом Гитлере. 4 августа он условно предоставил Украине приоритет над советской столицей. В двадцатых числах немцы взяли с боями Днепропетровск, а 23 августа фюрер категорически отверг просьбу генерала Ганса Гудериана о марше на Москву, объяснив, что украинская промышленность и сырье крайне необходимы для войны. «Мои генералы, – сказал он на совещании в тот день, – ничего не знают об экономических аспектах войны». Поэтому-то лучшие части вермахта были брошены через степи. В первую неделю сентября Сталин, прося открыть второй фронт, телеграфировал Черчиллю: «Положение советских войск значительно ухудшилось в таком важном районе, как Украина… Относительная стабильность фронта, достигнутая около трех недель назад, нарушена прибытием примерно тридцати – тридцати четырех немецких дивизий и значительного количества танков и самолетов…»

Разгром близился с роковой очевидностью. И вдобавок подстегивали личные качества командующих. Оккупантами командовал искуснейший тактик Герт фон Рундштедт, а против него действовал самый неподходящий в этой роли Семен Михайлович Буденный. Буденный, который в 1918 году командовал кавалерией, был выразителем худших традиций Первой мировой войны; он просто не знал, что такое маневренная война. Герой Гражданской войны, большевик, любимец Кремля, Маршал Советского Союза, он получил приказ остановить вторжение и миллион человек для этого. Ему не хватило бы и десяти миллионов. Он упрямо настаивал на ведении боя по книге – книге об окопной войне, которая дискредитировала себя еще у предыдущего поколения.

Конечно же он не мог угнаться за мобильностью, которую демонстрировал Рундштедт. В то первое лето восточной кампании у немцев были крупповские танки; у русских – кони. 20 июля он принял бой. Это была детально спланированная операция: после трехминутной артиллерийской подготовки последовала атака двенадцати валов пехоты без огневой поддержки. Он повернул время назад, и результаты оказались плачевными. После кровопролитного боя он сидел неподвижно целых пять дней, оцепенело глядя в равнинную даль, в то время как танковые колонны Гудериана и Хассо фон Мантейффеля в марш-броске отрезали его линии снабжения. Внезапно появившись с фланга, Гудериан совершил разворот на 90 градусов и отсек войска Буденного от войск Тимошенко. Капкан быстро захлопывался. Одесса была окружена. Фланг со стороны Черного моря был открыт. Рундштедт затягивал петлю, а его воодушевленные подчиненные фотографировали грузовики красных, развороченные 88-мм орудиями Альфрида; за два месяца после начала боевых действий большинство украинских опорных пунктов пало. Верховное командование пришло к заключению, что красные «уже больше не способны организовать сильный оборонительный фронт или оказывать серьезное сопротивление в районе группы армий «Юг». Немцы пробили 200-мильную брешь в обороне. Ничто не могло помешать им оккупировать всю Украину и большую часть Крыма. Они так и не останавливались, пока не взяли 19 ноября Ростов-на-Дону, легендарные «ворота на Кавказ». До того времени у них в тылу было спокойно. Во вторую неделю сентября Буденный телеграфировал в Москву, что он покидает Украину. Сталин направил ему на помощь Тимошенко, но через семьдесят два часа после прибытия нового маршала Рундштедт завершил окружение четырех русских армий. Была уничтожена треть Красной армии; полмиллиона славян стали военнопленными. Это была, как провозгласил фюрер, «величайшая битва в мировой истории», а оба советских маршала улетели на самолете, вырвавшись из капкана вместе с политкомиссаром Буденного, партийным лидером Украины Никитой Хрущевым.

В главном управлении Альфрид размышлял над своей собственной картой. Для него этот поход означал миллионы марок, так как его красные флажки указывали на промышленные комплексы, которые надо будет затребовать «в помощь» концерну. Коммунисты, знавшие о Доме Круппов, прекрасно понимали, какие планы связаны с наступлением на Украину. Они были полны решимости по возможности помешать этим планам, эвакуируя предприятия тяжелой промышленности на Урал, на Волгу, в Среднюю Азию и в Западную Сибирь – куда угодно, за пределы досягаемости люфтваффе и Круппа. Уже 2 июля правительство решило перевести металлургический завод по изготовлению бронированных листов из Мариуполя, хотя бои еще были за сотни миль на западе, а 2 августа дирекции завода в Днепропетровске было велено демонтировать трубопрокатный стан, погрузить его на 10 поездов, вновь смонтировать его в Первоуральске на Урале и возобновить там полномасштабное производство к 24 декабря. Эвакуацией руководил член украинского правительства Л.П. Корниец. Были приложены чрезвычайные усилия. Смены работали сутками напролет. Журналист Александр Верт, который набдюдал за этим, делая репортажи для Би-би-си и лондонской «Санди таймс», заключил, что переброску промышленного оборудования на Восток «следует отнести к величайшим достижениям Советского Союза во время войны». И хотя бывали неудачи, все же удалось спасти многое; «283 главных промышленных предприятия» были эвакуированы с Украины в период между июнем и октябрем, «помимо 136 более мелких заводов».

Верт добавил, что «весьма значительное количество оборудования было оставлено». К счастью для Альфрида, в их число входило большинство заводов, отобранных для него. Например, с упомянутым металлургическим заводом в Мариуполе работавшие в бешеном темпе бригады по демонтажу все равно не справились, и в Днепропетровске вермахт оказался слишком быстрым для Корнийца, график которого предписывал окончательную отправку оборудования 6 сентября. К тому времени город уже две недели как был в руках у немцев. Как правило, металлургические заводы – на чем специализировался Крупп – оставались на своем месте. Москве пришлось экономить металл. 11 сентября 1941 года с подтверждением факта потери Украины правительство издало постановление о том, чтобы сталь и железобетон применялись «только в тех случаях, когда использование подручных материалов, таких, как древесина, технически совершенно исключено». Уральские заводы, где рождались новые советские танки, были построены из лесоматериалов.

С другой стороны, Крупп теперь мог выпускать достаточно брони, которой можно было оснастить с дюжину армий. Захват немцами Днепропетровска сделал его, в сущности, единоличным собственником гигантского завода им. Молотова. Но после падения Краматорска вышла неожиданная временная заминка: оккупационные власти отказывались передать ключи от завода крупповцам. Альфриду лично пришлось написать им раздраженно: «До тех пор пока не будет внесена ясность в этот вопрос, фирма Круппа не сможет начать работы в Краматорске. Во всяком случае, пять крупповских представителей прибыли в Краматорск. Директор доктор Коршан будет в вашем распоряжении в любое время, чтобы обсудить с вами это предложение. Буду вам благодарен за скорейшее его назначение. Лично я буду в Берлине только на следующей неделе». Его поездка в столицу была успешной: и ключи были переданы, и он стал обладателем двух самых лучших и современных машиностроительных заводов в Европе – завода им. Ильича и Азовского.

Захват Дебальцева радовал меньше. Оборудование там, как он знал, было устаревшим. Все-таки он нагнал туда команду уборщиков, и, обследовав цеха, они сообщили, что готовы набрать достаточное количество деталей, чтобы заполнить ими 80 товарных вагонов. К сожалению, у них не было поезда. Не мог бы господин фон Болен?.. Он мог; он позвонил кому надо в Берлин, и парк вагонеток прибыл на заброшенную фабрику еще до наступления ночи. Кульминация унижения Буденного принесла Круппу тройную выгоду; когда «клещи» вокруг Азовского моря сжались, соединив самый южный край группы армий «Юг» с правым флангом Рундштедта, Альфрид приобрел завод сельхозоборудования в Бердянске и два металлургических завода в Мариуполе. Он прибрал к рукам также много горно-рудных и металлоплавильных предприятий, особенно в окрестностях Сталина. Поскольку значительная часть запасов европейских месторождений хрома находилась в СССР и поскольку хромит – бесценный сплав, используемый в производстве броневых листов, Крупп таким образом смог обновить и укрепить побитые танковые колонны. Его успехи в качестве эксплуататора недр были поразительны. Все вместе «бароны фабричных труб» на Украине извлекали оттуда лишь одну седьмую часть руды, добываемой во Франции, но Восточная горно-металлургическая компания за первые тринадцать месяцев оккупации отправила на родину 6906 тонн хромовой руды, 52 156 тонн металлолома, 325 751 тонну железной руды и 438 031 тонну марганцевой руды. Крупповские торговцы фактически экспортировали изготовленную украинскими машинами продукцию в Болгарию, Турцию и Румынию.

* * *

Никто так не восхищается немцами, как сами немцы. А они способны беспредельно отдаваться своей страсти к мелочам на свою же погибель. Увлекаясь деталями, они могут упустить более значительные вопросы. Оккупация Украины – великолепный тому пример. По сравнению с ней грубый захват Францией Рура двадцать лет назад выглядит как мастерски проведенная операция. Французские солдаты тогда встретились с враждебностью населения. Тут же местные жители встречали своих завоевателей гостеприимно. Их воспоминания об австро-германской оккупации 1918 года были довольно приятными. Жизнь при коммунистической диктатуре была безрадостной и тяжелой для стрямившихся к самостоятельности украинцев.

В других местах Советского Союза, и особенно в Москве, уровень жизни повысился к концу второй пятилетки. Столичные товарищи взяли на вооружение сталинский лозунг: «Жить стало легче – жить стало веселей». Однако в Киеве, Харькове и Одессе малороссы (то есть украинцы) произносили эти слова как ругательство. Уставшие от тиранских прихотей диктатора, грезя о независимости, они приветствовали тевтонских легионеров как освободителей. Православные священники объявили о своем признании оккупантов; националисты начали издавать газету «Нова Украина».

В ответ нацисты посадили служителей церкви в тюрьму, закрыли газету и принялись опустошать страну. Они провозгласили, что намерены обращаться с теми, кто их встречал, как с рабами. Крепкие телом малороссы будут вывезены на Запад в товарных вагонах, там их используют как рабочую силу. У немцев были свои соображения насчет будущего Украины. Оккупанты намеревались осуществить тут свою давнюю мечту о «жизненном пространстве» для «расы господ». Славяне же и есть славяне, они все одинаковые, говорили завоеватели изумленным людям. Как и евреи, славяне относятся к «унтерменшен» – «недочеловекам», и им не место на этих солнечных просторах. В разговорах между собой немцы были еще более откровенны: Геринг предложил «перебить всех украинцев… а затем послать туда эсэсовских жеребцов». Рейхскомиссаром Украины был назначен протеже Геринга – Эрих Кох, низкорослый, всегда насупленный служака и вечно с хлыстом. Созвав свое первое совещание, этот проконсул фюрера тут же сообщил, что уже затребовал у Гиммлера «эйнзацкоммандос» («истребительные отряды»). Альфрид сухо осведомился, кто же будет работать на его заводах, и Фриц Заукель протестующе заявил: «Не имеющее себе равных напряжение войны вынуждает нас именем фюрера мобилизовать многие миллионы иностранцев для поддержания германской экономики периода тотальной войны, а также заставить их работать с максимальной производительностью…» Вот так в марте 1942 года нацисты создали особый отдел распределения рабочей силы.

Очевидно, что было бы разумно держать мобилизованных на трудовую повинность людей на Украине. Работы там было невпроворот. Вместо этого людей вывозили в Германию. За один только месяц стараниями облаченной в зеленую униформу немецкой полиции население Харькова сократилось с 700 до 350 тысяч, а всего почти 4 миллиона украинцев были отправлены на пароходах на Запад в качестве «восточных рабочих». Поскольку уклонение от трудовой повинности вскоре превратилось в серьезнейшую проблему, оккупационные власти пустили в ход меры принуждения. Отчет Верховного командования вермахта от 13 июля 1943 года упоминает «усиление контрмер, в том числе: конфискация зерна и имущества, сжигание жилищ, связывание тех, кого нашли, принудительные аборты у беременных». Неведомый летописец бесстрастно сообщает, что эти меры оказывались неэффективными: «Население особенно сильно реагирует на насильственное разлучение матерей и грудных детей, а также детей школьного возраста и их родителей». Все это обостряло проблему отношений рабочих с крупповскими управляющими. Одного из них нашли повешенным на шнуре от лампы в его конторе, другой был отравлен цианистым калием, а третьему подложили в постель большую грелку, которая на самом деле была замаскированной миной. Горняки на захваченных Альфридом шахтах Донбасса все снижали и снижали производительность, так что ему, к величайшей его досаде, приходилось возить уголь для украинских заводов из Рура и Силезии.

Одновременно Альфрид, хотя и невольно, вносил свою лепту в трудности, с которыми сталкивался фюрер. Его нельзя было обвинить в некомпетентности. Проблема состояла в том, что его обязанности возросли чрезмерно и он не успевал повсюду. Геренс был способным специалистом. Однако его душевное равновесие было подорвано; его единственный сын погиб на фронте, и отец не считал это честью, а все серьезнеее подумывал о самоубийстве. Лезер следил за балансом бухгалтерии и был превосходным администратором. В своем стремлении скрыть тайные контакты с Алленом Даллесом в Швейцарии он один за другим подписывал убийственные документы, выдавая себя за ярого нациста настолько убедительно, что впоследствии, к своему изумлению, оказался на скамье подсудимых в Нюрнберге рядом с Альфридом. Однако его рвение было поддельным. Он не был предан фюреру. Существовал предел того, насколько низко он мог заставить себя склониться. При каждом удобном случае он вставлял палки в колеса отлаженной машины фирмы.

Таким образом, хотя ответственность теоретически распределялась между тремя людьми, Альфрид взял на себя всю ее тяжесть. А нести ее не смог. Он даже не мог уделять достаточно времени конструированию оружия. Это было его специальностью; он этому учился и имел настоящий дар. Никто другой в фирме не мог сравниться с ним в способности схватить суть, и, если бы он наблюдал за работой рассеянного сумасброда Эриха Мюллера Пушки, как в свое время его дед за Вильгельмом Гроссом, титаническая битва на Востоке могла иметь другой исход, так как фактически все ключевые сражения там решались артиллерией и танками. Превосходство Круппа могло бы принести победу в войне. На деле же Крупп не справился и тем самым в значительной мере способствовал поражению. Одним из самых диких парадоксов в истории династии был тот, что в кульминационный момент исторической дуэли со Сталиным Гитлер удостоил Мюллера Пушку громкого титула «почетный профессор». Кроме того, он наградил его крестом «За боевые заслуги» за высочайшее мастерство в конструировании нового оружия. Однако суровая правда состоит в том, что даже Лезер не смог бы более эффективно навредить работе фирме за войну, чем это непреднамеренно сделал Мюллер.

Густав, Альфрид и сам Гитлер были в числе его сообщников. Происхождение одного из его провалов можно проследить, если вернуться к событиям 1936 года.

Среди обращающих на себя внимание изъянов национал-социализма было вредное для него самого устремление в прошлое. Мечтая превзойти триумфы Седана и Льежа, фюрер еще в 1936 году, при посещении Эссена после ремилитаризации Рейнской зоны, предложил Круппу сконструировать новую пушку-чудовище. Французы, сказал он, вполне могут опустошить Рейнскую область с помощью батарей своей «линии Мажино». Так нельзя ли изготовить орудие, снаряды которого будут свободно пробивать 11 ярдов земляной насыпи, 10 футов бетона или 5 футов стальной брони? Мюллер Пушка пообещал попробовать, и Крупп выделил 10 миллионов марок. К 1939 году оно еще не было готово, но, впрочем, оно тогда и не понадобилось – французы не открывали огонь. Чудо-пушка была закончена в 1940 году. Ее зияющее жерло имело в диматре почти ярд. Дальнобойность ее равнялась 25 милям. Весила она 1456 тонн, и перевозить ее можно было только по двойной железнодорожной колее – настолько широкой была ее платформа. Альфрид провел испытания нового орудия в Хиллерслебене – проверялась его бетоно– и бронебойная способность; на следующую весну он пригласил Гитлера и Шпеера в Хюгенвальд, играя на официальных испытаниях роль хозяина, как когда-то его дед и прадед, принимавшие Вильгельма I и Вильгельма П. Замеренные воронки имели в диаметре более 10 ярдов и в глубину 10 ярдов. Весной следующего года этого бронтозавра поволокли на фронт, и товарные платформы стонали под его тяжестью. Крупповцы назвали чудовище «Большим Густавом», но артиллеристы, которые по непонятным причинам предпочитают для своих орудий женские имена, окрестили его «Дорой». 2 июля 1942 года после 250-дневной осады был взят Севастополь, и Густав отправил Гитлеру следующее письмо:

«Вилла «Хюгель»,

24 июля 1942 года

Мой фюрер!

Большое орудие, которое было создано по Вашему личному распоряжению, доказало теперь свою эффективность. Оно вписывает славную страницу в историю заводов Круппа, и создание его оказалось возможным благодаря тесному сотрудничеству конструкторов и строителей. Фирма «Крупп» с благодарностью сознает, что доверие к ней, проявленное всеми учреждениями и особенно Вами, мой фюрер, облегчило решение задачи, которую пришлось решать в основном в дни войны.

Следуя примеру, показанному Альфредом Круппом в 1870 году, моя жена и я просим Вашего позволения, чтобы заводы Круппа могли воздержаться от компенсации за этот первый экземпляр. Исполняя приятный долг, моя жена и я благодарим Вас, мой фюрер, за доверие к нашим заводам, а также и к нам лично, выразившееся в том, что Вы дали нам подобное поручение.

Зиг хайль!

Густав фон Болен унд Хальбах

Альфриду: вручить лично».

Этот жест ничего не значил. За каждого последующего «Большого Густава» Крупп брал по 7 миллионов марок, еще больше обогащая семейную казну. Важнее для рейха, что письмо Густава вводило в заблуждение: эти пушки были столь же бесполезны, как огромные «парижские пушки» Фрица Раузенбергера в 1918 году. Альфрид и Мюллер Пушка лично следили за их действенностью во время осады Севастополя, и сотрудники младшего Круппа сообщали, что первое орудие дало по укреплениям «в общей сложности 53 выстрела, иногда с чрезвычайно успешными результатами». После взятия форта были изучены меткость и степень разрушений фортификационных сооружений, которая оказалась значительной при попадании в них полубронебойных снарядов. Но успех был мнимым. На поверку выходило, что цель поражал только один снаряд из пяти. Большой урон нанесли люфтваффе; за шесть дней летчики сбросили на город 50 тысяч осколочно-фугасных и зажигательных бомб. А взят Севастополь был немецкой пехотой, которая вела бои на улицах города в противогазах, чтобы не задохнуться от зловония разлагающихся на жарком солнце тел. При этом потери в живой силе у немцев были огромными. «Большой Густав», он же «Дора», не сыграл никакой роли во взятии Севастополя. Последнее из гигантских орудий Круппа отнюдь не «доказало свою эффективность». Наоборот, выяснилось, что это был чистейшей воды обман.

Как бы восторженно ни писал Густав фюреру, а Восточный фронт кошмарным образом доказывал обратное, и большая вина лежит на Эссене. Эксцентричная виртуозность Мюллера, без контроля со стороны Альфрида, подорвала русскую кампанию вермахта. Недоучка «почетный профессор» и влиятельный член Имперской комиссии по разработкам в области вооружений был слишком правоверным нацистом, чтобы приносить пользу нацизму. Он уверился – и Альфрид, следовавший линии партии, вместе с ним, – что никакого соревнования между славянами и арийцами просто быть не может. Гонка на мастерство неизбежно ведет к победе над недочеловеками, как же иначе. Конечно, они проявили профессиональный интерес к докладу о Красной армии А.А. Щербакова на церемонии памяти Ленина в Большом театре 21 января 1939 года. В ущерб своему делу они лишь позабавились, когда член политбюро объявил, что государство создало «мощную военную промышленность и укрепило сталью и бетоном границы страны победившего социализма». Походя, почти безразлично, они отбросили заявление Щербакова о том, что «Советский Союз, который был не вполне готов к обороне, теперь может встретить любую неожиданность; у него есть возможности, как сказал товарищ Сталин, для массового производства современного вооружения и оснащения им армии в случае агрессии извне».

* * *

Военная слабость России была стратегической, а не тактической. Ставка советского Верховного командования не соответствовала Генеральному штабу. В номере газеты «Правда» за 6 февраля 1939 года представитель Красной армии заявлял, что «скоропалительные «теории» о молниеносной войне – так называемом «блицкриге»… возникают из-за смертельного страха буржуазии перед пролетарской революцией». Он утверждал, что беззаветная храбрость рядового солдата, а не прозорливость его офицера, приводит к победе. Коммунисты также могли быть связаны идеологией. Но не техническая интеллигенция. Щербаков мог быть виновен в потере бдительности; в числе его слушателей были и офицеры германской разведки, и поразительно, что Сталин не репрессировал его. Но он не преувеличивал. У кузнецов русского оружия были превосходные чертежи.

И благодаря героическим усилиям всей страны к 1943 году Красная армия имела превосходство в артиллерии на поле боя. Эту работу вел генерал-полковник артиллерии Н.Н. Воронов.

Ко времени решительного перелома в войне и броня советских танков оказалась более эффективной, чем крупповская. И доказательства была представлены не столько на бумаге, сколько в практическом применении. Эрих Мюллер Пушка был и слишком изобретательным, и слишком большим энтузиастом, почему-то его тянуло к мишуре, и он привлекал к себе таких же людей, как он сам. Сталинские инженеры придерживались двух основных типов танков, тем самым упростив проблему запасных частей. (Американцы любят миф о том, что СССР вырулил к победе по колее, проложенной Соединенными Штатами. Это не так. Единственным западным танком, который в какой-то мере использовали красноармейцы, был «шерман». «Шерман» очень хороший танк. Однако к тому времени, когда его привезли во Владивосток, осенью 1942 года, превосходивший его во всех отношениях русский танк «Т-34» был уже полтора года в производстве.)

Мюллер Пушка и его изобретательные коллеги ударились в противоположную крайность. Они хотели, чтобы генералы-танкисты вывели на поле боя тщательно разработанную, прямо-таки диснеевскую «семью» танков. И призошло следующее.

Мюллера Пушку рьяно поддерживали два инженера – доктор Фердинанд Порше и его тридцатичетырехлетний сын Ферри. Оба они недавно дополнили платежную ведомость Круппа и его «звездного аттракциона». Двадцать лет назад отец завоевал международную репутацию как изобретатель автомобиля «Мерседес-С» и спортивных автомобилей, которые полюбили эсэсовцы. А когда фюрер велел ему сконструировать автомобиль не имеющий себе равных в гонках «Гран-при», то продуктом его творчества стал «ауто-юнион» с шестилитровым объемом двигателя – самый быстрый из когда-либо созданных автомобилей. Чтобы им управлять, требовались три водителя, но и то не обходилось без жертв. Восхищенный Гитлер отправил Фердинанда и Ферри на «Гусштальфабрик». Этом было безумием. Им бы работать в цехах игрушек, а не в оружейной кузнице. Тем не менее, они снискали себе необычайную популярность в Эссене, главным образом благодаря Эриху Мюллеру. В западногерманском справочнике «Кто есть кто» Ферри отмечает, что «разработал автомобили «фольксваген» и другие виды продукции». Он чересчур скромен. Отец и сын Порше породили разнообразные подвиды 45-тонных «пантер», бесполезные и ненадежные «леопарды» для разведки, съевшие, однако, сотни тысяч человекочасов на заводах, и, наконец, «тигры», которые работали, как правило, в половину своих возможностей. «Другая продукция» Ферри Порше включала также нелепейший супертанк, весивший 180 тонн (втрое больше «тигра»), и «сухопутный броненосец», так и не увидевший поля боя, весом в одну тысячу тонн! Фюрер все это одобрял, а Крупп радовался. Но Мюллера следовало бы называть не Пушкой, а Молочником (по-немецки «Майер»), как когда-то Геринг предложил именовать себя, если он будет не прав.

Отставание в технике было немцам в новинку, и они так и не пожелали признать этот факт. Если не удавалось разрешить какую-нибудь техническую проблему, большинство из них утешалось мыслью, что она вообще неразрешима. В первую военную весну в России, поглядев, как цепкая украинская грязь засасывает крупповские гусеницы, они просто махнули рукой и окрестили это время «сезоном грязи». Но советские универсальные широкогусеничные «Т-34» прекрасно передвигались в этих же условиях. Вермахту и раньше намекали на техническое превосходство противника – еще в ноябре 1941 года группа немецких специалистов, объезжавшая фронты, предложила скопировать в Германии «Т-34», используя захваченные чертежи. Альфрида, как обычно, на месте не было – он руководил грабежами в Белграде, а Мюллер Пушка, глубоко обидевшись, наотрез отказался последовать этому совету, столь оскорбительному для «крупповского духа». Так что германская кузница оружия в отсутствие ее руководителя, как судно без руля и ветрил, потеряла курс и топталась на одном месте весь 1942 год, и в следующем году основными танками вермахта по-прежнему оставались «PzKw-III и – IV». Они великолепно проявили себя в боях с польской кавалерией и французскими войсками. Но русские оказались гораздо более изобретательными и превзошли все самые высокие достижения Круппа. Пытаясь на ходу найти лазейку, генерал Гудериан заказал самоходное противотанковое орудие («ягдпанцер») и пушку пехотной поддержки («штурмгешютце»). Оба эти орудия были созданы, чтобы возместить полное бессилие 37-мм и 50-мм пушек против «Т-34». В результате экспериментирования с 75-мм орудиями, поставленными на шасси транспортера «Шкода-28Т», немцы повысили эффективность бронетанковой техники. Был быстро налажен выпуск этих «ягдпанцеров», который оказался несложным и недорогим.

Но главное, что фюрер загорелся этой идеей, а раз уж Гитлеру понравилось, то весь концерн охватило пламя энтузиазма. Это был большой шанс для Мюллера. Но и тут фирму вновь подвела ее традиционная страсть к гигантизму. Уже стареющая блистательная молодежь «Коха и Кинцле (Е)» совместно с доктором Порше создала колоссальный «ягдпанцер». Солдаты на фронте прозвали его «слоном». Это и в самом деле был гигант. Вооруженный 100-мм пушкой на неподвижном лафете, «слон» имел ряд недостатков: малый угол обстрела, слишком тесное помещение для команды и отсутствие дополнительного вооружения. В то же время из-за толстой брони дна он стоил ничуть не меньше обычных танков. В исторической перспективе нацистское военное командование вызывает мало сочувствия, однако не может не тронуть незавидная судьба простых солдат, которые со школьной скамьи привыкли почитать легендарного оружейника Круппа, чьи просчеты теперь обрекали их на гибель. Ему это никогда не приходило в голову, несмотря на огорчительные неудачи. В Плоешти артиллеристы окрестили два своих наиболее эффективных 88-мм зенитных орудия именами «Берта» и «Фридрих» – в честь «пушечной королевы» и ее отца; четыре белых круга были нанесены краской вокруг жерла «Берты», и артиллеристы все еще с гордостью объясняли посетителям, что каждый круг отмечал подбитый американский бомбардировщик, когда 31 августа 1944 года советские войска вступили в город и оружие Круппа не смогло воспрепятствовать этому. Ранее, 2 июля 1943 года, член экипажа танка «тигр» сержант Имбоден сделал запись в своем журнале: «Иван, как всегда что-то хитро замышляя, прекратил стрельбу… Но сейчас весь фронт – сплошной огненный пояс. Такое впечатление, будто мы въезжаем в огненное кольцо. Четыре раза наш храбрый росинант вздрагивал от прямого попадания, и мы благодарили судьбу за нашу прекрасную крупповскую сталь».

Крупповская сталь была бесподобна, а в деле наводила трепет. Через три дня после того, как вышеупомянутый сержант сделал свои записи, немецкое и русское оружие скрестилось в Курске – в самой непонятной и самой решающей схватке войны. Впоследствии германский историк Вальтер Герлиц писал, что, хотя Сталинград был «психологическим поворотным пунктом», «военный кризис» наступил под Курском, и именно там Альфрид констатировал свой величайший провал. Занятый «Бертаверком», «Эльмагом», производством запалов в Освенциме, охотой на людей в Нидерландах и зная, что близится момент, когда он станет главой династии Круппов, он пустил на самотек борьбу за превосходство в области вооружений без надежды на восстановление позиций. Немцы теперь уже вступали в битву, имея вооружение худшего качества, чем у славян, и Третий рейх ждала расплата.

В разгар лета 1943 года Гитлеру во что бы то ни стало требовалась победа. Его североафриканский фронт трещал по всем швам. За зиму фюрер потерял в России почти 700 тысяч солдат. Наступая от стен Сталинграда, советские войска переправились через Северский Донец в юго-западном направлении у Изюма и двинулись на запад, чтобы овладеть узловой станцией Лозовая, раскололи группировку немцев под Харьковом, который они взяли 16 февраля, и практически отрезали армии Манштейна и Клейста. Некоторое время положение немцев казалось безнадежным. Но затем во второй половине февраля ситуация резко изменилась. Ранняя оттепель не давала возможности русским подтянуть подкрепления и обеспечить снабжение чрезмерно растянувшимся войскам. Они потеряли благоприятный момент. Отступившие было гитлеровцы вновь хлынули к Днепру, перегруппировались и контратаковали под руководством Манштейна, сокрушив противостоящие им силы на юго-западе от Харькова и восстановив линию фронта у Северского Донца. Наступление Красной армии, казалось, сменилось ее отступлением.

Объявив, что он намерен вернуть то, что «было потеряно зимой», Гитлер ткнул пальцем в карту. Курский плацдарм, которым русские овладели 8 февраля, через шесть дней после капитуляции сталинградской группировки немцев, и откуда они намеревались начать освобождение Украины, представлял собой заманчивый объект. Верховное командование вермахта дало этой операции кодовое наименование «Цитадель». В руках фельдмаршала Манштейна, нового командующего группой армий «Юг», было сосредоточено 37 танковых дивизий, 2 мотодивизии и 18 пехотных дивизий – с ними ему предстояло завладеть всей территорией между Орлом на севере и Белгородом на юге. Ставка в Москве очень обеспокоилась; когда в столице узнали о начале наступления гитлеровцев, газета «Красная звезда», отбросив идеологию, в основном играла на струнах патриотизма: «Наши отцы, наши деды и прадеды жертвовали собой для спасения России, своей родины. Наш народ никогда не забудет подвигов Минина и Пожарского, Суворова и Кутузова и русских партизан Отечественной войны 1812 года. Мы горды тем, что в наших жилах течет кровь наших славных предков, и мы будем их достойны…» А Гитлер со своей стороны полагался на крупповскую броню. Своему окружению он предсказывал, что немецкий триумф «воспламенит воображение мира».

Это была величайшая танковая битва в истории. Три тысячи танков с каждой стороны мчались навстречу друг другу под аккомпанемент тяжелых орудий и «катюш». Вечером 5 июля, в первый день сражения, Совинформбюро сообщало, что, «по предварительным данным, нашими войсками на Орловско-Курском и Белгородском направлениях за день боев подбито и уничтожено 586 немецких танков…». «Ягдпанцеры» были разгромлены в первой же атаке. «Слоны» тоже были обречены. Крупп выпустил 90 этих орудий. Все они были отправлены в бой в первое же утро Курской битвы. Все были подбиты, а русские отпраздновали следующий рассвет, введя в бой потрясающие колоссы со 122-мм пушкой и инфракрасным прицелом. Мощный натиск Гитлера уже начинал захлебываться. В последующие дни на русском счету появилось, соответственно, 433 эссенских танка, затем 520, затем еще 304. «Тигры» горят!» – так начиналось одно из советских сообщений с фронта. Военнопленные описывали это как кровавую баню для немцев, как побоище, подобного которому никогда не видели. К 22 июля, когда сражение на Курской дуге закончилось, фюрер потерял 70 тысяч солдат убитыми и 2900 танков. Миф о непобедимости нацистских летних наступлений развеялся в прах. В своем приказе от 24 июля Сталин объявил о том, что «положен конец» германским завоеваниям. Перейдя в контрнаступление, Красная армия продвинулась вперед на 15–30 миль. Английский журналист Александр Верт, осмотревший недавнее поле боя, писал, что «район к северу от Белгорода и Харькова превратился в мрачную пустыню – даже все деревья и кусты были сметены артиллерийским огнем. Поле боя все еще было усеяно сотнями сгоревших немецких танков и разбитых самолетов, и даже за несколько километров отсюда в воздухе стоял смрад от тысяч трупов, едва присыпанных землей…». Операция «Цитадель» обернулась для немцев катастрофой. От Орла до Белгорода сожженная земля была усыпана обломками лучшей стали с заводов Альфрида.

* * *

Теперь Ставка приняла решение перейти в наступление, и Красная армия превратились в молот, дробящий оружие Круппа на наковальне степей. Карта в главном управлении после Сталинграда выглядела крайне неприятно. С тех пор как сдался Фридрих Паулюс, украинские заводы несколько раз переходили из рук в руки, в том числе два завода фирмы Круппа в Краматорске. Рабочие вообще не знали, свастика или красный флаг поднимется над их заводом на следующий день. Во время контратаки немцев в конце февраля Верт отмечал, что оставил Харьков «с дурным предчувствием». Он добавил: «Немцы вернулись не сразу, а через две недели, 15 марта. Первое, что сделали эсэсовцы, – перебили 200 раненых в госпитале и подожгли здание. Это была их месть за Сталинград».

Заводы им. Ильича и Азовский в эту кампанию были возвращены Альфриду. Ободренные этим, управляющие крупповских заводов в Харькове сообщили в Эссен: «Мы планируем добавить к существующему предприятию еще проволочный завод, гвоздильный завод и электродную фабрику. Некоторые машины для этих целей уже закуплены…» По просьбе Альфрида Мюллер составил подробный план предполагаемого расширения, отмечая: «Мне хотелось бы также просить вас… о передаче завода болтов в Брушковке». Но прежде чем производить новые капиталовложения, Крупп пожелал получить более точные сведения о положении на фронтах. Его украинские представители заверили его, что раз Краматорск все еще в руках вермахта, то «можно с уверенностью считать, что заводы и дальше останутся за нами».

И расширение было начато, исходя из предположения, что Манштейн овладеет Курском. Но поражение немцев на Курской дуге полностью изменило ситуацию. В августе генерал Конев отбил Харьков, а войска Рокоссовского углубились в Северную Украину. 10 сентября маршалы Малиновский и Толбухин, при поддержке морской пехоты, которая высадилась западнее Мариуполя, освободили этот город. В том же месяце советские части заняли Краматорск, а 25 октября стремительной атакой войска Малиновского овладели Днепропетровском. Отступающие немецкие пехотинцы становились все циничнее; они называли русскую кампанию «путешествием на Кавказ: туда и обратно». Были уничтожены такие знаменитые танковые дивизии СС, как «Лейбштандарте», «Рейх» и «Мертвая голова». Была сломана днепровская линия фюрера. Альфрид лишился всех своих русских заводов – впрочем, он лишился только стен и крыш. Л.П. Корниец научил его кое-чему по части быстрого свертывания производства. Оборудование спешно демонтировалось и было готово к вывозу по первому сигналу. Прежде чем войска Малиновского и Толбухина завершили наступление с суши и с Азовского моря, крупповцы полностью вывезли оборудование мариупольского электроплавильного завода в Силезию, в Бертаверк. Они сумели также перевезти гигантскую турбину, бесчисленное количество станков, 10 тысяч тонн сплавов и 8 тысяч тонн хромированной стали. Для эвакуации оборудования с предприятий Краматорска управляющие Круппа потребовали 280 товарных вагонов. Армия могла выделить им только 100, но и этого хватило, чтобы увезти сердце завода.

* * *

Германия уже безнадежно проигрывала войну. Однако в то время даже союзникам это было далеко не ясно, а тем, чьим единственным источником информации были геббельсовские газеты, геббельсовские фильмы и его же радиопередачи, конечная победа фюрера все еще представлялась неизбежной. Под властью нацистской Германии находилась территория, далеко превосходившая Священную Римскую империю в эпоху ее расцвета. К американской военной мощи нацисты относились с презрением, а коалиция коммунистической России и капиталистических демократий казалась им в любом случае обреченной на распад. После краха пишущий эти строки спросил Альфрида, почему тот принял наследие Круппа. Он ответил: «Я думаю, что сделал единственно возможное. Моему отцу было семьдесят три; он слишком устал. Я уверен, что он был счастлив снять с себя ответственность и быть подальше от линии фронта… Мне все это было легче, потому что у меня не было его дипломатического прошлого, которое, конечно, не годилось в условиях Германии того периода».

Нельзя отрицать, что возраст и немощь Густава, вместе с его дипломатическим опытом, меньше нужны были воюющей империи, чем молодость и инженерные способности его сына. Более того, своей неослабевающей поддержкой принципов Альфреда Круппа и действий Адольфа Гитлера Альфрид завоевал право требовать то, что полагалось ему по праву рождения. После почти сорокалетнего «междуцарствия» настало время принцу-консорту отойти в сторону: истинный Крупп был наконец готов действительно взять бразды правления в свои руки.

Глава 18

Альфрид командует в бункере Круппа

Незадолго до своей смерти в 1957 году величественная, но уже вся в морщинах Берта Крупп позировала нескольким художникам. Когда французский художник завершил два ее портрета, Отто Кранцбюлер, адвокат, который так неудачно защищал ее сына Альфрида на Нюрнбергском процессе, рассматривал эти работы с Вальдтраут и Бертольдом. «Я тогда подумал, что один из них был хорош, а другой нет, – вспоминал он впоследствии. – На том, который мне понравился, было благожелательное, сияющее лицо. Мои спутники не соглашались. Тот, который они предпочли, изображал суровую королеву. Неизвестно как, но художник отобразил две стороны характера Берты, и, поскольку я познакомился с ней, когда страдания смягчили ее характер, я не знал ее как королеву».

Испытания для Берты начались в 1941 году, когда у Густава случился первый удар. Об этом знали только Берта, их дочь Вальдтраут и семейный врач доктор Герхард Виле. Альфрид разъезжал по завоеванным странам, его братья находились в армии, а сам Густав не желал признавать свои болезни. Однако очевидно, что у него было нарушение работы мозга. Время от времени кружилась голова. Берта умоляла его прекратить ездить верхом, но он отказывался. Каждое утро перед завтраком двое слуг усаживали его в седло, и он срывался с места галопом, как король Лир, овеваемый ветром. Обеспокоенная, она велела приготовить вторую лошадь – для себя – и следовала за ним на некотором расстоянии, опасаясь, что он может упасть в любой момент.

Он не упал. В начале 1942 года он сам решил прекратить ездить верхом, так как к тому времени у него начались галлюцинации. Вечерами он сидел в углу огромного помещения на втором этаже вместе с Бертой; золотая свастика блестела на лацкане пиджака. Густав делал вид, что читает отчеты из главного управления, а Берта делала вид, что не замечает, что от держит бумаги «вверх ногами». Часами они сидели молча, уставившись в одну точку, в то время как по радио исполнялись одна за другой песни Хорста Весселя, в миллионный раз призывающие население «освободить улицы», уйти с дороги и не путаться под ногами у «коричневых» батальонов – штурмовиков.

Затем Густав тяжело поднимался и ковылял в спальню. Согласно записям хроникера семьи: «Вилла «Хюгель» стала тихим местом. Поток посетителей превратился в струйку… Состояние заброшенности замка напоминало атмосферу, которая преобладала там в последние годы жизни Альфреда Круппа. Мир за его пределами казался далеким. Даже война была чем-то нереальным. Густав упорно подчинялся образу жизни, точно расписанному по часам. Но фактически его активность была лишь способом убить время; дни и недели медленно, но безвозвратно уходили в прошлое… Беззаботно ложился он спать в привычный час».

До тех пор пока с ним не случился второй удар, его жена, врач и слуги ограждали его заговором молчания. Но потом притворяться стало труднее. Его секретарша была прекрасно осведомлена о его расстройстве. Фрейлейн Крене поднималась на виллу на холме, чтобы записать то, что он продиктует, но, выговорив несколько предложений, он сбивался на воспоминания о давних встречах с его величеством, о своем пребывании в Пекине, о службе в молодости во 2-м баденском драгунском полку в Брухзале. Временами его речь становилась такой невнятной, что только Берта его понимала. Постепенно и секретарша, привыкшая к его стилю, научилась улавливать нить смысла из отдельных фраз и сама завершала письмо. Однажды его свояк прибыл из Мариенталя; отбросив всякое притворство, Густав хлопнул себя по лбу и сказал барону: «Пожалуйста, подскажи мне нужное слово, если я не смогу его вспомнить». Тило изобразил удивление, хотя теперь уже все близкие знали о беде старого Круппа. Как позднее отмечал Фриц Бюлов, «очевидно, что он был не в себе. Иногда он не мог произнести ни слова. Для всех было ясно, что наступило время Альфриду вступить во владение фирмой». Фриц Вильгельм Хардах, пришедший в фирму в 1941 году, впоследствии вспоминал, что в это время «Густав уже впадал в маразм. Он мало интересовался фирмой в этом году и совсем не интересовался в следующем». А один из посетивших виллу «Хюгель» обратил внимание, что когда-то могущественный хозяин Эссена «шагал взад-вперед по земле, подбирая кусочки шрапнели и аккуратно складывая металлические осколки в корзину, чтобы помочь государству с металлоломом».

Его последнее послание к крупповцам, написанное характерным крупным наклонным почерком и опубликованное в 1942 году, было хвалебным гимном «взаимному доверию между руководством и работниками»: «В областях, подверженных угрозе воздушных нападений, рабочий на военном производстве в 1941 году подвергается такой же физической опасности, как и солдат. И вновь я должен подтвердить, что при этих необычных условиях он доблестно и спокойно выполняет свой долг».

Предположение тогда оказалось неверным. Если не считать налета английской авиации в тот день, когда Германия вторглась в Бельгию и Голландию в 1940 году, – налета, носившего символический характер, война в первые годы практически не коснулась Эссена. И архивы Круппа, и инспекция стратегических бомбардировок США сходятся в том, что первый налет союзной авиации на Эссен, имевший сколько-нибудь серьезные последствия, был произведен только в ночь на 7 января 1943 года. Но даже тогда повреждены были лишь две литейные, которые быстро восстановили. Одна случайная бомба взорвалась в парке виллы «Хюгель», не причинив никакого ущерба. С началом вражеских налетов Густав велел осушить построенный в замке еще в 1913 году плавательный бассейн, но это был просто жест национального самоограничения. Солдатская жизнь, как могли бы рассказать его собственные сыновья-солдаты, была потяжелее, чем эта.

Да, первые три года войны были совершенно не похожи на последние. Третий рейх был в зените, настроение в фатерланде царило праздничное, и братья Альфрида купались в славе. После двух изматывающих месяцев в качестве младшего офицера при артиллерии с лошадиной тягой в Бельгии, Голландии и Франции Бертольд был переведен на «непыльную» работу в штабе. Харальд также был штабным обер-лейтенантом, он инструктировал румын по техническим деталям крупповского 88-мм орудия; один знакомый, случайно встретивший его в Бухаресте, был поражен его безукоризненным лоском и беспечным видом. Конечно, продолжение войны препятствовало карьере Харальда, который сдал экзамены на адвоката незадолго до вторжения в Польшу, да и Бертольда, новоявленного молодого специалиста-химика; но ведь это было справедливо в отношении почти всех их сверстников. Экберта не коснулось даже такое разочарование. Он был еще слишком молод. Вечером накануне вторжения в Польшу он отмечал свое семнадцатилетие; он только что окончил реальную гимназию и особенно не задумывался о том, чем будет заниматься на гражданской службе. На данный момент положение лейтенанта вермахта в тихой Италии казалось ему пределом мечтаний.

Они редко навещали своего больного отца. Одной лишь силой воли Густав держал себя в руках на семейных торжествах; когда Вальдтраут вышла замуж за текстильного магната, на свадьбе 12 марта 1942 года в замке он был вполне нормальным и даже элегантным. Приехавший на побывку домой Бертольд нашел, что отец в порядке, хотя и почувствовал в обстановке некоторую странность. Густав, Берта и Альфрид казались неестественно напряженными, и Бертольд решил в дальнейшем проводить отпуск где-нибудь еще. К счастью, старый Крупп предусмотрел такую возможность. Зная, что его дети предпочитали Блюнбах вилле «Хюгель», он объявил на одном из семейных обедов, в конце 1930-х годов, что каждый член семьи может пользоваться австрийским замком тридцать дней в году. (Характерная деталь: он распорядился, что они должны сами платить за напитки для себя и гостей; метрдотель Блюнбаха будет предоставлять ему полный отчет.) Таким образом, на время отпуска лейтенанты Болены были свободными и от армии, и от родителей. И вот совпало, что в 1942 году Экберт и Харальд объявились на фамильном альпийском курорте в один и тот же день и целый месяц вместе катались на лыжах. Им это необыкновенно пришлось по вкусу. Вообще-то казалось, что братья не слишком скучают друг без друга. Между ними существовала странная связь. Бертольд и Харальд были и оставались близкими, но Альфрид и Клаус отдалились, а Экберт был мал, и его не замечали. О тех своих лыжных прогулках Харальд однажды заметил мне: «Ему только что исполнилось двадцать лет. Я с удивлением обнаружил, что это личность, что с ним можно говорить как мужчина с мужчиной. Конечно, я больше его уже не видел».

В Нюрнберге Отто Кранцбюлер уверился в том, что жертвы, принесенные на алтарь войны Клаусом, Бертольдом, Харальдом и Экбертом, оказали решающее влияние на поведение Альфрида в начале 1940-х годов. «Он был самым старшим из пяти братьев, вернее, из четырех – после смерти Клауса, – объяснил Кранцбюлер. – Другие воевали на фронте как офицеры германского рейха. Ему казалось, что его работа – это самое меньшее, что он мог сделать, что это его долг». Безусловно, на него легла ответственность военного времени. Подобно своему прадеду в 1870–1871 годах, своему деду, боровшемуся за первый закон о германском военно-морском флоте в 1898 году, и отцу в 1914–1918 годах, он был поглощен своей ролью оружейника империи. Он отказался от своих увлечений. У него не было личной жизни. Его ближайшими друзьями были те, которыми он обзавелся еще в университете, но с 1941 года он прекратил посещать ежегодные собрания выпускников. Выкуривая одну за другой свои любимые сигареты «Кэмел» (Альфрид запасся ими в огромном количестве еще до событий у Пёрл-Харбора), он неутомимо трудился, занимаясь делами фирмы «Крупп», Имперских объединений по железу и углю, Национального совета по вооружению, Рейнско-Вестфальского угольного синдиката и Северо-западной металлургической группы, в которой был заместителем председателя.

По мере того как росла его власть, росли и его партийные обязанности. Он заменил отца на всех важных постах. В то время как Густав машинально пролистывал доклады и донесения, которые он был уже не в состоянии понимать, его наследник, сидя под портретом Гитлера и красным лозунгом на черном фоне «С нашим фюрером – к победе!», корпел над расшифровкой запутанных цифровых данных и рассылал приказы на Украину, в Данию, Югославию, Нидерланды, Бельгию, Люксембург и Францию. Берлин наблюдал за ним с некоторым беспокойством. Геббельс записал в дневнике: «Я побывал на заводах Круппа… Меня принял молодой Болен, который теперь управляет фирмой вместо отца… Только время покажет, по силам ли ему справиться с этим гигантским предприятием, на котором, включая филиалы и смежные заводы, занято почти 200 тысяч рабочих». Поразмыслив, Геббельс пришел к выводу, что молодой Крупп производит благоприятное впечатление, и в ту же весну Альфрид был торжественно награжден крестом «За боевые заслуги». Долг «фюрера промышленности» был куда менее ясен, чем долг обер-лейтенанта. В отличие от своих братьев-офицеров Альфрид стоял перед сложным выбором, и если он проявлял излишнее усердие, то будет только справедливо отметить, что это происходило в чрезвычайных обстоятельствах. У его династии имелись традиции, согласно которым определенные идеи ему прививали с детства. Существовали опасности, с которыми, как он уже знал, приходилось сталкиваться ежедневно другим немцам его поколения на полях сражений. Кроме того, империя Круппа была слишком велика для того, чтобы ей мог управлять один человек. Многое делалось без его ведома. Вот почему Эрих Мюллер и Фриц фон Бюлов, в числе других обвиняемых, также подлежали привлечению к ответственности на Нюрнбергском процессе. Наконец, только предубежденные могли с порога отвергнуть доводы адвокатов Альфрида в Нюрнберге о том, что «экономика функционирует, не зная государственных границ как в мирное, так и в военное время», и что «люди тогда страдали и трудились в поте лица в условиях, которые очень трудны для понимания и оценки в ретроспективе».

Говоря об этом, следует добавить, что трудно дать оценку поступкам миллионов европейцев, втянутых в водоворот Второй мировой войны, включая бесчисленных обитателей концентрационных лагерей, которые добивались к себе особого отношения за счет своих товарищей по заключению. За исключением тех, кто, подобно Густаву, уже не отвечал за свои действия, фактически каждому взрослому человеку на континенте приходилось за что-то оправдываться – что он совершил или, наоборот, оставил не сделанным. Тем не менее, мир не совсем уж сошел с ума. Порядочность не умерла. Кроме молодого Круппа, были и другие промышленники, и они тоже «страдали и трудились в поте лица» в таких же условиях и сохранили чистую совесть и незапятнанную репутацию. Здесь мы можем провести границу. А проведя ее и изучив архивы Альфрида за эти годы, мы получаем возможность установить, когда именно он пересек эту границу и пошел грязной дорогой. Аушвиц (Освенцим) нельзя простить. И роль, которую играл там Крупп, невозможно защитить ни с каких цивилизованных позиций; помимо всего прочего, он грубо попирал германское трудовое законодательство. Впоследствии Альфрид не мог по примеру персонала концлагеря ссылаться на то, что он должен был либо подчиняться приказу, либо обречь себя на смерть. Фюрер не просил его наживаться за счет заключенных Освенцима. Альфрид эксплуатировал их по своему собственному почину.

Этот эпизод не стоит особняком. Согласно свидетельским показаниям Карла Отто Заура, главы технического отдела министерства Шпеера, Крупп строил «Бертаверк» в Силезии руками Освенцимских евреев вопреки возражениям правительственных инженеров. Этот проект впервые был предложен Альфридом 5 февраля 1942 года.

В июне Заур попытался его заморозить. Чтобы обойти это препятствие, фон Болен – он тогда еще пользовался этим именем – направился прямо к Гитлеру. 8 августа Заур, Шпеер и Альфрид встретились в канцелярии Гитлера с двумя другими лидерами Имперского объединения по железу – с Роландом и Рехлингом. «После завершения этой встречи, – говорил Заур на Нюрнбергском процессе, – фон Болен пошел к Гитлеру, а выйдя из штаб-квартиры Гитлера вместе со Шпеером, появился в парке Растенбурга, где я гулял вместе с несколькими другими господами. Шпеер в присутствии господина фон Болена сообщил мне о распоряжении, которое Гитлер уже наверняка выпустил, что строительство должно быть осуществлено и что мы должны предоставить ему любую необходимую помощь… Мне оставалось прийти к заключению, что таково было четкое указание Гитлера, которому мы должны следовать». На вопрос трибунала, почему фюрер вмешался, Заур объяснил, что «сам Гитлер испытывал огромное восхищение и слабость перед именем Крупп как таковым, потому что, как он говорил, Крупп – это кузница оружия для всей Германии». Свидетель добавил: «Наша связь с Круппом отличалась от связи с другими фирмами из-за уникального положения, которое занимал Крупп. Хотелось бы привести пример: в сходной позиции находились заводы Германа Геринга».

После признания Альфрида военным преступником барон Тило фон Вильмовски опубликовал резкую отповедь Зауру, обличающую его в том, что он был «назван по воле Гитлера преемником Шпеера и своим грубым поведением создал невыносимую атмосферу в экономике Германии». Барон объявил, что Заур – расист и, кроме того, что этот фанатик получил одобрение у американцев.

Тот факт, что он однажды использовал пренебрежительное слово «полячишки» в официальном письме, вовсе ему не повредило. Тот факт, что во время посещения завода он безо всякой причины дал пощечину оказавшемуся поблизости русскому рабочему, в правлении Круппа остался без внимания. Этот человек, который фактически воплощал в жизнь программу германских властей по использованию рабского труда и которому следует поменяться ролями с обвиняемыми, – этот человек вновь сделал все, что мог, против своих жертв, так же как делал это при Гитлере».

Благосклонность Тило к своему подвергшемуся нападкам племяннику восхитительна, в отличие от его щепетильности. Хотя Заур и Шпеер были упомянуты в последнем завете Гитлера, который в значительной мере был выпадом против мирового еврейства, Заур ничего не выигрывал, появившись в Нюрнберге в качестве свидетеля обвинения. Но дело не в этом. Главным является то, что подтекст приказа фюрера от 8 августа был очевиден для всех, и Альфрид никогда не отрицал, что он прекрасно понимал это тогда или что позднее он увидел последствия своими собственными глазами. В письменном показании под присягой он признал: «В частности, по поводу «Бертаверк» в Маркштедте близ Бреслау, это правда, что для строительных работ перед открытием этого завода… использовался труд большой массы заключенных концлагеря, о чем лично мне было известно. Я лично четыре или пять раз бывал в Маркштедте. По крайней мере однажды, во время посещения Маркштедта, я видел концентрационный лагерь Фюнфтайхен. В этом лагере заключенных с «Бертаверк» запирали на ночь. Там и в других местах он брал на себя руководство по эффективному использованию рабского труда. 16 ноября 1943 года он сказал Иоганнесу Шредеру, в то время шефу бухгалтерского отдела, что «один завод работает далеко не на полную мощность и что следует взять туда 300–400 рабочих».

Протесты тех, кто заявлял, что насильственный труд военнопленных противоречит нормам морали и международного права, игнорировались. Еще в 1941 году появление огромных масс военнопленных на заводах Круппа смущало приверженцев консервативных юнкерских традиций. В Берлине адмирал Вильгельм Канарис возражал, называя это нарушением Гаагских соглашений, Женевской конвенции и правил ведения войны, сформировавшихся за последние полтора столетия. Он говорил, что «с XVIII века постепенно стало общепринятым на фронтах, что взятие в плен не является актом мести или наказания, но лишь превентивной изоляцией, единственная цель которой – исключить дальнейшее участие военнопленных в боевых действиях. Этот принцип был выработан в соответствии с точкой зрения, которой придерживаются все армии: что убивать или калечить беззащитных людей противоречит военной традиции». Среди тех, кто задумался над логичностью высказанного адмиралом, был и Альберт Шредтер, старый крупповский служащий. В течение пятнадцати лет Шредтер управлял огромной верфью «Германия». В 1941 году к нему начали присылать толпы голландских, бельгийских и французских солдат, одетых в полосатые тюремные куртки. Вспомнив, что «использование военнопленных для непосредственного производства вооружения является противозаконным», он отправился со своими сомнениями в Эссен. Альфрид объяснил ему, что военнопленные работают уже на «Гусштальфабрик», и в доказательство сам провел его по цехам. По свидетельству Шредтера, будущий хозяин концерна сказал: «Вы пришли сюда со всеми этими проблемами. Мы покажем вам, как мы их разрешаем». Управляющему из Киля было позволено «уладить дела» в соответствии с местными условиями, но это не означало, что он мог поступать как ему заблагорассудится. «Законность использования иностранных рабочих на военном производстве, – предостерег его Альфрид, – обсуждению не подлежит».

Контраргумент позиции Канариса был сжато изложен фельдмаршалом Вильгельмом Кейтелем, который писал, имея в виду Восточный фронт: «Подобные возражения возникают из представления о рыцарском ведении войны. Эта война ведется для уничтожения идеологии. Поэтому я одобряю и поддерживаю данные меры». В таком виде все это выглядит как теоретический спор. Практическое же проведение «данных мер» обернулось неслыханными ужасами. Кейтель, который был повешен, в частности, и за «поддержку этих мер», сам никакой выгоды из использования военнопленных на военных заводах не извлекал и не видел, как это делается. Альфрид же, который благополучно вышел из тюрьмы, извлекал прямую выгоду из нацистской «трудовой программы», видел ее реальное воплощение на своих заводах и постоянно получал сведения об ужасах крупповских лагерей от находившихся у него на службе врачей. 15 декабря 1942 года доктор Виле, его собственный семейный врач, прислал подробный отчет, в котором, в частности, описывалось вскрытие трупа военнопленного, в буквальном смысле слова умершего от голода: «Никаких заболеваний обнаружено не было, хотя установлено состояние предельного истощения. Организм полностью лишен жировой ткани, имеется картина так называемой серозной атрофии. Печень уменьшена и полностью лишена жира и гликогена; мышечная ткань почти полностью атрофирована». Доктор Вильгельм Егер, старший крупповский врач, инспектировал обнесенные колючей проволокой бараки и пришел к следующему заключению: «Условия во всех лагерях для иностранных рабочих чрезвычайно плохи. Людей содержат в большой тесноте. Питание совершенно недостаточное… Оно включает только никуда не годное мясо, как, например, конину или мясо, забракованное ветеринарами ввиду его зараженности туберкулезными бациллами. Одежда также совершенно не отвечает необходимым требованиям. Иностранцы из восточных областей работают и спят в той же одежде, в которой их привезли. В холодную и сырую погоду они вынуждены пользоваться одеялами как куртками. Многим приходится работать босиком даже зимой. Особенно часты заболевания туберкулезом. Процент туберкулезных больных в четыре раза превышает нормальный. Это результат скверных жилищных условий, недостаточного и недоброкачественного питания, а также чрезмерно большой физической нагрузки».

На суде Альфрид, в отличие от многих других обвиняемых, редко ссылается на то, что он забыл подробности или вообще ничего не помнит. Наоборот, он вспоминал имена, даты, цифры. Максимилиану Кесслеру – одному из тех, кто его допрашивал, – он рассказал особенно поразительный случай, который показывает, каких масштабов достигла «охота за людьми» под руководством Заукеля. Как-то днем Альфрид заметил в серой толпе проходящих мимо концлагерных рабочих знакомое лицо. Этот человек оказался Боссом ван Стеенвиком, мужем его троюродной сестры. Он был схвачен в своем поместье в Нордвике, лечебном курорте неподалеку от Гааги. И немецкие солдаты только хохотали, когда он заявил, что он родственник Круппа. Альфрид узнал его, а позже признался, что не имеет ни малейшего представления о дальнейшей судьбе ван Стеенвика. С фирмой было связано столько народу! Он признал и следующее: «Я знаю, что около 50 процентов рабочих на крупповских угольных шахтах были иностранцами и что примерно четыре пятых этих рабочих были вывезены с Востока».

Именно этот вопрос гуманизма, утверждал Эвальд Лезер после войны, привел к тому, что он порвал с концерном. Он заявил, что был против принудительного труда, что у него был спор по данному вопросу с Густавом Круппом, Альфридом Круппом и Паулем Геренсом, и эти стычки в конце концов привели к тому, что он ушел из фирмы. Попытка Лезера отмежеваться от причастности к мобилизации иноземцев вызвала вспышку гнева у Альфрида на Нюрнбергском процессе. Он отрицал, что у его старого соперника когда-либо возникали возражения по поводу этой программы, и добавил запальчиво: «Неправда, что это стало одной из причин его отставки».

Конечно, Лезер питал отвращение к лагерям. В Берлине, осенью 1942 года, он сказал Заукелю: «Ты должен быть осмотрителен, чтобы история в один прекрасный день не причислила тебя к работорговцам». Маленький, с поросячьими глазками «уполномоченный по размещению рабочей силы» ответил: «Это не моя прихоть, но я должен поставлять рабочих, это моя обязанность». Лезер очень просил Заукеля посетить Эссен и убедиться, какие ужасные там для этих рабочих условия. Он так сильно докучал Густаву по этому поводу, что, когда Бертольд приехал на время отпуска домой, Берта нажаловалась ему по секрету, что она терпеть не может, когда Лезер появляется на холме: «Он всегда так огорчает. Когда он уходит, твой отец спускается вниз с ужасной головной болью, и нам приходится давать ему что-нибудь, чтобы он смог заснуть». Но Лезер тоже имел отношение к работорговле. Судьи не могли проглядеть этого; он скреплял своей подписью слишком много уличающих его документов и отдавал приказания директорам заводов, включая Шредтера на верфи «Германия» в Киле, «занять работой военнопленных и заключенных концлагерей».

В 1960-х годах он отказался от этой оборонительной тактики. «Крупп был моим компаньоном, – говорит он. – 1 апреля 1943 года Альфрид стал единоличным хозяином в решении всех практических вопросов. Пост, который я занимал, с прямой подотчетностью перед правлением, был упразднен. В будущем остался бы только один лидер. Я не желал служить ему, а Альфрид Крупп также не хотел оставлять меня». Это больше похоже на правду. Мотивы Лезера, так же как мотивы других его товарищей по заговору, были смешанными; если бы удалось покушение 20 июля 1944 года, они бы стали ведущими фигурами в рейхе, и где бы ни работал Лезер – в правительстве, в промышленности или под землей, – он всегда был бы напористым, в высшей степени амбициозным служащим.

И все же трения с Альфридом были более чем просто борьбой за власть. Между ними была еще и идеологическая пропасть. Если бы Лезер всего лишь жаждал престижа и авторитета, он никогда бы не приехал в Рур; со своим блистательным талантом он бы процветал и в своей Саксонии и, разумеется, в Берлине. Он относился к той категории людей, которые всегда поднимались к вершине в Германии – во Втором рейхе, в Третьем рейхе и в Бонне после войны. Дело в том, что он действительно спровоцировал кризис с Альфридом с привлечением 80 тысяч новых иностранных рабочих. Его позиция требовала мужества, поскольку на кону было больше, чем его будущее в главном управлении. Вне сферы своей деятельности он подвергался даже еще большей опасности.

В 1937 году, сразу после того, как он пришел в фирму, Лезер стал членом подрывной организации «Kleine Kreis» (малый круг), группы из семи служащих Рура высокого ранга, которые собирались раз в месяц и обсуждали способы избавиться от Гитлера. Тем временем настроенные против нацистской Германии консерваторы плели нити заговора. В тот же самый год Карл Герделер – бывший лейпцигский шеф Лезера – отправился на демократический Запад. В США он беседовал с Корделом Халлом, Самнером Уэллесом, Генри Уоллисом, Генри Моргентау-младшим и с сенатором Робертом А. Тафтом, пытаясь убедить их в том, что фюрер не блефует, что он и в самом деле собирается их уничтожить. Герделер ездил в Лондон летом 1939 года, чтобы предостеречь Чемберлена, Черчилля и лорда Галифакса, что вермахт вторгнется в Польшу в конце августа. Источником его информации был барон Эрнст фон Вайцзекер, важный чиновник на Вильгельмштрассе и главный заговорщик. В октябре, когда Германия уже была в состоянии войны с Англией и Францией, Герделер по совету Вайцзекера вновь пересек границу, на этот раз, чтобы предостеречь бельгийцев о германской агрессии. Поскольку воззрения Герделера были широко разрекламированы и поскольку он был прямодушным, открытым человеком и говорил все, что у него было на уме, с почти самоубийственной прямотой, он очень рисковал. Лезер разделял этот риск. Будучи членом эссенского триумвирата, он тайно укреплял связи с Герделером. В марте 1942 года заговорщики создали формальную организацию, а в ноябре установили радиосвязь с Алленом Даллесом в Швейцарии. Начиная с 22 января 1943 года проводились регулярные заседания теневого кабинета. Через два месяца после тихой отставки крупповского активного финансового директора Даллес узнал, как он вспоминал позднее, что в случае успеха переворота «министерство финансов должно было перейти в ведение консерватора по имени Лезер».

Душераздирающие неудачи преследовали заговорщиков до самого конца. 21 марта была совершена попытка переворота в цейхгаузе на Унтер-ден-Линден. Гитлер прибыл отметить День памяти героев и едва сам не пал смертью героя; его спасло изменение в повестке дня в последнюю минуту. «Операция вспышка», как назвали ее заговорщики, была отложена, и они разбежались.

Через десять дней в Эссене доктор Фридрих Янсен, выступая перед журналистами от лица фирмы, сказал, что господин Лезер, изможденный и больной оттого, что перетрудился, покинул концерн и восстанавливает силы в Швейцарии. Он уехал, но затем вернулся. Его вдохновителем был Герделер, который в июле побывал в Руре, пробирался через обломки разбомбленных домов и писал, что «тысячелетний труд превратился в угольную пыль и что-то нужно сделать, чтобы покончить с нацистским безумием». Вновь появиться в главном управлении было бы унизительно для Лезера, да, пожалуй, и невозможно, но в этом не было необходимости. Доктор Ганс Бойч, директор социальной программы фирмы, работал раньше с ним в лейпцигской администрации Герделера и был в курсе всех передвижений молодого Круппа, а также, через свои связи в Берлине, в курсе планов правительства в отношении Рура. Таким образом, Лезер получил синекуру. Он стал доверенным собственником конфискованного радиозавода в Эйндховене, в Голландии, и готовился принять финансовые дела в рейхе без фюрера (по иронии судьбы благодаря этому назначению его имя появилось в составленном союзниками списке военных преступников).

На фотографиях тех лет вместо лоснящегося, откормленного, в высшей степени самоуверенного Лезера 1930-х годов (и 1960-х) видишь мрачного, насупленного человека. Он худощав; одежда на нем висит свободно; кажется, что у него постоянно сжаты зубы. У него манеры преданного своему делу политического лидера, намеренного убедить сомневающуюся аудиторию. Он постоянно наклоняется вперед, а очки держит в кулаке, сжатом так, что побелели костяшки пальцев. И ничего удивительного: за шесть месяцев, после того как он уехал от Круппа, он успел стать соучастником шести покушений на жизнь Гитлера. Каждая неудача казалась все более невероятной, каждый день обещал успех, и теперь он просто положился на судьбу. Временами будущее не обещало ничего, кроме отчаяния. В движении был разлад. Но одна цель объединяла их всех. Никто из них не сомневался, что Германия вновь станет свободной, как только Гитлер будет уничтожен. Эта последняя надежда возлагалась на план «Валькирия», казавшийся безупречным. Ключевой фигурой был Oberstleutenant (подполковник), ровесник Альфрида. С этого момента судьба Лезера и доктора Ганса Бойча будет связана с идеалистически настроенным тридцатишестилетним графом Клаусом фон Штауфенбергом.

* * *

Если бы фюрера разорвало на куски в 1943 году, тридцатишестилетний Альфрид фон Болен был бы в ярости, и не только потому, что был предан Гитлеру. Когда Лезер уходил в подполье, Альфрид шел к самой вершине. Уже фактический глава фирмы, он готовился стать и ее юридическим владельцем. Завещание его деда от 1882 года теперь оказалось глупостью. Как объяснили адвокаты фирмы автору книги, Альфред Крупп установил право наследования на три поколения таким образом, что промышленная доля собственности остается неделимой и переходит каждый раз к одному наследнику. Эти три поколения представлены Фридрихом Альфредом Круппом, Бертой Крупп и старшим сыном Берты. Такой порядок был достаточно хорош в начале века, когда имущество Фрица перешло к Берте. Однако потом был введен налог на наследство, и германские законы, регулирующие передачу собственности, были особенно сложными. Акт 1920 года, привязанный к своду законов 1794 года, не давал возможности назвать единственного наследника, если только он не был единственным ребенком в семье, каковым Альфрид, понятное дело, не являлся. К тому же фирма находилась на вершине благосостояния, какого семья смогла достигнуть за 356 лет своей истории, и налог, исчисленный из ее теперешней стоимости, нанес бы очень чувствительный ущерб.

Требовалось принять какие-то меры, но в любом случае это было нелегкое дело. На первый взгляд все обстояло очень просто. Гитлер был не только другом семьи – его судьба была теснейшим образом связана с судьбой Дома Круппа. А фюрер мог творить в Германии все, что ему заблагорассудится. Например, 26 апреля рейхстаг, марионетка в его руках, фактически дал ему право приговаривать к смерти любого человека. Однако даже гитлеровский режим проявлял осторожность, когда дело касалось опасных прецедентов, а другие рурские бароны внимательно следили за попытками Круппа сэкономить на наследстве. В 1941 году, через месяц после развода Альфрида, Густав принялся искать выход из положения. В минуты просветления он набросал закон о «промышленном наследстве», применимый только к «имуществу фирм со всемирной репутацией, которые приобрели бы особое положение вследствие своих услуг государству и традиций». Читай – к имуществу фирмы «Крупп». Владельцу такой фирмы дается право самому назначать своего преемника, который будет, в свою очередь, платить рейху минимальный ежегодный налог. Это был хитроумный план, и, несомненно, Альфрид помогал отцу в его разработке, так как именно будущий Крупп представил девять месяцев спустя этот законопроект в гитлеровскую ставку «Волчье логово» в Растенбурге, в Восточной Пруссии. (Через два года как раз там будет оставлен начиненный взрывчаткой портфель Штауфенберга.) Визиту наследника предшествовала длительная переписка дряхлеющего владыки Эссена с Мартином Борманом. Тем не менее, поездка Альфрида не принесла немедленных результатов – у Волка хватало других забот, таких, как, например, вторжение в Советский Союз, операция британцев и русских в Иране и дуэль Роммеля с Монтгомери под палящим солнцем.

Густав неоднократно наведывался в «Волчье логово», но все без толку. Здоровье ухудшалось, он беспокоился и хотел бы покончить с делами. На двадцать четвертую годовщину восстания и беспорядков в Германии он предпринял еще одну попытку:

«11 ноября 1942 года

Мой дорогой господин Борман!

Сегодня я вновь обращаюсь к своему письму от 27 июля, одновременно подтверждая получение Вашего письма от 21-го того же месяца и вспоминая Ваш разговор с моим сыном Альфридом в штаб-квартире фюрера 10 августа и предложение взять в дальнейшем под охрану фирму Круппа… Если возникнут какие-то вопросы, касающиеся фундаментальных идей по проекту закона, я всегда к Вашим услугам во время Вашего пребывания в Берлине. Мой сын Альфрид со своей стороны будет рад связаться с Вами в качестве моего представителя в любом другом, удобном для вас месте.

С моим как и прежде глубоким уважением и благодарностью – Хайль Гитлер! —

Ваш Крупп фон Болен унд Хальбах».

Из их последующей переписки становится ясно, что Борман внимательно прочитал это послание, полный текст которого включал всю мешанину мыслей Густава. «Хотя ему было известно, – писал Густав, – что о социальном благосостоянии крупповцев партией и правительством будет проявляться в будущем все большая и большая забота», он полагал, что люди, которые на него работают, имеют право на дополнительное стимулирование для «выявления их интеллектуальных способностей и технических талантов» и «дальнейшее предъявление ими прав на особые социальные льготы, на которые вправе претендовать рабочие Круппа». Он думал об учреждении «своего рода принадлежащего компании центра подготовки» квалифицированных рабочих; он скромно предложил, чтобы «такое место было названо Густавхаус, который стал бы воплощением этой идеи в самом широком смысле слова…». Было еще много вещей подобного рода, но Борман всматривался сквозь них в самую суть, что было чрезвычайно трудно. Что-то нужно сделать для Альфрида, и быстро: «Рассматривая этот вопрос, мы выяснили, что при нынешних законах принципиального решения вопроса быть не может. Мы должны найти совершенно новый путь… создавая новое законодательство».

То, чего добивался Крупп, было абсолютной промышленной монархией. Он настаивал на признании рейхом существования семейного автономного государства в государстве, во главе которого стоял бы хозяин концерна. Это было нечто большее, чем забота об эффективной работе фирмы, защита права на ее наследование и освобождение от налогов. Это была совершенно новая концепция, отменяющая длинный перечень законодательных актов, которые стали принимать с началом индустриальной революции. Тем не менее Гитлер, ее одобрил. Своим резким, неподражаемым голосом он сказал Борману: «Jawohl!» («Да, конечно».)

Однако новое законодательство для всех бизнесменов было бы нонсенсом. Это все равно что открыть ящик Пандоры; все в правительстве были бы заняты отклонением требований, и не осталось бы времени на ведение войны. Вполне можно назвать вещи своими именами – да, это будет один закон для одной семьи, он сделает ее независимой от министров юстиции, экономики и финансов рейха. При обращении к ним за советом они, естественно, станут протестовать. Следовательно, им ничего не надо говорить. Эта уникальная привилегия должна увенчать историю династии Круппов, известную своей верностью духу германского милитаризма и в особенности своей непоколебимой преданностью Национал-социалистской немецкой рабочей партии. Как «царствующий» Крупп, так и его преемник верноподданно служат своему фюреру. За это они и вознаграждаются – но партией, а не рейхом. Рейхстаг можно проигнорировать. Борман, лидер депутатов-нацистов и глава партийной канцелярии, и Ганс Ламмерс, нацистский госсекретарь, который был консультантом Гитлера при подготовке декрета от 29 июня 1941 года о назначении Геринга преемником фюрера в случае его смерти, проработают все частные вопросы.

За четыре дня до Рождества они сделали династии Круппов подарок. Сверкающий черный «мерседес» притормозил возле кроваво-красных буков крупповского замка, и один из «паркетных солдат» рейха – безукоризненно вылощенных частей СС – отстегнул прикрепленный ремнем к кисти руки кейс. Дворецкий Карл Дорман придержал дверь; посыльный проследовал в библиотеку и вручил Густаву большой конверт. Письмо гласило:

«Партийная канцелярия фюрера

д-ру Круппу фон Болену унд Хальбаху

Л и ч н о

Эссен, на виллу «Хюгель»

Дорогой господин фон Болен!

Уже две недели, как я устно проинформировал рейхсминистра д-ра Ламмерса о том, что фюрер желает, чтобы «закон о Круппе» в полной мере предусматривал сохранение крупповского фамильного предприятия. Рейхсминистр д-р Ламмерс обещал мне, что устно обсудит с Вами суть дела. Он с удовольствием приедет в Эссен, тем более что он еще ни разу не видел заводов.

Я сердечно желаю Вам, Вашей семье и Вашим заводам всего наилучшего в Новом году, прошу не забывать. Всегда Ваш

Борман».

Мелкий шрифт потребовал времени, но к Новому году письма Бормана и Густава нашли друг друга, а Альфрид регулярно советовался с Ламмерсом. В составлении проекта «закона о Круппе» Ламмерс действовал как конституционный провидец. 9 января 1943 года Густав писал:

«Дорогой Борман, мой сын Альфрид и я разговаривали сегодня с д-ром Ламмерсом и достигли полного взаимопонимания. Пользуюсь возможностью сообщить Вам об этом и в то же время с благодарностью подтвердить получение Вашего доброжелательного письма от 31 декабря. Альфрид в ближайшее время вместе со своими нотариусами представит на рассмотрение господину рейхсминистру Ламмерсу необходимые документы. Моя жена и я шлем Вам и Вашей семье наилучшие пожелания в 1943 году. Пусть это будет годом благосостояния и благополучия для нашего народа и особенно для нашего фюрера как символа страны.

Хайль Гитлер!

Ваш

Густав фон Болен унд Хальбах».

Добрые пожелания Густава фон Болена унд Хальбаха не помешали русским уже через двадцать четыре часа начать второе зимнее наступление. В восемь часов утра 10 января 1943 года. в тот самый час, когда старший сын Густава завтракал с пятью чиновниками из Берлина, дебатируя по поводу наделения крупповской династии особым статусом, потому что семья всегда снабжала рейх самым лучшим оружием, фронт русских войск вокруг Сталинграда накрыл противника непрерывным оглушительным грохотом 7 тысяч орудий советской артиллерии. Попавшие в котел 22 фашистские дивизии оказались безнадежно отрезанными.

В самом городе, который русский диктатор в 1925 году назвал своим именем, все было разрушено. Немцы находились в кровавом кольце. Оно сомкнулось еще в ноябре, и 330 тысяч немцев попали в окружение. «Теперь, – сурово впечатывала слова «Красная звезда», – они не увидят света белого, у них в запасе 25–30 патронов на день, они открывают огонь только тогда, когда их атакуют… Здесь, в темных холодных руинах города, который они разрушили, они встретят отмщение; они его получат под грозными звездами русской зимней ночи». Даже «Юнкерсы-52» были не способны пробиться, чтобы доставить им боеприпасы и другие необходимые вещи. Когда Паулюс сдался русскому лейтенанту, уцелели лишь 80 тысяч; почерневшая земля «лунного пейзажа» и жалкие, дрожащие на лютом морозе существа. Фюрер объявил трехдневный общенациональный траур. Вновь и вновь из радио в гостиной на втором этаже виллы «Хюгель» раздавался похоронный марш из «Зигфрида» и «Был у меня товарищ».

24 февраля Альфрид был в столице, пробивая свой закон о наследстве, когда в первый раз DNB – Немецкая служба новостей – употребила зловещее выражение «гибель богов». А Густав в этот же день написал Ламмерсу в высшей степени запутанное письмо – и тоже только в заботах о своем достоянии.

Здоровье Густава быстро ухудшалось. Его нервозность стала более выраженной, и впервые в жизни он начал проявлять небрежность к своему внешнему виду; время от времени он мочился в брюки и не давал себе труда их сменить. В одиночку Альфрид организовал новое наступление на Ламмерса, Бормана и самого фюрера. У них для него не было времени. Первоначально Густав наметил свое официальное отречение на 31 марта. Потом он отсрочил его на три месяца, но из Восточной Пруссии по-прежнему не было никаких известий. Мысли Волка по-прежнему занимали сражения под Харьковом, Таганрогом, Брянском, Смоленском и Киевом, все до единого проигранные вермахтом, а также потеря Северной Африки и Сицилии, вторжение союзников в Италию и свержение Муссолини, которое породило в «логове» глубокое уныние. В конце концов, 12 ноября 1943 года, уверовав, что русских удалось остановить и что союзники застряли в Салерно, Гитлер выбрал время заняться внутренними делами и поставил свою подпись на документах, решавших судьбу фирмы «Крупп». Перечислив исключительные заслуги крупповской династии, ее вклад в три агрессивные войны, развязанные Германией, фюрер в числе прочего постановлял, что: «Владелец семейного состояния Круппов получает право использовать это состояние в семейном предприятии, для наследования которого устанавливается особый порядок». А также что: «Владелец означенного предприятия будет ставить фамилию Крупп перед собственной фамилией».

На следующий день «паркетный солдатик» – элегантный эсэсовец – доставил исторический указ на виллу «Хюгель», а еще через два дня, хмурым утром 15 ноября, на холм поднялась длинная вереница лимузинов «мерседес». Нацистские гауляйтеры, высокопоставленные гестаповцы, руководители СС, генералы, адмиралы и, что самое важное, юристы фирмы были встречены Густавом, Бертой и Альфридом в большом зале. Кресло старого Круппа поставили в нескольких шагах от туалета, и с двух сторон вытянулись лакеи, внимательно следя, не понадобится ли их помощь. Вставать принцу-консорту не понадобилось – собственно говоря, даже его присутствие было не обязательно, так как юридически фирма принадлежала не ему, а Берте.

Обязательным было присутствие только двух лиц: «пушечной королевы» и будущего «пушечного короля». Первой поднялась Берта. В свои пятьдесят семь лет она все еще была энергичной, полной сил женщиной, и, глядя в документ, составленный ее поверенным, она твердым голосом произнесла: «Я отказываюсь от владения семейным предприятием в пользу моего сына Альфрида, который таким образом, согласно статуту, основанному на указе фюрера, становится владельцем семейного предприятия». Одной фразой лишив наследства своих детей – Бертольда, Харальда, Экберта, Ирмгард, Вальдграут, вдову Клауса и его сына Арнольда, – Берта продолжала: «В соответствии с указом фюрера с того момента, когда мой сын станет владельцем фирмы, он будет носить имя Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах». Улыбнувшись своему первенцу сияющей улыбкой, она села. Альфрид встал. «Я полностью согласен с заявлением моей матери, – сказал он спокойно, – и вступаю во владение семейным предприятием». Наступила долгая внушительная пауза. Альфрид обводил взглядом свидетелей, но тут Густав испортил торжественность минуты. Когда взгляд Альфрида Круппа остановился на Густаве, руки старика нервно задергались. Два лакея мгновенно подхватили его под локти и почти унесли в ватерклозет. Среди неловкого молчания был слышен звук льющейся воды.

Lex Krupp («закон о Круппе») был опубликован в «Рейхсгезетцблатт» – в бюллетене законов Германии – 23 ноября 1943 года. Три недели спустя члены совета директоров фирмы его ратифицировали. Затем фюрер официально утвердил этот акт передачи фирмы, и на рождественской неделе Густав с помощью Берты кое-как накропал последнее в своей жизни связное письмо. Адресовано оно было, разумеется, Адольфу Гитлеру.

«29 декабря 1943 года

Мой фюрер, от 12 ноября 1943 года Вы дали свое согласие на присвоение семье Крупп особого принципа наследования и 21 декабря 1943 года утвердили статут семейного предприятия.

Этим Вы осуществили заветное желание, которое моя жена и я лелеяли долгие годы, и тем самым успокоили наши сердца относительно будущего заводов Круппа. Сохранение заводов Круппа в руках одного владельца и тем самым возложение полноты ответственности на одного члена семьи было желанием деда моей жены Альфреда Круппа. Осуществление этой цели стало полным выражением его воли, согласно которой для того, чтобы предотвратить какой-либо раздел собственности на заводы, он оговорил ее передачу по наследству трем поколениям таким образом, что единственный будущий наследник, самый старший, наследует фамильную собственность. Следуя этой базовой концепции… и т. п.».

Затем Густав со своей обычной нудной педантичностью сделал обзор немецкого корпоративного права, немецкого обычного права и вкладов, которые семья Крупп внесла в «славные победы», одержанные немецким оружием. Он назвал Седан, первый обстрел Парижа, Льеж, Ютландское сражение, Верден, Танненберг, блицкриг 1940 года, осаду Севастополя и действия немецких подводных лодок в двух войнах. Больше всего он хотел бы, писал он, чтобы ось Берлин – Эссен укреплялась и впредь, гарантируя будущим поколениям немецких мужчин твердую уверенность, что и они, подобно своим предкам, получат возможность испытать упоение тевтонских побед.

«Благодаря Вашему указу, мой фюрер, эта цель теперь достигнута. Моя жена и я, как и вся наша семья, испытываем глубочайшую благодарность к Вам за этот знак вашего доверия, и мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь нашему сыну Альфриду, нынешнему владельцу семейного предприятия, поддержать, а если возможно, то и увеличить производительность заводов Круппа как в дни мира, так и в дни войны, во имя Ваших идей и на благо нашему народу.

Ваши благодарные

Берта Крупп фон Болен унд Хальбах

Густав Крупп фон Болен унд Хальбах».

Вторая подпись была теперь, разумеется, неправомочной. Ибо с этого времени и титул и власть принадлежали Альфриду. Он вступил во владение исключительным наследством, и 300 тысяч акций ни в коей мере не отражали его действительной величины, поскольку проставленная в бухгалтерских книгах фирмы их цена – 500 марок каждая – уже давно устарела. Со времени захвата Гитлером власти в 1933 году стоимость собственности концерна поднялась с 72 962 тысяч марок до 237 316 093 марок. Кроме того, эта оценка не включала компании, конфискованные в оккупированных странах. Несмотря на войну, дела еще никогда не шли так хорошо. В 1943 году сбыт достиг рекордной цифры, превзойдя даже показатели 1939 года. Кроме того, фирма получила щедрую долю оккупационных обложений, введенных Гитлером во Франции. Альфрид стал королем самого большого индустриального комплекса Европейского континента. Кроме фюрера, которому он был обязан всем этим, никто в Европе не был для него опасен; он занимал несколько высоких постов в правительстве и в нацистской партии, каждый из которых обеспечивал бы ему немедленный доступ к Гитлеру, даже если бы его фамилия была не Крупп.

В то же самое утро, когда его родители отправили благодарственное письмо в «Волчье логово», новый владелец подписал первый документ своего царствования:

«Заводам, конторам и филиалам.

Предмет: преобразование акционерного общества в частную фирму «Фрид. Крупп».

По решению общего собрания 15 декабря 1943 года акционерное общество «Фрид. Крупп» было преобразовано в частную фирму «Фрид. Крупп» с главным управлением в Эссене. В тот же самый день, одновременно с утверждением устава «Фрид. Крупп», фирма была передана в единоличное владение г-ну Альфриду фон Болену унд Хальбаху. Семейное предприятие будет носить в дальнейшем наименование «Фрид. Крупп»…

Г-н Альфрид фон Болен унд Хальбах будет в дальнейшем именоваться г-н Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах.

Владелец семейного предприятия несет ответственность за руководство всем предприятием. В помощь себе он назначает совет директоров».

На самом деле, иронически пояснил Альфрид, состав нового совета директоров ничем не будет отличаться от прежнего, «за исключением ушедшего в отставку г-на Лезера». Как и большинство его соотечественников, Альфрид с наслаждением занимался всякими формальными мелочами: заказал новые штампы, новую фирменную почтовую бумагу и бланки и получил большое удовольствие от того факта, что 15 декабря по распоряжению Адольфа Гитлера взял на себя обязанности своего отца как нацистского «фюрера промышленности». Впрочем, его озабоченность формами обращения и приветствий была не целью, а средством: он обладал теперь абсолютной властью и хотел, чтобы четверть миллиона крупповцев это хорошенько себе усвоили. Первый приказ был выпущен от его имени членами совета директоров Геренсом и Янсеном, вероятно, потому, что хотел рассеять мнение о том, что уволил Лезера. Теперь настало время действовать ему самому. 11 января в связи с одиннадцатой годовщиной установления фашистского режима он издал приказ, определяющий обязанности совета директоров и объясняющий его собственную роль в двух четких и недвусмысленных фразах, которые создали для него проблемы на Нюрнбергском процессе: «Владелец семейного предприятия один несет всю ответственность за фирму и является ее главой… Все серьезные вопросы должны передаваться для решения мне, так же как и членам совета директоров».

Ретроспективно торг с Борманом и с Ламмерсом, безграничное ликование по поводу решения фюрера могут показаться бессмысленными. В конце концов, Третьему рейху оставалось существовать не более трех лет. Но если не вглядываться в прошлое, то может пройти незамеченным самый поразительный факт, относящийся уже к нашим дням. Факт этот теснейшим образом связан с датой 15 декабря 1943 года. Крупповские публикации и западногерманские школьные учебники указывают, что в этот день Альфрид стал единоличным владельцем фирмы. Знаменательность этой даты заключается в том, что в ту студеную среду совет директоров фирмы, повинуясь указу Гитлера, самораспустился и покорно склонился перед новым хозяином. Именно в этот день «закон о Круппе» действительно вступил в силу.

На последствия этого в Германии как-то не обратили внимания. О них не осведомлена даже социал-демократическая оппозиционная партия, которая более ста лет вела борьбу против крупповской династии и прекрасно знает, что многие нацистские законы сохраняют силу. Однако в беседе с автором этих строк двадцать лет спустя после того, как Альфрид в качестве единоличного собственника издал первый приказ по концерну, его адвокаты подтвердили, что «особое соглашение 1943 года между правительством и Круппом» послужило юридическим основанием для того, чтобы Альфрид и после войны продолжал управлять семейным уделом; они были убеждены, что «закон о Круппе», дающий такое несравненное налоговое преимущество, остается в силе в том случае, если сын Альфрида пожелает получить собственность своих предков. Если отбросить юридические тонкости и ученые умолчания, то все это сводится к следующему: Альфрид Крупп, самый богатый и самый влиятельный деятель Общего рынка начала 60-х годов, сохранял свое положение до самой смерти по особому распоряжению Адольфа Гитлера. Волк был уничтожен, его логово разрушено, но один хищник из старой волчьей стаи сохранил клыки и когти.

* * *

Из «Волчьего логова» Гитлер вернулся в Берлин, к себе в рейхсканцелярию, в этот внушительный дворец из мрамора, полевого шпата, красного камня, с массивными дверями и канделябрами в стиле барокко. Этот дворец, построенный по его собственному проекту, был самым мрачным зданием в Германии, сравнимым в этом смысле только с «Хюгелем». С каждым днем оно становилась все менее пригодным для жизни. Налеты союзной авиации превращали его в выпотрошенный каркас. Однако на глубине 50 футов под садом старой канцелярии таилось бомбоубежище. Это помещение, куда можно было спуститься из канцелярии по лестнице, начинавшейся в кладовой, состояло из двенадцати комнат размерами с небольшой чулан, а оттуда винтовая лестница вела в нижнее (и такое же тесное) второе помещение. Это был бункер фюрера: именно на этой «сцене», как порой говорят, «был сыгран последний акт нацистской мелодрамы».

По примеру Гитлера в землю зарылся и новый Крупп. Став единовластным правителем семейной империи, он поспешил выпустить прямо-таки королевскую прокламацию, в которой похвалялся «славной историей крупповской кузницы оружия» и тем, что его рабочие – «активные сторонники национал-социалистской идеологии», а также обещал «возмездие союзникам»; но, естественно, как и его фюрер, он не желал пасть жертвой случайного осколка. Вызвав бригаду лучших шахтеров и инженеров, он приказал им вырыть бункер Круппа под виллой «Хюгель». С того дня в августе 1942 года, когда он ездил в Восточную Пруссию с первым проектом указа до дня его опубликования, прошло больше года. За это время английские «ланкастеры» сбросили на Эссен 6926 тонн бомб. Берта и принц-консорт подолгу жили в австрийском замке Блюнбахе, но пост Альфрида был здесь, в Эссене, и он вовсе не собирался на посту же и погибнуть.

Его убежище было эксцентричным. Даже сегодня входящего в его личный бункер охватывает необъяснимый страх. Открывая потайную дверь в фамильной библиотеке, вы спускаетесь по крутому пролету лестницы и проходите через «китайскую комнату», покрытую красной и черной глазурью, как сентиментальное напоминание о пекинской карьере Густава. Здесь вы встречаете лабиринт катакомб из белой черепицы; изобилующий пещерами подвал; ярко-зеленый плавательный бассейн, украшенный мраморными статуями; еще больше белой черепицы; и затем внушительный портал с искусно выведенными на нем готическими буквами LUFTSCHUTZBUNKER: 50 PERSONEN (бомбоубежище на 50 человек). Сегодня пустота убежища заполнена – после войны возникла угроза фундаменту замка, – но тогда дверь вела к крутой лестнице в 120 ступеней, где новый Крупп освещал себе дорогу свечой или фонариком. В самом низу, независимо от того, кто был с ним, он хранил молчание, его присутствие выдавал только огонек сигареты.

Когда Альфрид вот так курил одну сигарету за другой, значит, он нервничал. Еще одним знаком напряженности стало его растущее пристрастие к скату, тевтонской разновидности бриджа, в которой игрок противостоит своим умом двум оппонентам, так сказать воюя на два фронта. (В числе других любителей ската можно назвать Адольфа Эйхмана и Вильгельма I. Во время битвы под Верденом его величество большую часть времени играл в роскошном замке «Плесс». Он все время проигрывал. Альфрид всегда побеждал.) Однако во всех других отношениях самоконтроль Альфрида был на высоте. Каждое утро после налета он садился за руль своего спортивного «БМВ» и ехал, лавируя, аккуратно выбирая дорогу среди обломков. Пока секретарши выметали осколки оконных стекол на этаже, где находилась его контора, и в очередной раз чинили разбитые рамки портретов Гитлера и Альфреда Круппа, которые висели бок о бок над его рабочим столом, сам Альфрид получал донесения от директоров – о повреждениях на металлургических заводах, о подъеме воды на его угольных шахтах, о нарушенных линиях электропередач. Он быстро отдавал приказы по устранению последствий, направляя команды лучших крупповских специалистов в важнейшие цеха и на электростанции, посылая группы горняков с мощными насосами на шахты, отправляя бригады иностранных рабочих и военнопленных на восстановительные работы. И распорядился также об изъятии нового оборудования с захваченных заводов на оккупированных территориях.

К 19.30 щегольской «БМВ» снова припарковывался за виллой «Хюгель», а Альфрид набрасывался на запасы шотландского виски в баре замка. За ужином он уходил в свои мысли. Его гости никогда не могли угадать, что у него на уме, или даже понять его настроение, а поскольку все они были подчиненными Круппа, то предпочитали говорить осмотрительно и настороженно поглядывали в сторону сидевшего во главе стола хозяина. Наиболее вероятной причиной рассеянно-озабоченного вида их хозяина было то, что он прислушивался к звуку вражеских бомбардировщиков. Если они приближались, то это обычно происходило, когда подавали бренди. Через несколько минут после 21.00 завывали сирены, Крупп стоически бросал взгляд на свои часы – в конце концов, бизнес есть бизнес, – и тогда поднимались к небу жерла 88-мм зенитных орудий – «стального кольца Круппа вокруг Рура, которые обслуживали 100 тысяч солдат противовоздушной обороны, по-немецки они сокращенно назывались «флак». Этот звук не спутаешь ни с чем. Его даже можно узреть; бокалы на столе начинают дрожать. В небе было так много стали, что летчики союзников окрестили Рурскую область зенитной аллеей, или Аллеей Флаков.

Будучи инженером-разработчиком первых 88-мм орудий, примененных в Испании, Альфрид мог безошибочно определить момент, когда воздушный налет будет на подступах к заградительному огню. Как только рев моторов становился различим, он, имея опыт, мог назвать количество атакующих самолетов, их тип и высоту полета. И все же ему хотелось убедиться самому. Загасив сигаретный окурок и аккуратно переставив бокал подальше, чтобы, если опрокинется, не запачкал скатерть, он повел своих служащих в шикарный парк возле дома, поглядывая вверх спокойно, почти равнодушно. Даже дети уже знали, что самое время бежать в убежище; над головами сновали черные «патфайндеры» (юркие фанерные двухмоторные «москиты» английских ВВС), осыпая Эссен красными и зелеными сигнальными огнями и высвечивая цели для приближающихся «ланкастеров»-бомбардировщиков.

«Огни падали конусами, и если забыть на мгновение, что они означают, то зрелище открывалось действительно красивое, – вспоминает доктор Фридрих Вильгельм Хардах, живший на холме в последние два года войны. – Мы называли их рождественскими елками. Господин Альфрид был напряжен и неподвижен, просто наблюдая за ними. Все остальные очень нервничали. Мы знали, что ровно через десять минут бомбардировщики будут здесь и то, что они сбросят, не будет таким красивым. Но мы не могли двинуться раньше него. Иногда он оставался там под «кровавым буком» в течение всего налета». Но чаще он направлялся в убежище; оно находилось на 36 ярдов ниже фундамента и имело отдельный выход в один из дальних садов, на случай если вся громадина замка рухнет и заблокирует главный вход. И все-таки никто никогда не усомнился в том, что Альфрид был человеком исключительного личного мужества. Однажды случайная зажигательная бомба вызвала небольшой пожар в помещении для слуг над главным залом. Оказавшийся в ловушке лакей появился под куполом замка в ночной рубашке, дико озираясь вокруг. Ребята из местного отряда ПВО подняли ему лестницу, в которую он судорожно вцепился. Управляющие сновали взад-вперед в возбуждении, но лошадиное лицо Круппа лишь скривилось в усмешке. Он не выразил ни озабоченности, ни беспокойства по поводу нависшей угрозы. Как только «ланкастеры» улетели, вспоминает его тогдашний дворецкий, он спокойно возвратился к своему недопитому бренди и зажег новую сигарету «Кэмел». Он вообще никогда не давал волю раздражению, как это делал его дед: «господин Альфрид всегда спал тихо, как ребенок».

Хотя Альфрид развелся с женой и жил отдельно от родных, пожалуй, в этот период он, как никогда, был окружен друзьями. За это он должен благодарить английских летчиков. Победы первых лет войны, видимо, убедили крупповских директоров, что Геринг сказал правду и люфтваффе не пропустило в Рур ни единого бомбардировщика. Во всяком случае, они почти не строили бомбоубежищ. Альфрид мог построить себе бункер в последнюю минуту, потому что его фамилия была Крупп, но ни у кого другого не было для этого ни людей, ни материалов. Когда в первые месяцы 1943 года начались массированные налеты, крупповцы в Эссене оказались беззащитными в буквальном смысле слова. Директора, у которых были родственники в сельских местностях, отсылали к ним жен и детей вопреки приказу фюрера, запретившего кому-либо покидать Рур. Хардах эвакуировал свою семью в деревушку в Северной Вестфалии. Когда дом доктора Пауля Хансена испытал на себе прямое попадание бомбы в 1943 году, он нашел убежище для своей жены в 155 милях от Рура. Другой служащий дважды спасал от зажигательных бомб свой дом в квартале от Альтендорферштрассе; после этого он отправил всех домочадцев на железнодорожный вокзал. Доктор Герман Хобрекер увез свою жену и детей в дом своего тестя в Висбадене, где, по причуде судьбы, они попали под бомбежку, в то время как дом Хобрекера в Эссене пережил войну.

Но и такая эвакуация была привилегией начальства, а рабочим получить разрешение на выезд было почти невозможно. Мастеровой люд в поселках на Шедерхофштрассе, в Сваненкамп и Зегеротштрассе появлялся из руин и прятался в подвалах, засыпанных обломками. После войны эти развалины оставили по соседству с новыми домами, как памятники. Согласно статистике Круппа, из 32 013 домов рабочих, построенных фирмой, 13 388 были полностью разрушены и 16 117 сильно повреждены. Эссен представлял собой картину голых труб. Некоторым влиятельным людям удавалось самим проводить восстановительные работы. Поскольку Альберт Шпеер и Роберт Лей часто останавливались в гостинице «Эссенерхоф», управляющий в 1943 году стал переделывать верхний этаж, укрепляя его железобетоном, чтобы предотвратить разрушения. Но даже и его груз цемента не пропускали до тех пор, пока гостиница не попала под бомбы трижды.

Узнав, что многие видные служащие концерна вынуждены вести жизнь бездомных холостяков, Берта предложила им перебраться на виллу «Хюгель» в комнаты для гостей, а позже и в детские. Альфрид продолжил ее политику. Это вовсе не жертва с его стороны; в замке всегда были свободные помещения, а после того как ушла Аннелизе и он возвратился в свои апартаменты в большом доме, маленький дом Альфрида был совершенно пуст. Таким образом, у него появились партнеры по скату и гости за обеденным столом. Они не могли отговориться семейными обстоятельствами и составляли ему компанию, когда на телеграфной ленте выстукивалось сообщение о предстоящем фейерверке. Кроме того, после обеда можно обсуждать с директорами дела. Если у кого-либо из членов правления возникала особенно сложная проблема, то была возможность разрешить ее с хозяином концерна за завтраком или позже, во время совместной прогулки верхом. И если бы главное управление разнесло вдребезги, империей Круппа можно было бы управлять из виллы «Хюгель».

Но здание главного управления осталось целым. Его прочность поразительна. Все сооружения, с четырех сторон примыкавшие к главному зданию, были разрушены до основания, а переход, соединявший «артиллерийское» крыло Альфрида с основным корпусом, лежал на улице; но, несмотря на огромные трещины, причем некоторые были так широки, что через них свободно мог пройти человек, мрачные стены продолжали стоять. Архитектором Густав был никудышным, но он заложил мощный фундамент. Здание держалось вертикально благодаря единственной бетонной плите; ему ничего не угрожало до тех пор, пока плита оставалась невредимой, а ни одна бомба, если это не атомная, не могла повредить ее. Конечно авиация англичан осложнила главному управлению жизнь. Ветерану «Кох и Кинцле (Е)» Фрицу Туббезингу было поручено поддерживать его сносное существование. Фриц был изобретательным крупповцем. Работа в секретном отделе перевооружения не напрягала его. Но это здание, как он признал позднее, фактически одержало над ним победу.

Всякий раз при появлении «ланкастеров», Туббезинг, мучаясь совестью, бросал свою жену и детей и мчался за три мили в здание главного управления, чтобы спасать его. «И все это время, – говорил он впоследствии, – меня терзала мысль, будут ли они на месте, когда я вернусь». Его рассказ типичен для тех, кто оставался в городе. Вновь и вновь его дом содрогался от взрывов. В течение 1943-го и первой половины 1944 года он устранял повреждения при помощи жестяных листов. Когда ему подвернулся крупповский каменщик, дом которого был разбомблен, то он дал ему комнату в обмен на помощь. Крыша была разрушена; два человека ее починили. Ее снесло опять, и снова они ее восстановили. Затем, во время массированного налета 23–24 октября, когда на Эссен было сброшено 4522 тонны бомб, были полностью разрушены крыша, стены и пол. Туббезинг и каменщик спешно соорудили что-то вроде навеса. Во время доклада в административном здании на следующий день Фриц узнал, что за ночь восемь металлургических заводов, изготавливавших бронебойные щиты, семь машинных цехов, шесть литейных цехов, а также разнообразные цеха по выпуску снарядов, металлических листов и орудийных лафетов были выведены из строя. Обескураженные, бухгалтеры фирмы закрыли свои книги и больше не делали записей об ущербе, нанесенном во время налетов.

В том месяце, как вспоминал маршал английской авиации «бомбист» сэр Артур Трэверс Гаррис, британскими летчиками было сброшено в два раза больше тонн взрывчатых веществ, чем в любой из предыдущих. Целями бомбардировщиков были Рур и Рейнланд, и вполне понятно, что германские лидеры встревожились. В 1914 году Германия, защищая свою кузницу, заплатила высокую цену в первом бою на Марне; теперь же враг нашел новый путь: он грозил мощным кулаком с воздуха. Дневники Геббельса отражают беспокойство официальной власти. 13 марта 1943 года он записал: «Позднее вечером до нас дошли сообщения еще об одном чрезвычайно интенсивном авианалете на Эссен. На этот раз по заводу Круппа нанесен тяжелый удар. Я позвонил заместителю гауляйтера Шлесману, который представил мне довольно удручающий отчет. На территории только одного крупповского завода было 25 очагов пожара. Атаки с воздуха в настоящее время угрожают нам больше всего… Так дальше не может продолжаться. Фюрер без обиняков сказал Герингу, что он об этом думает. Ожидается, что Геринг примет что-то решительное». Рейхсмаршал не принял, он не смог. Неделю спустя Геббельс отмечал: «Даже если сообщение о том, что завод Круппа разрушен на 80 процентов, является большим преувеличением, нас все равно ожидает серьезная задержка выпуска продукции». В мае он мрачно констатировал: «800 акров, занимаемые заводами Круппа, 55 раз подвергались бомбежке с воздуха…» – и 28 июля: «Последний авианалет привел к полному прекращению производства в крупповских цехах. Сам Шпеер очень озабочен и обеспокоен этим».

Если бы английская авиация ограничилась только военными заводами (а Эссен бомбили исключительно британцы; самолеты американских ВВС даже не приближались к городу), – так вот, если бы англичане не громили город, их бы не стали упрекать. Но при самых благих намерениях бомбежка остается неточной наукой. На Нюрнбергском процессе бельгийский священник, оказавшийся в числе заключенных в Эссене, описывал, как ударили по женщинам и детям эти «совершенно хаотичные» воздушные атаки. И когда адвокат Круппа с горечью говорил о «последней стадии войны, превратившей Эссен в поле боя, а потом в груду развалин», обвинители не произнесли ни слова и были в затруднении. Вот впечатления Геббельса, так сказать, из первых рук. 10 апреля 1943 года он явился с личной инспекцией, и его реакция характерна для рационального, беспристрастного нациста: «Мы прибыли в Эссен около семи утра. Замгауляйтера Шлесман и его персонал ожидали нас на Центральном вокзале. В гостиницу мы добирались пешком, потому что проехать на машине в большей части Эссена невозможно. Эта прогулка позволила нам оценить степень повреждений, нанесенных последними тремя авианалетами… Эксперты городских властей в области строительства подсчитали, что понадобится двенадцать лет для восстановления».

Он обсуждал с Альфридом перемещение «Гусштальфабрик» куда-нибудь еще и заключил: «Это нецелесообразно, в настоящее время Эссен уже не является промышленным центром: и англичане подвергнут ударам с воздуха следующий город, скажем, Бохум или Дортмунд, или Дюссельдорф. Следует держаться за нынешнее местоположение как можно дольше». Это изложено с холодной беспристрастностью. И все же за демонической внешностью Геббельса оставались воспоминания о том времени, когда он был мальчишкой, сыном мастера из соседнего города Райдт. Отдавая дань уважения обоим Круппам – старому и молодому, – он вспомнил, как выглядели знакомые ему объекты. «Только совершив такую прогулку, можно было по-настоящему оценить нанесенные повреждения, – писал он. – Это было ужасно. Сердце сжимается при виде того, что стало с городом, с его улицами и площадями, совсем недавно такими красивыми. Я почти физически ощущал страдание при этом зрелище, так как я хорошо знал Эссен с самого детства. Я могу сравнить то, что было, с тем, что есть теперь». Он сравнил и прослезился.

* * *

Геббельс рыдал не по поводу разбитых магазинов; даже он понимал, что они были законной добычей. Его трогали порушенные дома, погубленные парки, покалеченные граждане, и, упоминая о них, нельзя не коснуться одного из самых противоречивых результатов войны. Основные факты бесспорны. Вначале они казались чепухой; в докладной записке Альфриду его подчиненный отмечал, как бы между прочим, что «в ходе вражеской акции 13 января 1943 года частично поврежден универмаг «Альтенессен». Однако одежду все еще можно купить – большая часть товара не пострадала». Авианалетам тогда еще не придавали большого значения. Массированные атаки начались следующей весной. Их целью было терроризировать германское население; на брифинге для прессы после первого авианалета на Кельн с участием тысячи самолетов командование английских ВВС утверждало, что уничтожено 250 заводов, но на фотографиях ясно видно, что мишенью был центр города. Было убито от 14 до 15 тысяч человек. Англичане нацелились на жителей, а не на промышленность.

Следующей целью стал Эссен. Уинстон Черчилль обещал палате общин, что «Германия будет ввергнута в такое испытание, какого по его продолжительности, жестокости и значительности пока еще не испытывала ни одна страна». В послании Сталину премьер-министр был столь же откровенен и более конкретен: «Мы направили 348 тяжелых бомбардировщиков в Эссен в субботу, с грузом в 90 тонн бомб, для того чтобы нанести еще больший урон Круппу, по заводам которого вновь был нанесен эффективный удар, и превратить в руины юго-западную часть города, которая до этого почти не пострадала». Никто никогда не обвинял Черчилля в пренебрежении к континентальной географии. Он должен был знать, что предместья юго-западного Эссена – Фулерум, Харцзопф, Фронхаузен и Хольстерхаузен являются исключительно жилыми районами. Чувствуя, что русский диктатор оценит это, Черчилль добавил, что второй налет сровнял с землей поселок крупповских рабочих верфи «Германия»: «Прошлой ночью 507 военных самолетов сбросили 1400 тонн бомб на Киль».

Киль был второстепенным театром военных действий английской авиации. После войны Артур Гаррис признал, что командование ВВС решило подвергнуть бомбардировке Рур, сосредоточившись на «полном уничтожении четырех городов Рурской области», а статистические данные, собранные для «Исследования стратегических бомбардировок», которое вели Соединенные Штаты, так называемый «Сервей», не оставлял сомнений в том, что все это – жизненно важные центры, образующие пояс обнесенных стенами городов с Эссеном в качестве «пряжки», которые окружали Рур со времен Средневековья. Эссен и Дортмунд пострадали больше всех; разрушения в Бохуме, Дуйсбурге, Дюссельдорфе и Хамме были не столь ужасны. В массированных налетах менее всего подверглись бомбардировке промышленные объекты. Истинными целями были дома и магазины. Почерк слишком характерный, чтобы думать о случайностях. По своей разрушительности эти авианалеты превзошли все другие виды атак.

Конечно, британцы были спровоцированы. В период падения Франции пассивность британских ВВС воспринималась как знак облегчения, успокоенности, она была просто невыносима. Если бы не отдельные эпизоды 10 мая и 16 июня 1940 года (сброшена всего-навсего 51 бомба), Крупп даже не подозревал, что у противника есть авиация. Уильям Л. Ширер той весной был в Руре, и ясное ночное небо его озадачило. 10 мая он записал в своем дневнике, что «ночные бомбардировки британцев нанесли весьма незначительный урон». Позднее в тот же день он отметил, что британские ВВС «не смогли не только вывести из строя Рур, но даже разрушить аэродромы». Запись от 16 июня гласила, что «в Руре было мало свидетельств британских ночных бомбардировок». Этому разочарованию предшествовал германский блицналет на Лондон. «Тому, кто поджигает дом своего соседа, не следует жаловаться, если искры попадают на его собственную крышу». Эта пословица немецкая, но командование британских ВВС взяло ее на вооружение со всей беспощадностью. Нацисты первыми использовали эту жестокую форму ведения войны. Теперь англичане собирались испробовать ее в качестве мести.

Однако военные люди – профессионалы, и, хотя возмездие понятно гражданскому человеку, для военного оно остается делом не вполне достойным. Эти апологеты стратегической бомбардировки сегодня отстоят от нас на полстолетия, так же как события при Аргонне от войны во Вьетнаме. Вторая мировая война была их золотым веком. Их вариант решения был единственным путем к победе. Это звучит так незатейливо: разрушить военный потенциал страны и она запросит мира. Кроме того, у этой догмы есть некоторое преимущество перед прямой конфронтацией. Ваши собственные солдаты – в относительной безопасности. Если они и умирают, то никто в этом не виноват. И что важнее всего, вы никогда не видите реальных результатов работы военных до тех пор, пока враг не сдастся. Аэрофотосъемка обезличена, обесчеловечена; масштаб ее очень невелик для того, чтобы получить представление, то есть это, так сказать, расчлененный материал. Война стала чуть ли не интеллектуальным упражнением. И если считать ее таковым, то уничтожение дамб Мене и Эдера в 20 милях к востоку от Эссена ночью 16 мая 1943 года принимает вид выдающегося поступка. Шестнадцать «Ланкастеров» под началом командующего эскадрильей Гая Гибсона умело и выборочно нанесли поверхностные бомбовые удары по конструкциям, открывая бреши в 100 ярдов шириной и в 100 футов глубиной. Сразу же 334 миллиона тонн воды обрушились на Рурскую долину. Эффект от этой волны был ощутим за 50 миль; все лето была затоплена железнодорожная подъездная ветка к вилле «Хюгель». Никто не пытался угадать, сколько спящих людей погибло в ту ночь. Вопрос об этом никогда не поднимался. Официальный историк Виккерса просто описывает эту операцию, как «один из наиболее славных эпизодов в истории вооруженных сил».

Вероятно, успехи командира эскадрильи Гибсона воздействовали на военный потенциал рейха, поскольку были уничтожены несколько мостов и были затоплены несколько этажей завода, но не это было целью воздушной атаки сэра Артура Гарриса «бомбиста». Городской Рур уничтожался, по словам самого маршала, «для того чтобы подорвать моральный дух немцев». Аналитики всеобъемлющего американского исследования «Сервей» писали: «Считалось, что авианалеты на город станут тем средством, которое подорвет моральный дух немецких граждан. Верили в то, что если будет оказано воздействие на моральный дух промышленных рабочих или если рабочие уйдут с заводов и займутся другими делами, такими, как забота о своих семьях, устранение причиненных их домам повреждений, то в результате пострадает военное производство».

Провал этих теорий был полным. Гаррис впоследствии предложил другое объяснение: «Эффективное дополнительное поражение может быть нанесено только в отношении уже разрушенных городов… при затрате бомб в количестве 4 или 5 тысяч тонн на одну бомбардировку, а иногда до 10 тысяч тонн для двух заходов на бомбометание один за другим». Но Эссен он совершенно разрушал дважды, и, как полностью признал, «в качестве психического воздействия бомбардировки совершенно неэффективны в отношении такого хорошо организованного полицейского государства, как Германия». Авторы исследования «Сервей» заключили, что «большое значение имела реакция германского народа на воздушные авианалеты. Люди проявили удивительную выдержку перед ужасом многократных воздушных атак и связанными с ними тяготами – разрушенными домами, утерянным имуществом и теми условиями, в которых им приходилось жить». Они не только выдержали; они не покорились. Каждое утро, когда Альфрид ехали из замка к зданию главного управления, он видел на тех стенах, которые еще оставались целы, свеженамалеванные белые свастики и соединенные друг с другом круги эмблемы Круппа.

Штаб английских военно-воздушных сил был все еще загипнотизирован легендой «Гусштальфабрик» – Лондон буквально не мог оторвать взгляд от Эссена и поискать фабричные трубы Альфрида где-нибудь еще. Конечно, «кузница оружия» по-прежнему оставалась сердцем концерна, производя каждый год свыше 20 миллионов тонн снарядов, 128-мм зенитные орудия, гаубицы, танковые корпуса и башни, а также особые (380-мм) и тяжелые (от 240-мм до 280-мм) орудия. И тем не менее, это была только столица крупповской империи, в которой имелись и другие заманчивые объекты. Заводы «Грузонверк» в Магдебурге, например, были неистощимым поставщиком танков, пушек, частей для подводных лодок, а также 105-мм и 88-мм орудий; каждый месяц они давали вермахту 18 800 75-мм снарядов. При каждом налете на Рур «ланкастеры» проходили прямо над альфридовским сталелитейным заводом в Борбеке – наиболее модернизированным военным предприятием в Германии. Под крышами «Борбека» находилось 75 тысяч тонн новейших машин и станков, тысяча квадратных миль бесценных чертежей и 60 тысяч крупповцев, которые превращали скандинавскую руду в «тигров». И наконец, пылающие печи могучего «Фридрих-Альфред-хютте» в Рейнхаузене, на том берегу Рейна, были гораздо важнее для военной экономики фюрера, чем даже «Гусштальфабрик», «Грузонверк» или «Борбек». В «Сервей» делается вывод, что Рейнхаузен был «самым совершенным комплексным сталелитейным предприятием крупповского картеля, наиболее значимым из всех прочих отдельных крупповских заводов в районе Эссена».

Если бы командование военно-воздушных сил в Лондоне оценивало обстановку беспристрастно, все вышеперечисленное как-то отразилось бы на числе и мощи английских налетов. Ничего подобного не произошло. «Ланкастеры» сбросили на Магдебург 1465 тонн бомб, чаще всего падавших мимо цели. Ущерб, по заключению «Сервей», был незначительным. Только один из всех налетов на «Борбек», по-видимому, нанес ущерб заводу. И – что самое удивительное – менее 100 тонн бомб было предназначено для 1500 акров, на которых размещались домны, мартеновские цеха, конвертеры и прокатные станы «Рейнхаузена». И в самом деле, не было свидетельств того, что какая-либо бомба из этих 76 тонн, сброшенных на «Рейнхаузен», попала в цель. Тем временем на старый эссенский завод было сброшено 16 152 тонны смертоносных бомб, и это не включая последнего рейда Гарриса, настолько массированного, что ни у кого уже не было охоты заниматься подсчетами. После войны приносились извинения. Немцы перехитрили английскую авиацию: «В данных разведки, которая велась перед авианалетами, по-видимому была переоценена важность крупповского Эссена как производителя стали и артиллерийских орудий». Тогда шпионы союзников выразили протест, заявив, что их оклеветали. Поскольку к преимуществам победителей относится и право писать военную историю, хроникеры сошлись на том, что «крупповское руководство рассматривало Эссен как приманку для бомбовых налетов 1943-го и 1944 годов, ввиду того что он уже перестал выполнять свою первоначальную функцию разрабатывания вооружений для этой войны задолго до того, как начались бомбардировки». Несомненно, «Гусштальфабрик» служил приманкой, но иллюзия родилась в Великобритании, а не в Руре. Гаррис и его штаб погнались за реваншем. Они его получили.

По-видимому, массовые бомбардировки должны были по крайней мере нанести крепкий удар фирме. В любом случае их воздействие было ощутимым – один налет произвел разрушения крупповских построек на 25 акрах земли; следующий уничтожил 37 сооружений. Это вовсе не триумф меткости: просто трудно промахнуться. В Эссене у Круппа было 6 миллионов квадратных ярдов территории под заводами – в семь раз больше, чем центр города, – и к концу войны 30 процентов как не бывало. В результате налетов 23–24 октября 1944 года выведена из строя система электроэнергоснабжения: последняя атака 11 марта 1945 года парализовала «Гусштальфабрик». Судя по записям руководства, выпуск продукции сокращался после каждого интенсивного авианалета, и не все крупповцы потрясали кулаками, грозя небу. В течение 1944 года невыход на работу поднялся до 33 процентов. Тем временем 3 189 000 человек во внутреннем Руре, из которых 2 300 000 жили в шести больших городах, были охвачены беспорядками. Раз уж они не имели возможность уехать, то по крайней мере могли устроить скандал и временами так и поступали. Согласно британским данным (которые оспаривались), между первым и четвертым кварталами 1944 года добыча угля в Руре упала с 32,1 миллиона тонн до 17,8, а выплавка стали – с 3,4 миллиона тонн до 1,5.

Если цифры верны, то они отчасти оправдывают приказ о бомбардировках. Однако цифры податливы; с ними можно делать все, что захочешь. Статистические данные о поврежденных заводах ничего не говорили об огромных восстановительных ресурсах Альфрида. Он занимался восстановлением постоянно. «Гусштальфабрик» получил повреждения, признает «Сервей», «но в качестве цели, как заводу, производящему артиллерийские установки, ему, несомненно, уделялось большее внимание, чем это было оправдано его значением». То, что бомба сброшена на металлургический завод, не означало, что он был стерт с лица земли, даже при прямом попадании: «Многие более старые кирпичные стены были полностью разрушены, но у современных железобетонных зданий пострадали разве только крыши».

Величайший удар самоуверенности командования английских военно-воздушных сил нанесли офицеры союзных разведок, которые позже разыскали данные об объеме продукции, выпускавшейся Руром в годы войны. У этих налетов было одно следствие, которого поклонники стратегических бомбардировок никак не предвидели и не могли потом объяснить, а именно – в промышленных центрах, подвергшихся массированным налетам, выпуск продукции увеличился. Предсказанной Геббельсом «серьезной приостановки» так и не произошло. После войны Вилли Шликер – третий человек в министерстве вооружений и военных материалов после самого Шпеера и Карла Отто Заура, – так вот, он рассказал, что «насколько усиливались бомбардировки, настолько же росло и немецкое производство, так что в самый момент поражения, когда в Германии все рушилось, Рур давал продукции больше, чем когда-либо прежде». Шликер вспоминал, что Гитлер сказал Шпееру: «Дайте мне 600 танков в месяц, и мы уничтожим всех врагов во всем мире». «Генеральный штаб, – продолжает Шликер, – твердил вслед за фюрером: 600 танков в месяц! «600» стало магической цифрой. К концу 1943 года Германия производила тысячу танков в месяц… К ноябрю 1944 года, когда союзные армии уже ступили на германскую землю, Германия давала 1800 танков в месяц… Производство стремительно росло… К середине 1944 года производство самолетов достигло рекордной цифры – 3750 разного типа самолетов в месяц».

Несмотря на трудности с сырьем (которые, если смотреть правде в глаза, конечно же стали бы решающим фактором, если бы война продолжалась), Рур бил рекорды даже в те моменты, когда среди звезд кружили «патфайндеры» и открывались тяжелые люки бомбардировщиков. В 1944 году «бароны фабричных труб» поставили в три раза больше танков, чем в 1943 году, утроили резерв новых истребителей люфтваффе и выпустили в восемь раз больше ночных бомбардировщиков. Не только 1944 год в целом дал намного больше продукции, чем 1942 год, но и многие цифры производства последней четверти 1944 года оказались выше, чем в первые его месяцы. Фельдмаршал Вальтер Модель мог бы и по сей день держаться за Рур, если бы не катастрофа с транспортом. Всякий подвоз прекратился, потому что железнодорожная сеть превратилась в безнадежное месиво. Шликер заявил американским экспертам по бомбардировкам, что Рур «в конечном счете пал не из-за того, что бомбили заводы, фабрики и шахты, а потому, что ведущие к нему железные дороги были порализованы в результате разрушения путей и забиты сгоревшими паровозами, и просто не было никакой возможности вывозить по 30 тысяч тонн готовой продукции, которую ежедневно давали рурские заводы. В конце концов в январе и феврале 1945 года Рур был задушен собственной продукцией – он не остановил конвейер из-за грохота бомб».

Говоря об эффективности того, что сэр Артур провозгласил как «третий фронт», нельзя все же игнорировать моральную сторону бомбардировок женщин и детей (и военнопленных, и узников концентрационных лагерей), то есть то, что, по словам некоторых критиков – включая англичан со специальной подготовкой, – труднее всего выносить. Генерал-майор Фуллер, наиболее непримиримый, называл воздушные налеты «избиением гражданского населения». Честер Уилмот писал, что «в таких городах, как Кельн и Эссен, не осталось ничего, что еще могло бы быть сожжено, и новые бомбовые разрывы уже не могли сделать больше, чем сотрясать обломки. Лидделл Харт сравнивал «высокую стратегию» с методами монголов XIII столетия. На все это маршал авиации, обиженно надувшись, ответил, что «во всех нормальных войнах прошлого и не слишком отдаленного тоже обычной практикой было брать в осаду города, и, если они отказывались сдаться, когда их призывали к этому с соблюдением всех необходимых формальностей, все живое в них в конечном счете предавалось мечу». Генерал Фуллер в ответ едко заметил, что экскурс в историю сэра Артура столь же неадекватен, как и его бомбежки. Когда 30 тысяч человек были вырезаны в Магдебурге во время Тридцатилетней войны, то весь христианский мир выражал протест, хотя это зло было совершено после их отказа капитулировать. В XVIII и XIX столетиях многие города подвергались штурму, однако намеренные злодеяния были исключением из правила. Англия, настаивал Фуллер, теперь оказалась перед судом своей собственной совести.

Но эти вопросы могли ставить люди чести; нацисты же лишились права судить кого-либо. Некоторые считают, что даже массированная бомбардировка германских городов все же имела стандартное оправдание «за убийство мирных граждан», несмотря на тот факт, что истребление нацистами людей началось задолго до нее. Альфрид не приносил извинений.

В дни поражения, как и в дни победы, Альфрид сохранял деловую невозмутимость. Вывести его из равновесия было невозможно. На вилле «Хюгель», почти не пострадавшей, от сезона к сезону сохранялся прежний бессмысленный распорядок, поддерживаемый, вопреки очевидности, безрассудной верой, что фюрер все-таки знает, что делает. Директора и управляющие, размещенные в комнатах для гостей и в малом доме, не видели другого выхода, а потому убеждали себя, что счастье вот-вот улыбнется Германии.

Это было как в пьесе Брехта. Как-то в декабре эскадрилья «Ланкастеров» воспользовалась ранними сумерками и появилась во время коктейлей. Альфрид не пожелал выйти в парк. Возможно, ему надоели небесные рождественские елки, а к тому же снаружи было холодно. Суп подали с запозданием. Альфрид выглядел раздосадованным. Затем дворецкий совершил кощунство – он подал к мясу мозельвейн! Альфрид посмотрел на свой светлый бокал и осведомился, что случилось с красными винами. Дворецкий объяснил, что в помещениях для слуг чуть не начался пожар. Брови Круппа поднялись – какое отношение имеет пожар к вину? Дворецкий, запинаясь, проговорил, что бомба повредила водопровод – на вилле нет воды. Лоб владельца обезвоженной виллы все еще был наморщен. «А чем же, – спросил он, – потушили пожар?» – «Шатонеф дю пап, – пробормотал несчастный дворецкий, – французским красным вином». Альфрид недоверчиво посмотрел на него и сказал: «Вот как! Не может быть. Это уж чересчур». Он повертел в пальцах вилку из литого золота, повертел в пальцах ложку из литого золота, а потом торжественно отхлебнул из своего бокала. «Ах так! Хорошее вино», – сказал он спокойно. Обед продолжался без дальнейших происшествий и завершился партией в скат – Альфрид мастерски выиграл.

Глава 19

Кто все эти люди?

Освобожденный от всех своих обязанностей, Густав фон Болен тихонько убрался в Австрию – весной 1944 года они с Бертой окончательно поселились в снежном покое Блюнбаха. В свой последний вечер на эссенской вилле он обедал с ней и своим преемником. Как всегда, старик был окружен лакеями. Есть с ним за одним столом стало теперь тяжелым испытанием, и нельзя было предвидеть заранее, что может произойти. В довершение всего Густав теперь начал страдать галлюцинациями и в этот последний вечер напугал Берту и Альфрида неожиданной выходкой. Сжав в руке салфетку, он с трудом поднялся со стула, указал дрожащим пальцем в полумрак в глубине большой комнаты и прошептал: «Кто все эти люди?»

Берта заверила его, что там никого нет, и уговорила сесть. Однако он мог оказаться более наблюдательным, чем она полагала. Конечно, в нишах под панно дяди Феликса не было никого, но в то время, как крупповские директора отправляли свои семьи в относительно безопасную сельскую местность, в город прибывали десятки тысяч людей, и население переживало драматические перемены. Если Тило однажды заметил, как посторонние портили кору деревьев, то и Густав во время своих прогулок мог увидеть новые фигуры.

Да любой нормальный человек не мог не обратить внимания на перемены в Эссене. Внешний вид, одежда и речь ввезенных рабочих резко отличали их от крупповцев или даже опытных рабочих-ветеранов из других фирм в Руре. Чужеземцев конвоировали вооруженные охранники – либо в черных рубашках эсэсовской «Мертвой головы», либо в щегольских синих мундирах собственной полиции Альфрида, со свастикой на повязках и с надписью «Крупп» на франтовских фуражках. Иностранцев водили из обнесенных колючей проволокой бараков на заводы, где они трудились, и их изможденность и понурый вид вид заставляли вспомнить дикие планы расправы с социал-демократами, которые лелеял Великий Альфрид.

Так кто же все эти люди? Ответ краток: рабы. В послевоенных заявлениях и в некоторых документах военого времени фирма «Крупп» прибегала ко всевозможным эвфемизмам, чтобы избежать этого слова. Люди, прежде сражавшиеся под другими знаменами, назывались военнопленными, хотя теперь они были прикованы к станкам. Рабочие, вывезенные из-за границы, именовались просто иностранными рабочими – безликий, удобный термин, не несущий в себе никакой идеи принуждения. Эта отвлеченность нашла отражение даже в документации концентрационных лагерей. Параграф 14 соглашения между фирмой «Крупп» и Освенцимским лагерем бесстрастно указывает, что СС обязуется «поставлять необходимую рабочую силу из числа заключенных концентрационного лагеря».

«Там пребывает сердечный покой», – пели вербовщики, расписывая блага Эссена. Это был жестокий обман, хотя вначале он оказывался скорее невольным. В первые месяцы войны крупповский садизм еще не проявился, и патерналистская политика фирмы пока оставалась в силе. Свидетель говорил о Фрице фон Бюлове того периода времени как об «очень любезном, обаятельном человеке, сдержанном и покладистом». Иностранные рабочие все еще вызывали любопытство. Не было причин оскорблять их, а поскольку всего было вокруг достаточно, к первым прибывшим иностранцам проявляли доброжелательное гостеприимство. Им говорили, что необходимость в их перемещении вызвана войной, но Крупп проследит за тем, чтобы оно было как можно более безболезненным.

Одним из них был сорокавосьмилетний чех, гражданский инженер, который в Первую мировую войну был военным летчиком и который впоследствии выступал на Нюрнбергском процессе. 3 июля 1939 года, почти через три месяца после захвата Праги фашистами, Константин Соссин-Арбатов был в числе 150 людей, которым велели прийти на вокзал к 16.00 следующего дня. Они ожидали худшего. Но двое крупповских служащих тепло приветствовали их, отвели в два новых спальных вагона и «дали каждому из нас по большому пакету бутербродов с белым хлебом, сосисками и разной другой снедью». На следующее утро в девять часов поезд прибыл в Рур, где «несколько представителей Круппа в Эссене встретили нас и помогли с багажом». Были выданы квитанции на вещи, которые следовали отдельно, а пока новоприбывших посадили в автобусы.

По словам Соссина-Арбатова, «эти автобусы также были совсем новыми и красивыми, и мы были весьма удивлены таким отношением к нам». После двухчасовой поездки по городу их высадили у «Коппенхеэ», крупповского клуба, где официанты предложили им обед из трех блюд, сигареты, любое пиво на выбор и дали почтовые открытки, чтобы они могли написать весточку домой. К вечеру их разместили в большом здании на Боттроперштрассе. Там были ванные комнаты, свежее белье – были даже немецкие горничные. Через два дня чехов отправили работать на приборостроительный завод номер 1. Соссин-Арбатов получил специальность слесаря, и ему платили 94 пфеннига в час. Это не было похоже на жизнь в Праге, но и на рабство тоже.

Почти два с половиной года иностранные рабочие были редкостью, и даже в январе 1942 года в списках «Гусштальфабрик» среди иностранцев числится еще очень мало русских и поляков. Однако летом в списки вносится почти 7 тысяч славян, а Крупп затребовал почти 9 тысяч. Эти люди были обречены уже в силу своей национальности. На протяжении десятилетия фюрер проповедовал, что к востоку от границ Германии обитают низшие расы. И теперь плакаты, развешанные по крупповским цехам, гласили: «Славяне – это рабы». Гнусное слово было произнесено официально, и с ним родился новый жаргон. Все чаще во внутрифирменных меморандумах упоминаются «рабский труд», «рабство», «рынок рабов» и «рабовладелец», то есть Альфрид. Как только начали прибывать поезда Адольфа Эйхмана, к этим обозначениям прибавились новые: подчиненным Альфрида было сообщено, что к конвейеру будет поставлен «еврейский человеческий материал». По-немецки, когда ест человек, это называется «эссен», о скотине же говорят «фрессен»; именно это слово употреблялось по отношению к рабам. Часто первые слова, которые они читали, покидая товарные вагоны, были: «Кайне арбайт, кайн фрессен» – «Без работы нет кормежки».

Первый известный случай физической расправы произошел также на вокзале. И жертвы – многозначительный факт – прибыли с Востока. Железнодорожный рабочий Адам Шмидт свидетельствует: «В середине 1941 года прибыли первые рабочие из Польши, Галиции и с Западной Украины. Их привезли в битком набитых товарных вагонах. Крупповские мастера гнали рабочих из вагонов ударами и пинками… Я своими глазами видел, как людей, еле державшихся на ногах, волокли работать».

Если рабочие, которых привозили с Запада в первые годы войны, получали трехразовое питание, безупречно чистое белье и даже возможность крутить романы с хорошенькими арийками, то теперь с этим было покончено. Первоначально называли причины идеологического характера. В нацистском представлении о порядке каждой этнической, расовой и национальной группе было отведено свое место. После того как новоприбывшие получали деревянные башмаки, одеяла со штемпелем, изображающим три крупповских кольца, и фирменную тюремную одежду (синюю в широкую желтую полоску), управление лагерей для иностранных рабочих передавало их заводской полиции, заводской охране или вспомогательной заводской полиции. А затем производилась сегрегеция. Евреи, стоявшие на самой низшей ступени, обязаны были носить желтые нашивки, а еврейским девушкам при первой возможности брили голову самым уродливым образом. Правда, такая возможность представлялась не всегда, поскольку это правило вступало в противоречие с другим принципом расовой нетерпимости: заставлять крупповских парикмахеров касаться еврейских голов значило покушаться на их арийские привилегии, а это вещь недопустимая. Следовательно, при отсутствии парикмахеров-иностранцев – никаких «фасонных стрижек».

Русские рабы носили на спинах белые буквы «SR» («Советская Россия»), а поляки – большое «Р». Другим рабочим из восточных областей предписывался синий прямоугольник с надписью «Ост», нашитый на правой стороне груди, а все остальные получали белые, синие, красные или зелено-белые повязки. Существовали и варианты. Заключенные, находившиеся непосредственно в ведении СС, например, имели на рукавах букву «О», то есть «остарбайтер», рабочий с Востока, но в 1944 году Гиммлер по непонятной причине издал указ, что ее следует заменить заплаткой, похожей на подсолнух. Пользоваться именами было запрещено – имя заменял номер, вышитый белыми нитками на одежде. Обезличение было полным. Так традиционное утверждение династии Круппов, что каждый рабочий ее заводов – это член единой, большой семьи, столкнулось с нацистской догмой. И догма победила – тем легче, что и она тоже отчасти содержалась в заветах Альфреда Великого. Как отмечал один из обозревателей, в Эссене было нечто, что сочеталось с нацистскими идеями создания Третьего рейха и обеспечения его живучести… Традиции фирмы «Крупп» и ее «социополитическая» позиция прекрасно вписывались в моральный климат «третьей империи».

Разбивка рабочих на этнические группы угождала вкусам идеологов нацизма, но для простых исполнителей она было слишком сложна; они предпочитали не вдаваться в тонкости, и на практике многие крупповские и эсэсовские стражники в 138 альфридовских лагерях не имели никакого представления, стерегут ли они привезенных сюда насильно украинцев, поляков и евреев или же это французские, голландские и бельгийские рабочие, которые приехали в Рур по доброй воле и были упрятаны за колючую проволоку уже после того, как их контракты продлили без их ведома и желания. Старые крупповцы не разбирались в повязках. После того как первое любопытство угасло, мастера, которым был поручен надзор за рабами, просто этим не интересовались. Их дело было заставлять работать. А все прочее разрешалось пожатием плеч или – если помеха становилась серьезной – крепким пинком.

К 1943 году те люди, которые гостеприимно встречали Константина Соссина-Арбатова четыре года назад, уже оставили всякие мысли не только о радушии – даже просто об индивидуальном отношении. Одно лишь число прибывающих сразило их. К перронам вокзала один за другим прибывали составы ржаво-красных битком набитых товарных вагонов, и управление лагерями захлебывалось в этом непрерывном человеческом потоке. Иностранцев было слишком много. Немецким они владели отвратительно и не понимали, чего от них хотят. И казалось, все они испускают невероятно стойкий гнилостный запах. За время пребывания в плену их кожа приобрела специфический сероватый оттенок, мертвенно-бледные лица были напряжены, они стояли столпившись, молча, с опущенными головами, как вьючные животные в ожидании погонщика. Так и было: когда из главного управления последовал приказ: «Заставьте их пошевеливаться!» – в ход были пущены кулаки, потом пинки и, наконец, дубинки и хлысты из крупповской стали. Одетые в форму конвойные постоянно нуждались в дубинках, как свидетельствует один достопамятный документ:

«Мартинверке, 7

21 IX 1944 г.

«Фрид. Крупп», Эссен

Господину фон Бюлову

Нам все еще срочно требуется десять кожаных дубинок или аналогичных орудий усмирения для наших охранников. Насколько мы знаем, у вас в запасе есть такие. Мы просим передать через посыльного необходимые нам десять штук.

Линдер

Для обсуждения с Г. Вильсхаусом:

Есть ли у нас еще оружие наподобие дубинок?

Фон Бюлов

25 сентября

Господину фон Бюлову

Я могу предоставить десять кожаных дубинок или стальных розг.

Вильсхаус».

В определенном смысле немцы перестали смотреть на иноземных рабов как на людей. Историк послевоенного периода семейства Круппов пишет, что «понурый вид иностранных рабочих продолжал бросаться в глаза», но средний эссенец вообще не обращал внимания на присланных рабочих. Они выглядели совершенно безликими. Жаргон крупповцев отражал изменения в центральном офисе. Популярным словечком военного времени, которым называли новоприбывших, было «штюке» – штука, экземпляр, – как для учета материалов или скота. Шагая промозглым осенним утром по Хелененштрассе в толпе заключенных под ритмичные команды махавшими дубинками охранников – «Левой! Правой!» – одна высокообразованная чешская женщина увидела группу немецких домохозяек, стоявших около сталелитейного комбината, где она сама выполняла черную работу. Охрана отвлеклась на других своих подопечных, и один чешский заключенный коротко что-то сказал другому на своем родном языке. «Они были поражены, – вспоминала она. – Это было так, будто собака заговорила. Они видели во мне непонятное животное, нечто, появившееся откуда-нибудь из леса».

* * *

По мере расширения экспансии рейха проблема рабочей силы в империи становилась критической, и на письменном столе министра вооружений и военных материалов Шпеера начали накапливаться тревожные запросы из Рура. Нужны рабочие руки – чьи угодно. Пусть неквалифицированные, пусть даже не желающие трудиться на благо Германии – но они просто должны быть в наличии. И вот пришлось прибегнуть к лежащему на поверхности решению: привлекать к работе немецких женщин. Людендорф мобилизовывал их в 1916 году, и Шпеер предложил Гитлеру последовать этому примеру. Вердикт фюрера был однозначным: «Жертвовать нашими самыми заветными идеалами – слишком высокая цена». Таким образом, происхождение программы рабского труда в Третьем рейхе берет начало в том, что может быть названо ахиллесовой пятой национал-социализма, в его сентиментальном «идеализме», от которого был без ума средний класс. Когда военные призывы опустошили цеха союзников, вакуум заполнили женщины. Но германские женщины принадлежали дому; «новый порядок» сражался за то, чтобы они оставались там. Более 3 миллионов американок, треть из которых была подросткового возраста, работали на военную промышленность; на английских военных заводах было занято 2 250 000 девушек. В то же время в германских цехах было занято лишь около 182 тысяч женщин из числа поваров и прислуги по всей стране. Не брали даже тех, кто приходил добровольно; в архивной записи Круппа от 22 апреля 1943 года говорится, что СС «с огромным недоверием» относились к женщинам Рура, которые обучали еврейских заключенных работе на поточных линиях по выпуску взрывателей в Аушвице (Освенциме). В конце Шпеер одержал пусть бумажную, но победу. 25 июля 1944 года фюрер издал декрет о том, чтобы все женщины в возрасте от семнадцати до пятидесяти лет записались на работу. Но было уже поздно. В рейхе были уже миллионы рабов, а бомбежка помешала мобилизации подходящих немецких женщин. В Берлине Геббельс саркастически отмечал, что лишь 200 из 5 тысяч призванных явились на работу. Словом, в Германии обратились к единственной альтернативе – к иностранцам. Пока Шпеер не передал эти заботы Заукелю, генеральному уполномоченному по использованию рабочей силы, охота на людей велась беспорядочно. Новый поставщик рабочих рук начал ревностно сотрудничать с промышленниками, которые это только приветствовали. Однако Заукель вскоре обнаружил: дела с Эссеном требуют бесконечного терпения, так как фирма «Крупп» была самым придирчивым и настойчивым из его клиентов. Впоследствии большинство друзей семьи прекратили попытки дать рациональное объяснение, почему происходит именно так; хотя бывший бригадный генерал Вальтер Шибер, который работал бок о бок с Альфридом (и который признавал на Нюрнбергском процессе, что Крупп «вел переговоры непосредственно с СС о заключенных концлагерей»), отстаивал идею отправки пленных на военные заводы. Он утверждал, что это «гуманно», даже при том, что раб, «конечно, неизбежно должен находиться за колючей проволокой». Ему лично кажется, говорил генерал, что по крайней мере в духовном плане эти люди чувствовали себя лучше: в них появлялись уверенность и самоуважение. «Концерн позаботился о моральном облике заключенных, – объяснял Шибер. – Давая им работу, фирма отвлекала их от дурных мыслей».

В отличие от свидетеля Крупп никогда не пытался оправдываться в своих поступках перед демократическим Западом. Эрих Мюллер Пушка заявлял, что у Альфрида «не возникало каких-то особых опасений при использовании заключенных на заводах». Альфрид и сам, выступая в трубунале, говорил так, как будто обвинение ставило ему в вину неправильное обращение с крупповцами: «Мы трудились в поте лица в условиях, о которых трудно получить представление и судить ретроспективно. Мы не заслуживаем обвинения в безразличии к судьбе наших рабочих».

Его адвокаты, проявляя осмотрительность на суде, выдвинули любопытный аргумент, что Крупп стоял-де перед выбором: принять рабов или потерять собственную голову. То есть, если бы Альфрид не смог наладить производство вооружений в достаточном количестве, фюрер отправил бы его в газовую камеру. В опровержение Карл Отто Заур, который когда-то вместе с Гитлером награждал Круппа золотым знаменем, свидетельствовал: «За последние три года я не сталкивался ни с единым случаем, да и не слышал ни об одном таком случае, когда кто-либо был отправлен в концлагерь только за то, что не выполнил своих производственных норм».

Адвокаты продолжали утверждать, что Крупп не имел никакого отношения к насильственной вербовке гражданских лиц. Все значительные облавы, утверждали они, являлись официальным актом правительства. Теоретически это было так. В действительности же инициатива обычно принадлежала рурским баронам, и, когда вермахт похищал иностранных женщин и детей, промышленников приглашали получить их долю. Многие отказывались. Но нет никаких свидетельств хотя бы об одном отказе Круппа. Бесчисленные тысячи людей, оторванные от родного дома, оказались во время войны рабами Рура. И эти «наборы», как правило, разрабатывались директорами Круппа.

В архивах Альфрида полно доказательств. В начале третьего года войны в главное управление стали поступать сообщения, что иностранные рабочие попадают на заводы только через два, а то и через три месяца после того, как их завербуют. Немедленно трем директорам было поручено отправить официальный протест вермахту, гестапо и СС. После этого Альфрид назначил Генриха Лемана посредником для сношений с германским трудовым фронтом и начальником нового отдела своей фирмы по вербовке и доставке рабочей силы («Арбайтсайнзащ-А»). В дальнейшем, выполняя эту миссию, Леман изъездил пять оккупированных стран. Если не удавалось раздобыть «скота» покрепче в одной столице, он отправлялся в другую, всегда пользуясь услугами местных оккупационных властей. Из Франции он вывозил рабочих с целых фабрик, из Голландии он отправил на верфь «Германия» 30 тысяч металлургов и судостроителей, а когда вольнонаемные иностранные рабочие не изъявляли желания ехать в Германию, их отправляли туда в наручниках. В результате в Голландии концерн «Крупп» называли не иначе как чума.

Поколение, привыкшее к эксцессам, может быть, не оценит, до какой степени все это олицетворяло разрыв со всем предшествующим. Это было по меньшей мере контрреволюцией. Рабство стало исчезать в Европе в X веке и исчезло совершенно с последними остатками феодализма. Франция не знала рабов со времени французской революции; Германия – с 1781 года. Даже цари отменили крепостное право в 1861 году. С тех пор цивилизованные нации неустанно убеждали отсталые страны в необходимости избавиться от рабства. Капитуляция Бразилии в 1888 году освободила последнюю страну в Западном полушарии; вслед за Берлинской конференцией 1885 года и Брюссельским актом 1890 года пришел черед и большинства стран Азии и Африки. И все же настолько дика была идея рабского труда, что образованные люди не могли успокоиться до тех пор, пока не добились, чтобы он исчез совершенно. Значительную роль сыграли пять международных встреч после Первой мировой войны. Два документа – Конвенция по проблеме рабства 1926 года и Конвенция по проблеме принудительного труда 1930 года – были отнесены к историческим достижениям. Оба поддержаны Лигой Наций, и второй из них, определяя подневольный труд как «работу или службу (в отличие от исправительных работ по приговору суда), к которой принуждают под угрозой наказания», объявил, что «любая форма подневольного труда на частном предприятии ставится под запрет».

Тем не менее, вот он, Альфрид – выпускник трех германских университетов, распоряжавшийся тысячами невольников через сто шестьдесят один год после того, как Иосиф II освободил последнего габсбургского крепостного. Конечно, крупповские французы, голландцы и бельгийцы были записаны в качестве «добровольцев», но это был всего лишь жест по отношению к их расовой принадлежности. Само слово «доброволец» (Freiwillige) взято из любопытного словаря эвфемизмов или «языковых правил», другими незабвенными примерами которого являются «эвакуация» (Aussiedlung), «работа на Востоке» (Arbeitseinsatz im Osten), «особое обращение» (Sonderbehandlung), «переселение» (Umsiedlung) и самое впечатляющее – «окончательное решение» (Endlösung). Крупп предпочитал, чтобы в книгах фирмы рабочие из стран западной демократии значились как прибывшие в Рурскую область по своему собственному желанию. С рабочими же из восточных областей можно было вовсе не церемониться. «Славяне – рабы!», и фамилию любого крупповского служащего, который попробовал бы не согласиться с этим, немедленно сообщили бы по прямому телефону в местное отделение гестапо на Кортештрассе. Крупп рассматривал поставку «человеческого материала» из Советского Союза как поставку очередных партий сырья, иногда он одобрял его качество, иногда не одобрял. В одном архивном документе, написанном летом 1942 года, есть язвительное замечание: «У меня такое впечатление, что лучших русских рабочих отбирают сейчас для работы в Центральной и Восточной Германии. А нам достаются только те, кого забраковали. Только что прибыли 600 русских, из них 450 женщин и 150 подростков».

В Берлине любая жалоба главного управления находила немедленный отклик. 8 июля озабоченный чиновник министерства вооружения и боеприпасов представил Шпееру подробный доклад, полностью отрицая, будто Альфрид получает славян «худшего качества». Славяне доставлялись в Эссен и в мае и в июне. Чиновник решительно утверждал, что «требования фирмы «Фрид. Крупп», касающиеся замещения немецких рабочих, призванных в армию, выполнялись по мере поступления и без задержек», а затем продолжал с возмущением: «Жалобы фирмы «Крупп» на якобы недостаточную поставку ей рабочей силы безосновательны… Я вновь просил Заукеля послать Круппу три-четыре тысячи рабочих, чтобы он получил целиком конвои русских гражданских лиц, поступающих в настоящее время в распоряжение шестого управления министерства». Тут можно вспомнить об историческом соглашении. Дипломаты сорока стран, подписавшие конвенцию 1930 года, думали, что искореняют отдельные случаи эксплуатации в далеких джунглях. Им и в голову не могло прийти, что всего через двенадцать лет крупнейший европейский промышленный магнат будет выторговывать себе «целые конвои» невольников.

* * *

Существовали затруднения с евреями. Правда, они всегда доставляли много хлопот, но на этот раз трудности были беспрецедентными. Еще 18 октября 1940 года генерал Франц Хальдер рассуждал в своем дневнике о том, что польские евреи могли бы оказаться «дешевыми рабами». Однако влиятельные личности в СС воспротивились идее порабощения «еврейского материала». С их точки зрения речь шла о принципе: национал-социализм призван уничтожить всех живущих евреев и евреек. 31 июля 1941 года Геринг писал Гейдриху: «Настоящим я поручаю вам сделать все необходимые приготовления для окончательного разрешения еврейского вопроса в германской сфере влияния в Европе… Я настаиваю на необходимости окончательного решения еврейского вопроса». В соответствии с приказом рейхсмаршала были пущены в ход конвейеры уничтожения. К огорчению немецких промышленников, в те первые месяцы эсэсовцы выполняли все приказы буквально. Для них «Endlösung» именно и означало «окончательное разрешение», такое, которое не может быть изменено. А рабский труд не нес в себе ничего окончательного. Это была временная мера, она ничего не разрешала. Если евреев будут кормить, держать под крышей и водить к станкам, значит, они будут жить, а в этом случае, какие тщательные меры ни принимай, всегда останется риск, что может появиться потомство, а тогда поставленной фюрером цели не достигнешь и вопрос придется разрешать следующему поколению немцев.

И до 1942 года, пока положение с рабочей силой не стало критическим, пуристы из СС поступали по-своему. Потом появилась другая мысль: да, окончательное разрешение шло своим чередом, но расходы на патроны для этой цели были возмутительно велики. Весной 1942 года Гиммлер приказал немецкому медику Бекару разработать газовые фургоны. От этих передвижных душегубок тоже пришлось отказаться (из-за ограниченной производительности и большого потребления горючего) и создать лагеря смерти, из которых наибольшую известность вскоре приобрел Освенцим. Раньше на этом месте, в болотах Южной Польши, располагались казармы австрийских кавалеристов, увековеченные в их немецком названии Аушвиц. Тем временем «идеалисты» и «практики» продолжали свои препирательства. Позиция Эссена была ясна. В меморандуме главного управления от 25 апреля 1942 года отмечалось, что «для выпуска 80-мм тяжелых минометов» необходимо «новое расширение производства», и Альфрид рекомендовал фирме наладить их выпуск в концентрационном лагере в Судетах.

Неизвестно, кто именно придумал формулу «истребление работой», но спустя месяц после меморандума Крупп ознакомил с ней фюрера. Игнорируя правила речи, он заявил, что, конечно, каждый член партии является сторонником ликвидации «евреев, иностранных саботажников, немецких антинацистов, цыган, преступников и прочих антиобщественных элементов», но что он не видит причин, почему бы им перед уничтожением не послужить Германии. При правильной постановке дела каждый заключенный будет платить трудом за свою жизнь перед отправкой на тот свет. Гитлер колебался. Гиммлер продолжал упираться, но отнюдь не из верности принципу «окончательного разрешения». Просто он уже сам начал использовать заключенных в собственных целях. Нужно было убедить его, что сотрудничество с «баронами фабричных труб» принесет ему прямую выгоду. Для этого достаточно перевести вопрос в экономическую плоскость, а проще говоря, дать взятку. Крупп предложил платить СС четыре марки в день за каждого заключенного за вычетом семи десятых марки на его питание. Кроме того, «СС будет получать комиссионные с продажи оружия в качестве компенсации за невозможность использовать собственных заключенных».

На следующий же день все возражения были забыты. В сентябре Гитлер одобрил эту новую политику и приказал произвести проверку всех заключенных для установления их годности. Годными оказались 25 процентов, из которых 40 процентов могли работать на военных заводах. Альфрид предвосхитил указания фюрера – 18 сентября телетайп в берлинском кабинете Заукеля на Моргенштрассе выстукал: «По поводу использования евреев. Вместо того чтобы давать отчет для отдельных трудовых комитетов, мы просим вас иметь в виду, что фирма Круппа готова занять 1050–1100 еврейских рабочих». В заявке перечислялись фрезеровщики, механики, сверловщики, токари, шлифовщики и строгальщики. Завершалась она предупреждением: «Желательно, чтобы люди прошли проверку их возможностей и навыков до того, как они будут отобраны».

У Круппа была непосредственная цель – производство взрывателей. Судетский лагерь был слишком мал для массового производства, и потому он сосредоточил внимание на Освенциме, а когда выяснилось, рабочих каких специальностей можно там найти, он добавил к своим планам и выпуск деталей огнестрельного оружия. Через полтора месяца его директора собрались в зале заседаний главного управления. Повестка дня исчерпывалась одним пунктом: «Постройка завода для производства деталей автоматического оружия в Аушвице». Получив заверения, что «лагерь Аушвиц обеспечит необходимую рабочую силу», совет директоров выделил на этот проект 2 миллиона марок, после чего на планах завода появилась пометка: «Одобрено советом директоров 31 октября 1942 года».

Это было совершенно в духе крупповских традиций – энергично, деловито, целеустремленно. К несчастью, «третья империя» кишела людьми, которым был чужд высокий идеализм сторонников окончательного разрешения, а другие концерны тоже подбирались к тем же самым рабочим. Несмотря на повторные заверения СС о готовности сотрудничать, за зиму дело не сдвинулось ни на йоту. В конце марта Альфрид послал в Южную Польшу своего представителя, получившего инструкции выяснить причину проволочек. К изумлению посланца Круппа, кто-то из лагерных офицеров выразил мнение, что «для организации этого производства нужны немецкие рабочие, иначе ничего не получится». 5 апреля Альфрид письменно изложил свою собственную точку зрения: «Главная цель перебазирования производства в Аушвиц заключалась в использовании имеющихся там людей… Теперь же основная причина, из-за которой было решено не считаться с необычайными трудностями Аушвица – то есть избыток рабочих рук, – утрачивает силу, так как в любом случае лучших рабочих рук там уже не будет».

Однако наиболее желанные объекты все еще оставались там, и Альфрид это знал. Сто лет ведя дела с армией, фирма была искушена во всех тонкостях закулисных сделок; хитрость состояла в том, чтобы найти подходящего человека и использовать его. Нужным человеком, который был уже найден после усердного изучения партийных архивов, оказался оберштурмфюрер Зоммер, эсэсовский младший офицер, прикомандированный к «особому комитету МЗ» министерства Шпеера в Берлине. Крупповский агент несколько месяцев назад вошел с ним в контакт, и Зоммер дал согласие вести учет всех квалифицированных рабочих-евреев, схваченных в столице и отправленных на Восток. 16 марта он передал список своему связному. Теперь Крупп располагал точным перечнем 500 ценных рабочих и мог потребовать немедленных мер. И он добился своего. Сорокатрехлетний Рудольф Франц Гесс, который в то время единовластно правил Освенцимом в качестве его коменданта, наконец сдался. Позже, на процессе в Нюрнберге, Гесс заявил, что он руководил уничтожением трех миллионов людей. Остальные, по его словам, были отобраны и использованы для рабского труда на промышленных предприятиях лагеря.

Отбор начался 22 апреля 1943 года. Изучив карту своего лагеря. Гесс отвел Круппу сектор номер 6. Туда немедленно были брошены бригады крупповцев. Работая круглые сутки, они к 28 мая построили железнодорожную станцию и огромный двойной цех с примыкающей умывальней. Рядом вырастал второй цех, а бараки были арендованы у эсэсовцев. И эти, и последующие постройки были после войны обнаружены на подробной карте коменданта. С июня, когда первых еврейских заключенных загнали в законченный цех, в книгах Круппа появляются записи, касающиеся его финансовых отношений с СС. Запись за один месяц гласит: «По подтверждении ордеров 1/43 и 2/43 от 3 июля 1943 года фирма «Крупп» выплатила СС сумму 28 973 рейхсмарки за работу, выполненную заключенными за период с 3 июля по 3 августа 1943 года. Ежедневная выплата за одного рабочего составляла 4 марки, а за подсобного – 3 марки».

На суде ни Гесс, ни Крупп ничего не сказали об условиях, в которых работал «скот». Но это сделали два крупповца. Эрих Лутат, высококвалифицированный рабочий, наблюдательный и любопытный, был одним из тех 25 немцев, которые приехали из Эссена в Освенцим в июле и оставались там пять месяцев, обучая заключенных. Так как его подопечные уже немного говорили по-немецки, Лутат быстро разобрался в особенностях жизни лагеря, о которых пять лет спустя поведал Нюрнбергскому трибуналу. Он видел, как из труб крематория непрерывно валит дым, он научился распознавать запах горящего человеческого мяса, он видел, что люди, которых он обучал, лишены необходимого минимума питания, одежды, крова. Вопреки строжайшему запрещению и Лутат, и Пауль Ортман, его приятель, тоже крупповец, делились собственным хлебом, картофелем и сигаретами со своими учениками. Ортман был потрясен избиениями, которым постоянно подвергались заключенные. Лутат даже однажды вмешался, когда один из эсэсовцев безо всякой видимой причины заставил рабочего-еврея прыгать вокруг завода на коленях. Из показаний Лутата: «Заключенных приводили в цех под конвоем эсэсовцев в шесть часов утра, а позже – в семь. Там они оставались под надзором заводских охранников… Среди рабочих были поляки, голландцы, чехи, французы и много евреев… Физическое состояние многих заключенных было ужасающим».

Ортману и Лутату даже в голову не приходило тогда, что они наблюдают весьма скромную репетицию того спектакля, который достигнет кульминации на улицах и полях их родного Рура. Но они присутствовали при том, когда занавес Круппа упал в Освенциме. Альфриду там не повезло. Он надеялся полностью развернуть производство в лагере к октябрю 1943 года – это был бы приятный сюрприз для фюрера и других высокопоставленных нацистов, которые в следующем месяце должны были прибыть на виллу «Хюгель», чтобы присутствовать при торжественном моменте, когда он примет от своего отца скипетр и державу. Его надежды разлетелись вдребезги. Наступление русских на Украине набирало силу, и приходилось бросать завод за заводом. В горьком разочаровании он и его эссенские специалисты вывезли оборудование в два силезских концентрационных лагеря – Вюстегирсдорф и огромные депо «Бертаверк», возводимые в Маркштедте.

Освенцим – название, известное всем, но это был лишь один лагерь из многих. До разгрома 1945 года Крупп пользовался принудительным трудом почти на сотне предприятий, разбросанных по всей Германии, а также в Польше, Австрии, Франции и Чехословакии. Это приблизительная цифра, так как все документы концерна, содержавшие упоминания об иностранных рабочих, военнопленных и заключенных концлагерей, имели гриф «совершенно секретно», и целые тюки их были сожжены. По той же причине невозможно точно сказать, сколько именно концлагерей было построено Круппом и СС или сколько людей содержалось в них. Однако существует довольно обоснованная оценка, сделанная Гансом Шаде – статистиком, услугами которого американцы пользовались в Нюрнберге и который сделал свои заключения, тщательно изучив все сохранившиеся документы.

Таблицы Шаде показывают, что с расширением войны и увеличением власти Альфрида рост численности крупповских рабов заметно ускоряется. Еще в августе 1943 года его «наборы» были относительно невелики. Приток из Франции составлял тоненькую струйку, а буквально все голландцы направлялись в Киль; на 81 предприятии комплекса «Гусштальфабрик» в Эссене работало 11 557 вольнонаемных иностранцев, 2412 военнопленных и ни одного заключенного. До своей коронации новый Крупп все равно уже был влиятельной силой в Германии. Как вице-президент Имперского объединения по железу он присутствовал на заседании центрального совета по планированию 22 июля 1942 года, когда вместе со Шпеером, Заукелем, генералом Эрхардом Мильхом и Паулем Кернером, председателем правления «Герман-Герингверке», он принял решение пригнать 45 тысяч русских чернорабочих для немецких сталелитейных заводов, а еще 126 тысяч человек, включая несколько тысяч военнопленных, послать в шахты. Однако Альфрид, при всем своем личном обаянии, не мог повлиять на других нацистских бонз. Только в конце того года, когда он стал единовластным владельцем фирмы, он получил возможность вести переговоры непосредственно с правительством, арендовать рабов по четыре марки за голову и даже настаивать на праве фирмы возвращать некондиционный товар: «Как бы то ни было, существует договоренность, что совершенно непригодные люди подлежат обмену».

Поскольку рабочие руки из концентрационных лагерей нередко достигали Эссена в сильно изношенном состоянии, эта оговорка знаменовала серьезное поражение Генриха Гиммлера, рейхсфюрера СС, руководителя внутреннего фронта и командующего всеми войсками вермахта, расквартированными внутри довоенных границ Германии. Теперь уже Альфрид был в состоянии действовать с позиции силы. Как почитаемый друг и давний сторонник Гитлера, как единоличный владелец фирмы «Фрид. Крупп», как один из «трех мудрецов» Имперского угольного объединения, как член правления Объединения промышленников-металлургов, как «фюрер военной промышленности рейха» этот владелец концерна располагал почти неограниченной возможностью черпать из быстро растущего «фонда» насильственно завербованных иностранных рабочих. Цифры Шаде показывают, что Крупп широко пользовался этой возможностью. Не датированный документ, подобранный американским солдатом в Эссене после капитуляции Германии, свидетельствует, что в тот день, когда он был подшит, только на «Гусштальфабрик» было занято примерно 75 тысяч рабов. В первые месяцы после того, как Альфрид получил верховную власть, списки рабов подвергались постоянным изменениям – стальные бароны, точно бабы на базаре, вырывали друг у друга выгодный товар, – но к концу лета списки стабилизировались, и 30 сентября 1944 года Альфрид был нанимателем 277 966 рабочих и служащих. В суровых словах обвинения на Нюрнбергском процессе говорилось, что Крупп лично был ответственен примерно за 100 тысяч человек, которых он эксплуатировал в качестве рабов в Германии и в других странах в концлагерях.

Ко времени процесса многие немцы будто очнулись от фантастического сна, в котором играли определенную роль. После краха своих вооруженных сил они вдруг увидели картины злодеяний и то и дело обвиняли себя, своих лидеров и мировоззрение, которому служили. Однако не следует забывать, что такое настроение возникло лишь тогда, когда рейх потерпел поражение на поле битвы. До тех пор пока Гитлер оставался у власти, раскаяния не было. Проблемы использования рабов разрешались без колебаний и эффективно, а подчас и с мрачным юмором. «Рабочий скот» нередко добывался спасением людей от смерти в последнюю минуту, и в отчете Альфрида за июль 1944 года лаконично сообщено, что о наборе пяти сотен евреев «договорились на местах расстрела».

Его вице-королем в этих необычных владениях стал Фриц фон Бюлов. Невысокий, розовый, с глазами немного навыкате, Бюлов начал уже свой шестой десяток. Кажется, всему на свете он предпочел бы сейчас свою прекрасную библиотеку с фамильным гербом XII века: и сидел бы он в любимой охотничьей куртке над каким-нибудь изящным французским романом. Он был утончен и впечатлителен – в этом заключалась его беда. На бумаге он вполне подходил для роли железного человека. Берлин назначил его «главным военным и политическим агентом контрразведки в частной промышленности»; он был награжден крестом «За боевые заслуги» второй степени и возглавлял заводскую полицию Круппа. Но все эти почести и награды сыпались на него потому, что он долгие годы состоял доверенным помощником Густава Круппа, который в свое время остановил на нем выбор из-за его отца, верно послужившего крупповской династии. На самом же деле мягкотелый главный надсмотрщик за рабами Круппа не умел совладать с бешеной яростью, нараставшей в близкой к поражению стране. В критические минуты он либо отворачивался, когда его менее брезгливые подчиненные творили форменные зверства, либо перегибал палку и старался превзойти их всех.

Бюлов был единственным слабым звеном в управленческом аппарате Альфрида. В остальном система функционировала гладко. Крупповское управление рабочей силой во многом копировало гитлеровское. Ставленник фюрера Заукель ввозил захваченную рабочую силу, а Шпеер распределял ее. При Альфриде уполномоченные отдела Лемана по вербовке и доставке рабочей силы разъезжали за границей, охотясь за иностранцами, а служащие смежного отдела через управление лагерями распределяли поступающий «скот» по заводам фирмы. Лагеря значительно отличались друг от друга по внешнему виду, размеру и численности обитателей: в Фюнфтайхене было 5 тысяч евреев, а в пригородах Эссена Дельвиге и Борбеке – всего по 60 поляков и французов, ни один из двух последних не тянул на полноценный концлагерь. Из кабинета Альфрида в здании главного управления комплекс казался построенным разумно и целесообразно. Он готов был к великим испытаниям, он действовал. Как сказал один сторонний наблюдатель, «деятельность Круппа на невольничьем рынке принесла быстрые и обильные плоды».

* * *

На мрачных, в духе Вагнера, сборищах стареющего «нового порядка» имя Круппа звучало внушительнее, чем когда-либо. Однако династия не хотела пристального к себе внимания. После господства в европейской промышленности в течение периода жизни трех поколений она начала загнивать; доказательством этого являлись рабы – они стали самым очевидным симптомом болезни, захватившей всю Германию. Ни одна страна, ни один бизнес, ни один отдельно взятый деятель не мог пасть так низко и в то же время процветать. Кажущийся эффективным принудительный труд в конечном счете обречен – потому что владельцы становятся зависимыми, они испытывают гнет растущей неловкости, подозрительности, а в некоторых случаях и чувство вины. Их озабоченность истощает их силы. Но и от рабов все меньше пользы по мере того, как условия их рабского существования делают их неработоспособными.

Некоторые бесполезны с самого начала. «Охота на людей» велась слишком неразборчиво. Сети Заукеля и Лемана вылавливали хромых, увечных, даже слепых.

К осени 1943 года Альфрид прекратил свои освенцимские операции. Эссен был набит растерянными, оборванными, истощенными иностранцами с трех континентов – поляками, французами, бельгийцами, датчанами, голландцами, люксембуржцами, чехами, венграми, словаками, русскими, украинцами, сербами, хорватами, словенами, греками, итальянцами, захваченными после капитуляции их правительства, алжирцами и даже китайцами. Молодые священники, крестьяне и военнопленные могли, конечно, работать, но значительный процент составляли дряхлые старики, беременные женщины и малыши. Конечно, дети – сомнительная рабочая сила, однако минимальный рабочий возраст на заводах и в шахтах стремительно понижался из года в год. Сначала пределом было семнадцать лет. Затем, как упоминает в своих письменных показаниях Макс Ин, «использовались подростки, начиная с четырнадцати лет». Нюрнбергский трибунал установил, что двенадцатилетних мальчиков принуждали работать не как учеников, а как взрослых и что «в 1944 году на работу ставили детей даже шестилетнего возраста». Изможденные личики этих малолетних рабов глядят на нас с пожелтевших фотографий старых рабочих анкет.

Если бы летом 1944 года какому-нибудь стороннему наблюдателю можно было, не опасаясь зенитных орудий, подняться на вертолете над личной конторой Альфрида на Альтендорферштрассе в Эссене, он увидел бы поразительное зрелище. Под ним всего в нескольких кварталах от здания главного управления в радиусе двух – пяти миль находились 55 крупповских концентрационных лагерей. В отличие от тех немцев, что жили близ лагерей смерти и позднее отрицали, что знали о них, жители Эссена никогда не были далеки от своих необычных гостей. Лагеря устраивались где придется: в бомбоубежищах, на школьных дворах, по соседству в предместьях.

Единого типа помещений для рабов не было. Они жили в крепких домах, в полуразрушенных лачугах, под навесами, в развалинах, а многие спали прямо на земле, ничем не защищенные от дождя. И все-таки любой из этих лагерей можно было бы опознать сразу. Фриц Фюрер, бывший крупповский привратник, который носил голубой рабочий комбинезон и был повышен в должности до коменданта лагеря, утверждал на Нюрнбергском процессе, что он успешно избегал всякого сходства этого лагеря с местом заключения. Иностранные рабочие жили в двух каменных зданиях школы, вот и все. Или почти все. «Я могу сказать, – добавил он доверительно изумленному трибуналу, – что лагерь Дехеншуле не производил впечатления тюрьмы, просто он был обнесен оградой с колючей проволокой, у ворот была охрана, и вооруженные охранники совершали обход территории».

Поднявшись высоко над главным управлением и ориентируясь по компасу, наблюдатель сначала увидел бы в трех милях к северу лагерь Зейманштрассе, где 3 тысячи русских и западных рабочих и немецких преступников согнали в одну кучу, окружив колючей проволокой и сторожевыми вышками с прожекторами и пулеметами. Повернувшись почти на 180 градусов к югу, наблюдатель прошелся бы взглядом по густо населенным районам восточного Эссена и остановился бы на Шлагетершуле (160 заключенных), как раз напротив виллы «Хюгель» на том берегу Рура. Здесь, как и в большинстве других лагерей, пулеметов не было – охранники расхаживали с допотопными манлихеровскими винтовками, сохранившимися еще со времен Франко-прусской войны. Переводя взгляд по дуге на запад, наш наблюдатель увидел бы в двадцати кварталах от своего воздушного насеста Кремерплац (2 тысячи славян и французов), Раумерштрассе (1500 русских военнопленных) и прямо на западе – лагерь Дехеншуле, комендантом которого был Фриц Фюрер и откуда весной 1944 года вывезли 300 восточных рабов, чтобы освободить место для западных. В последнюю неделю августа с прибытием новой партии он начал вести секретный дневник, который позднее представил в Нюрнбергском дворце правосудия: «Весной 1944 года заключенные из Бельгии начали прибывать в лагерь Дехеншуле, расположенный у дальней западной границы города Эссена… Официально этот лагерь назывался Специальным лагерем тайной государственной полиции «Дехеншуле», то есть лагерем гестапо. Но эта организация осуществляла свой контроль только на самом верхнем административном уровне. Как могли убедиться в этом заключенные, лагерь контролировался заводской полицией или частной полицией фирмы «Крупп».

К северо-западу под нашим воображаемым вертолетом располагались три лагеря: Гафенштрассе (1 тысяча чехов), Негератштрассе (1100 французских военнопленных) и Шпенлештрассе (2500 русских). Все три лагеря неоднократно получали самую отрицательную оценку в докладах, которые посылали в главное управление иные крупповские служащие. Лагерь Негератштрассе особенно возмутил доктора Вильгельма Егера, главного врача крупповских лагерей, который с поистине героическим упорством неоднократно и тщетно настаивал, чтобы с невольниками фирмы обращались более человечно. В конфиденциальном докладе от 2 сентября 1944 года он писал, что французы там «уже почти полгода ютятся в собачьих конурах, общественных уборных и старых пекарнях». Конуры имели «в высоту три фута, в длину – девять и в ширину – шесть». В каждой спало по пять человек, и заключенным приходилось «заползать в эти конуры на четвереньках». «В лагере нет воды», – указывал он.

Самое густое скопление лагерей – свыше двадцати – было к северо-западу от главного управления. Там среди прочих можно назвать лагерь Фринтоперштрассе (1 тысяча славян), Рабенхорст (1 тысяча восточных рабочих), Боттроперштрассе (2200 итальянцев и французов). И в каждом лагере, а их было 138, творилось то же самое. Крупповские врачи, опасаясь инфекции, в конце концов вообще наотрез отказались заходить в эти загоны для скота, куда запирали людей. Вильгельм Егер доложил Альфриду, что положение в лагерях очень серьезное и существует угроза, как бы эпидемии, свирепствующие среди рабов, не распространились и на немцев. Уцелевшие документы ничего не говорят о том, что эта ситуация как-то беспокоила Альтендорферштрассе. Типичная записка от 6 июля 1944 года касалась множества частностей (включая перечисление 500 рабов, которых «просил» Альфрид у прокурора округа Хамма), но в ней нет ни слова относительно улучшения условий внутри лагерей. Один из абзацев гласит: «Г-н Пфистер установил, что бывший лагерь для интернированных итальянских военнослужащих… вполне подходит для этой цели. Он может вместить 2 тысячи заключенных, хотя это потребует трехъярусных нар вместо прежних двухъярусных. На каждом из четырех углов из соображений безопасности должна быть построена сторожевая вышка простейшей формы… Ввиду этого потребуется перетянуть ограду из колючей проволоки. Других переделок в лагере не потребуется». Причина, почему лагерь не требовал переделок, заключалась в том, что фирма заглядывала в будущее, а селить немецких рабочих в подобные помещения она все-таки не решалась, о чем свидетельствует финансовый отчет от 24 марта: «Бараки, поскольку в настоящее время они используются под жилье для евреев и заключенных концлагерей, следует считать непригодными для целей мирного времени, так как селить служащих в подобных помещениях невозможно».

Как убежденный нацист, Альфрид в теории продолжал соблюдать требуемое нацистской доктриной различие в обращении с восточными и западными рабочими. Из Франции, Бельгии и Голландии рабочие приезжали в Рур добровольно – по крайней мере на бумаге, и, если верить приказу, спущенному на заводы Круппа через три месяца после того, как Альфрид стал единоличным владельцем фирмы, их следовало, «как и прежде, рассчитывать по истечении срока их контрактов». Наоборот, «восточные рабочие и поляки» были «обязаны работать без какого-либо ограничения срока». Недатированная инструкция полицейским фирмы требовала, чтобы русских «строжайшим образом отделяли от немецкого населения, от других иностранных рабочих и от всех военнопленных. Их надлежит содержать в изолированных лагерях, которые они будут покидать только уходя на работу под вооруженным конвоем». Но на практике всякое различие давно исчезло. Едва работавшие по найму пытались воспользоваться своими правами, как они тут же их лишались. «Годовые контракты занчительного числа французских, бельгийских и голландских рабочих на «Гусштальфабрик» истекают в ближайшие два месяца, – указывал Крупп в письме, адресованном отделу найма. – Поскольку они не собираются возобновлять свои контракты, мы намерены оставить их как отбывающих трудовую повинность».

Теория разного подхода рухнула через несколько недель, и скоро уже невозможно было отличить насильственно завербованного западного рабочего от восточного. Все обитатели лагерей обязаны были снимать шапки перед эсэсовцами и полицейскими. Те, кто в знак протеста рвал их, подвергались унизительной процедуре – на их головах выбривали кресты. Когда Герман Бромбах, крупповский агент в Голландии, сообщил, что «все больше» голландских рабочих задерживается в отпуске «без уважительных причин», и о том же сообщили из Брюсселя и Парижа, Фриц Бюлов в октябре 1943 года составил проект создания штрафного лагеря при «Гусштальфабрик». С этих пор западноевропейские рабочие стали подвергаться таким же издевательствам, как славяне и евреи.

Дехеншуле был первым таким штрафным лагерем. В показаниях, данных после войны под присягой, Бюлов объяснил, что он часто бывал вынужден «сообщать об иностранных рабочих в гестапо… так как они не возвращались на работу»; когда же советник по уголовным делам Петер Нолес, глава местного отделения гестапо, поставил его в известность, что тюрьмы переполнены, Бюлову пришло в голову создать отдельный лагерь, из которого рабочие «ходили бы на работу под охраной крупповской заводской полиции». В свое время он сформулировал это иначе. Согласно стенограмме заседания совета директоров фирмы, состоявшегося в январе 1944 года, Бюлов официально заявил Альфриду, что «с иностранцами надо обходиться более строго и требовательно. Особенно желательно наказывать их вне завода. Дехеншуле будет преобразован в штрафной лагерь… под наблюдением гестапо… Офицерам предложено перечислить особенно трудные и неприятные работы, на которых можно использовать этих иностранцев группами по 50–60 человек».

Гестаповец Нолес покончил с собой в нюрнбергской тюрьме. Но до самоубийства он дал показания, занявшие 71 страницу. Смысл их сводился к тому, что его роль в Дехеншуле была чисто формальной. Конечно, мало находилось немцев, которые добровольно признавали себя участниками военных преступлений, однако это заявление Нолеса подтверждается как показаниями уцелевших заключенных и крупповских охранников, так и документами фирмы. Да, конечно, заводская полиция именовала Дехеншуле «дисциплинарным трудовым лагерем, управляемым гестапо и охраняемым заводской полицией». Однако не существует никаких данных о том, что гестапо осуществляло такое управление на практике. С другой стороны, обитатели лагеря видели, что на значках, повязках и фуражках охранников, которые избивали их ребристыми кожаными дубинками, красовалось имя «Крупп». Фриц Фюрер, комендант лагеря, проходил по ведомости Альфрида, и он на процессе показал, что распоряжение Бюлова относительно «трудных и неприятных работ» тщательно выполнялось у печей и погребальных ям. В документах гестапо, захваченных на Кортештрассе в 1945 году, имелся адрес лагеря (Дехенштрассе, 22) и его телефонный номер (Эссен, 20597), но Нолес был слишком занят, чтобы звонить по этому телефону, не говоря уж о том, чтобы лично осматривать лагерь.

Без сомнения, он одобрил бы меры, принятые для охраны заключенных. К ним было бы трудно что-либо прибавить. Окна были снабжены толстыми железными прутьями, помещение окружала двойная изгородь из колючей проволоки, а охранникам было приказано «при малейшем признаке неповиновения и непокорности пускать в ход самые радикальные средства. Для подавления сопротивления пользоваться огнестрельным оружием; при попытке побега немедленно стрелять на поражение». Заключенные работали по двенадцать часов в день, все семь дней в неделю, без выходных и, разумеется, не получали никакой платы. Бюлов так гордился этим лагерем, что 15 марта, предвидя арест «еще многих бельгийцев и французов», настаивал, чтобы фирма «открыла еще один особый лагерь на улице Капитен-Леман». Но этот лагерь так и не был построен. А Дехеншуле был уничтожен во время налета союзников, и заключенных пришлось перевести в наспех сооруженный лагерь в Оберхаузене.

Бюлов огорчился, его самолюбие так и не было удовлетворено. На бумаге лагерь казался превосходным решением проблемы абсентеизма. Но на самом деле все обстояло иначе. Фриц Фюрер, изучая личные дела узников, к своему изумлению, обнаружил, что его подопечных вряд ли можно было обвинить в расторжении контракта, потому что до этого они никогда не были в Германии. Рейх совершил колоссальную ошибку. Очень высокий процент из этих людей составляли гражданские лидеры, профессора и священники, которые были задержаны как временные заложники, переправлены в Рур по какой-то непостижимой ошибке и определены в Дехеншуле, потому что там имелись койки. По всем интеллектуальным стандартам и с учетом того, что им удалось достичь, они были самым выдающимися иностранцами в Эссене. И тем не менее, они были отобраны, чтобы понести наказание. Их нынешняя тюрьма, продуманная до мелочей, искусно построенная и строго охраняемая, была надежна во всех отношениях, но использовалась, чтобы держать в заключении не тех людей.

Глава 20

Сами боги бессильны

Отношение Круппа к временной рабочей силе было чересчур даже для официального Берлина. Генерал Вестхоф из Верховного главнокомандования утверждал, что вермахт без одобрения относится к обращению Альфрида с русскими военнопленными, а в Нюрнберге среди материалов обвинения фигурировала запись телефонного разговора полковника из армейской верхушки от 14 октября 1942 года, который сказал: «Обер-команды вермахта получают по своим каналам информацию, а также значительное количество анонимных заявлений от немецкого населения относительно обращения с военнопленными на фирме «Крупп» (особенно о том, что их бьют, не кормят вовремя и не дают отдыха. Говорят, что пленные не получают картофеля по шесть недель). Подобного нет больше нигде в Германии».

Нацистское руководство относилось к таким вещам более терпимо, однако у Круппа случались трения даже с партийным аппаратом. В записях указаний фюрера от 21–22 марта того же года Шпеер отметил: «П. 20. Фюрер недвусмысленно объявил, что русских не следует так плохо кормить. П. 21. Фюрер выразил удивление, что гражданских русских держат за колючей проволокой».

Шпеер и Заукель пообещали, что эта практика будет отменена, и через месяц, 22 апреля, это указание было подкреплено декретом СС, запрещающем окружать колючей проволокой гражданские лагеря, причем уже натянутая колючая проволока подлежала снятию, «кроме случаев, когда нельзя обеспечить иной проволоки». Крупп игнорировал указания фюрера и рейхсфюрера СС. В марте 1943 года инспекция обнаружила, что Эссенский лагерь окружен новой проволокой, опять колючей и даже толще, чем прежняя.

Дрексель А. Шпрехер, известный американский юрист, опубликовавший сборник показаний и данных о доказательствах на Нюрнбергском процессе, признавался, что больше всего его поразило дело Круппа. По словам Шпрехера, «эксплуатация рабского труда у Альфрида была более жестокой, чем у всех других промышленников, включая АО «Фарбен». Нигде больше не было такого садизма, бессмысленного варварства, такого шокирующего обращения с людьми, словно с неодушевленным материалом». Причина, по его мнению, заключалась в самовластном правлении Круппа: «Власть его была абсолютной, а потому абсолютно развращающей. В то же время его людей мог контролировать только он сам. Когда же Круппа не хватало, чтобы их ограничить, они давали себе волю, как это умеют немцы».

Не исключено. Но есть и другая возможность. У Круппов ведь всегда был «единственный собственник». Со времени основания династии ее члены всегда поддерживали значение семейных добродетелей. Что там ни говори о патернализме, но в этой промышленной империи, как ни в какой другой, постоянные работники были преданы своему хозяину, а их семьи были крепкими. Между тем в военное время в Руре сложилось ненормальное положение. В 1939–1945 годах возник драматический дисбаланс между числом мужчин и женщин в Германии. Все здоровые мужчины в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет были мобилизованы. С другой стороны, в Эссене было тогда до 49 тысяч иностранцев. Гитлеру, Гиммлеру и Шпееру было легко говорить об устранении «колючки» между рабами и немецким гражданским населением. Но не все немецкие женщины расценивали этих иностранных рабочих как недочеловеков, во всяком случае, не очень-то старались держаться от них подальше. Эти люди, пусть изможденные и ослабленные, все же были мужчинами. Девушки, да и зрелые женщины в Эссене тайно пытались установить контакты с пленными. С точки зрения чиновников Круппа опасность незаконных связей была вполне реальной, о чем свидетельствуют их донесения. «Осквернение расы» (то есть интимные отношения с «неполноценными») считалось тяжким преступлением для немцев. Однако, согласно рапорту, относящемуся ко второму году войны, даже среди тринадцатилетних девушек в Руре были такие, которые считали «заманчивыми и волнующими» сексуальные связи с обитателями лагерей.

Поэтому предостерегающие плакаты, расклеенные в городе 13 марта 1942 года, были обращены не к пленным, а к самим немцам. Там было сказано, что, «несмотря на неоднократные инструкции и предостережения, многие сотрудники продолжают нарушать правила, касающиеся общения с пленными. Так, за последнее время были обнаружены случаи связей между немецкими рабочими и работницами, с одной стороны, и пленными, с другой стороны». Единственным крупным нацистом, который на деле сочувствовал в этом отношении Круппу, был злосчастный Р. Гейдрих. Еще 20 февраля того же года он запретил контакты между немецким населением и русскими военнопленными. Но Крупп пошел дальше, объявив в своем предупреждении от 13 марта, что жители Эссена должны понимать, «что все военнопленные, включая французов, принадлежат к враждебным нациям. С русскими гражданскими рабочими следует обращаться как с военнопленными. Всякого рода симпатию, ложную жалость суды не будут принимать во внимание, как смягчающее обстоятельство» (курсив был в тексте крупповского предупреждения).

Надзиратели Круппа бдительно следили за тем, чтобы указанных контактов между пленными и местными жителями не было. Пленные (по крайней мере, на бумаге) никогда не были свободны от надзора. «Особо отличившимся» иностранным рабочим были «разрешены прогулки под надзором немецкого охранника». День пленных начинался с вопля надзирателей: «Вставайте живо!», а заканчивался окриком: «Всем заткнуться!» Опасение, что немецкие девушки будут вступать в недозволенные связи, порождало ужесточение ограничений. За всеми рабами постоянно следили, опасаясь побега. Сегодня в Эссене это упорно отрицают. Сам Крупп заявил, впрочем, что «все эти люди были жертвами системы принудительного труда, навязанной государством предпринимателям». В Нюрнберге Шпеер утверждал, что хозяева фирм не имели контроля над условиями в лагерях. Это справедливо в том смысле, что Альфрид лично не контролировал все места содержания пленных. Но он был ответственным за политику в целом.

Эссенские директивы, нацеленные на борьбу за интересы фирмы, также свидетельствуют об этом. В памятной записке Альфрида от 12 января 1944 года говорилось, что «заявления итальянцев о специальных отпусках по особым причинам совершенно не заслуживают доверия», а «французы отказываются продлить контракты», а потому «Берлин… должен принять более строгие меры, чтобы вернуть французский персонал из отпусков. Несмотря на вмешательство Заукеля, трудно обеспечить их возвращение, особенно во Франции, где нет полицейской регистрации». Те, кто старался сбежать, делали это не просто потому, что они страдали от германской регламентации или от размещения в жутких трущобах. Они просто боялись за свою жизнь. Эссен, беззащитный от самолетов сэра Артура Гарриса, становился местом смерти. Как отмечал сам Крупп, «5 марта 1943 года эссенские заводы пережили первую крупную бомбежку. Через два года, 11 марта 1945 года, был нанесен последний по времени сокрушительный удар по этому району. Все это время налеты совершались регулярно. Монотонность такой формы военных действий сделала страх привычным. Бомбы не различали, кто прав и виноват, но, не щадя невинных, почему-то редко падали на действительно виноватых».

На самом-то деле бомбы почти никогда не находили виноватых. Бункер Круппа не пострадал, и жилища директоров понесли лишь незначительный ущерб; а вот иностранные рабочие, военнопленные и заключенные постоянно превращались в мишень для ударов с воздуха. Евгений Лауффер, технический управляющий Альфрида, признал в Нюрнберге, что «лагеря, все без исключения, находились в наиболее пострадавших районах». Согласно донесению, которое получил Альфрид в конце войны, 3 лагеря были «частично разрушены», 32 – разрушены полностью и 22 – «дважды разрушены». Так или иначе, пострадали все. Только в ночь на 24 октября 1944 года по данным администрация эссенских заводов насчитала 820 убитых и 643 раненых.

Отчасти эти трагедии были следствием сплошных бомбежек, но здесь, как во всем у Круппа, была своя линия. На одной из улиц два лагеря стояли рядом. Когда начиналась тревога, еврейки укрывались в полуразрушенном подвале в своем лагере, а поляки, во рву, в своем. Однажды во время налета бомба попала в ров, и было убито свыше 100 поляков. После этого поступил приказ о том, чтобы еврейки лежали во рву, а поляки прятались в относительно более безопасном подвале. В этом смысле полякам повезло больше, хотя они находились и в худшем положении, чем западные рабочие; поэтому были так велики потери на Гафенштрассе. Евреи должны были находиться в меньшей безопасности, чем восточноевропейцы, те подвергались большему риску, чем рабочие из Западной Европы, а последние – большему риску, чем немцы. Одна еврейка впоследствии вспоминала: «Когда начинался налет, только нам было прямо запрещено идти в убежище, и мы должны были оставаться где находились, без защиты».

Конечно, подлинной безопасности не было ни у кого, кроме элиты, укрывавшейся в бункере замка на холме, но люди Круппа хотя бы располагали временными убежищами. Рабам полагались в лучшем случае траншеи, ими же вырытые.

В показаниях в Нюрнберге Крупп утверждал, что в условиях массированных воздушных налетов быстрое сооружение настоящих бомбоубежищ было делом весьма затруднительным, а другие приспособления не спасали от бомб. Это была неуклюжая попытка ввести следствие в заблуждение. В октябре 1944 года, на шестом году войны, когда уже не было первоначальной обстановки замешательства и налеты стали делом привычным, завод Круппа инспектировал промышленник Бернард Вейс. Во время его визита начался воздушный налет, а впоследствии он записал: «Нам рекомендовали покинуть завод из-за отсутствия хороших бомбоубежищ. Все сотрудники, кроме обитателей концентрационного лагеря, также бросились к автобусам или велосипедам, а иные просто побежали к роще в двух километрах от завода».

Иными словами, все могли искать укрытие по собственному усмотрению, кроме заключенных, которым надлежало оставаться на местах.

Поначалу некоторые пытались выразить несогласие. Например, 9 января 1943 года, после первого крупного налета англичан на Эссен, один из охранников позвонил Леману, который передал разговор Круппу: «Капитан Дальман сообщил, что охранникам с трудом удалось подавить бунт русских военнопленных в лагере на Раумерштрассе… По мнению капитана, причина волнений в том, что в этом лагере не сооружены траншеи для укрытий».

После того как англичане во время большого налета 5–6 марта сбросили 908 тонн бомб, паники уже не наблюдалось. Рабы покорно похоронили убитых и перестроили мастерские, производство в которых упало наполовину. К тому времени они уже смирились со своей участью, считая, что другого выбора все равно нет. Если останутся на своих местах, то погибнут под бомбами, а если попытаются бежать, то их застрелят. Ничего не было сделано, чтобы улучшить положение. Хотя капитан Дальман и напоминал о необходимости сооружения укрытий, этого не произошло. 16 октября в одном из обычных донесений говорилось, что на Раумерштрассе «нет укрытий для охраны и военнопленных». В лагере не имелось даже песка для тушения зажигательных бомб.

И начальник лагеря на Гафенштрассе предупреждал администрацию, что 1400 поляков, чехов и русских не защищены от бомбежек. Однако и два месяца спустя, когда во время мартовских налетов 1943 года лагерный комплекс на Гафенштрассе был разрушен, выяснилось, что траншеи там все еще отсутствовали. В дальнейшем повторялось то же самое. На рапорты Лемана, видимо, не обращали внимания, но и он сам клал под сукно некоторые из заявлений на эту тему. 13 октября 1942 года один из его подчиненных писал, что на Герденштрассе «нет укрытий и траншей от воздушных налетов для охраны и пленных». Леман не дал этому письму хода. Через год лагерь был разрушен, и погибло 600 советских военнопленных.

Траншеи являлись самым примитивным убежищем, но все же это было лучше, чем ничего. Рабы рыли их чуть ли не голыми руками. Охранники и эсэсовцы не мешали, но и не помогали им. Охрана Дехеншуле соорудила настоящий бункер для себя и своих помощников, но для рабов считались достаточными и траншеи-«щели». Подобная ситуация была не только там. Г. Маркар, крупповец с двадцатилетним стажем, оператор прокатного стана, рассказывал, что его коллеги-немцы во время воздушной тревоги отправлялись в убежище, но работавших вместе с ними французских военнопленных туда не допускали. Они прятались в кучах шлака. Более или менее повезло тем из рабов, которые обитали вблизи железнодорожных тоннелей.

В двух милях к западу от главного управления были три таких сооружения. Самый большой, в районе Бомерштрассе, был длиной в 75 ярдов и высотой в 35 футов. Там можно было укрыться от бомбежек. Из лагеря на Раумерштрассе до этого места при должной скорости добирались минуты за три, и охранники одно время не возражали против того, чтобы военнопленные прятались вместе с ними, хотя все желающие уместиться там не смогли бы, поскольку, по свидетельству современников, в этом лагере содержалось 1200–1500 заключенных. После первых неудачных опытов те, кто был не в силах быстро добежать до этого укрытия, прекратили свои попытки. Охранники не возражали против такого «естественного отбора».

К сожалению, поблизости от второго тоннеля находился центр гражданской обороны, и там был проход запрещен. А третий, на Груннерштрассе, был очень короткий и находился не так близко от лагеря. Начальник лагеря объявил, что те пленные, которые пожелают там укрываться, должны будут там и оставаться постоянно, вместе с частью охраны. Хотя это означало спать на мостовой, все французские пленные согласились. Вопрос решили жеребьевкой, и было отобрано 170 «победителей». О них потом, в июне 1944 года, докладывал некий доктор Штинсбек. Он писал о лагере в целом, о том, что там очень плохо организована медицинская помощь. Но более всего поразило доктора то обстоятельство, что 170 человек живут не в помещениях, а в тоннеле, причем тоннель «сырой и не приспособлен для обитания людей».

Доктор Егер, который был также знаком с этой информацией, воспринимал ее спокойнее, чем коллега, поскольку привык к такому положению. Кроме того, он знал, что 286 человек из тех, кто оставался в «помещениях», были убиты во время налетов. В туннеле же, пусть сыром и неудобном, как было, так и осталось 170 человек. Победители в лотерее выиграли свои жизни.

* * *

В последние суматошные дни «тысячелетнего рейха» два секретаря Геббельса сели на велосипеды и сбежали из Берлина. Сломленный «доктор», которого уже одолевали мысли об уходе из жизни, воскликнул: «И еще говорят о какой-то служебной дисциплине!» В главном управлении, в равной мере забавляясь и злясь по поводу отсутствия реализма у нацистских бюрократов, прозвали дом правительства на Вильгельмштрассе «домом идиотов». Вот уж точно: камень в свой огород. Трудно представить себе больший идиотизм, чем эссенское расточительство по отношению к рабскому труду. Даже самые жестокие арабские рабовладельцы знали, сколько стоит живой товар. Они могли унижать рабов и жестоко обращаться с ними, но до известного предела. Они старались сохранить искру жизни в этих людях, иначе понесли бы тяжелые убытки. То обстоятельство, что Крупп совершенно не щадил людей, ему полезных, остается загадкой. Отсутствие защиты от бомбежек для пленных – не единственное тому доказательство. Как сказал Шиллер, «сами боги бессильны против глупости».

Хотя нацистская идеология строилась на беспощадности к «низшим расам», потребность Германии в рабочей силе была столь велика, что даже фанатики из числа государственных служащих признавали необходимость известной регламентации принудительного труда. Они понимали, что раб в нормальных условиях работает лучше, и осуждали эксцессы, мешавшие организации эффективного труда. Осенью 1942 года после очередной «охоты на людей» ведомство Розенберга протестовало против «методов рекрутирования, которые, наверное, восходят к самым темным временам работорговли», Геринг, который считал, что с «неполноценными» рабочими с Востока следует обращаться как с рабами, все же соглашался с Геббельсом, что только люди, получающие достаточное питание, могут справляться с работой. Шпеер, одобрявший жесткие действия СС по отношению к плохим работникам, при этом настаивал на необходимости адекватного питания и жилья для пленных, поскольку иное отношение ведет к безнадежной неэффективности.

Интересно, что серьезней всех на страже приличий стоял Фриц Заукель, так сказать, главный рабовладелец рейха. В документах, захваченных союзниками, эта его позиция просматривается вполне определенно. Хотя Заукель закончил свою жизнь на виселице, но преступления, за которые он был осужден, совершали и те, кто пережил его и потом процветал в Федеративной Республике Германии. Он просил своих начальников, подчиненных, а также промышленников подумать над тем, что они делают. Бывший моряк торгового флота Заукель, конечно, не дотягивал до интеллекта Шахта или Альфрида Круппа. Геббельс в своем дневнике обозвал его «самым тупым из всех тупиц». Однако Заукель умел смотреть в корень. Он умолял предпринимателей, которые получали от него людей, обеспечивать их медицинской помощью, достаточным количеством еды и сносным жильем, мотивируя это тем, что «недокормленные, больные, недовольные, отчаявшиеся или полные ненависти рабы никогда не дадут максимум того, на что они способны при нормальных условиях».

Однако Крупп продолжал стоять на своем. Иностранные рабочие на его заводах были именно больными и страдали от недоедания. Понятно, что они действительно были недовольны, отчаивались или преисполнялись ненависти к хозяевам. Конечно, при таком положении нечего было говорить о максимальной производительности. Но Альфрид этого и не ожидал. В своих показаниях от 3 июля 1947 года он заявил: «Естественно, мы не могли бы добиться от них производительности, свойственной нормальному германскому рабочему».

«Естественно» – куда там недочеловекам соревноваться с людьми! Но Крупп передергивал.

Еще в марте 1942 года, когда немецкие зернохранилища ломились от самых больших запасов за всю историю страны, так как были вывезены урожаи с оккупированных территорий, на одном из совещаний лагеря на Раумерштрассе, где рассматривался вопрос о продовольствии для заключенных, «господин Хассель вступил в дискуссию и заявил, что речь идет о большевиках, а они заслуживают побоев, а не кормежки». Этот мастер слова был одним из самых влиятельных помощников Альфрида. В том же 1942 году группа офицеров вермахта, инспектировавших лагеря военнопленных, констатировала в рапорте: «Случаи отеков есть только в лагерях Круппа». Позднее Альфрид признался, что он был в курсе: «Я хорошо помню частые жалобы по поводу недостаточного питания иностранных рабочих».

Он ругал «технические трудности» и «официальные правила, подробно определяющие рационы». Такие правила действительно существовали. Например, в феврале 1942 года русские и поляки, отправленные на принудительные работы, должны были получать 2156 калорий в день, 2615 – на тяжелых работах и 2909 – на очень тяжелых работах. Что же происходило в то время на предприятиях у Круппа? 14 марта того же года управляющий инструментальным цехом жаловался: «Русские рабочие получают столь скверную еду, что становятся слабее день ото дня. Обследование показало, что некоторым русским не хватает сил, чтобы работать на станках. Такие же условия везде, где заняты русские. Если не принять мер и не добиться изменения рациона, чтобы от этих людей можно было ожидать нормальной производительности, то все затраты, связанные с их использованием, окажутся напрасными».

Да, такие же условия существовали во всем концерне. Четыре дня спустя один из мастеров на заводе Круппа писал другому: «То, что лагерные повара называют дневным пайком, – для меня загадка. Сама еда тоже странная вещь. Это просто маленькая порция водянистого супа, буквально вода с горстью репы… Эти люди должны работать на нас. Хорошо, в таком случае нужно обеспечить их хотя бы самым необходимым. Я видел несколько человек – у меня мурашки побежали по коже. У одного какая-то сыпь… Если так пойдет и дальше, то мы все заразимся. И как жаль, что как раз в это время говорят, что надо «увеличивать производство продукции». Надо как-то поддерживать у людей работоспособность».

Однако все оставалось по-прежнему. Через неделю начальник другого цеха докладывал о состоянии русских военнопленных и гражданских: «Они очень слабы физически. Из 32 русских ежедневно человек 10–12 отсутствуют по болезни… По моему мнению, причина нетрудоспособности русских состоит в том, что их еда не может дать им силы работать, как вам хотелось бы. Дневная еда состоит из водянистого супа, в котором плавают капустные листья, и несколько кусков репы». Это был известный крупповский «бункерный суп», содержавший 350 калорий. Иногда давали и второе – тонкий, как вафля, ломтик хлеба, слегка намазанный джемом. Фирма «Крупп» была одной из немногих, имевших разрешение СС самой составлять рацион для рабов, и условленная цена пропитания вычиталась из тех четырех марок в день, которые фирма платила за каждого раба Гиммлеру. Другой такой фирмой была АО «Фарбениндустри», но там рабы получали паек побольше, с дополнительной едой для тех, кто выполнял тяжелую работу.

Не так было у Круппа. В материалах Нюрнбергского процесса говорилось о положении пленных: «К так называемому «бункерному супу», который готовили на заводах Круппа, немецкие рабочие не притрагивались. Однако после воздушных налетов в октябре 1944 года и этот паек был невозможен. Ночная смена никогда не получала дополнительной еды (хотя Заукель специально определил за ночную работу 2,244 калории). А Крупп тратил 0,7 рейхсмарки на питание для каждого пленного в день».

В вопросах питания, как во всем, Крупп придерживался двойных стандартов. Рабочие с Запада также считались недочеловеками. Они получали в день кусочек хлеба в полторы унции и очень быстро ослабевали. Среди самых горьких историй, которые слышал автор, были рассказы о людях, после войны вернувшихся из Эссена во Францию и в Нидерланды. Их не пускали домой, потому что жены и матери не узнавали их. И это были пленные с Запада, а те, что с Востока, получали еще меньше еды, но больше жестокостей.

По заключению Нюрнбергского трибунала, основанному на большом количестве документов, показаний и вещественных доказательств, «из всех военнопленных с ними обращались хуже всего». Решения об этом принимались на самом высоком уровне. Один из управляющих локомотивным заводом компании показал, что Леман, получавший прямые приказы Альфрида, говорил этому управляющему, что каждый русский рабочий должен получать 300 граммов хлеба из расчета на 400–500 часов. Он добавил: «Я сказал, что на такой норме (то есть 15 граммов в день) нельзя продержаться больше двух месяцев, но доктор Леман ответил, что русским военнопленным не дозволено получать такую же еду, какую получают западные европейцы».

Макс Ин, введенный в правление в марте 1941 года, в своих письменных показаниях в Нюрнберге признал: «Пайки русских рабочих были столь малы, что было почти невозможно добиться от них выполнения работы». Он обвинял в этом правительство и утверждал, что «пайки стали, наконец, постепенно увеличивать».

В действительности происходило обратное. Пайки настолько уменьшились, что повара иногда и вовсе про них забывали. В 1942 году тот же Ин получил сообщение из броневого цеха: «От господина Бальца поступила информация, что 9 русским гражданским рабочим ночной смены 19–20 марта забыли дать пайки. Поэтому мастер Гроллиус отказался послать их на работу.

Только после этого они получили еду». Гроллиус явно вел себя вызывающе, но он не был одинок. В том же 1942 году, но позднее группа работников фирмы выразила протест портив скудных пайков русских. В полицейском государстве подобные заявления требовали большого мужества, и они заслуживают нашей памяти. В последнюю зиму войны, когда подобных проявлений сочувствия уже не наблюдалось, один рабочий компании все же сообщил, что среди его товарищей кое-кто симпатизировал еврейским девушкам: немецкие рабочие видели, как плохо кормили этих девушек, и порой из жалости тайком передавали им что-нибудь из еды.

К сожалению, подобные редкие случаи «благотворительности» не могли изменить общей тяжести положения пленных. Зимой 1942/43 года, согласно докладам в управление, только массовая помощь могла спасти положение внутри фирмы. Вот некоторые из этих сообщений.

Октябрь 1942 года (из донесения Леманну одного из младших чиновников): «Дежурные охранники сообщали, что в ряде случаев были свидетелями прибытия новых транспортов с пленными, которые в тот момент отличались нормальным здоровьем и силой, но всего через несколько недель становились очень ослабленными. Медицинские инспекторы вермахта также отмечали, что никогда не встречали такого плохого состояния русских, как в лагерях Круппа».

Ноябрь 1942 года (инструментальный цех): «Снова следует отметить, что питание русских военнопленных, которые у нас заняты исключительно на тяжелых работах, совершенно неадекватно. Об этом уже говорилось в нашем письме господину Ину от 30 октября. Мы снова и снова становимся свидетелями случаев, когда при таком питании работники надрываются на работе, а то и умирают… При такой тяжелой работе, связанной с созданием авиационной брони, следует настаивать, чтобы питание рабочих было достаточным для участия их в работе».

Май 1943 года (из донесения доктора Виле, главного врача госпиталей компании): «Пятьдесят четыре человека рабочих с Востока умерли на Лазаретштрассе, из них 4 от внешних причин и 50 – от болезней, в том числе от туберкулеза – 38, от недостаточного питания – 2, от брюшнополостного кровотечения – 1, от кишечных заболеваний – 2, от тифа – 1, от пневмонии – 3, от аппендицита – 1. от болезни печени – 1, от абсцесса – 1. Итак, 80 процентов скончались от туберкулеза и плохого питания».

Врач соединил туберкулез и недоедание потому, что в 1943 году они были действительно тесно связаны. Медикам хорошо известно, что рост заболеваемости легочным туберкулезом в Европе начался вместе с войной. И хотя очень многие вдыхали бациллы, симптомы чаще всего появлялись у тех, чей организм был ослаблен, как правило, плохим питанием. В нормальных условиях первым врачебным предписанием после данного диагноза было улучшение питания и отдых. В Эссене все было наоборот, и врачи могли только подсчитывать цифры роста заболеваемости и смертности в своих рапортах, а у людей проявлялись все симптомы прогрессирующего туберкулеза.

На Нюрнбергском процессе доктор Рольфс, работавший врачом в лагере в Дюссельдорфе, где содержалось 80 тысяч пленных, показал образец того, как прусская логика превращает черное в белое. Рольфс был свидетелем защиты. По его словам, в лагерях Круппа все было не так уж плохо. Заграничные рабочие прибывали туда, правда, в скверном состоянии «из-за неудобств дороги и, возможно, долгого пребывания в лагерях-коллекторах». Далее он приводил данные об уровне заболеваемости, производившие впечатление. Среди итальянцев, по его словам, заболеваемость составляла 4 процента, среди немцев – 3–4, среди французов – 2,5. Выходило, что французские рабочие были здоровее самих немцев. Рольфс признал, что первоначально уровень заболеваемости у советской группы был «весьма высоким». Однако, по его словам, благодаря заботам Круппа данные статистики значительно улучшились.

Затем Макс Манделауб, американский прокурор, знающий два языка (английский и немецкий), начал допрашивать свидетеля. Он спросил, может ли Рольфс под присягой подтвердить, что положение пленных в Эссене, в особенности советских пленных, было удовлетворительным. Рольфс ответил: «Да, было удовлетворительным, насколько возможно при сложившихся условиях».

В о п р о с. Вы говорили, что у русских уровень заболеваемости составлял 35 процентов. Я верно помню, 35 процентов?

О т в е т. Да.

В о п р о с. Затем его удалось снизить до 6 процентов?

О т в е т. Да, я хорошо помню эту цифру.

В о п р о с. С какого времени?

Тут Рольфс потерял уверенность и сказал: «Боюсь, не могу ответить точно. Нам удалось добиться снижения этого показателя для русских примерно до 6 процентов».

Американец продолжал:

В о п р о с. Как много у вас было смертных случаев?

О т в е т. Боюсь, не смогу привести точной цифры… Многие из них умирали из-за крайней слабости организма и истощения…

В о п р о с. Правильно ли было бы заключить, что отчасти сокращение заболеваемости среди русских пленных было вызвано их смертностью?

О т в е т. Да, конечно…

«Да, конечно». Поскольку пленные умирали сами, доктор не видел ничего особенного в «сокращении» заболеваемости с 35 до 6 процентов как действительно за счет излечения, так и за счет ухода из жизни тех, кто не выдержал. Таким образом, реальное число смертных случаев в лагерях компании Круппа не было известно. Вероятно, часть записей была утрачена при бомбежках, и очевидно, что часть их была уничтожена по приказу Круппа. Часто жертвы, оставшиеся в живых, плохо помнили последний период дистрофии. Нередко люди впадали в коматозное состояние и умирали, в то время как другие рабы находились на своих рабочих местах. Лагерные же книги регистрации обычно пропадали до прихода войск союзников. Но в отдельных случаях заключенные пытались действовать вопреки приказам. Такие случаи запоминали и иногда фиксировали. Сохранилась папка с официальными документами, посвященная одному случаю, в котором отразилась трагедия далеко не одного человека. На папке написано: «Дело о смерти русского советского военнопленного 326/39004, Шозова Сергея, в результате открытия огня».

Утром 29 апреля Шозова с партией рабочих отправили на расчистку территории разбомбленной пекарни Круппа. Около полудня охранник Вильгельм Яке заметил, что Шозов попытался дотянуться до обгорелой корки хлеба. В следующее мгновение, по определению военного суда, «военнопленный был убит выстрелом в грудь». На основании рапорта военного юриста, старшего лейтенанта юстиции, военный судебный советник в ранге майора принял решение, что «Вильгельм Яке действовал согласно уставу, нет оснований предпринимать против него меры».

Дело разбиралось в Руре. Приговор был отправлен в Эссен на утверждение. Убийце в письменной форме было выражено одобрение, а дело – прекращено.

Мы почти ничего не знаем, да уже и не узнаем о Сергее Шозове, о его возрасте, звании, семье – если у него была семья. Его имя говорит нам не больше его номера. Это человек, который страдал от голода. Он знал, что корка хлеба может стоить ему жизни, но все же попытался ее достать. История его гибели от пули охранника – часть той истории страданий людей, которая именовалась рабским трудом.

* * *

О человеке, который убил этого военнопленного, также почти ничего неизвестно. Примерно через год после того, как Яке заслужил письменную благодарность, фюрер покончил с собой, в положении этого охранника произошли какие-то изменения. И о нем больше не было упоминаний. Впрочем, сам Яке не был, скорее всего, каким-то кровожадным садистом. Он воспитывался в духе крупповской психологии. Условия работы пленных в компании предполагали плохое обращение и питание. К тому же во многих случаях пленных в наказание вовсе лишали еды.

Поскольку снижение производительности труда сказывалось на доходах фирмы, руководство стало искать выход. 27 октября 1942 года. Бюлов созвал совещание начальников лагерей. В циркуляре, который за этим последовал, говорилось: «Все начальники лагерей жалуются, что особенно трудно заставить рабочих и работниц выходить на работу с утра. В темноте (первая смена начиналась в 4.30) некоторые рабочие прячутся в отхожих местах или под койками, или лежат на койках в других бараках и т. п. По единодушному мнению начальников лагерей, нужно усилить строгости по отношению к лодырям, заставить их работать силой».

Коменданты лагерей объявили, что рабы, уклоняющиеся от работы, будут впредь считаться «серьезными нарушителями», а мастерам утренних смен было сообщено, что тех гражданских лиц, кто уклоняется от работы, нарушает контракт и недобросовестно относится к труду, ждет тюрьма. Это были не пустые угрозы. Сохранилось, например, дело, в котором говорится: «Итальянский гражданский рабочий Антонио Молинари, фабрика № 680/187, родившийся 21 апреля 1918 года в Венеции, был арестован за отказ работать. Предлагаю отправить в концентрационный лагерь». Резолюция гласила: «За антисоциальное поведение – в концентрационный лагерь». Условия работы в расчет не принимались. Адольф Трокель, один из администраторов компании Круппа, писал о монтажниках: «Тяжелый физический труд выполняется на холоде, без соответствующей одежды и без рукавиц».

Побои, пинки, заключение в карцер не приносили ожидаемого результата. Начальники лагерей рекомендовали «немедленные меры в виде телесных наказаний, особенно в случаях участившихся краж на кухне, нарушений дисциплины, неподчинения охранникам… Охранникам впредь предоставляется право наказывать лодырей и недисциплинированных работников, лишая их пищи». Так охранникам была дана власть над жизнью и смертью, и все это продолжалось два с половиной года, до капитуляции Германии. По рассказу одного немецкого рабочего, «тех, кто работал недостаточно быстро, заставляли трудиться усерднее ударами и пинками. Тех, кого считали лодырями, наказывали лишением еды или выстригали на голове волосы в форме креста». С тех пор лишение еды вошло в обычную практику. Между тем пайки, которых лишались пленные, по-прежнему были не только жалкими, но и скверными. Один из уцелевших рабочих с Запада рассказывал о «грязном, с гнильцой шпинате, который прямо из кузова отправляли в кастрюли», так что «дизентерия и другие заразные болезни стали обычным явлением». Неудивительно, что случались кражи на кухне.

Чрезмерные требования к рабочим были другой распространенной формой их угнетения. Однажды, не выдержав, тридцатидвухлетний француз Робер Ледю, который работал на танковом заводе, сделал отчаянную вещь. 13 февраля 1944 года ему и двум другим рабочим было приказано перетащить вручную машину весом в 150 килограммов. Француз отказался, заявив, что для этого существует кран. Показав на лозунг Круппа на стене «Нет работы – нет еды», он закричал: «Нет еды – нет работы!» К негодованию немецкого мастера, Робер влез на ящик и стал призывать других французов к забастовке. Мастер стащил его с ящика. А Ледю ударил мастера кулаком по носу, после чего охранник удалил бунтовщика. Через три дня Бюлов доложил об этом в гестапо, однако узнику каким-то образом уже удалось бежать из Эссена, Рура и рейха. Больше его в Германии никто не видел.

После Сталинграда моральный дух немцев стал быстро падать. С тех пор новых иностранных рабочих привозили прикованными друг к другу, и если отдельные служащие фирмы «Крупп» могли проявлять к ним сочувствие, то линия фирмы в целом была ужесточена. Стали поощрять тех, кто считался «жестким человеком». Одним из самых жестких был Хассель, заместитель начальника охраны, которого явно недоставало в Нюрнберге. Его все считали садистом, и он в 1943 году получил прибавку к жалованью по рекомендации Бюлова, поскольку «за последние месяцы господин Хассель работал особенно эффективно». Одним из проявлений этой «эффективности» явилась организация «расширенной охраны-два». В нее были включены по восемь немецких рабочих из каждой смены, получивших дубинки и кнуты для подавления беспорядков (эта задача понималась достаточно широко и произвольно).

Под руководством Хасселя карьеру строили на жестокости, а охранников, убивавших пленных, оправдывали на том основании, что они «защищались» или «выполняли свой долг». Их понимание долга иллюстрирует пример одного надзирателя над иностранными рабочими в Эссене, который после войны был осужден на восемь лет заключения немецким судом. Он был признан виновным в избиениях восточных рабочих дубиной, резиновым шлангом и кулаками, в том, что сбросил с лестницы французского гражданского рабочего и забил до смерти русского пленного. В Нюрнберге он давал показания и заявил, что действовал в соответствии с инструкциями своего начальства. В архивах фирмы сохранилась его личная карточка. Если бы Крупп был недоволен его поведением, то за четыре года службы мог не один раз наложить на него взыскание или уволить его. Ничего такого не произошло.

Бюлов знал о побоях, даже осматривал людей после избиений, но разрешал жестокое обращение с рабочими, пока существовала надежда, что с помощью телесных наказаний можно повысить производительность труда. Если и это не помогало, то нерадивого раба могли отправить в Бухенвальд. Впоследствии чиновники и надзиратели из фирмы могли утверждать, что они не знали подлинного значения этой меры, так как не бывали в Бухенвальде и не имели представления о том, что там происходит. Но только не Фриц фон Бюлов, заместитель Круппа по управлению лагерями. Дело в том, что он лично подписал один документ, стоивший многих. Составленный 7 октября 1943 года, он разъяснял, что делать с пленными, если с ними нельзя справиться обычными методами, то есть оставляя без пищи или наказывая карцером. Бюлов приказал, чтобы непокорных отправляли в гестапо, где «в таких случаях всегда выносят смертные приговоры, для исполнения которых можно использовать команду русских пленных». Бюлов добавил: «Я настаиваю, чтобы эта информация считалась конфиденциальной, особенно в том, что касается смертных приговоров».

Таким образом, порочный круг замкнулся. Рабы, которых гнали плетьми по улицам, не были по своему физическому состоянию способны выполнять задания. За невыполнение заданий их избивали и заставляли голодать дальше. Если они не справлялись с работой после этого, их уничтожали. 100 тысяч невольников Круппа едва ли оправдывали затраты даже на «бункерный суп». Они были страшно истощенными и пребывали в глубокой депрессии. Но руководители рейха не собирались анализировать пороки рабского труда. Самые поразительные жесты отчаяния не воспринимались как таковые. Один русский, который не смог выдержать больше ни дня, покалечил сам себя, положив руки на рельсы прямо перед паровозом. За это его обвинили в саботаже.

Глава 21

«NN»

7 декабря 1941 года вошло в историю Европы как бесславный день совершения преступления, по масштабам и бесчеловечности оставившего позади даже нападение японцев на Пёрл-Харбор. В это воскресенье фюрер издал приказ, известный под названием «Nacht und Nebel» – «ночь и туман». Первоначальная цель приказа была обозначена как мера против людей, «угрожавших безопасности Германии», но через два месяца фельдмаршал Кейтель расширил их число, включив в него всех людей, которые на оккупированных территориях были взяты под стражу и в течение восьми дней еще оставались в живых. В таких случаях:

«Заключенные подлежат тайной перевозке в Германию… Такие меры будут иметь устрашающее действие, поскольку:

а) заключенные исчезнут бесследно;

б) окружающие не получат никакой информации об их судьбе».

Во время Нюрнбергского процесса Кейтель признался, что из всех жестокостей, в которых он лично принимал участие, это деяние было наихудшим. Так оно и есть. Приказ этот был обоснован тем, что «эффективное усмирение» покоренных народов лучше всего может быть достигнуто, когда «родственники преступников и население не знают их участи». Поскольку в число «преступников» были включены дети, неграмотные, умственно отсталые, у авторов приказа была уверенность, что в хаосе военной Европы их имена затеряются навсегда. И еще долгие годы множество людей, которые тогда потеряли родных, по-прежнему надеялись, что они остались в живых и их можно найти. В 1945 году были захвачены архивы СД (гитлеровской службы безопасности), содержащие списки, в которых указаны просто имена людей и буквы «NN» («нахт унд небель»). Числа погибших мы никогда не узнаем. На этот раз немцы изменили своему обыкновению все фиксировать точно. Жертвы исчезли навсегда в ночи и тумане Третьего рейха.

В лагерях Круппа было много рабов, которые могли оказаться там в ходе операции «NN». Однако в каком-то смысле эта зловещая аббревиатура имела отношение к ним всем. Правда, несмотря на то что есть документы и статистика, конкретных людей из числа этих рабов мы почти не знаем. Ясно, что они представляли почти все страны Европы, среди них были мужчины и женщины, люди разных уровней культуры и образования. И все же нам мало что известно даже о лицах, о которых есть конкретные сведения, например о русском, который потянулся за куском хлеба, или о французе, который храбро призвал товарищей к забастовке. Люди эти предстают перед нами как некая безликая и безгласная масса; однако это несправедливо. Они являются частью истории династии Круппов, а сами Круппы всегда утверждали, что те, кто работает на них, приравниваются к членам их собственной семьи. Поэтому мир должен узнать об этих людях. Нельзя рассказать о сотне тысяч человек, но можно поведать историю хотя бы нескольких.

* * *

Тадеушу (Таду) Гольдштейну исполнилось шестнадцать лет 25 июля 1943 года. Он жил в польском городе Сосновце. Война до сих пор мало затрагивала жизнь его семьи. Немцам были нужны сосновицкие рудники и фабрики; их интересовала и железная дорога, стратегически важная для русской кампании. До жителей города им долгое время не было дела. Отец Тада, Герник, журналист, продолжал работать в своей газете, мать занималась домашним хозяйством. С ними жил и холостой дядя Тада, брат Герника.

Гольдштейны были евреями и чувствовали себя довольно неуютно, хотя не предвидели несчастий, которые вскоре обрушились на них. После того как тем же летом началось русское контрнаступление на Курской дуге, для сосновицких евреев наступили черные дни. Все Гольдштейны были схвачены и отправлены в Аушвиц. Их высадили у ворот с надписью: «Труд делает свободным» и велели разойтись на две колонны по половой принадлежности. Тад повиновался, думая, что расстается с матерью на время. Уже за колючей проволокой он узнал, что ее отправили в крематорий. Остальных трех Гольдштейнов, двух мужчин и юношу, перевели в филиал лагеря в Биркенау. Они поклялись не расставаться и пять недель находились вместе. Потом в их барак пришли эсэсовец со стеком и охранник из фирмы Круппа, отбиравший рабочую силу. Заключенных раздели догола, и посланец Круппа стал их осматривать. В числе отобранных оказались Тад и его дядя, крепкий мужчина. Герника оставили в лагере для уничтожения. Журналист и его сын в отчаянии обратились к эсэсовскому офицеру, умоляя его не разделять семью. Они уверяли, что втроем будут работать много лучше. Немцы были изумлены: прежде от еврейской рабочей силы не исходило просьб или протестов. Тогда крупповец показал пальцем на очки журналиста, и эсэсовец разбил их ударом стека. С тех пор Тад не видел отца, Герника вскоре увели в газовую камеру.

30 сентября 1943 года мальчик вместе с дядей в числе других 600 евреев были отправлены через Бреслау в Силезию, в Маркштедт, в концлагерь Фюнфтайхен, где каждый получил номер – татуировку на левом предплечье, – а затем доставили на работу на завод «Берта». Сразу же началась голодная жизнь. Весь паек состоял из миски похлебки, которая, по описаниям самого Тада, представляла собой «безвкусное водянистое варево из какой-то травы». По его рассказам, работая у Круппа, он, Тад, все время хотел есть и спать, жил в грязи, завшивел, нечеловечески устал и, по сути, был серьезно болен. 6 января следующего года его дядя, превратившийся в тень, умер в лазарете. Через год из шести сотен прибывших вместе с ними в живых оставалось 20 человек.

И в этом случае трудно понять мотивы Круппа. Завод «Берта» ведь не рассматривался как предприятие, дающее немедленную прибыль. Основанный лишь в январе 1943 года, с капиталом в 100 миллионов рейхсмарок, он, как предполагалось, должен был со временем производить столько же стали, сколько Эссен и Рейнхаузен. Крупп был председателем правления и единственным собственником завода. Благодаря «еврейской рабочей силе» эссенские инженеры смогли начать строительные работы раньше, чем предполагалось. В одном из первых рапортов они сообщали хозяину, что «строительство ведется в благоприятных условиях. Рабочая сила состоит в основном из отбывающих наказание рабочих и евреев-заключенных. Сейчас в лагере уже 1200 человек». В то время Тад был еще пятнадцатилетним школьником, его отец занимался главными новостями Сосновца, и ни он и никто в его семье не слышал ни о заводе «Берта», ни о Фюнфтайхене. За четыре дня до дня рождения Тада в одном из внутренних рапортов компании Круппов сообщалось: «Сооружается концентрационный лагерь на 4 тысячи заключенных. Надо ускорить строительство и заполнение лагеря».

В сентябре, когда Тада и его дядю в числе других включили в «еврейскую рабсилу», а его отца отправили в газовую камеру и кремировали, а руководство фирмы Круппа совместно с высокими чинами СС приняло решение, что 1 октября лагерь примет первых 800 заключенных (это и была партия, где находился Тад): завершить же «заселение» лагеря предполагалось к 1 декабря. В самом начале октября Крупп с гордостью отметил в обращении к директорам: «Несмотря на многие трудности, мы достигли больших успехов в строительстве. Из-за ущерба, нанесенного заводам Эссена во время бомбежек Рура англичанами, этот завод приобретает особую важность. Поэтому огромное значение имеет начало производства продукции по графику и его дальнейшее нормальное развитие».

Альфрид произвел инспекцию на месте. В Нюрнберге он вспомнил об этой поездке, и один из его подчиненных, Клаус Штейн, показал, что «Крупп был вполне информирован об условиях труда в Маркштедте». Его оптимизм, основанный на применении рабочей силы из Аушвица, продолжал расти. Он стал развивать проект создания еще одного металлургического завода и завода по производству брони, которые также должны быть сооружены заключенными, в основном евреями. Ссылаясь на опыт завода «Берта», он подчеркивал, что существует концентрационный лагерь на 4–5 тысяч человек, в котором в настоящее время находится только 1200, и что «вскоре можно будет направить туда еще 3300 евреев, которые могли бы выполнять работу на месте».

К сожалению для Круппа, он запаздывал со сроками на два месяца. А в дальнейшем разрыв между обещаниями Альфрида и временем введения в действие объекта в Маркштедте еще более увеличился. Проблема решилась лишь после того, как министерство Шпеера создало Рабочий комитет по вооружениям, чьи специалисты и эксперты наладили производство вооружений (какой ценой, нам уже отчасти известно) и возвратили функции управляющего униженному Альфриду. Он, похоже, так и не понял, что случилось и почему завод «Берта» не оправдал в то время его ожиданий. Однако ответ на вопрос можно было бы найти в служебном донесении от 13 декабря 1943 года, в котором содержалось предупреждение: «Выделение тысячи человек рабочих считается нежелательным по причине крайне трудной ситуации с рабочей силой в рейхе в целом».

Иными словами, рабочую силу не следовало тратить безоглядно. Это увеличивало число проблем Круппа и, соответственно, увеличивало тяжесть эксплуатации Тада Гольдштейна и таких же, как он, хотя их положение и без того было тяжелым. Он говорил позже: «Нам было даже хуже, чем рабам. Мы тоже не имели никакой свободы и были просто собственностью, но эту собственность никто и не думал беречь. Даже со станками в фирме господина Круппа обращались лучше, чем с нами». Новоприбывшим работникам выдавали рубаху, штаны, пиджак и куртку (все это из мешковины) и пару деревянных башмаков. Тем их «экипировка» и заканчивалась. Никакой замены в дальнейшем не выдавали, хотя дешевая ткань начинала рваться уже через несколько дней, а деревянные башмаки были малопригодны для ежедневных переходов из лагеря на завод (следовало преодолеть расстояние в три мили после подъема в 4.30 утра). Рабы завода «Берта» спали обычно 4–4,5 часа в сутки, а работали на заводе двенадцать часов в день. Кроме того, ночью рабочих будили для перекличек, чтобы предотвратить побеги. По вечерам на еду уходило не менее двух часов, так как на всех имелось только пятьдесят мисок и есть приходилось по очереди. Отбой формально приходился на одиннадцать часов вечера, но охранники еще около часа заставляли рабочих делать всякую работу по хозяйству. Поэтому частые несчастные случаи на работе объяснялись прежде всего хроническим переутомлением.

Скверная одежда также увеличивала страдания людей. На заводе, названном в честь знаменитой женщины рейха, зимой 1943/44 года рабы не знали, что такое тепло. Немецкие рабочие из Эссена могли греться у больших печей, но заключенных, которые пытались хотя бы немного погреться, прогоняли прочь, а то и били. На заводе за дисциплиной следили люди Круппа, и все, что было в лагере, включая избиения палками и другие жестокости, повторялось и в рабочее время. Сам Тад рассказывал об этом: «На работе мы подчинялись людям Круппа. Эсэсовцы стояли у стен и следили, чтобы никто не убежал, но редко вмешивались в рабочий процесс. Этим занимались разные «мейстеры» и их помощники. Любая маленькая ошибка, из тех, что постоянно случаются на всех заводах, вызывала у них бурную реакцию. Они били нас, пинали, избивали резиновыми шлангами или железными прутьями. Если они сами не хотели обременять себя, то вызывали капо и приказывали дать кому-то из нас двадцать пять ударов плетью. Я и сейчас сплю на животе, а эту привычку я приобрел у Круппа, поскольку моя спина болела от ударов».

В десятом цехе, куда был направлен Тад, работами руководил старший мастер («мейстер») Малик, а его помощником был чех Клечка. Однажды немецкий старший мастер так бил юношу по лицу, что изуродовал бы его, если бы не вмешался эсэсовец. Другое наказание, которому подвергались Тад и его товарищи, состояло в том, что Малик запрещал им ходить в туалет. Оно было тем тяжелее, что юноша, как почти все его товарищи, страдал от дизентерии. Это было неизбежным следствием плохого питания. А те, кто так и не смог избавиться от болезни, в конце концов попадали в крематорий. Если кто-то слишком долго находился в туалете, Малик приказывал капо идти в туалет и окатить «виновного» холодной водой. При минусовой температуре такие вещи могли быть еще опаснее, чем избиения, но эсэсовцы в подобных случаях не вмешивались. Однако Малик не был исключением. По словам Тада, «многие из людей Круппа действовали таким же образом, и у всех заключенных была одинаковая участь».

Сам Тад также не избежал этой участи. Примерно через два месяца после смерти дяди Тада Малик, возмущенный тем, что юноша часто отлучался в туалет, велел капо облить его холодной водой. В ту же ночь у Тада начался жар. Он боялся попасть в изолятор для больных, потому что оттуда редко кто возвращался. Тад продолжал ходить на работу, пока однажды утром не упал по дороге на завод, и тогда его вернули в лагерь. Он все-таки попал в изолятор и понял, почему так мало больных выздоравливали. Там просто не было лечения. К тому же там не хватало коек и спать можно было только по очереди. Ближайшее отхожее место находилось в другом помещении, в ста метрах, и больным, которым приказывали при поступлении в изолятор сдавать одежду, приходилось бегать туда полуголыми, несмотря на холод.

Конечно, состояние Тада стало еще хуже. По его воспоминаниям, уже через несколько дней у него началось кровохарканье. Сам он не знал своего диагноза, поскольку его «не осматривал ни один врач за все время пребывания в изоляторе»; однако если бы кто-то из врачей осмотрел Тада, то, скорее всего, поставил бы диагноз «дизентерия и легочный туберкулез».

Молодость помогла Тадеушу остаться в живых и пережить годовщину ухода из жизни своего дяди. К тому времени былая уверенность немцев в своем будущем уже сменилась паническими настроениями. По берлинскому радио передавали, что немцы оставили Танненберг. Силезию постоянно бомбили союзники. 1-й Украинский фронт под командованием маршала Конева теснил немецкую группу армий «Центр» и готовился форсировать Одер. Бреслау, как и Маркштедт, был обречен.

Пауль Хансен, один из лучших инженеров Круппа, проработавший в компании с 1929-го по 1963 год, был начальником строительных работ в Маркштедте во время войны. Он сообщил, что не получал приказа эвакуировать строительство. «Как всегда, – сухо заметил инженер в беседе с автором, – у нас был приказ держаться до последнего человека». Самое удивительное – «последний человек» там действительно «держался». Сам Хансен уехал, но один из подчиненных ему конструкторов усердно трудился в конторе завода «Берта». Телефон на его столе зазвонил, он снял трубку, и оказалось, что ему звонит снизу русский военный. Конструктору каким-то образом удалось все же выбраться с территории. Интересно, что после войны его шеф сначала восстанавливал эссенские заводы, а потом отдел промышленного строительства Круппа, который извлекал прибыли из строительства заводов в развивающихся странах. Как заметил по этому поводу сам Хансен, «нечто подобное мы делали и в Маркштедте. В 1945 году завод «Берта» был нами утрачен. Но мы приобрели прекрасный опыт».

Тада Гольдштейна, как и многих других заключенных – евреев, поляков, русских, – перевели подальше, в лагерь Лигнице. Однако вскоре стремительное наступление маршала Конева сделало их пребывание в Силезии бессмысленным. Во всеобщей суматохе Таду, наконец, удалось бежать. Он попал в Тюрингию, где однажды набрел на американский патруль. После этого для Тада началась новая жизнь, в другой стране, под другим именем. В отличие от Хансена Тад не считал опыт Маркштедта «прекрасным». У него, как и у бывших его товарищей, память о рабстве осталась на всю жизнь. Несмотря на то что Тадеуш стал удачливым финансистом, он не смог вытравить из себя всего, что испытал в то время. Однажды, уже после войны, когда он спал в студенческом общежитии, двое товарищей-студентов решили над ним подшутить. Они ворвались в комнату и закричали по-немецки: «Подъем!»

Тад тут же вскочил в ужасе. Всю жизнь он вскакивает по ночам, когда ему снятся слова немецких команд. А иногда ему снятся разбитые очки.

* * *

Как большая часть прежних рабов военного времени, Тад чувствует себя одиноким и не любит предаваться воспоминаниям о пережитом. Он едва ли мог бы теперь узнать «мейстера» Малика, а что касается его прежних товарищей по заводу «Берта», то он ни с кем не сблизился и помнит их смутно. Но были и такие – в их числе студент, радиотехник и священник, – которые, в отличие от Тада, давали показания во время Нюрнбергского процесса, причем рассказанные ими истории дополняли друг друга и произвели впечатление на трибунал.

Девятнадцатилетний голландец Хендрик Шолтен, родившийся в Ост-Индии, был в январе 1943 года студентом и учился в юго-западной Голландии. В это время Шолтен и получил из Гаагского трудового управления от доктора Зейсс-Инкварта предписание отправиться на работы в Германию. Шолтен не знал Зейсс-Инкварта, слышал только его прозвище «мясник-губернатор» и не ожидал ничего хорошего от вызова на работу в Германию. Он сразу же попросил о шестимесячной отсрочке, на которую имел право как студент. Получив ее, Шолтен попытался спасти собственное положение. К сожалению, помочь ему было некому. Родители находились на Борнео и стали пленниками японцев, а денег у него не было. Связей с подпольем Шолтен не имел. Все же ему удалось каким-то образом оттянуть неизбежное еще на несколько месяцев. В начале следующего года он явился в Гаагу, и был отправлен в Мангейм, на один из заводов Вилли Мессершмитта, строить военные самолеты. Шолтен пробыл там дней десять, после чего недальновидно решил бежать, но был схвачен при попытке перейти голландскую границу. Затем его снова отправили в Германию, на этот раз в распоряжение администрации Круппа. Охрана отобрала у Шолтена плащ, галстук, пояс и часы как «предметы роскоши», а после этого новоприбывших отправили в Неерфельдшуле.

Как и Дехеншуле, это место было, по сути, исправительным лагерем. Бывшее школьное здание окружали два ряда колючей проволоки и кирпичная стена. Охранники здесь носили не черную эсэсовскую форму, а синюю форму фирмы Круппа, но все остальное было похоже на лагеря ведомства Гиммлера. Новых узников раздели донага и дали им номера. Их переодели в лагерную одежду. Охранник, заметив, что Шолтен пытается оставить у себя фотографию родителей, выхватил ее и разорвал, после чего разбил Шолтену лицо в кровь. Потом голландцу велели сесть в парикмахерское кресло, чтобы обрить его наголо. За то, что он промедлил, поскольку был в плохом состоянии, два охранника стали бить Шолтена резиновыми дубинками по голой спине, пока он не упал. Потом их все-таки обрили, да так, что головы покрылись кровоточащими ссадинами.

Бывшее школьное здание пострадало во время бомбежек, поэтому там не было места для новых рабов, и группу, в которой находился Шолтен, отправили в подвал. Большую часть пола покрывала вода, но пол этот не был ровным, и оттого там сохранилось несколько сухих мест. Из-за этих сухих островков началась страшная борьба между самими заключенными, ожесточившимися от нечеловеческих условий, в которые они попали. Каждую ночь в подвале вспыхивали драки. Шолтен слышал, как один охранник сказал другому: «Вот это хорошо: они там учат друг друга».

На следующее утро их подняли до рассвета. Продержали два часа в строю на улице, на снегу, несмотря на то что они были легко одеты, а потом начался марш на Эссен, где им следовало чинить здания, разрушенные бомбами. Они добрались туда только к полудню, да и обратное путешествие заняло не менее четырех часов. При таком режиме «2909 калорий» Заура явно не помешали бы, однако заключенным давали все ту же «миску воды с капустными листьями» и ломтик черного хлеба. Рабы-«старожилы» сообщили, что раз в неделю им выдают еще кусочек маргарина или маленькую сосиску. Это, конечно, нельзя было считать едой. Один «старожил» сказал, что хорошо бы поймать и съесть мышь. Сначала Шолтен принял это за шутку, но потом понял, что он, увы, ошибся. После нескольких дней и ночей лагерного режима этот странный совет уже не вызывал у него прежней неприязни. Он уже знал, что бывает с людьми, которые стали беспомощными. Когда появлялось много тяжелобольных, их просто грузили в кузов грузовика, словно товар. Грузовик уезжал, и больше этих людей никто никогда не видел. Бывший студент любой ценой хотел избежать подобной участи. Вместе с другим голландцем они, наконец, действительно принялись искать мышей и одну поймали.

Во время Нюрнбергского процесса этот эпизод даже больше растревожил защиту, чем исчезновение грузовиков с больными. Недоверчивые адвокаты Круппа устроили Шолтену перекрестный допрос по поводу этого инцидента:

«В о п р о с. Могли бы вы более подробно рассказать, как вы поймали мышь?

О т в е т. Да. Мы были тогда страшно голодными… и, так сказать, немного не в себе. Мы все искали чего-нибудь поесть и видели, как другие заключенные их едят. Они мне говорили: «И ты тоже поешь». Ну, там было много мышей, они ели солому из тюфяков. И мы с другом тоже поймали одну. Нельзя сказать, чтобы нам это понравилось, но мы очень хотели есть.

В о п р о с. Вы поймали мышь своими руками?

О т в е т. Да, конечно.

В о п р о с. И на другой день, по вашим словам, вы ее приготовили на обед на заводе?

О т в е т. Да.

В о п р о с. У вас была такая возможность?

О т в е т. Да. Около завода было немного дров, и мы разожгли костер. Иногда, когда было очень холодно, нам разрешали разжигать костры. У нас была какая-то железная кастрюля, которую мы брали с собой, когда находили что-нибудь поесть, и мы, так сказать, изжарили эту мышь, чтобы не есть ее сырой.

В о п р о с. Я хочу задать еще один вопрос об этом. У мышей есть шкурка. Вы сняли шкурку, прежде чем зажарить ее?

О т в е т. Конечно, мы ели только мясо.

В о п р о с. Вы пользовались какими-то орудиями?

О т в е т. Ну не то чтобы орудиями. У нас просто были стеклышки и разные железки, которые всегда можно найти на земле».

Конечно, такая добыча не могла помочь Шолтену долго продержаться. Через шесть недель после прибытия в Эссене у него начался жар, он потерял сознание, а очнулся с двусторонней пневмонией. Казалось, его должны были погрузить на грузовик и увезти, но Шолтена спасли бюрократические формальности. Он ведь был беглецом и по закону считался рабом Мессершмитта, а Крупп не мог распоряжаться чужой собственностью. Поэтому тяжелобольного студента, весившего не больше сорока четырех килограммов, отправили в Мангеймскую городскую тюрьму, где он стал постепенно выздоравливать.

* * *

4 апреля 1944 года, когда Шолтен был возвращен «законному» владельцу, упомянутые радиотехник и священник еще были в Голландии. Эти двое даже не встречались с ним до освобождения Европы. Общим в их жизни был только лагерь Неерфельдшуле, куда их перевели той осенью из Дехеншуле, и все они могли назвать людей, которые стали причиной их злоключений. Такие свидетельства, собранные воедино, позволили дать общую картину крупповского рабства и составили 13 454 страницы показаний по делу Альфрида в Нюрнберге. Показания разных людей очень схожи, они трактуют об одних и тех же событиях и проблемах, это и сделало их достоверными; иначе они были бы признаны маловероятными, а то и просто вымыслом.

Поль Леду, которому перед войной исполнилось тридцать пять лет, имел радиомастерскую в Брюсселе. Немецкие военные власти ее закрыли: человек, умеющий собирать передатчики, был опасен. Однако в действительности этот с виду мирный и тихий человек, даже и без своих ламп и проводочков, был очень опасен для рейха, чем можно было предположить. Днем этот человек сотрудничал в службе гражданской обороны Брюсселя, а ночью превращался в одного из лидеров Сопротивления. Именно этот человек был бы нужен в свое время Шолтену. Леду снабжал фальшивыми документами людей, намеченных на работы в Германию, издавал подпольную газету и организовывал подрывную деятельность. В ночь на 12 августа 1944 года изобретательный техник нашел способ парализовать систему телефонной связи Люксембурга, лишив связи немецкие подкрепления, которые торопились в Париж. Это было самое крупное из его личных деяний, но также и последнее. Гестапо выслеживало его четыре месяца. В апреле Леду удалось бежать из дому, опередив преследователей, и с тех пор он скитался по Бельгии под именем Деламар, пока бельгийские фашисты не задержали его на одной железнодорожной станции. Он был арестован просто как подозрительный, и все же им заинтересовалась СД. Знай немцы, кто такой Леду на самом деле, они бы сразу расправились с ним. Однако они решили, что он уклоняется от трудовой мобилизации. 22 августа Леду был отправлен в «Nacht und Nebel» – в ночь и туман Рура.

Там сопротивление для него закончилось. Леду увидел а Дехеншуле ряды колючей проволоки, услышал предупреждение охранников, что они будут стрелять на поражение, и вполне им поверил. Даже если бы ему снова пришла какая-то идея борьбы, товарищи его были слишком слабы, чтобы участвовать. Леду предпочел амплуа «тихого человека». Некогда он был сотрудником службы первой помощи бельгийского Красного Креста и сейчас использовал этот опыт. Во время налетов он, как умел, оказывал помощь раненым и объяснял, что им следует делать, чтобы избежать инфекции. Он показал себя очень деятельным помощником во время большого налета 23–24 октября, когда Дехеншуле был разрушен, а заключенных перевели в Неерфельдшуле. Начальник лагеря назначил Леду лагерным санитаром, и в этом качестве он давал потом показания в Нюрнберге.

Он сказал, что его должность была необходимой: ведь помимо немецких монахинь некому было оказывать помощь рабам, и сообщил о нескольких случаях, когда люди умерли именно из-за отсутствия медицинской помощи. Единственный раз по его просьбе явился профессиональный немецкий врач, но он был настолько пьян, что пытался найти пульс у трупа. После этого врачи, трезвые или пьяные, вообще не посещали Неерфельдшуле, и бельгийский санитар один пытался справиться с обязанностями, которые следовало бы выполнять бригаде «Скорой помощи».

Адвокаты Круппа утверждали, что всему виной был хаос, вызванный английскими бомбардировщиками, которые разрушали и лагеря, и дома гражданского населения Германии, а потому Крупп не может нести ответственность за эти непорядки. Однако показания Леду относились и к периоду до октябрьских бомбардировок. Как он рассказал на суде, фирма Круппа сама определяла, какую часть заключенных можно считать больными – не более 10 процентов. Между тем в Дехеншуле было 400 заключенных, а в изоляторе имелось не сорок, а только шесть коек, и одну из них занимал немец, который был санитаром. Леду был приписан к комнате 2а прямо над изолятором, и в этой комнате был дощатый дырявый пол. Эта 2а сама являлась военным преступлением: в ней содержалось 40 рабов, которых запирали на ночь и не выпускали для отправления естественных надобностей, а в этой комнате было всего два ночных горшка, роль которых играли большие жестяные коробки. Но поскольку большинство людей там страдали дизентерией или заболеванием, очень на нее похожим, то, конечно, этих двух сосудов было отнюдь не достаточно. Антисанитарные условия имели тяжелые последствия. По воспоминаниям Леду, даже охранники утром спрашивали: «Ну что, сколько из вас ночью умерло?»

На суде Леду спросили, были ли протесты и жалобы. Да, он и сам жаловался, и бывший санитарный инспектор тоже, что, например, моча из комнаты 2а опять протекает через дыры в полу вниз, в изолятор. Немецкие адвокаты спрашивали Леду, было ли такое возможно, действительно ли в полу имелись дыры или трещины, и ему пришлось вновь подробно рассказывать об этом. На процессах по делам о военных преступлениях защитники, возможно для того, чтобы сбить с толку свидетелей, нередко заставляли их снова и снова повторять свои мрачные рассказы, пока описываемая сцена не запечатлеется в памяти всех присутствующих В иное время, благодаря своему положению и профессиональным качествам, некоторые узники Дехеншуле могли бы стать желанными гостями Круппа на вилле «Хюгель», но, оказывается, их содержали в крупповских лагерях хуже, чем скот. Если бы кто-то из конюхов фирмы плохо кормил племенных жеребцов, он был бы тут же уволен и стал бы искать новую работу. Впрочем, возможно, он бы ее нашел. Ведь всегда имелись вакантные должности охранников в лагерях для иностранных рабочих.

* * *

Через девятнадцать лет после того, как бомбардировка союзников уничтожила Дехеншуле, автор этих строк пил чай во дворце доктора Франца Хенгсбаха в обществе ревностного молодого служителя католицизма, архиепископа Эссенского, в окружении исторических реликвий. На стене висели портреты двух последних аббатис, правивших в городе перед нашествием Наполеона в 1802 году, а также папы Пия XII. И сам архиепископ, в полном облачении, с распятием на груди, казался пришельцем из другой эпохи. Но только казался. В окно была видна неоновая вывеска высотой в шесть футов на крыше отеля «Хандельсхоф» – «ЭССЕН – ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР», которая свидетельствовала о новом экономическом процветании Западной Германии, а через улицу находился выставочный зал, в котором демонстрировались новейшие образцы продукции рурских заводов.

Даже в церкви не удавалось забыть об индустриально-урбанистической жизни современного Рура, и сам энергичный прелат, похоже, не собирался забывать об этом. На пальце он носил колечко с угольком, добытым в ганноверской шахте Альфрида, а на его столе лежала книга «Крест над углем и сталью», рассказывающая о плодотворном союзе, освященном церковью. О самом Альфриде его преосвященство говорил с явным уважением. По его рассказам, династия Круппов не принадлежала к римской церкви, но больше половины жителей Эссена исповедовали католичество, и неформальные связи между семьей Крупп и Ватиканом начались еще со времен благотворительной деятельности Маргарет и Берты Крупп. В 1923 году, когда Густав оказался в заключении, его навестил тогдашний архиепископ, который просил французов освободить этого узника, а в 1962 году он же, став уже кардиналом, вместе с папским легатом прибыл на виллу «Хюгель», чтобы вручить Альфриду золотую памятную медаль от имени папы. Церковные поклонники Круппов вполне могли промолчать в период суда над военными преступниками. Но они все-таки выступили в поддержку династии. 14 марта 1948 года, когда дело Альфрида в Нюрнберге близилось к кульминации, кардинал Фрингс направил в разрушенный Эссен послание, в котором провозгласил: «Когда я говорю о Круппе и семье Круппа, я имею в виду те их деяния, которые сделали Эссен великим. Я считаю, что эта семья и эта фирма в целом всегда проявляли значительное понимание социальных проблем и очень заботились о благосостоянии своих рабочих и служащих. Я знаю, в Эссене все гордились тем, что они работали и служили в этой компании. Если кто-то и достоин звания почетного гражданина Эссена, то, конечно, глава этого дома». Прелат утверждал, что он не собирается влиять на решение суда, однако заметил: «Никто не подумает обо мне дурно, если я скажу, что очень озабочен судьбой этой семьи, которая некогда пользовалась таким уважением».

Если кто и подумал плохо, то промолчал, а доктор Хенгсбах, прибыв в Рур, был поражен размерами помощи династии Круппов католической церкви после освобождения из тюрьмы ее главы. Альфрид сыграл главную роль в восстановлении разрушенной Мюнстер-Вестфаленской церкви, сделал большие пожертвования на католическую больницу и католический университет в Токио, финансировал выставку раннехристианского искусства на вилле «Хюгель». Вспоминая о дарах хозяина фирмы, святой отец говорил автору этих строк: «Епископ Эссена может быть только признателен Альфриду Круппу». Когда его преосвященству напомнили, что у Круппа были свои концентрационные лагеря в том же городе, он покачал головой и резко ответил: «Рабский труд – преступление нацистов. Крупп тут ни при чем».

* * *

Это утверждение архиепископа удивило бы отца Альфонса Кома, который был заключенным в Дехеншуле под номером 137 и разделил эту судьбу с двумя другими католическими священниками. Он нередко возвращается на то место, где раньше был лагерь. Теперь там есть памятный знак – небольшой серый камень с медной табличкой: «23 октября 1944 года. Здесь погиб за свободу 61 европеец».

Отец Ком знает об этом больше. Он был автором «Свидетельства о лагерях в Дехеншуле и Неерфельдшуле», которое он втайне писал по ночам и прятал под досками пола. Эти показания рассматривало обвинение на Нюрнбергском процессе как раз в то время, когда кардинал Фрингс поддержал Альфрида (странное разномыслие между католическими священниками).

Отец Ком никогда не встречался с Круппом. После войны он получил место приходского священника в маленьком бельгийском городке Леньоне, а летом 1944 года его приход был еще меньше, в Смюи. Сам отец Альфонс считал, что война для него закончилась вместе с капитуляцией короля Леопольда III (сам он тогда был полевым священником в армии его величества). Адвокаты Круппа пытались представить священника участником бельгийского Сопротивления – они полагали, что его подпольная деятельность до ареста была бы оправданием для немцев; однако обстоятельства дела этому вовсе не способствовали. Когда Леду говорил о своих «трех товарищах, в числе которых был отец Ком», он имел в виду только их отношения, сложившиеся уже в лагере. Прежде они не встречались, и в прежней жизни едва ли могли бы стать товарищами. Священник из Смюи никогда не подделывал документов, не разрушал мостов и не выводил из строя коммуникаций вермахта. На Нюрнбергском процессе он сказал, что всего лишь «выполнял свой долг католического священника, стараясь противодействовать распространению в мире язычества, чему способствовала германская армия». При нацистах и это, конечно, могли счесть серьезным проступком, но отцу Кому было далеко до Леду с его подвигами.

Выполняя свои обязанности, отец Ком встал рано утром 15 августа 1944 года, чтобы подготовиться к празднику Успения Богоматери. Он, конечно, никак не мог ожидать ареста. Даже в вермахте почитали этот праздник и заботились о сохранности фресок, посвященных Успению, в Антверпенском соборе, которые могли пострадать во время военных действий. Однако, к несчастью для европейцев, завоеватели верили прежде всего в свою миссию. За десять недель, прошедших с высадки союзников в Нормандии, партизанское движение активизировалось во Франции и соседних странах. В каждой общине, признанной виновной в этом, немецкие репрессии были направлены на самых уважаемых граждан данной местности, включая и священников. В бельгийских городках все чаще появлялись плакаты следующего содержания: «Трусливые преступники, находящиеся на содержании Москвы и Англии, убили коменданта Моля 2 июля 1944 года. Убийцы пока не арестованы. В качестве возмездия за это преступление я приказал расстрелять 50 заложников… Еще 50 заложников будут расстреляны, если виновные останутся на свободе к полуночи 25 июля 1944 года».

В августе 1944 года в Бельгии открылась новая охота за людьми. Как отмечалось в решении суда по делу Альфрида, там началось беспощадное рекрутирование рабочей силы, уважаемых граждан задерживали в рамках операции «NN» и отправляли на фирму Круппа. Одна из таких «операций» была проведена в Арденнах. Накануне празднования Успения военный губернатор генерал фон Фалькенхаузен обвел красным кружком часть этого региона на карте и отдал соответствующее распоряжение. На следующий день рано утром отец Ком отправился на службу в сопровождении матери и сестры. Когда они подходили к церкви, сестра вдруг закричала: «Немцы!» Действительно, церковный двор был окружен вооруженными немецкими солдатами. Оказалось, что все выезды из городка также были блокированы. Мэра, секретаря мэрии и двух членов магистрата немецкие конвоиры вели к грузовику. Отец Ком отступил в сторону. Но его тут же схватил за руку немецкий сержант и заорал: «Вы арестованы!» – «Почему?» – спросил пораженный священник, но в ответ услышал только, что таков приказ.

Согласно другому приказу, который объявили задержанным, их следовало немедленно отправить в Германию. Для начала их посадили в Арлонскую тюрьму в 60 милях у границы. Эта тюрьма пользовалась славой Бастилии для участников Сопротивления. Там сотрудники СД два дня держали Леду. Однако в ее камерах никогда не бывало столько почтенных особ одновременно. По словам отца Кома, в двух соседних населенных пунктах задержали еще по 10 человек, а в третьем – 12. Здесь собрали мэров, священников, юристов, учителей и всех их предназначили для отправки в Германию. Охранники обращались с ними как с их предшественниками. 25 августа восстали жители французской столицы, но за стенами тюрьмы Арлон об этом ничего не было известно. Отцу Кому и двум другим священнослужителям велели снять сутаны.

Их посадили в товарные вагоны и в 5.30 пополудни привезли в Эссен, в распоряжение администрации Круппа.

Фельдфебель вермахта, увидев вновь прибывших, расхохотался: «Теперь вам предстоит работать на Круппа, а для вас это будет означать «ба-бах! ба-бах! ба-бах!». – Увидев изумление слушателей, он пояснил: – Я говорю о бомбежках». Новоприбывших переодели в серую с желтыми полосами лагерную одежду из мешковины и отправили в Дехеншуле, в уже известную нам комнату 2а, с ее страшной скученностью и антисанитарией.

В полдевятого вечера двери заперли на ночь, а через восемь часов снова открыли, и группа охранников в синей униформе криками и ударами начала будить заключенных. Начался обычный день новой жизни. Вечером того же дня, после двенадцати часов работы в качестве грузчика, когда отцу Кому в одном из цехов пришлось таскать вверх и вниз по лестнице мешки с цементом, он начал делать свои заметки. Писал он в объективно-повествовательном стиле: «Лагерь, окруженный стенами и колючей проволокой, день и ночь охраняется военизированными подразделениями фирмы. Заключенные разделены на группы, распределены по цехам и участкам предприятий Круппа и работают под охраной тех же вооруженных людей… Два раза в сутки, утром и вечером, проводится перекличка. Еду дают такую же, как низшему разряду заключенных с Востока (миска водянистого супа и немного хлеба, без добавок)».

Через некоторое время отец Ком заметил, что именно священникам здесь стараются давать самую тяжелую или грязную работу, вроде той, что выполнял он сам, причем у них были и самые короткие перерывы. Сначала он подумал, что нарушил какие-то правила распорядка, однако не мог припомнить, какие именно. Затем он заметил, что, как только кто-либо из товарищей по рабству называл его отцом или священником, немецкие мастера сразу начинали демонстративно обращаться к нему по номеру, громко крича: «Эй, сто тридцать семь, пошевеливайся!»

Со временем положение отца Кома в лагере стало еще более сложным. Он не мог выполнять своего религиозного долга. Ему следовало бы соборовать умирающих католиков и выполнять некоторые другие обряды, в которых нуждались его единоверцы, но охранники не разрешали. Заключенные не раз обращались с просьбами о разрешении для отца Кома, но всякий раз ответ был отрицательным. Наконец, начальник вызвал его к себе и заявил, что ему запрещается выполнять его религиозные обязанности под страхом «высшей меры наказания». Но в Эссене католицизм был очень распространен, и некоторые охранники исповедовали католическую веру. Угрозы начальника лагеря произвели на них очень неприятное впечатление, и они по секрету рассказывали об этом отцу Кому. Один из охранников дал ему четыре марки, сообщил свое имя и попросил молиться за него, а другой подарил маленькое распятие. Но официальное отношение к «номеру 137» оставалось неизменным.

Ночь бомбардировок 23–24 октября была самой хлопотной в священнической миссии отца Кома. В ту ночь (и в последующие сорок восемь часов) никто не мешал ему провожать в последний путь людей, которые умерли от ран, полученных во время бомбежек. Охранники обходили дымящиеся руины лагеря, а уцелевшие узники на два дня были переведены в убежище в десяти метрах от этих развалин. Потом всех, кто мог ходить, отправили в Неерфельдшуле. Заключенные надеялись, что там будет лучше, но они ошиблись. Как вспоминает священник, «и этот лагерь был окружен колючей проволокой и постоянно охранялся вооруженными часовыми… Оказалось, что здесь даже хуже, чем было в Дехеншуле. Изнурительный подневольный труд, скудная плохая пища, полное отсутствие даже элементарной гигиены, не говоря уже о настоящей медицинской помощи, приводили к тому, что умирали десятки заключенных, которые в этих условиях не могли получить самого необходимого».

Были здесь и новые для заключенных неприятные моменты. В лагере имелось официальное лицо, исполнявшее телесные наказания. Были и карательные визиты немецких мастеров, недовольных работой кого-то из рабов в дневные часы. Позаимствовав хлыст у охранников, визитеры начинали избивать «провинившихся». Среди таких жертв оказался и Фердинанд Тильтген, в прежнее время – один из помощников губернатора провинции в Люксембурге.

К этому времени отца Кома сделали денщиком фон Бюлова. Это была унизительная служба, но она давала священнику больше возможностей вести свой дневник (к сожалению, рука ему изменяла, и сам он с трудом разбирает некоторые места в своих записях). Отец Ком надеялся понять психологию такого человека, как Бюлов, одного из приближенных Круппа, чтобы лучше осмыслить суть той мрачной системы, под властью которой оказались сам пастор и его товарищи.

Ему не удалось справиться с этой задачей. Маленький прусский патриций, из рода которого вышли несколько полководцев, государственных деятелей, писателей и композиторов, оставался загадкой для отца Кома: «После одной бомбежки Бюлов вдруг выступил перед нами с речью на прекрасном французском языке. Он обещал нам улучшить питание и условия жизни. Он сказал, что они были не правы в отношении к нам. Он заверил нас, что все эти жертвы во время ночных налетов – не по вине Германии, что причиной их является война, а война была навязана Германии союзниками. Затем Бюлов обратился к нам с предложением изложить свои жалобы, если они у кого-то из нас есть. После стольких ударов, полученных нами, эта внезапная «милость» настолько поразила нас, что мы не знали, что и сказать. Поль Леду нашел бы слова, но он молчал, так как понимал, что нас все равно не считают за людей и жаловаться бессмысленно». И все же выискался один, который принял слова Бюлова всерьез. Бельгиец по фамилии Декун сообщил, что охранники, сами будучи голодными, воруют скудную еду, положенную заключенным. Бюлов, явно уязвленный, быстро ушел, и сразу после его ухода Декуна отвели к исполнителю телесных наказаний (хотя его жалобу признали обоснованной. В документах фирмы есть запись: «По заявлению эсэсовцев старшие чины лагерной охраны воруют сахар, выделяемый заключенным»).

Во время процесса по делу Круппа Бюлов был вторым по значению обвиняемым после Альфрида и понес лишь несколько менее суровое наказание. Вопрос о степени его вины был не простым. Его жизнь заставляет вспомнить историю Фридриха Альфреда Круппа, и вполне вероятно, что его отец, четыре года учившийся хитростям и интригам у Фрица Круппа, мог передать свои знания и навыки сыну. На свой лад шеф заводской службы охраны в 1939–1945 годах был не лучше оберштурмбанфюрера СС Хасселя, второго человека в этом ведомстве Круппа, на которого Бюлов сваливал всю вину во время следствия. Всегда подозрительно, если козлом отпущения становится тот, кто отсутствует. Бюлов являлся главным начальником. Это был умный, хитрый и очень опытный человек. Если и не он придумывал разные интриги, то он, конечно, знал, например, как поступила охрана с открытками бельгийского Красного Креста на Рождество 1945 года. Эту утонченную психологическую пытку отец Ком вспоминает и теперь, как один из самых тяжелых эпизодов своего плена.

Эти открытки распределили между всеми рабами, к их удивлению и радости. Они, конечно, не верили своим хозяевам, но доверяли Красному Кресту и не думали о возможности подвоха. Каждому было разрешено написать на своей открытке письмо из двадцати пяти слов членам своей семьи. Потом охранники собрали открытки, и заключенные думали, что больше не увидят их до наступления мира. Но вышло иначе. Именно пастор – он же слуга Бюлова – узнал о судьбе этих писем. Среди золы в печке, находившейся в помещении для начальников охраны, он обнаружил обгоревшие кусочки открыток, которые заключенные хотели отправить домой. Бельгийцы надеялись просто поздравить родных с Рождеством и сообщить, что они живы. Однако охранники Круппа просто сожгли эти письма. Хуже того, они дали возможность рабам узнать об этом, чтобы каждый понял: в наступающем 1945 году его судьба также объята тьмой, как и прежде.

Глава 22

Нужда не знает закона

В конце весны 1884 года одна обнищавшая норвежка постучалась в двери виллы «Хюгель», но слуги старого «пушечного короля» велели ей уходить. В тот же вечер она написала письмо самому Альфреду. Видимо, тяжелое положение чужестранки тронуло его, и он направил ее послание Пиперу, дав ему указание выплатить ей тысячу марок: «Я только что получил письмо одной норвежской дамы, которую отсюда выгнали. Возможно, она сознательно врет, но, может быть, она действительно была неблагоразумной, и ее семья отказалась от нее. Она пишет, что бросится в Рейн. Может быть, она – пустой человек, но и в этом случае не исключено, что ее можно спасти и сделать полезным членом общества. Прежде всего надо избавить ее от угрозы голодной смерти, безумия или от того, что она предастся пороку. Нужда не знает закона».

С тех пор заботливость Круппов стала семейной гордостью, темой для официальных биографов семьи, а также для авторов многочисленных брошюр, выпускаемых компанией. Но пришло и такое время, когда правнук того Альфреда не только не оказывал помощи беззащитным чужестранкам, но и беспощадно эксплуатировал и унижал их, обрекая на гораздо более страшную участь, чем утонуть в серых водах Рейна. Начался быстрый закат Третьего рейха. Источники рабочей силы оскудели, и, поскольку «нужда не знает закона», Крупп стал пользоваться трудом рабынь, включая матерей с маленькими детьми, и в конце концов начал строить частные концентрационные лагеря для детей.

* * *

В феврале 1944 года Хендрик Шолтен работал вместе с еврейскими девушками из Венгрии. Хотя разговоры были запрещены, юноше удавалось иногда перешептываться с одной из них. Позднее она передала ему записку. «Она писала, – вспоминал Шолтен, – что она еврейка и что ее арестовали в Будапеште во время полицейского рейда».

Это довольно странно. «Еврейский материал» стал поступать оттуда в Эссен достаточно поздно. Венгрия находилась в конце списка Адольфа Эйхмана, и первая облава там была устроена только весной 1944 года, визит же Эйхмана в Будапешт для организации «потока» состоялся в июне – июле, то есть месяца через два после того, как Шолтен покинул Рур. Поэтому происхождение той партии, с которой мог общаться Шолтен, остается загадкой. Вероятно, эти девушки стали жертвами какой-то преждевременной акции. К этим сведениям кое-что могут добавить воспоминания отца Кома. Однажды в сентябре, когда их партия шла на работу, они встретились с партией из нескольких сотен женщин, которые в ожидании приказа стояли у перекрестка. Несмотря на языковый барьер, пастору удалось разобрать, что некоторые женщины переговариваются на ломаном французском. Он различил слова «евреи» и «Венгрия». «Интересно, – подумал тогда пастор, – где они работают и где их лагерь».

Теперь мы знаем это и многое другое. Утром того дня 520 молодых женщин должны были отправить на крупповский «Вальцверк-2». Ранее они принадлежали к 300-тысячной еврейской общине, проживавшей в Венгрии (в том числе на территориях, захваченных Венгрией после Мюнхенского договора). Их судьба была решена ранее, чем намечалось, в переписке между Гессом с немецкими промышленниками. Начальнику лагеря в Аушвице понадобилось оборудование для крематориев. Он обратился к производителям и получил ответы от нескольких фирм. Одна из них заявляла, что ее печи в Дахау «вполне удовлетворительно зарекомендовали себя на практике». Вторая предлагала специальные тележки для транспортировки мертвых тел к печам и специальное оборудование для их отправки в печи. Победительницей в этом «соревновании» оказалась саксонская фирма «Топф и сыновья», направившая Гессу деловое письмо от 12 февраля 1943 года с предложением пяти тройных печей, двух электрических лифтов для подъема мертвых тел и две вспомогательные установки для обслуживания печей.

Консультации Гесса и Эйхмана в Будапеште скорректировали первоначальный план, касающийся судьбы заключенных. Несмотря на то что, по мнению начальника лагеря, «только 20–25 процентов венгерских евреев, включая женщин и часть детей 12–13 лет» могут быть использованы на работах, эсэсовцы сейчас были настроены именно на их использование для принудительных работ до полного истощения их жизненных сил, и представители Круппа, отбирающие рабочую силу, уже стояли у лагерных ворот. В начале лета 1944 года Круппу посоветовали «связаться с Бухенвальдским лагерем на предмет выделения людей», и при этом его предупредили, что фирма, возможно, должна будет принять известное количество женщин. Между тем Крупп, кажется, даже предпочитал женский труд при определенных обстоятельствах. «Последнее наше требование – 700 женщин», – сказано в записи о консультации Альфрида с капитаном СС из Бухенвальда от 28 июля. Опыт с русскими женщинами оказался удачным, и в том же месяце штандартенфюрер Пистер, начальник лагеря Бухенвальд, обратился в администрацию фирмы Круппа для консультаций по использованию труда евреек в прокатных цехах.

Как сообщил Альфриду Бюлов, заключено обычное соглашение с СС о выделении рабочей силы. Фирма обещала снабдить каждую из девушек одеялом в летнее время и двумя одеялами в зимнее время. Девушки должны были жить в лагере Гумбольдт, неподалеку от Дехеншуле (раньше там находились итальянцы). Подчиненным Альфрида этот план очень понравился. Они объявили, что прежде всего нужно «окружить основное здание колючей проволокой и построить небольшие бараки для начальника охраны, его помощника и немецких женщин-охранниц». Не было объяснений, почему проволока и охрана не требовались, когда там жили итальянцы, но понадобились для евреек, однако эсэсовец не возражал. Правда, комнаты оказались слишком тесными, но эсэсовца заверили, что эту проблему можно решить путем установки трех ярусов коек. Комендант Бухенвальда отметил, что девушки не имеют соответствующей обуви для того, чтобы передвигаться пешком из лагеря на завод и обратно. Он поставил условие, чтобы фирма согласилось перевозить работниц на трамвае. Согласие Круппа было получено. Теперь оставалось только выбрать рабынь. В их числе оказались несчастные сестры Рот.

* * *

В одном из домов в маленьком американском городке в ящике стола хранится завернутая в папиросную бумагу семейная фотография, обычный моментальный снимок. По композиции она похожа на официальный портрет семьи Крупп, сделанный в 1931 году по случаю серебряной свадьбы Густава и Берты, который висит в большом зале виллы «Хюгель». Конечно, семья на фотографии снята в гораздо более скромном интерьере, да и глава этой семьи, торговец вином, хотя и был зажиточным человеком, не мог, в отличие от Круппа, прибегнуть к услугам знаменитого художника. Фотоснимок запечатлел отца семейства Игнация Рота и его миловидную жену Марию сидящими на диване. На коленях у матери – шестилетний сын Ирвинг, а позади стоят дочери: семнадцатилетняя Ольга, пятнадцатилетняя Елизавета и четырнадцатилетняя Эрнестина. Сестры выглядят покорными и благовоспитанными, их мать хранит невозмутимость, малыш явно ерзает, а отец необъяснимо суров. Хотя, возможно, причина в том, что фотограф, которым был его старший сын Иосиф, собирался эмигрировать в Палестину.

Игнаций и Мария, с момента образования Чехословакии в 1918 году, гордились тем, что имеют гражданство этой страны. Они жили в центре процветавшего в то время Ужгорода, главного города провинции Рутения. Рот думал, что далекая германская угроза никогда не станет реальной для евреев в этом краю.

Иосиф держался другого мнения. Наступил ноябрь 1938 года. Чемберлен уже заключил сделку с немцами за счет чехов. В конце сентября генерал Йодль записал в своем дневнике: «Подписано Мюнхенское соглашение. Чехословакия как держава перестала существовать… Гений фюрера и его решимость не отступать даже перед угрозой мировой войны снова принесли победу без применения силы. Теперь надо надеяться, что этот наивный, колеблющийся и слабый народ уже покорен и останется таковым впредь».

Поскольку Иосиф не был ни наивным, ни слабым, то он дожил до нашего времени, сохранив сделанную им фотографию. Оккупировав Судетскую область, Гитлер, конечно, «гарантировал» территориальную целостность остальной Чехословакии и, конечно, не собирался держать слово. После того как «маленькая чешская «линия Мажино» была в его руках, Гитлер вскоре захватил большую часть провинций этой страны, кинув несколько костей жадным и близоруким соседям. Одной из таких «костей» и была Рутения. На нее давно претендовала Венгрия, чьи войска были уже сконцентрированы на границе. Связи между Берлином и Будапештом в это время расширились и укрепились, так что 14 марта 1939 года напуганные жители провинции провозгласили независимость и попросили Гитлера их «защитить». Но опоздали. Уже после войны, разбирая дипломатическую переписку рейха, представители союзников обнаружили послание Хорти Гитлеру от 13 марта в ответ на «подарок»: «Ваше Превосходительство! Сердечно благодарю Вас. Я не нахожу слов, чтобы выразить свою радость, поскольку этот регион имеет для Венгрии решающее значение… Мы тщательно готовимся к началу дела. Уже есть приказ. 16 марта, в четверг, произойдет пограничный инцидент, а затем начнется общее наступление».

«А чего ждать?» – ответил Гитлер, и в восторге правитель Венгрии согласился. Уже рано утром 15-го числа венгерские войска пересекли границу. «Закарпатская Украинская республика» просуществовала менее двадцати четырех часов. На глазах у потрясенной семьи Рот венгерский флаг был поднят над зданием магистрата. Теперь их соплеменники официально считались людьми низшего сорта, и для новых властей это не было пустой формальностью. Елизавету и Эрнестину исключили из школы, а за семьей установили наблюдение. Однажды Рот-старший, возвращаясь домой вместе с Елизаветой, увидел, как незнакомый чиновник ударил по лицу сына его друга. В ответ на протесты Рота обидчик ответил, что юноша ловил рыбу без официального разрешения. Игнаций заметил, что этот проступок вряд ли заслуживает публичной пощечины. На другой день он был арестован. Рота обвинили в оскорблении венгров и приговорили к трем месяцам заключения.

Ко дню его освобождения семья задумала бежать из страны. Ольга была занята в торговой конторе отца, Елизавета начала штудировать немецкий и английский языки, а Эрнестина и Ирвинг старательно изучали географию в еврейской школе. Роты надеялись уехать к Иосифу и рассчитывали, что им поможет знание иностранных языков и сведения о других странах. Это была наивная и безнадежная затея. О том же самом мечтали многие тысячи местных евреев, и в СС это знали. Чтобы сразу выделить потенциальных беглецов, евреев заставили носить на одежде желтую звезду Давида. Критический момент наступил в апреле 1944 года, когда ужгородских евреев собрали в гетто, разрешив взять с собой только то, что они могли унести.

Шестеро членов семьи Рот – Игнаций, Мария, Ольга, Елизавета, Эрнестина и Ирвинг – оказались в числе тех, кого собрали в гетто, а затем отправили на железнодорожную станцию. Ирвингу было уже двенадцать лет, но он со своей детской мордашкой казался не старше девяти. А вот сестры просто расцвели. Никто не имел представления, что им предстоит. В других краях ходила молва о том, что в действительности означает «переселение на новые места», но эта бывшая чешская окраина была слишком глухим районом. Им раздали цветные открытки, чтобы написать родственникам. Всем велели, правда, написать один и тот же текст, но это не вызвало подозрений – это сочли просто проявлением немецкого формализма. В Ужгороде говорили в основном по-чешски, и евреям велели написать на этом языке: «Мы здесь живем хорошо, у нас есть работа, с нами хорошо обращаются. Ждем вашего приезда».

Впоследствии Елизавета вспоминала: «Нас везли в вагонах для скота. Сидеть было невозможно, удобства отсутствовали, запах стоял чудовищный, окна нельзя было открыть – их просто не было. Нас везли почти неделю. Наконец однажды, среди ночи, мы приехали на место. Двери вагонов отворились. Нас ослепил свет прожекторов. Кто-то заорал: «Мужчины налево, женщины направо!»

В суматохе Ирвинг потерял отца. Он бросился к сестрам (Марию уже осматривали женщины из СС). Ольга прижала к себе плачущего брата: «Я скажу, что я его мама». Это решение казалось разумным. Однако Ольга, сама не зная этого, подписала себе приговор. Как потом рассказывал Гесс на Нюрнбергском процессе, «дети нежного возраста, неспособные работать, уничтожались все без исключения». Эсэсовки, принимавшие, как выражался начальник лагеря, «оперативные решения», определили мелкого Ирвинга как «ребенка нежного возраста», и Ольга, назвавшись его матерью, вместе с ним должна была отправиться вслед за своими родителями в печи фирмы «Топф и сыновья». А Елизавету и Эрнестину спас возраст. Отборщики предпочли бы более крепких молодых женщин, но из опыта они знали, что люди в брачном возрасте обладают хорошей живучестью.

Обо всем этом две оставшиеся сестры узнали после. «А тогда, – говорит Елизавета, – мы были как в тумане и не понимали, что происходит». В тот же день, 19 мая 1944 года, в числе других евреек, годных для работы, они уже без своих пожитков были отправлены в бараки, куда поместили также других женщин из Восточной Европы. Как потом проинформировали Круппа:

«Это были девушки от пятнадцати до двадцати пяти лет, доставленные в лагерь Аушвиц из Чехословакии, Румынии и Венгрии». Глава концерна узнал, что «в Аушвице семьи были разделены, все нетрудоспособные были поражены отравляющим газом, а оставшиеся распределены по видам работы. Девушек обрили и татуировали лагерными номерами. Одежду и обувь у них изъяли и заменили лагерной обувью и одеждой из серой ткани, с красным крестом на спине и желтой звездой на рукаве».

Шесть недель они ничего не делали. В это время проводились анализы на беременность, и, если женщина носила ребенка, ее отправляли в крематорий. Кроме того, любое легкое недомогание, даже обычная простуда, были равнозначны смерти. Инструкция о том, что «больные и беременные приравниваются к нетрудоспособным», выполнялась буквально. Затем партия из 2 тысяч девушек была послана в лагерь Гельзенберг, который находился под управлением коменданта Бухенвальда.

Точное местонахождение этого промежуточного лагеря неизвестно. В документах фирмы Круппа он именуется также Гельзенберг-Бенцин. Начальником лагеря был пожилой эсэсовец, дисциплина была относительно либеральной. Две тысячи человек разместили в четырех огромных брезентовых павильонах, но летом это нормально. А потом пришли люди Круппа.

Альфрида представляла группа из пяти человек, которым было поручено определить, «способны ли женщины к труду на производстве». Администрация фирмы ожидала прибытия здоровой, хорошо упитанной рабочей силы. Немки если и были заняты, то только на легких операциях. Свежая женская рабочая сила требовалась теперь для прокатных цехов, где прежде работали только мужчины. Кроме того, предполагалось использовать женщин-кочегаров на заводской железной дороге. Почему-то у Круппа создалось впечатление, что концерн может получить партию форменных амазонок. Возможно, его ввел в заблуждение сам комендант Бухенвальда, так как по контракту с ним Альфрид обязался найти сорок пять сильных немок, принявших присягу СС и прошедших специальную подготовку, для охраны будущих рабынь. Круппу удалось раздобыть добровольцев среди девушек, которых привлекла повышенная почасовая оплата. Он даже добился ускоренного курса их подготовки в женском лагере СС в Равенсбрюке. Но эти атлетически сложенные молодые женщины, обученные специальным приемам борьбы, были явно предназначены для иного контингента работниц, чем те, кто в действительности поступил в распоряжение Круппа.

Несоответствие это обнаружила в Гельзенберге первая же инспекция. Директор департамента Иоганн Трокель, появившийся во временном лагере вскоре после прибытия туда партии евреек, заявил, что он удивлен «крайней примитивностью их одежды и обуви». Но по-настоящему поразило его, что «по сравнению с массивными польками и другими восточницами» эти девушки «выглядели хрупкими созданиями, непригодными для тяжелой работы».

Крупп, потративший столько сил на снаряжение и обучение охранниц, был разочарован такими новостями. Около месяца партия новеньких провела в своем палаточном лагере. В середине августа прибыла другая группа инспекторов во главе с Теодором Брауном, руководителем производственного комплекса «Вальцверк-2», опытным администратором. Ему предстояло отобрать 520 человек из 2 тысяч. Он оказался в затруднительном положении, так как пришел к тем же выводам, что и Трокель, а вдобавок обнаружил там и четырнадцатилетних девчонок. Он предложил вызваться добровольцам, но таковых не оказалось. Как потом объяснила на процессе Елизавета, «мы не могли знать, имеет ли он в виду действительно работу или газовую камеру».

Не получив ответа, Браун сам начал отбирать работниц. Он говорил, что старался, по возможности, проявлять гуманность: «Мы заметили, что некоторые стоят попарно или группами, держась за руки, и плачут… Директор лагеря согласился на наше предложение разрешить родственницам или подругам оставаться вместе».

У сестер Рот сложилось другое впечатление. Согласно показаниям Эрнестины, он «отбирал самых молодых и сильных девушек», а Елизавета рассказывала так: «Браун был, что называется, настоящий нацист. Нас он совсем не считал за людей. Другой человек, Хаммершмидт, был гораздо добрее». Сам ритуал отбора также был неприятным. В Нюрнберге американский обвинитель спросил Елизавету: «Называли ли они вас по имени, или…», но она перебила его, сказав: «У нас не было имен, только номера на левой руке. Но они и номера не называли, а просто показывали пальцем на тех, кто был им нужен».

Итоги работы группы Брауна состояли в следующем: «В Гельзенберге служащими Круппа было отобрано 520 девушек для работы в Эссене».

Сестры Рот не знали своей участи. Они боялись – после всего, что уже узнали, – что их на грузовиках везут в крематорий. Они обнялись с подругами (о судьбе остальных полутора тысяч женщин ничего неизвестно) и покинули лагерь. Елизавета вспоминала: «Мы не знали, куда нас отправляют. Мы даже не знали, кто такие эти немцы, так как видели их впервые. Только прибыв в Эссен, мы поняли, что будем работать у Круппа».

* * *

Вот как выглядит дальнейшее повествование в вопросах и ответах.

«В о п р о с. Не расскажете ли вы суду, где вы жили?

О т в е т. В Эссене, в лагере Гумбольдт.

В о п р о с. То есть на Гумбольдтштрассе?

О т в е т. Да.

В о п р о с. Вы знали или вам сказали, что этот лагерь являлся собственностью фирмы Круппа?

О т в е т. Да, мы это знали.

В о п р о с. Существовала ли в лагере возможность свободного входа и выхода?

О т в е т. Нет, лагерь охранялся эсэсовцами и был окружен колючей проволокой.

П р е д с е д а т е л ь с у д а. Я не уловил последних слов.

О б в и н и т е л ь. Лагерь был окружен колючей проволокой.

В о п р о с. Утром, когда вы вставали и надо было идти на работу, вы шли туда пешком или на чем-то ехали?

О т в е т. Сначала мы ездили на трамвае, потом все время стали ходить пешком туда и обратно.

В о п р о с. Вы ходили на работу и с работы большой группой?

О т в е т. Да.

В о п р о с. Под охраной?

О т в е т. Да, под охраной эсэсовцев, мужчин и женщин.

В о п р о с. Можете вы вспомнить, бывали ли такие случаи, когда вы оставались вовсе без еды, например в течение суток?

О т в е т. Не могу точно сказать, сколько раз, но очень часто бывало, что я вовсе не получала еды… Эсэсовцы говорили нам: «Вы работаете на Круппа – у него и просите».

В о п р о с. Не расскажете ли вы суду, оказывали ли вам какую-то медицинскую помощь в случае заболевания?

О т в е т. У нас был изолятор, куда отправляли очень больных людей, с очень высокой температурой. Можно сказать, полумертвых. Даже когда мы очень плохо себя чувствовали, мы старались не проситься туда, потому что боялись, что нас отправят в газовую камеру.

В о п р о с. Я хочу спросить свидетельницу, видела ли она такой же, как этот, предмет во время пребывания в Эссене, знаком ли он ей.

О т в е т. Он был у каждого эсэсовца. Один раз меня ударили по лицу…

П р е д с е д а т е л ь. Передайте его мне, пожалуйста. Я хочу посмотреть. (Предмет передают председателю суда.) Продолжайте.

О б в и н и т е л ь. Вам был нанесен… Простите. Был ли вам когда-нибудь нанесен удар предметом, подобным тому, который вы сейчас видели?

С в и д е т е л ь н и ц а Р о т. Да, однажды.

В о п р о с. Когда вы работали в Эссене?

О т в е т. Да.

В о п р о с. У Круппа?

О т в е т. Это было вечером. Я вернулась с работы уставшая. Сейчас не помню, почему это произошло, но один эсэсовец подошел ко мне и ударил меня по лицу.

В о п р о с. Итак, вам был нанесен удар таким предметом. А видели вы, чтобы и другим работницам наносили удар таким же предметом?

О т в е т. На заводе они били нас ногами.

В о п р о с. Кажется, вы не поняли моего вопроса. Получал ли удар таким же предметом кто-то еще из членов вашей группы в концентрационном лагере?

О т в е т. Ударили ли они кого-то еще?

В о п р о с. Да, ударили ли кого-то еще?

О т в е т. Я видела это десятки раз, постоянно… Мне повезло, меня ударили только однажды, но я видела, что люди были все в синяках. Люди падали, но все равно получали удары.

В о п р о с. А этот предмет…

П р е д с е д а т е л ь. Простите, идет речь об этом предмете, но он не был идентифицирован. Вы хотите, чтобы он был зафиксирован для идентификации?

О б в и н и т е л ь. Да.

П р е д с е д а т е л ь с у д а. Номер 556 для идентификации.

В о п р о с. Бил ли вас ногами кто-то из гражданских служащих Круппа, а не из эсэсовцев?

О т в е т. Да.

В о п р о с. Гражданский?

О т в е т. Да.

В о п р о с. Вы уверены, что этот человек в то время работал у Круппа?

О т в е т. Да. Он был старшим, проверял, работаем ли мы достаточно быстро и старательно.

В о п р о с. Скажите, а вас, по-вашему, когда-нибудь наказывали, если служащий Круппа просил эсэсовца вас наказать?

О т в е т. Очень часто. Это бывало, когда Браун проводил инспекцию на заводе. Он обычно шел к эсэсовцу и просил нас наказать. Если это случалось, то нас лишали еды и наказывали.

В о п р о с. Не расскажете ли вы суду, пытались ли вас запугивать, перед тем как… войска союзников вошли в город?

О т в е т. Эсэсовцы стали все время говорить, что у нас остается пять минут, что через пять минут нас убьют.

В о п р о с. Эсэсовцы говорили, что через пять минут вас убьют?

О т в е т. Да… Мы это слышали от них каждый день…

П р е д с е д а т е л ь с у д а. Скажите, те условия о которых вы рассказали, существовали весь период, пока вы работали у Круппа, так что они касались всех, кто прибывал на завод Круппа, где вы работали?

С в и д е т е л ь н и ц а Р о т. Да, это касалось всех.

В о п р о с. Это происходило изо дня в день?

О т в е т. Изо дня в день.

В о п р о с. И из ночи в ночь?

О т в е т. Из ночи в ночь».

* * *

Лагерь на Гумбольдтштрассе занимал обширную территорию, около тысячи ярдов в длину и около пятисот в ширину. Почти во всех немецких городах, включая Берлин, чисто городские районы перемежаются такими вот зелеными участками. До войны это было совершенно очаровательное местечко; во время войны его приспособили для лагеря рабовладельцы. Лагерь находился по соседству с кладбищем Зюдвест, где хоронили нацистов, погибших на войне. Кладбищенские сторожа, хоть и слышали странные звуки из лагеря, говорили, что это было, скорее всего, завывание ветра. А уж люди, жившие в соседних домиках, вообще ни о чем не знали.

Первая партия евреек поступила 25 августа 1944 года и была передана в ведение начальника лагеря Оскара Рика. О Рике рассказывали, что он всегда носил в одной руке резиновую дубинку, а в другой – кнут. Воспоминания жертв о начальнике лагеря до деталей совпадают с рассказами лагерного персонала. Каролина Гейлен говорила, что Рик был «особенно жесток и бесчеловечен». Рассказывали, что иногда он, просто по капризу, заходил в какой-нибудь барак и бил раздетых девушек. Большинству пленниц было от четырнадцати до двадцати пяти лет, но одной женщине было уже за тридцать. Узнав, что она не может работать наравне с другими, он в тот же вечер забил ее до смерти. Как вспоминает Елизавета, «начальник постоянно старался хлестнуть кого-то по глазам. Однажды одна женщина не успела отвернуться, и его удар ослепил ее».

Определить формальную меру ответственности фирмы в этом случае нелегко. Рик был эсэсовцем, и его имя не значится в списках сотрудников фирмы Круппа, а потому Альфрид вроде бы не отвечал за положение дел в лагере. Охранники также состояли в СС, хотя женщины в их составе числились и служащими фирмы. Заключенные, вопреки условиям договора, не получили второго одеяла и теплой одежды, но этот вопрос не вполне ясен. В Нюрнберге Браун намекал, что в этом виновато начальство Бухенвальда: «Насколько я знаю, герр Пистер тогда говорил, что нам не следует выдавать работницам одежду, так как существует опасность побега. В чем конкретно состояли переговоры об одежде между СС и представителями фирмы, мне неизвестно».

Однако лагерь принадлежал концерну и работал на него. Питание здесь было таким же, как везде у Круппа, – миска водянистого супа и ломтик хлеба. Рабочий день продолжался с шести утра до 5.45 вечера. Хотя обитательницы лагеря явно не годились для такого тяжелого труда, другой работы для них не было. Елизавета работала в прокатном цехе, а Эрнестина таскала кирпичи и занималась рифлением железа на заводском дворе. С наступлением холодов руки ее стали мерзнуть, поскольку не было рукавиц, а кожа на ладонях покрылась кровоточащими язвами. Две другие девушки в своих показаниях в Нюрнберге тоже рассказывали о наказаниях на заводе. Вот слова Розы Кац: «Охранники-эсэсовцы, мужчины и женщины, следили за нами, и, если кто-нибудь хотел передохнуть хотя бы несколько мгновений, виновную били железным прутом». Агнес Кенигсберг (дальняя родственница Ротов) сказала: «Мы постоянно получали пинки и удары, в лагере и на рабочем месте, от эсэсовцев и просто от немцев. Это было очень часто, порой без всякой видимой причины или при малейшем предлоге».

Очевидно, мало кто из них выжил бы, если бы не помощь некоторых рабочих концерна, которые, бывало, делились с еврейками своей едой и шепотом подбадривали их. Петер Гутерзон, работавший на сборке танковых башен, впоследствии рассказывал, что сочувствие узницам свойственно было скорее ветеранам производства, которые, подобно ему самому, пришли на фирму еще до Первой мировой войны. Когда Гутерзон впервые увидел партию евреек в трамвае на Кремерплац, его поразило их жалкое состояние. Они были одеты в какую-то рвань из мешковины и обуты в деревянные сандалии на босую ногу. А увидев, как с ними обращаются, Гутерзон даже устыдился, что он немец. В то же время Петер с болью признавал, что более молодые товарищи по работе не разделяют его взглядов. Не раз ему приходилось слышать, как «эти агрессивные нацисты» задавали риторический вопрос: «Зачем нам возиться с этим сбродом? Почему бы их не прикончить?»

По мнению Гутерзона, заводской мастер Вунш поставил себе цель именно прикончить девушек, загрузив их работами, «которых прежде не выполняла на заводе ни одна немецкая женщина».

Другой служащий фирмы Круппа, Петер Губерт, который в течение трех недель был надзирателем над восемью работницами, к своему изумлению, увидел, что четырнадцатилетние девочки, и сами-то весившие меньше сорока килограммов, должны были возить камни на железных тачках. У Губерта, хотя он и не касался холодных рукояток, были двойные перчатки. Он дал их поносить одной из девушек, но тут вмешался старший, сорвал с нее перчатки и бросил в огонь. Повернувшись к Губерту, он закричал: «Если они не хотят работать просто так, дай им пинка под зад!»

В некоторых отношениях самыми убедительными выглядят показания охранников. Каролина Гейлен свидетельствовала очень неохотно. Первоначально она утверждала, что девушкам давали легкую работу, нормальную еду, соломенные циновки, «два-три одеяла», теплую одежду, кожаную обувь. Вызванная снова через четыре месяца, она совершенно изменила показания, признала, что девушек били, и сказала: «Если бы со мной так обращались, я бы сочла, что это бесчеловечно». Зельма Нольтен, надзирательница из СС, работавшая вместе с Брауном (это о ней сестры Рот говорили, что эсэсовские женщины хуже мужчин и очень любят пускать в ход хлыст), так вот, эта Нольтен категорически отрицала, что она сама кого-то била, но вспоминала, что ее собственная начальница, Эмми Тайсен, била девочку-подростка, искавшую убежища во время воздушного налета. Зельма признавала, что состояние обуви и одежды узниц превращало в тяжелое испытание каждый их поход на «Вальцверк-2» и обратно: «У некоторых были обморожены ноги, потому что они ходили по дорогам, покрытым льдом и снегом, в жалкой обуви, в туфлях, состоявших практически из одной подошвы, без чулок».

Юридически определить степень вины Каролины или Зельмы невозможно, как и степень вины десятника Вальтера Тоне, который присматривал за девушками, поднимающими пудовые стальные полосы. Он признался, что бил и пинал женщин, но подлинным виновником называл своего начальника и товарища по нацистской партии, некоего Райфа, которого, к сожалению, найти не удалось. В общем, как говорят французы, всегда виноваты те, кого нет.

Тоне или Райф – не принципиально. Возможно, никакого Райфа не существовало. Важно другое: история Тоне подтверждает достоверность того, что рассказали Гутерзон, Губерт, Гейлен, Нольтен, а также чудом выжившие девушки об условиях работы и жизни заключенных, и ответственность за это лежит не на Берлине, а на обитателях 300-комнатного замка «Хюгель».

* * *

По договору между Круппом и администрацией Бухенвальда в течение первого месяца еврейских работниц возили на завод на летнем открытом трамвае. В осеннее время, хотя бараки в лагере на Гумбольдтштрассе были переполнены, они все же защищали людей от непогоды. Кризис возник после ночных бомбардировок 23–24 октября. Тем большим авианалетом был уничтожен и лагерь Дехеншуле, и тридцать один заводской цех, и трамвайное депо рядом с Гумбольдтштрассе. На территории этого лагеря бомбы уничтожили все деревянные строения в одном бараке, запертом на ночь, все сгорели заживо. От лагеря осталась только кухня.

Узников Дехеншуле перевели в Неерфельдшуле, но женщины на Гумбольдтштрассе оставались на старом месте. Этот лагерь, как непроизводительный, вызывал неудовольствие Круппа. Девушки были слишком слабы для такой работы. Расходовать средства на жилье для них, с точки зрения руководства, не имело смысла, и по указанию начальника лагеря 500 человек запихнули в кухню. Транспорта уже не было, и еврейки начинали свое ежедневное девятимильное путешествие в 4.30 утра. Дорога занимала около двух часов в один конец. Лагерный суп вызывал у них отеки, а с наступлением холодов все стало еще хуже. Деревянная обувь была разбита и стала практически негодной к употреблению, а одежда из мешковины износилась. Девушкам приходилось обматывать ноги тряпками (если была такая возможность) и набрасывать на плечи одеяла вместо плащей. Еще до первого снега их ступни были сбиты до крови. Если старые рабочие на «Вальцверк-2» сочувствовали рабам, то молодые немцы и надсмотрщики становились более нетерпимыми. Однажды на заводе французский рабочий попросил дружественно настроенного немца отправить письмо. В тот же вечер этот «добрый самаритянин» был схвачен на почте, а на другой день Эрнестина Рот видела, как этого человека провели вокруг цехов с плакатом на спине, на котором сообщалось о его вине и о том, что за это он приговорен к смерти.

Поскольку родственники евреек погибли в газовых камерах, девушки мало интересовались почтой. В целом же положение их продолжало ухудшаться.

После Аушвица у них отросли волосы, и теперь, по приказу начальников работ, недовольных рабынями, им выстригали волосы, чтобы прическа виновной была тем уродливее, чем хуже результаты ее работы. С обезображенными головами, искалеченными руками и ступнями, они порой уже не походили на людей.

Вдобавок, чтобы подчеркнуть, что они – существа низшего сорта, узницам запретили пользоваться заводскими туалетами, и они справляли нужду прямо во дворе, на глазах у проходящих.

Елизавета рассказывала, как иногда надеялась, что рядом упадет бомба и на другой день уже не придется выходить на работу. Ее сестра Эрнестина признавалась, что искала смерти. Она говорила, что во время воздушного налета, за три дня до своего дня рождения, выбежала во двор из подвала кухни и радовалась, что ее могут убить и она не доживет до дня рождения. В ту ночь лагерь не пострадал, однако через месяц, 12 января, кухня все-таки была разрушена во время бомбардировки, и подвал превратился в постоянное жилье для девушек. Там не было света, тепла, не было воды. Эрнестина рассказывала во время процесса: «Зимой нам было очень холодно. Выпало много снега. Начались морозы, а подвал, в котором мы находились, не был утеплен. Нам выдали только по одному одеялу, поэтому мы там замерзали».

Другое свидетельство о положении девушек принадлежит посетившему их лагерь доктору Егеру, старшему лагерному врачу фирмы, который писал личному врачу Альфрида: «Во время моего посещения я убедился, что эти женщины страдают от гнойных ран и ряда болезней. У них нет обуви, и они ходят босиком. Единственная одежда каждой из них состоит из мешка с дырками для головы и рук. Волосы на головах выстрижены… Лагерь окружен колючей проволокой… Невозможно войти в жилье заключенных, чтобы вас при этом не покусали блохи, которых здесь множество».

В это время их хозяева приняли окончательное решение о дальнейшей судьбе работниц. В феврале 1945 года Иоганнес Мария Дольхайне и Оскар Рик, занимавшиеся отбором и организацией труда женщин, посовещались и доложили Леману, что, по их мнению, «обитательницы концентрационного лагеря ни при каких обстоятельствах не должны попасть в руки наступающих американских войск».

Леман дал указания Фридриху Янсену избавиться от девушек. После ареста Альфрид в своих показаниях признал, что ему было очень неприятно их присутствие на его заводе и ему «хотелось отделаться от них как можно скорее». Свидетели защиты утверждали, что Крупп просто имел в виду необходимость перевода девушек в другое место «в интересах их собственной безопасности», но этот аргумент выглядит странным, учитывая все, что с ними уже случилось, и особенно то, что ожидало их в недалеком будущем. Альфрид также показал, что в то время «велись переговоры с господином из Бухенвальда». Работницы были для него источником потенциальных неприятностей. Как говорил на суде один из его подчиненных Зоммерер, они шли на работу и возвращались в лагерь через центр города, и «каждый день их мог видеть кто угодно». Макс Ин в своих показаниях отмечал, что «было предложено отправить 520 евреек, работавших у Круппа, до начала оккупации на прежнее место, то есть в Бухенвальд». Леману, как одному из доверенных лиц Альфрида, было приказано от имени фирмы «обеспечить транспортировку женщин в Бухенвальд. Эсэсовцы согласились эвакуировать женщин, но уже не могли раздобыть транспорт. Департаменту Лемана удалось найти поезд».

«Наконец-то я этого добился! – говорил Леман Зоммереру в начале марта. – Теперь уже самое время отправить их отсюда». Эссенский вокзал был разрушен бомбами, но станция в Бохуме была цела. Здесь должен был 17 марта остановиться поезд, везущий 1800 жертв в Бухенвальдский лагерь смерти, и взять еще 500 узниц на свободные места. Зоммерер с конвоем эсэсовцев должен был лично сопровождать девушек до места, чтобы железнодорожные власти не задавали лишних вопросов по поводу этой партии. Впрочем, у представителей Круппа едва ли могли возникнуть какие-то затруднения.

Однако, к сожалению для руководителя концерна, полностью скрыть эту акцию не удалось. Слишком многие были посвящены в проблему. Эсэсовцы-то молчали, но слухи об этом деле просочились из главного управления, дошли до начальников цехов и даже до мастеров и десятников. Вскоре о предстоящем рейсе знали почти все. Кто-то из тех, кто сочувствовал заключенным, шепнул Елизавете Рот, что им приготовлено. Она же по дороге в лагерь передала это другим. Крематорий приблизился вплотную. у них почти не было шансов избежать его. Однако Роза Кац каким-то образом подружилась с одним рабочим, Герхардтом Маркардтом, который жил в маленьком домишке неподалеку от завода и однажды показал его Розе. У сестер Рот не было таких знакомств, но Елизавета как-то вечером увидела, где живет один рабочий из их цеха, Курт Шнайдер, который, по ее впечатлению, им сочувствовал. Она надеялась, что он может им помочь в случае необходимости.

Главная задача состояла в том, чтобы выбраться за ограждение из колючей проволоки. Сестры приметили одно место, где ограда была повреждена последней бомбежкой. Елизавета задумала во время следующего воздушного налета, когда начальник лагеря и охрана уйдут в убежище, увести свое «стадо голов», как называли их немцы, через дырку в заборе. Именно так все и произошло.

* * *

Хотя встреча молодых узниц с войсками союзников была весьма нежелательна для хозяина фирмы, еще опаснее для него была бы утечка информации о том, что его фирма создала концентрационный лагерь для маленьких детей. Поэтому решение о ликвидации Бушмансхофа (а именно так назывался этот лагерь) было принято еще до того, как удалось получить места в поезде на Бухенвальд.

Намерение сохранить в тайне историю Бушмансхофа удалось почти полностью. А приоткрылось дело лишь после того, как Рольф Хоххут написал книгу «Представитель». И там, в приложении, он высказал мысль, что если бы «крупнейший предприниматель Великой Германии и его семья» не применяли двойных стандартов по отношению к немцам и иностранцам, то «98 детей из 132 маленьких заключенных лагеря Верде около Эссена могли бы не умереть». Вот тогда-то один из служащих Круппа возмущенно заявил автору этих строк, что Хоххут «все перевернул, представив как злодеяние». Крупповец пояснил, что в действительности «Берта Крупп с помощью Красного Креста построила сиротский приют». Но Берта Крупп и Красный Крест здесь ни при чем, заключенные не были сиротами, и Хоххут лишь слегка коснулся истины. Ее и знали-то меньше дюжины человек, а они предпочитали хранить молчание. Тишина не нарушалась отчасти из-за того, что факты были просто невероятными, а также потому, что лагерь для детей находился не «около Эссена», а в двадцати шести милях; но главным образом потому, что там просто никого не осталось в живых. По крайней мере, о выживших ничего неизвестно.

Крупп так был уверен, что о Бушмансхофе ничего не узнают, что здания этого концлагеря даже не были разрушены. Они так и стоят, эти семь низких длинных бараков, на первый взгляд неотличимых от тех, что были в Аушвице. Однако небольшая разница была.

В Бушмансхофе (другое название Верде-Вест) никогда не существовало проблемы дисциплины, поскольку самому старшему из заключенных было около двух лет, и все были очень слабенькие. Значит, нет нужды и в колючей проволоке. Гость, знакомый с историей этого заведения, удивился бы телевизионным антеннам на крышах бараков – впоследствии их превратили в приют для бедных. Однако все, кому известно, что такое концлагерь, сразу поймут: здесь некогда находился один из них. Правда, маловероятно, что сюда может попасть посторонний. Со всех сторон лагерь был окружен густым березовым лесом, а ближайший поселок Верде-бай-Динслакен (вовсе не тот Верде, о котором говорил автор «Представителя») так мал, что даже не обозначен на карте.

Анна Деринг, последняя сестра-хозяйка в Бушмансхофе, выглядела цветущей пышной женщиной, и, как говорили, она мало изменилась за послевоенные годы. Она так же не любила отвечать на трудные вопросы, как и в 1948 году в Нюрнберге, когда давала свидетельские показания. При встрече спустя годы она сначала приветствовала автора этих строк самой любезной улыбкой, на которую способны гостеприимные немецкие хозяйки. Потом, когда стало ясно, что за вопрос будет интересовать собеседника, она замкнулась в себе. Нет, она ничего не помнит. Нет, она никогда не бывала на тех могилах. Да, они все еще там. Здесь может помочь только Бог.

В таверне на Гинденбургштрассе один старик вспомнил место захоронений. С его помощью автору удалось отыскать странный уголок ближайшего местного кладбища. Это пустырь, на котором расположены несколько рядов могил, всего, по подсчетам старика, около ста (он пояснил, что остальные находятся на более обширном кладбище Фридрихфельд, неподалеку отсюда). На каждой из могил лежит небольшой камень с номером, который некогда был присвоен в лагере похороненному здесь младенцу.

Можно явственно различить некоторые цифры, например «149», «250», «211», «18», «231». Здесь они никому ничего не говорят. Однако среди нюрнбергских документов сохранилась и регистрационная книга, которую вел Фовинкель, клерк регистрационного отдела в Верде-бай-Динслакен. Он сделал пояснительную надпись, что здесь содержатся «имена детей восточных работниц, чьи дети умерли в детском лагере Верде-Вест «Гусштальфабрик», главного завода фирмы Круппов в Эссене в период с августа 1944-го по март 1945 г.». Из этих записей мы узнаем, что за номером 149 скрывалась Валентина Рабзева, которая прожила меньше месяца и скончалась от «общего ослабления организма», за номером 250 значился Эдуард Молчусный, погибший от «недоедания» в четыре месяца двадцать дней, номер 211 означал Владимира Ходолова, скончавшегося от «неизвестной» причины в шесть с половиной месяцев, что номер 18, Лидия Золотова, умерла от пневмонии на пятьдесят девятом дне жизни, а Николай Котенко, обозначенный номером 231, скончался в два с половиной месяца от туберкулеза. Если скептики усомнятся в данных господина Фовинкеля, не поверив, чтобы современный промышленник мог быть причастен к гибели стольких неповинных душ, то они могут обратиться к конфискованным документам самой фирмы. Вот, например, запись от 2 января 1945 года:

«О СМЕРТИ РЕБЕНКА ВОСТОЧНОЙ РАБОТНИЦЫ

Фамилия: Боданова. Имя: Лидия. Дата рождения: 26 мая 1944 г. Место рождения: Эссен. Положение в семье: ребенок. Скончалась: 30 декабря 1944 г. в 6 ч. утра. Причина: скарлатина. Адрес родственников:. Мать: Боданова Варя. Рабочий номер: 519 837. Погребение состоится: 4 января 1945 г. Исполнитель: администрация лагеря. Кладбище: Фридрихфельд. Наследство: нет. Подпись: Шультен».

Как это могло случиться? Крупп обвинял во всем некомпетентных подчиненных и скверную систему набора в ведомстве Заукеля. На Нюрнбергском процессе один из свидетелей защиты, доктор Шрибер из министерства Шпеера, также выдвинул версию некомпетентности поставщиков людей. Этот человек, гордо сообщивший, что был награжден «мечом СС», Рыцарским крестом и золотым памятным знаком партии («за организацию производства целлулоида из картофеля»), поучал судей тоном выведенного из себя педанта: «Господин председатель, не знаю, известно ли вам, что если промышленник в 1943–1944 годах получал сотни иностранных рабочих, то среди них было много детей, которых он вовсе не мог использовать… Я сам промышленник и могу об этом судить».

Под детьми Шрибер, собственно, имел в виду детей младше пяти лет; шестилетние уже зачислялись в рабы и носили форму детей-рабов, белые куртки с вертикальными полосами. Однако обитатели Бушмансхофа принадлежали совсем к другой категории. Они родились в рейхе, в плену у Круппа, и их рождение было следствием разрешения «родственникам… находиться вместе». Принятое, по-видимому, из соображений гуманности, но непродуманное, оно привело к ужасным последствиям. Когда жены и мужья жили вместе, у них рождались дети, но, поскольку фирма требовала, чтобы женщины быстро возвращались на работу, младенцы становились самыми уязвимыми узниками Круппа.

Дети начали рождаться в 1942 году, через девять месяцев после того, как первые семьи с Востока прибыли в Эссен. Рапорты начальников лагерей о случаях беременности стали причиной головной боли одного из заместителей самого Альфрида. Это был Ганс Купке, назначенный главным управляющим лагерей. Купке дал приказ отправлять таких рожениц в специальное отделение одной из больниц фирмы под надзор крупповских гинекологов. Как писал он сам позднее, «часть больничной территории была огорожена. Туда и отправляли этих женщин. По прошествии трех, максимум шести недель после родов женщин отправляли обратно на работу, а дети оставались там».

Но это было лишь временным решением проблемы. Уже к осени количество рождений значительно возросло, и больничные врачи не могли наблюдать за детьми. «После консультаций» (Купке не уточнил, с кем именно, но его начальником был Альфрид Крупп) он решил «создать где-нибудь в сторонке лагерь для этих детей». Так был избран Бушмансхоф. В то время, в январе 1943 года, по его словам, «было, кажется, около 120 таких детей. За ними присматривала женщина, которая была поварихой и одновременно – прислугой. У нее в подчинении находилось достаточное количество женщин с Востока».

Первоначально их было 20 человек, украинок, чьи дети находились теперь в Бушмансхофе. Им повезло, потому что самыми несчастными из всех рабов Круппа были матери, разлученные с новорожденными.

Формально они имели право на посещение раз в неделю, но, по словам Анны Деринг, на самом деле приходило только человек 15. Причина была не в их небрежности, а в правилах распорядка на работе и после работы, а также в том, что многих переводили на заводы за пределами Рура. Да и до Эссена далеко.

За преступления Бушмансхофа не может нести ответственность только один человек. Конечно, вина лежит на Альфриде, тем более что он, насколько известно, ни разу не инспектировал этот лагерь. Служащие Круппа старались сделать что могли, но в условиях жесткой регламентации военного времени возможности их были ограничены. Иоганн Винен, начальник лагеря в 1944 году, говорил, что хотел иметь «большие светлые комнаты», кровати с постельным бельем и горячую воду. Он рассказывал, что ласково обращался с детьми, и в своих показаниях с гордостью сообщил: «Мы даже раздобыли немного пеленок».

Но проблема состояла не в этом или не только в этом. Младенцы заболевали уже с рождения и обычно еще до того, как их привозили в лагерь. Показания того же Винена: «Мы заметили, что эти дети были в плохом физическом состоянии. Они казались настолько больными, что мы не верили, что они выживут».

Он обратился в администрацию фирмы с просьбой о помощи, когда «осенью 1944 года появились первые случаи дифтерита». Доктор Егер по просьбе начальника лагеря прислал необходимую сыворотку, но сотрудники лагеря были совершенно не подготовленными и едва ли знали, как обращаться с ампулами. Единственный врач, пожилой украинец Колесник, по словам Винена, плохо говорил по-немецки. Его основная помощница сломала ногу и была заменена фрау Маковски, которая заразилась дифтеритом от одного из детей и скончалась в декабре. Оставалась уже упомянутая Деринг, помощница повара. В Нюрнберге она была свидетельницей и держалась враждебно, с раздражением воспринимая каждый вопрос. Возможно, просто по причине некомпетентности. Она не имела сестринской подготовки и не представляла себе, что такое цинга, рахит, гидроцефалия. Точно так же она плохо понимала, что значит «статистика»; ее не было известно, сколько всего детей прошло через лагерь, сколько осталось в живых. Отрывок из протокола дает представление о характере ее показаний.

«В о п р о с. Вы можете вспомнить, сколько детей были живы на какую-то определенную дату?

О т в е т. Нет.

В о п р о с. Знаете ли вы, сколько умерло с сентября 1944-го по январь 1945 года?

О т в е т. Не знаю.

В о п р о с. Как вы думаете, каковы были основные причины их смертности?

О т в е т. Нет, не могу сказать, и никогда не понимала причин».

Охранник Эрнст Вирц был не более Анны сведущ в медицинских вопросах, и имел еще меньше оснований сотрудничать с судом, поскольку был осужден на восемь лет за злоупотребления по отношению к рабам Круппа. Однако он оказался более любопытным, чем она, и у него не было причин защищать детский лагерь, так как он не работал там. Вирц побывал там по служебным делам в январе 1945 года, когда Винена на посту начальника лагеря заменили Шейдером. При Шейдере положение в лагере Бушмансхоф ухудшилось. От этих младенцев не было никакой пользы для целей «тотальной войны», в которой активно участвовала фирма. Смертность начала возрастать. Здесь не было ни автоматов, ни «циклона «Б», ни тройных печей фирмы «Топф», но результат был аналогичным.

По свидетельству Вирца, дети в лагере «спали на тюремных койках с соломенными тюфяками, покрытыми клеенкой. Они были совсем голыми». У многих были «распухшие головы», и «не было ребенка, чьи ручки были бы толще моего большого пальца». В это время роды у восточных работниц принимали уже в Верде-бай-Динслакен (в Эссене больницы были полны жертвами бомбежек). Однако число украинок, помогавших Анне, сократили с 20 до 4 человек. Вирц разговорился с этими «нянечками». Он узнал, что по-прежнему мать должна была возвращаться на работу через шесть недель после родов, а ребенок оставался в лагере. Он спросил также, почему все дети такие дистрофичные, и ему ответили, что у них очень мало еды. За ужином начальник лагеря ответил на тот же вопрос Вирцу, что лагерь получает мало продуктов от главной администрации лагерей, хотя, как заметил Вирц, люди Круппа здесь питались гораздо лучше, чем в Мюльгаузе, где он работал, – «даже удивительно».

Он спросил украинок, чем, по их мнению, это закончится, и кто-то из них горько ответил ему, что это и есть конец, все это время – конец. Видя, что он не понял их, женщины объяснили через переводчика, что ежедневно умирает 50–60 детей, хотя примерно столько и рождается: ведь постоянно идет приток новых работниц с Востока, а среди них есть и беременные. Вирц стал спрашивать, как же так получается, что столько детей умирают и хоронят ли их, и переводчик сообщил, что их кремируют в лагере.

Анна Деринг закричала: «Детей не кремировали! Их всегда хоронили должным образом в красивых гробиках». Но это мало что меняет. Возможно, оба свидетеля в данном случае правы. В гробу или без, люди уходят в землю. В Третьем рейхе не ставили надгробные камни над прахом иностранных рабочих, пусть хоть с номером. С другой стороны, количество плит с номерами на обоих кладбищах явно ниже показателей смертности в детском лагере. Хотя это не полные статистические данные, но по ним выходит, что 74 процента от числа первоначального детского населения лагеря умерло и 90 процентов из них – в последние семь месяцев существования лагеря. Главный начальник лагерей Купке, которому были предъявлены эти данные, признал, что «одной из причин этого было плохое руководство». Сам Альфрид также жаловался, что его подчиненные плохо работали. Судьи отметили, что «даже свидетели защиты дали живую картину страданий этих самых невинных жертв жестокой программы рабского труда. Многие из младенцев умерли от недоедания».

Но умерли не все, и присутствие живых в тот момент, когда танки союзников окружали Рур, привело к последнему преступлению в Бушмансхофе. К сожалению, главного виновного в этом случае установить не удалось. Купке смог только вспомнить, что кто-то (вероятно, кто-то, наделенный огромной властью) приказал ему «обеспечить перевод детей в Тюрингию», за двести миль на восток от Рура. Тюрингия еще была защищена частями отступающего вермахта. Больные дети в лагере, как и те измученные девушки, были потенциально опасны для руководства фирмы, их следовало удалить, и их удалили, но когда и как – неизвестно. Анна Деринг вспоминала лишь, что это произошло «в конце февраля», хотя сама в тот день, по ее словам, отсутствовала. Она не могла также вспомнить, каково было состояние здоровья детей перед эвакуацией.

Вся история лагеря Бушмансхоф и его конец затмевают остальные события в четырехсотлетней истории Эссенской династии, потому что этот лагерь уникален. Родственники тех, кто стал жертвой операции «NN», ничего не знали об их судьбе и после войны надеялись на возвращение пропавших родных. Но у каждого из голых младенцев, лежавших на соломенных тюфяках в Верде-Вест, была мать, которая знала, что там – ее ребенок, который ждет ее.

Вернувшись летом в послевоенную Германию, эти женщины нашли лишь пустые бараки. Генерал Тэйлор считает, что, прежде чем войска союзников смогли занять лагерь, дети «были переданы властям рейха и вывезены без уведомления родителей». Лишь на основании заверений Купке (которого тоже не было на месте событий) мы можем заключить, будто детей сопровождали четыре украинские нянечки и что, мол, матерей было «невозможно информировать о переезде, поскольку они по большей части были эвакуированы вместе со всем заводом». Этими словами он завершает свои показания по данному делу.

Хендрик Шолтен мог надеяться добраться до своих родителей в Ост-Индии, отец Ком – вернуться в родной город. Но что могли поделать «номера 234, 243, 236» и другие, даже если бы остались в живых? Они не знали своих имен и фамилий, а если бы знали, то не могли бы произнести их, потому что не умели даже ходить, тем более говорить. Даже если бы кто-то из матерей каким-то образом встретился тогда с колонной машин, на которых везли детей, трудно сказать, что вышло бы из такой встречи. Большинство матерей видели детей лишь совсем недолго после рождения и едва ли могли бы узнать их теперь. (Впрочем, возможно, это чисто академический вопрос. В конце войны «восточная политика» рейха была направлена на истребление детей, родившихся от польских и русских женщин, которые работали в немецкой промышленности. Им вводили яд в вену.)

Ганс Франк в Нюрнберге напоследок сказал: «Пройдет и тысяча лет, но эту вину не снимешь с Германии». Его слова стали чем-то вроде эпитафии «тысячелетнему рейху», но самые беспомощные жертвы рейха не имеют никакой эпитафии. В Бушмансхофе нет памятника, как нет его и на кладбище. Поскольку детские могилы находятся в самой темной его части, то им больше всего подошли бы последние слова Гете: «Света! Побольше». К тому же, хотя немцы повсюду очень заботятся о могилах, об этих захоронениях не заботится никто. Пройдет время, и, пожалуй, даже память о них изгладится.

Глава 23

Гибель богов

Рабы Круппа были далеко от дома, но то же самое можно было сказать и о его родных. Это было время неслыханного хаоса – даже Тридцатилетняя война 1618–1648 годов не уносила из дому так много немцев. Кульминация наступила в последнее лето войны, когда смерть подкралась к фюреру в его собственном «Волчьем логове». С этого времени народ его, голодный и напуганный, уже не будет никогда занимать такого широкого «жизненного пространства».

А члены семьи Крупп, прежде почти неразлучные, оказались в пяти разных странах. В Эссене оставался один Альфрид. Бертольд был штабным офицером на русском фронте, Харальд служил в Бухаресте в качестве адъютанта полковника артиллерии, Экберт воевал в Северной Италии, Густав находился в Австрийских Альпах вместе с Бертой. Переписывались они редко. Альфрид был слишком загружен управлением фирмы, чтобы еще помнить о днях рождений или свадеб или писать родным ободряющие письма. Поскольку он был главой династии, его молчание невольно влекло за собой и молчание остальных. Трудно поверить, что это – все та же некогда дружная семья, которая пять лет назад торжественно отмечала семнадцатилетие Экберта.

Даже и на германской земле члены династии были разъединены войной. Вальдтраут с мужем-судостроителем находилась в Бремене, Ирмгард оплакивала фон Френца. Бывшая жена Альфрида воспитывала их шестилетнего сына Арндта на тихих берегах озера Тегернзее, неподалеку от Мюнхена, а Барбара Крупп-Вильмовски жила в замке Мариенталь в двухстах милях от виллы «Хюгель». Как было известно остальным членам семьи, они с бароном собирали со своей земли тонны пшеницы при помощи восточной «рабочей силы». Целых полвека Барбара была известна как самая нежная, отзывчивая и бесконфликтная из всех Круппов, и потому все были изумлены, узнав, что она арестована гестапо по обвинению в измене и сидит в тюремной камере вместе с десятком несовершеннолетних проституток в ожидании суда.

Сами Барбара и Тило были поражены арестом не меньше остальных (барона также задержали). Их арест был прямо связан с событиями 20 июля 1944 года. Никто из них даже не знал о готовившемся заговоре против Гитлера, но для нацистского руководства это не имело значения. После неудачной попытки заговорщиков уничтожить фюрера в его собственном логове начался террор против офицерства, аристократов, консерваторов старого режима – короче говоря, против всех, кто с самого начала считал «австрийского ефрейтора» выскочкой и сейчас, когда дела пошли скверно, предпочел бы от него избавиться. Три виднейших заговорщика – «Карл Герделер, Иоганнес Попитц и Ульрих фон Хассель – были частыми гостями в замке Мариенталь, и этого оказалось достаточно для Гиммлера. Вина хозяев дома для него сама собой разумелась. Они вошли в число примерно 7 тысяч немцев, которых считали «соучастниками». Из этого числа 4980 человек были расстреляны, повешены или замучены.

Случилось так, что некоторые зачинщики и руководители путча были еще живы, когда многих невиновных людей уже уничтожили. Это произошло отчасти потому, что Герделеру тогда удалось ускользнуть и целых двадцать три дня водить за нос своих преследователей; отчасти оттого, что Гиммлер хотел использовать швейцарские контакты заговорщиков и поторговаться с западными державами, но также из-за недостаточной эффективности его аппарата. Сотрудникам гестапо не хватало профессиональных навыков контрразведчиков. В ведомстве Гиммлера, в Берлине на Принц-Альбрехт-штрассе, хранились досье на два с лишним миллиона «подозреваемых» немцев, но эти данные мало анализировались. Более того, заговорщики «купили» некоторых чиновников, ведающих этими данными. Один из них за три дня предупредил Герделера о готовящемся аресте. Тот немедленно скрылся. Гитлер назначил за голову Герделера миллион марок, его портреты были напечатаны на первых полосах всех газет рейха, но сам он оставался на свободе до 12 августа. Потом, в деревне Конрадсвальде, под Данцигом, Герделера случайно узнала одна женщина, и вскоре он был арестован.

На другое утро Альфрида Круппа предупредили телефонным звонком, чтобы он ехал в свою контору другой дорогой. Оказалось, что дом одного из его соседей окружен. Там арестовали важного государственного преступника. Его имя – Эвальд Лезер – явилось для Круппа такой же неожиданностью, как арест хозяев замка Мариенталь: Альфрид даже не знал, что его былой служащий и соперник вернулся в Рур. Предполагалось, что он находится в Голландии в качестве управляющего Филипс-радио, как доверенное лицо фюрера. Лезер не пытался бежать, поскольку единственные документы, подтверждающие его соучастие в заговоре, хранились в его эссенском доме и еще в сейфе Аллена Даллеса. Узнав о провале покушения, «министр финансов» обреченного теневого правительства тут же направился домой, и они с женой сожгли компрометирующие бумаги. Со вчерашнего дня он, как и его частный помощник доктор Бойш, который официально числился руководителем социальных программ у Круппов, ожидали грубого стука в двери. На другой день утром пять человек в штатском, предъявив удостоверения, ворвались в дом Лезера и устроили обыск. Отсутствие прямых улик спасло ему жизнь, но не уберегло от тюрьмы. На него и на доктора Бойша надели наручники и увезли на черном «мерседесе». Только через неделю фрау Лезер узнала, что они в Берлине, в сырой подземной тюрьме под зданием на Принц-Альбрехт-штрассе. Хотя она передавала им большие корзины с едой, организм доктора Бойша не выдержал заключения, зимой он заболел и умер. Лезер также был нездоров. Но его огромная жизненная сила помогла ему дожить до весны, когда война кончилась. У обвинителей так и не нашлось доказательств, подтверждающих их подозрения. В начале февраля Гиммлер, решив, что Герделер и Попитц ему уже не нужны, отправил их на виселицу. Лезер так и не предстал перед судом. Уже перед приходом русских в Берлин он продолжал утверждать, что ничего не знал об измене своих друзей и ему просто очень не повезло. Это была ложь, но ему поверили.

А вот Барбара действительно ничего не знала о заговоре, и сотрудники гестапо могли доказать обратное только с помощью лжесвидетельства. Когда Барбара предстала перед нацистским «народным судом», ее для начала спросили, отчего она не вступила в национал-социалистскую благотворительную организацию. Она ответила, что предпочитает действовать через церковь. Вызвали одну из сорока горничных замка, и та показала под присягой, что 17 июля ее хозяйка сказала: «Если бы Гитлер завтра умер, вся Германия возрадовалась бы». В конце лета 1944 года этого было достаточно, чтобы повесить кого угодно. Выходило так, что одна из внучек Большого Круппа будет казнена за измену. Потом вдруг судьи снова вызвали горничную Барбары и спросили, почему, услышав такие возмутительные речи за три дня до покушения на фюрера, девушка не донесла об этом властям сразу. Ведь тогда графа Штауфенберга можно было бы схватить прежде, чем он пронес свой чемоданчик с бомбой в Вольфсшанце («Волчье логово» – ставка фюрера). Сама свидетельница, таким образом, попала под подозрение. Перепуганная девушка тут же отказалась от своих слов. Через некоторое время Барбару освободили. Крупп так прокомментировал освобождение своей тетушки: «Умный прокурор и здравомыслящие судьи вернули ей свободу». Однако весьма вероятно, помог ей сам Альфрид. Германские «народные суды» были далеки от здравомыслия и поступали согласно здравому смыслу только после вмешательства могущественных сил. Трудно поверить в их добросовестность. Оправдание Барбары можно объяснить лишь тем, что хозяин виллы «Хюгель» употребил свое влияние и вмешался в дела юстиции.

Тило не был настоящим Круппом, и обвинения против него носили более существенный характер (например, данные им Густаву в 1937 году гарантии, что Лезер верен партии). В его случае «народный суд» повел себя по-другому. Правда, никто не смог доказать, что он участвовал в покушении на жизнь Гитлера. Однако это был человек старой императорской Германии, который, хоть и считался верным членом партии, все же не мог стать истинным национал-социалистом. Он писал письма с критическими замечаниями по адресу СС, однажды пытался помочь еврею. После долгих допросов Тило обвинили в том, что он знал о заговоре 20 июля, а также в проведении светского богослужения в протестантской церкви и в требовании лучшего обращения с иностранными рабочими. Он во всем этом «сознался». Суд исключил его из партии и отправил в концлагерь Заксенхаузен, где за три года погибло около 100 тысяч человек. Берта, которая знала о положении Тило от Барбары, решила послать ему со своим шофером и дочерью барона продуктовую посылку (трудно сказать, как она себе представляла жизнь концлагерей). Дочь Тило передала посылку охранникам у ворот. Он ничего не получил. Зимой положение Тило стало очень тяжелым. Ему было уже почти шестьдесят лет, и прежде он не знал лишений, а тут этот холод – невероятно, что он выдержал. Но худшее было впереди. Когда войска Жукова уже приближались к лагерю, представитель швейцарского Красного Креста упрашивал начальника лагеря передать в его ведение Заксенхаузен. Начальник, штандартенфюрер Кайндель, отказался. Вместо этого он построил 40 тысяч заключенных в две колонны и погнал их куда-то под проливным дождем. Тех, кто не поспевал за остальными, расстреливали на месте. Врач из Красного Креста, все-таки следовавший за ними, насчитал на первых четырех милях 20 трупов, все с пулей в голове. Только через десять дней колонны были перехвачены американскими войсками. После того как барона выкормили и возвратили к жизни, он поклялся, что никогда не забудет «этого преступления и позора немецкой нации». В своих мемуарах он впоследствии писал: «Для меня стало совершенно ясно, что Германии пришел конец».

* * *

Для людей, владеющих информацией, это было ясно уже с тех пор, как союзники высадились в Нормандии – за шесть недель до покушения на Гитлера. Вот почему так много видных людей связали себя с заговором. После провала этого покушения спасти рейх было уже невозможно. С этого времени любая неудача несла личные несчастья множеству семей, и семья Крупп не была исключением. Унижение, пережитое Барбарой, было первым ударом, заключение Тило в концлагерь – вторым. Третий последовал в ночь на 27 августа 1944 года. Понимая, что наступлению русских сопротивляться бессмысленно, румынский король Михай с марта вел секретные переговоры с СССР. Было решено, что поражение вермахта в Бессарабии станет сигналом к выходу Румынии из Оси и присоединению ее к Объединенным Нациям с объявлением войны Германии. 25 августа король выполнил эту договоренность. Войска фюрера попали в ловушку, и через двое суток среди офицеров, захваченных в плен, оказался Харальд фон Болен унд Хальбах. Он назвал советским победителям свое настоящее имя, они же, не придав этому должного значения, отправили его в лагерь для военнопленных вместе с тысячами других немцев. Очень скоро он понял свою ошибку. Пропагандисты противника применяли против Геббельса его же методы; они оценивали пленных с позиций марксистской идеологии и особенно интересовались немецкими промышленниками, наживавшимися на войне. Имя Крупп в этом смысле звучало как символ. Прошло немного времени, и какой-то эрудированный комиссар понял, что перед ним – ближайший родственник Альфрида Круппа. После того как Харальда перевели в другой лагерь, он решил именоваться Боленом, отпустил бороду и стал ожидать репатриации. И дождался! Весной большую часть пленных услали в Россию, а в Румынии оставалось около 500 больных ветеранов вермахта, и среди них обер-лейтенант Болер, как он теперь себя именовал. В мае его посадили на поезд, идущий на родину, и он добрался до Одера, однако был опознан немецкими коммунистами, которые передали его союзникам. После этого русские отправили его в Москву, в тюрьму для политических преступников. Там на него очень быстро собрали огромное досье, и потянулось одиннадцатимесячное следствие.

Между прочим, русские обвиняли Круппов в том, что они исходили в своих действиях из собственной выгоды, прикрываясь патриотизмом. Как обычно бывает у коммунистов, их обвинения в чем-то носили преувеличенный характер, а их пленник едва ли разбирался в подобных проблемах. Однако определенные основания для таких обвинений были.

Для Альфрида, занятого организацией военной промышленности, главная задача тогда состояла в том, чтобы обеспечить платежеспособность фирмы. Есть некоторые (не очень веские) свидетельства, что оружейный магнат создал что-то вроде негласного союза для определения послевоенной экономической политики, причем сделал это в августе 1944 года, через три недели после покушения на Гитлера и еще до пленения Харальда. Один французский двойной агент сообщил сотрудникам американской военной разведки, что в тот день в страсбургском отеле «Ротесхаус» собрались представители Круппа, Мессершмитта, компании «Фольксваген» и других крупных заводов. Француз, который там, по его словам, присутствовал, рассказывал, что они планировали начать коммерческую кампанию, рассчитанную на период после капитуляции, и найти иностранные кредиты для послевоенной Германии.

Независимо от того, насколько достоверны указанные сведения, известно, что концерн Круппов уже создал свой тайный план финансовой деятельности, более опасный, чем инициатива с иностранными кредитами. Если бы фюрер узнал об этих действиях, это очень дорого обошлось бы виновным. Но альтернативой было банкротство фирмы. В 1942 году Густав накопил на 200 с лишним миллионов марок государственных облигаций рейха. Эта гора бумаг составляла значительную часть наследия Альфрида, и теперь ему предстояло избавиться от них. С другой стороны, необходимость возмещения ущерба от бомбежек требовала новых финансовых средств. Как писал по этому поводу доктор Янсен, «мы должны настолько укрепить наше финансовое положение, чтобы после окончания войны смогли бы восстановить цеха за счет собственных средств. Поэтому освобождение от ценных бумаг фюрера началось с первых дней правления нового Круппа». Другие помощники Круппа считали эту линию правильной.

Полное освобождение от этих бумаг, особенно после покушения на Гитлера, было бы неразумным. Как отмечал Шредер, помощник доктора Янсена, «нам следовало быть очень осторожными, особенно после 20 июля… поскольку рейх требовал от промышленников, чтобы все ликвидные авуары были открыты для военных целей. Мы не могли в этом случае пользоваться почтой. Поэтому Янсен лично отправлялся в дочерние компании и излагал суть нашей политики». Это было опасное предприятие, и они «знали, что идут на риск». Однако благодаря тонким финансовым интригам им удалось ввести в заблуждение Гиммлера. Он не понял, что затевал Крупп. Сначала это не было ясно и одному из нюрнбергских судей, который спросил, чего удалось достигнуть подобным образом. Ответ Шредера был четким: «Создав обширные банковские резервы, фирма смогла сохранить жизнеспособность». Всего было продано бесполезных бумаг на 162 миллиона и оставалось их в фирме только на 68 миллионов. От них также можно было бы избавиться. Но, по словам Шредера, «это бы слишком смахивало на пораженчество». В зале суда наступило долгое молчание, и свидетель, опасаясь, что эти его слова могут вызвать нежелательную реакцию соотечественников, выкрикнул: «Мы не были предателями!»

Множество людей, погибших за Германию в последние два года, когда Крупп возвращал свой капитал, не согласились бы с этим. (Около трех с половиной миллионов немцев было убито на фронтах; смертность среди гражданского населения удвоила потери рейха.) Однако Крупп не задавался вопросом, что о нем подумают.

Он не был предателем по отношению к своему Дому, и только это имело значение. У солдат и денежных магнатов разные приоритеты. Была и другая проблема. Альфрид и его окружение предпринимали попытки вернуть средства, которые при Густаве были заложены в Берлине, хотя подобные действия, по словам Шредера, «расценивались как подрывная деятельность и могли означать для виновных заключение в концентрационном лагере». Возможно, он сам считал это актом мужества, но для тех, кто был знаком со всей картиной дела, это звучало по-другому. Защита, основанная на том, что «необходимо было слепо повиноваться приказам», что «все законы следовало соблюдать при любых обстоятельствах», была теперь похоронена. Если сам Крупп пошел на риск попасть в тюрьму ради своего состояния, то он не мог сваливать всю вину за судьбу своих рабов на фюрера.

* * *

Пик продажи ценных бумаг пришелся на июль – август 1944 года, когда администрация концерна функционировала в обстановке контролируемой паники. После закрепления успеха союзников работа стального треста оказалась под угрозой. Альфрид опасался, что англо-американские войска во Франции положили глаз на рурский арсенал, и был прав. Разногласия внутри командования противника носили лишь тактический характер. Монтгомери, полагая, что немцы деморализованы, рассчитывал закончить дело с помощью «одного мощного удара». Эйзенхауэр предпочитал наступать широким фронтом, но решил дать шанс английскому фельдмаршалу попробовать силы в Арнхеме. Три дивизии парашютно-десантных войск должны были, по его замыслу, прорваться в Рур и закрепиться там. Игра с десантом закончилась тяжелым отступлением. Плохая погода, отсутствие должной поддержки и неожиданное появление двух эсэсовских танковых дивизий – все это вместе отбросило наступающих, а войска рейха сохранили свои позиции. С ноября союзники перешли к серии разрозненных наступательных операций, которые, как надеялся Эйзенхауэр, должны были рано или поздно позволить им войти в Рур и добиться желанной цели.

Между тем положение отца главы фирмы ухудшалось. До осени Густав, хотя и находился под наблюдением, оставался активным, однако далеко не таким работоспособным, как прежде. В конце лета Бертольд был уволен из армии и занялся пенициллиновыми исследованиями в Мюнхене. Он заметил, что отец иногда теряет нить обсуждения. Когда Урсула фон Вильмовски (дочь Тило и Барбары) в сентябре посетила фамильный замок в Австрии, Густав не узнал ее, хотя это, пожалуй, был исключительный случай. Густав обычно свободно общался со всеми визитерами, но нередко, как заметил тот же Бертольд, бывал рассеян.

А хуже ему стало в конце ноября. Гуляя в одиночестве по своему парку, бывший глава династии вдруг бросился бежать в замок. Прежде чем Берта или слуги сумели помочь ему, он поскользнулся, потерял равновесие, упал на спину и застонал. Берта помогла ему сесть в машину и велела шоферу доставить Густава в ближайшую больницу. Но Австрийские Альпы не приспособлены для быстрой езды. Дороги там узкие и извилистые, а поздней осенью еще и скользкие. Шофер потом утверждал, что он с трудом избежал столкновения с другой машиной. Как бы то ни было, он рывком свернул в сторону и резко затормозил, причем Густав, находившийся в полубессознательном состоянии, стукнулся головой о дверцу. В больнице он провел восемь недель, и там перенес приступ паралича – уже во второй раз, по словам врачей. После его возвращения в Блюнбах Берта постоянно ухаживала за ним. В марте приехал Бертольд и увидел, что на балконе сидит под присмотром лакея старый слабый человек. «Папа, мы проиграли войну!» – сказал сын, а отец в ответ вымолвил только: «Бертольд!» Трудно было догадаться, понял ли он сказанное. В таком состоянии он пребывал около шести лет. Для Бертольда его занятия в лаборатории потеряли смысл, и он решил прекратить работу в Мюнхене и вернуться домой. Когда придет враг, он будет рядом с матерью, он поддержит ее.

Клаус погиб в люфтваффе, Курт фон Вильмовски погиб на торпедированном судне в Атлантике, его отец попал в Заксенхаузен, молодой муж Ирмгард был погребен под русскими снегами, Харальд попал в плен, Густав лишился речи и движения. Члены семьи по одному сходили со сцены. Новым ударом стала таинственная гибель Экберта. В апреле 1945 года Берта получила от него письмо, что все хорошо. Однако невозможно было определить дату отправления письма. Когда наступил мир, а младший сын не вернулся домой, Берта начала беспокоиться. Только в августе один офицер, его сослуживец, написал, что Экберт погиб, и давно, еще в марте. Бертольд списался с другими однополчанами брата и уехал в Италию. Могилу брата он нашел в Сан-Марино. Это было загадкой. Сан-Марино с сентября 1944 года оккупировали английские войска. Объяснение могло быть лишь одно: во время беспорядочного огня Экберт отстал от своей роты, заблудился, забрел на территорию неприятеля и был застрелен часовым или партизанами.

Но к тому времени, когда гибель Экберта подтвердилась, такие подробности мало кого интересовали. Слишком много забот было у всех тогда, а период «ночи и тумана» для самих Круппов, казалось, закончился. Пик кризиса, по-видимому, миновал. Он пришелся на март 1945 года, когда и рейх, и фирма еще существовали. В то время все они думали о том, что произойдет в Руре. На вторую неделю марта стало известно, что войска союзников оказались уже на правом берегу Рейна (войска неприятеля не переходили эту реку со времен Наполеона). Американцы захватили железнодорожный мост в Ремагене.

* * *

Мост был захвачен 8 марта. Впоследствии, вспоминая об этом смутном времени, Альфрид утверждал, что в Эссене тревоги и невзгоды не так уж и чувствовались. По его словам, тут им «жилось хорошо, не считая того, что работа постоянно прерывалась, так как людям приходилось укрываться в бомбоубежища во время налетов». В последний раз это произошло 11 марта, через три дня после захвата моста. Во время этого налета повреждена была задняя стена стального завода фирмы, простоявшая сто тридцать четыре года, а статуя Большого Круппа была сбита с пьедестала и попала в воронку. Однако и там, по свидетельству очевидцев, первый «пушечный король» продолжал стоять, словно часовой на посту.

Объем товарно-материальных запасов чугуна и стали на складах у Круппа превышал двухмесячную норму, и при наличии достаточного количества сырья можно было произвести еще столько же. Правда, примерно две трети индустриального потенциала фирмы в других городах Германии сохранилось, но коммуникации были безнадежно нарушены. Через неделю после налета Гитлер пришел к выводу, что немецкий народ его недостоин, и издал приказ о ликвидации всех электростанций и шахт. Шпеер был в шоке, Крупп посмеивался. В Эссене эту «работу» уже и так сделали англичане. Конечно, бомбы не повредили глубоких шахт, но уничтожили насосы, что привело к их затоплению подземными водами. Теперь никто не мог выйти на работу в шахту без риска утонуть. Новый приказ гауляйтера об эвакуации предприятий утратил реальный смысл, но Крупп завизировал его и вывесил у себя в кабинете («Приказ есть приказ»). Фриц Туббезинг был назначен ответственным за все административно-хозяйственные функции, и из своего кабинета (находившегося над кабинетом Альфрида) удивленно взирал на опустевшие разрушенные заводы. Как он признавался впоследствии: «За тридцать лет работы в фирме я не помню, чтобы здесь была такая мертвая тишина».

Приближение мира должно было бы принести облегчение рабам Круппа. Их привезли сюда для работы, которая теперь потеряла смысл. Однако их не оставили в покое. После провала контрнаступления в Арденнах положение невольников даже изменилось к худшему. Частью охранников овладело своего рода бешенство. Чувствуя близость конца, они находили «козлов отпущения» в людях, отданных им во власть. К концу зимы, когда снежный покров на улицах достиг двух футов, украинок в нетопленых бараках будили в четыре часа утра, поливая их ледяной водой. Заключенных, мужчин и женщин, избивали резиновыми шлангами, и побои стали обыденной реальностью.

Об этом добровольно свидетельствовали многие рабочие и служащие фирмы, которых всегда возмущала жесткость охранников. Они давали показания в присутствии человека, который мог дать или не дать им работу и пенсию после ухода войск союзников из Рура. Свидетели были согласны в том, что бесчинства охранников возрастали по мере того, как передавали новые сообщения об отступлении вермахта. Их озвучивал комментатор геббельсовского официального радио Ганс Фрицше. Его программы так и анонсировались в газетах: «Говорит Ганс Фрицше» – и его имя было известно в Германии очень хорошо. Ему верили, и, когда он напророчил «гибель богов», что для немцев означает конец света, все поняли, что так оно и есть. И отклик был почти рефлекторный, но у каждого свой.

Один из ветеранов крупповской полиции, представитель охранной «элиты», именовавшейся «веркшар», Генрих Гюмеррих, давая показания в Нюрнберге, признал: «Вначале телесные наказания были редкостью, но к концу войны они случались все чаще, когда людей хватали и приводили к нам».

Недовольные мастера или охранники приводили рабов на расправу в «веркшар», а самые толстокожие били людей сами. Рабочий Фогельман показал под присягой, что один из мастеров «безжалостно бил русского пленного» самодельной дубинкой до тех пор, пока этот человек не «упал, обливаясь кровью, и вскоре скончался от ран головы». Другой немец по фамилии Кефер рассказывал, как служащий Круппа бил иностранца «доской, в которой торчали гвозди», пока избиваемый не потерял сознание, после чего его унесли. Человек по фамилии Гусейнов рассказывал об одном охраннике, который бил восточных работниц за то, что они жаловались на разлуку с малышами, которых отправили в Бушмансхоф. Однажды он побоями заставил работать одну женщину, которая горевала о смерти своего ребенка и была нетрудоспособна.

Попытки вступиться за жертв были делом опасным. Франц Бедун, служащий фирмы с 1927 года, возмущался методами некоего Бухауэра, надзирателя над русскими военнопленными. По рассказу Бедуна (подтвержденному и показаниями нескольких его коллег), однажды этот Бухауэр выбрал самого слабого из рабочих и велел ему таскать в одиночку тяжелые железные блоки весом около тысячи фунтов (450 килограммов). Рабочий не смог – это было физически невозможно. Тогда надзиратель ударил пленного кулаком в лицо, и тот упал; однако Бухауэр не оставил свою жертву в покое. Он начал безжалостно избивать упавшего ногами. Бедун встал между ними, и Бухауэр закричал, что донесет на него в гестапо. Посредника спасло только быстрое вмешательство начальника цеха. Дальнейшая судьба русского, как обычно, осталась неизвестной. Единственным спасением для рабов могла быть только служба в вермахте. Несколько поляков, измученных своими преследователями, так и поступили. Конечно, такой выход годился лишь мужчинам.

Пытка применялась в самом здании главного управления, в обширном мрачном помещении, расположенном в той части здания, которая считалась штаб-квартирой «веркшара». Там стояло особое орудие, сконструированное специально для этой цели, похожее на низкий металлический комод. Правда, ночной дежурный Фриц Фелл, работавший в том же помещении и видевший, как туда запихнули работницу с Востока, про себя окрестил его клеткой, «наверное, потому, что птиц, например, запирают в клетки». Эта клетка предназначалась для людей и потому была значительно больше птичьих. Сохранилась ее фотография, сделанная американскими военными. Эта стальная клетка, состоявшая из сплошных стенок, была на 4–5 дюймов ниже среднего роста взрослого человека, и изнутри ее разделяла на две части вертикальная перегородка. В стальной крышке были сделаны два небольших отверстия, через которые поступал воздух. Как рассказывал на процессе генерал Тэйлор, в эту клетку «запихивали рабов, которые могли находиться внутри только скорчившись, и оставляли их в таком положении на срок от нескольких часов до нескольких дней. Иногда на них еще лили воду через вентиляционные отверстия в крышке».

Ответственным за клетку был Герлах. Он прошел путь от охранника до заместителя начальника полиции компании. Немецкий служащий Йозеф Дамм, который по делам службы иногда бывал в комнатах охраны, видел, как Герлах лил воду из ведра в вентиляционные отверстия клетки. Изнутри клетки Дамм «слышал стоны».

Этот Герлах был в числе тех, кого раздражали женщины с детьми в Бушмансхофе. Одна из них настаивала на еженедельных поездках туда. Еще больше его раздражало, что эта женщина была вторично беременна. Кончилось тем, что он посадил ее в клетку. Согласно показаниям немецкого служащего Фрица Фелла, женщина в это время была на седьмом месяце беременности. Один из адвокатов Круппа придирчиво спросил этого свидетеля, откуда у него такие сведения. Фелл ответил: «Мне рассказал об этом ее товарищ по работе, некий Скартипа. Кроме того, это и так уже было заметно». Она должна была возвращаться из Верде-бай-Динслакен каждое воскресенье в девять вечера. И вот случилось так, что эта женщина опоздала на трамвай и вернулась назад в 10.15. Унтерфюрер вызвал ее к себе, заявил, что давно ждал, когда она нарушит правила, и отправил в клетку. Свидетель Фелл тогда ушел с дежурства в шесть часов утра. Когда он вернулся, она исчезла.

Как было сказано в заключении Нюрнбергского трибунала, «женщины, которых сажали в клетку, даже просили, чтобы их лучше побили, нежели терпеть эти мучения». Впрочем, были узники Круппа, которым доставались оба наказания. В конце декабря перед Новым годом, когда все обменивались пожеланиями, восточные рабочие 4-го танкостроительного цеха решили, по словам свидетеля Дамма, «устроить что-то вроде праздника». Люди Герлаха обнаружили трех восточных рабочих в женском бараке. По его приказу все трое были избиты резиновыми дубинками и затем посажены в клетку, один в левую половинку, а двое других – в правую, причем Герлах лил на них воду сквозь отверстия. Дамм, слышавший стоны наказанных, предложил Герлаху выпустить хотя бы одного из тех двоих. Герлах выпустил одного, но другие оставались в клетке до утра.

Показания таких свидетелей, как Дамм и Фелл, которые сами принадлежали к «высшей арийской расе», вызывали раздражение 37 адвокатов Круппа. Они спрашивали у свидетелей, почему они не жаловались своевременно, если описанные ими вещи действительно имели место в главном управлении. Это был не очень умный прием. Защита игнорировала тот факт, что нашлись служащие фирмы, которые пытались жаловаться, и намекала таким образом, что Крупп мог прислушаться к жалобам, как будто все эти Герлахи не были орудием его собственной политики. Как видно из дела, именно так и было в действительности. Тот же Дамм заметил: «Я боялся, что, если буду протестовать, Герлах донесет на меня и меня заберут». О том же самом говорил и Фелл. Их показания подтвердил и один охранник, видевший, как полицейские из другой роты убивали рабов. Он заявил также: «Я знал, что об этих случаях было известно начальству». Да, начальство должно было знать. Фрейлейн Ильзе Вагнер, одна из секретарей главы концерна, показала на процессе, что, сидя за своим столом, она слышала крики жертв. В постановлении суда говорилось в связи с этим: «Об избиениях знали секретари, которые работали в административном здании. Могли ли не знать об этом защитники, которые находились в том же здании?»

* * *

А на Гумбольдтштрассе после дня святого Патрика уже не было криков и стонов. В то утро Карл Зоммерер отвел около 500 евреек на станцию и посадил их на бухенвальдский поезд. Зоммерер не пересчитывал их поголовно. Какой смысл? Во время бомбежек архив лагеря погиб в пламени, и никто не знал точно, сколько погибло людей – во время этих налетов, или от эпидемий и истощения, или от кнута лагерфюрера Рика. К тому же узницы были слишком слабы для побега, а их лагерная одежда и уродливая стрижка сразу бы их выдали. Они не смогли бы пройти и квартала, прежде чем их опознал бы кто-то из служащих Круппа.

Это кажется невероятным, но беглянкам удалось пройти целых шесть кварталов и добраться до безопасного места. Во время налета 11 марта, когда Рик и его охранники укрылись в убежище, сестры Рот, Агнес и Рене Кенигсберг, Роза Кац и шестая девушка, которая присоединилась к ним в последний момент, доползли до того места, где проволочное заграждение было повреждено, и, раздвинув проволоку, выползли наружу. В это время у их спутницы не выдержали нервы. Это частый феномен у беглецов – паническая боязнь нового: пусть плохое, но знакомое, чем вообще неизвестно что. И вот шестая беглянка вдруг повернула назад, и они ее больше не видели.

Конечно, и они точно не знали, что им делать. Елизавета хотела найти Курта Шнайдера, а Розе казалось, что лучше укрыться в домишке у Маркардта.

В обоих случаях надо было идти на северо-восток, и девушки направились именно туда. Они плохо ориентировались в городе. Они чуть было не заблудились, отыскивая дорогу в пригороде Фронхаузен, прошли мимо руин Дехеншуле, потом по шпалам железной дороги, чуть было не попали на территорию завода и снова вышли в город. Чудом было уже то, что они уцелели во время воздушного налета, но без этого у них вообще не было бы шансов. В другое время их могли легко узнать и задержать. Наконец они, никем не замеченные, добрались до Цагенштрассе. Они сами не знали, на какой улице находятся. В ужасе они решили, что, сделав круг, вернулись на Гумбольдтштрассе. Если бы не дымовая завеса, они бы увидели, что находятся у развалин своего «Вальцверк-2», куда пришли, бессознательно подчиняясь силе привычки. Уже светало, и Елизавета заметила кладбище на восточной стороне улицы. Беглянки решили, что уже там-то, среди высокой травы, можно будет укрыться на время. Им это действительно удалось. Когда рассвело, они обнаружили, что случайно забрели на старое еврейское кладбище. Едва ли кому-то пришло бы в голову искать здесь живых евреек.

Здесь им снова повезло. Кладбище было отделено небольшой лужайкой от улицы, где стояли небольшие домики, окруженные огородами. Роза узнала место, где жил Маркардт. Елизавета и сестры Кенигсберг спрятались в подвале какого-то дома, разрушенного бомбами, а Роза и Эрнестина отправились к Маркардту. Девушки рассказывали, что, судя по его реакции, Маркардт тогда готов был помочь самой Розе, но не ее подружкам. Их появление очень его смутило. Узнав об их бегстве, он сказал, что помочь не может и что лучше им вернуться. «Ну уж нет, – ответила Елизавета, – тогда достань нам пистолет, чтобы застрелиться». Маркардт обещал им чем-нибудь помочь. Девушки с его помощью перебрались в другой, более надежный подвал, и он по ночам приносил каждой по одной картошке и куску хлеба, а на третью ночь пришел с бутылкой воды. Он навещал их полторы недели, все время опасаясь, как бы не узнала жена.

Сам Маркардт вспоминал об этом совсем иначе. По его словам, он снабжал девушек картошкой и крольчатиной, достал даже посуду, хотя один эсэсовец предупредил его: «Если мы найдем того, кто спрятал этих девиц, мы его повесим». По словам Маркардта, девушки, покинув Германию, даже присылали ему посылки. Сами они этого не подтвердили; к тому же едва ли эсэсовцы в той обстановке вообще заметили отсутствие беглянок.

Роза отсутствовала все чаще, а потом и совсем исчезла. Поскольку тогда же пропал и Маркардт, сестры Рот и Кенигсберг решили, что они бежали вдвоем. Четверо остальных оказались вовсе без связи с миром. Был уже конец марта, когда на их убежище случайно набрел какой-то немец и удивился, заметив их: «Что это за цветник?» От страха Лиза соврала первое, что пришло в голову – будто они немки и бегут от наступающих американцев. Он недоверчиво осмотрел их наряды, странные прически, заметил их номера. Он прямо спросил, не пленницы ли они, но она стала это энергично отрицать. Немец сказал: «Вам следует быть поосторожнее, потому что гестаповцы уже поймали человек десять беглых и всех убили». Этот человек показался Елизавете сочувствующим, и она решила, что нет иного выхода, как довериться ему. Новый знакомый действительно хотел помочь им и стал приносить еду. Но через несколько дней уже не смог этого делать: ему самому порой нечего было есть. К тому же он боялся, что на него донесут соседи, и сказал девушкам, что больше не сможет их навещать.

Курт Шнайдер теперь оставался последней надеждой. Они стали по ночам по памяти искать место, где он жил. И правда, Эрнестине и Агнес однажды ночью удалось набрести на его жилище. Однако Шнайдер едва сводил концы с концами, да и его хибарка, как он резонно заметил, едва ли могла служить им убежищем. Но он назвал человека, который действительно мог помочь беглянкам. Это был некий Фриц Нирман, владелец бакалейного магазина, человек богатый и благочестивый. Он занимал второй этаж в доме по улице Маркшайде, 15. Этот человек глубоко оскорбился арестом Мартина Нимеллера в Берлине и помогал противникам режима. Шнайдер обещал сказать ему о девушках.

Этот приют мог появиться только в последние дни гитлеровской Германии. Девушки отнеслись к рассказу Шнайдера с недоверием (они и его-то знали плохо, а этого Фрица Нирмана не знали совсем). Но им оставалось только последовать совету и попытать счастья. Нужный квартал, до которого им, наконец, удалось добраться, находился, как они со страхом поняли, неподалеку от главного управления с его знаменитой клеткой. Первыми, кого увидели беглянки в вестибюле дома по Маркшайде, 15, оказались два эсэсовских офицера. Девушки решили уже, что это конец; на самом деле наступил конец их злоключениям. Пожилой Нирман и его супруга уже шли навстречу; их приняли тепло и приветливо, выделили отдельную комнату с выходом на улицу. В доме существовало только одно правило: гости не должны были разговаривать с другими и, по возможности, даже не смотреть в их сторону. Объяснилось и присутствие эсэсовцев. Вот уже целую неделю в коридоре было полно людей в черной или коричневой форме – солдат и партийных чиновников, чья измена поставила их жизнь под угрозу не меньше, чем жизнь беглецов из лагеря. Агнес даже научилась различать знаки различия СС, СД и криминальной полиции. В другое время такое количество ренегатов вызвало бы удивление, но они были слишком поглощены чувством радостного облегчения, чтобы задумываться над подобными вещами. Теперь они спали на чистых простынях, привыкали к нормальной еде и постепенно выздоравливали.

* * *

Вскоре бывшие узницы, как и обитатели соседних домов, почувствовали, что где-то поблизости пахнет гарью. Налетов не было, пожара вроде бы тоже, поэтому оставалось только гадать, в чем тут дело. Тогда мало кто был в курсе происходившего в главном управлении фирмы Круппа. Лишь годы спустя Фриц Туббезинг стал откровенно рассказывать об этом. Сейфы Круппа были набиты важными документами, принадлежавшими фирме или имевшими отношение к ее работе. Собрав своих директоров, Альфрид приказал им обеспечить тайную эвакуацию документов. Менее важные могли оставаться в сейфах. Ключи были только у Туббезинга и Шредера. Другую часть документов следовало, составив предварительно их списки, вывезти из Рура и оставить на хранение в разных местах – в одной из шахт в горах Гарца, в двух поместьях барона фон Вильмовски и в пустом замке Болен. (Забежим вперед: план Круппа не удался, союзники нашли все 150 тайников.)

Документы по наиболее щекотливым проблемам собирались увезти в последнюю очередь, и это было ошибкой. Бумаги уже были сложены в подвале, дело оставалось только за транспортом, когда весть о катастрофе достигла виллы «Хюгель». Во второй половине марта началось расширенное наступление, 9-я американская армия быстро продвигалась на восток. Фельдмаршал Модель вскоре был окружен. Армии генералов Паттона и Ходжеса сомкнули клещи вокруг Рура, а генерал Коллинз, командовавший 7-м корпусом, ударил в тыл немецким частям, которые все еще находились на Рейне в районе Кельна. Американцы стремились теперь захватить город Падерборн, на восточной границе Рура. Здесь создавались первые броневые дивизии фюрера, здесь лучшие немецкие специалисты обучали новичков обращению с последними моделями Круппа. Учителя, ученики и машины блестяще отражали острые атаки, но шло ведь концентрическое наступление. 18 апреля американцам удалось окончательно сломить сопротивление немцев в этом районе. В окружении оказались 350 тысяч воинов рейха, больше, чем в Сталинграде, самый грандиозный разгром в военной истории Германии. После восемнадцатидневных боев фельдмаршал Модель, отдав приказ своим разбитым войскам продолжать борьбу, покончил с собой.

Пожалуй, Крупп сам бы с удовольствием застрелил фельдмаршала. Теперь документы спрятать или вывезти было уже невозможно, а среди них имелись чертежи секретного оружия и авуары предприятий, производивших боеприпасы, которые могли бы стать вкладом в возрождение Германии из пепла после второго Версаля. Теперь все это оставалось только сжечь. А времени ничтожно мало. Американская дальнобойная артиллерия уже обстреливала Эссен из Гамборна, города, находившегося всего в 70 милях.

Впоследствии на Нюрнбергском процессе обвинитель Сесилия Гец, комментируя отсутствие документальных улик против Круппа в таких делах, как наказания рабов, переписка с Аушвицем, депортация заключенных в Бухенвальд, преступления Бушмансхофа, заявила: «Конечно, наиболее опасные документы были сожжены до прихода американцев». Возражений не было, и суд отметил, что, «как видно из обстоятельств дела, большое количество документов из архивов фирмы Круппа было сожжено перед вступлением в Эссен войск союзников. Значение этого акта трудно переоценить».

Сожжение документов на одном Паркплац, по воспоминаниям Туббезинга, заняло около одиннадцати часов.

Между тем артиллерийские обстрелы Эссена усиливались день ото дня. Вместо бомбежек по ночам начались дневные налеты штурмовиков. Ходить по улицам стало опасно. Рабы Круппа понимали, что освобождение уже близко. Куда-то пропали эсэсовцы, которые грозились их расстрелять, а за эсэсовцами последовали и худшие садисты из числа охранников. По мере того как исчезали всякого рода Хассели и Герлахи, стали стираться грани между «высшей расой» и «неполноценными». Поль Леду и бельгийский священник отец Ком подружились с местными немцами, которые стали подкармливать заключенных.

8 апреля один из членов правления решил позвонить коммерческому директору завода в Бохуме. Трубку взял американец, хотя Бохум находился в 17 милях к востоку от Эссена. Американцы уже пришли и туда. С этого времени Крупп и Туббезинг приобрели привычку нервозно поглядывать на часы, словно ожидая прибытия противника в Эссен.

В ночь с 9-го на 10 апреля первые американские патрули перешли северную границу Большого Эссена. Немцы из северных пригородов впервые увидели бородатых американских военных, явившихся из страны, в которой, как говорил Гитлер, «жизненные идеи определяются мировоззрением жадных торговцев, которым чужды высшие проявления человеческого духа, такие, как музыка».

Какие бы недостатки ни были свойственны этим пришельцам (а отзывы интеллектуалов во всех европейских странах в следующие двадцать лет были часто не менее язвительными), надо сказать, что они вырабатывали свой национальный характер уже триста лет. У них, между прочим, была одна общая черта с их тогдашним противником – страсть к производительности труда и эффективности. С другой стороны, они питали жалость к побежденным – что никогда не было тевтонской чертой. Еще до прибытия в Рур они слышали об использовании там рабского труда. Теперь они это увидели, Крупп был прав: хотя их собственная страна последней среди цивилизованных наций уничтожила рабство, они отказывались понимать такие явления, как концлагеря. На всех уровнях это вызывало у них активное неприятие. Между тем надо было решать судьбу вчерашних узников, и при штабах корпусов создавались спецподразделения по делам перемещенных лиц.

Сотни, если не тысячи вчерашних рабов бродили по городу в ожидании дальнейшего поворота событий. Впоследствии немцы рассказывали страшные истории об ограблениях, изнасилованиях, убийствах того периода. Жажда мести со стороны иностранцев была бы объяснимой. Можно понять генерала Тэйлора, который заявил: «Вряд ли мы бы оказали добрую услугу Круппу и другим обвиняемым в военных преступлениях, оставив их на свободе. Они превратились бы в объект мести со стороны частных лиц, стимулирующей широкомасштабное политическое насилие».

Последнее утверждение, впрочем, сомнительно. Американская армия подавила бы любой бунт, а бывшие рабы не способны были к созданию организации. Да и одиночные бандиты среди них были редкостью. Немецкие домохозяйки, бывало, рассказывали, как к ним во двор являлись группы оборванцев. Женщины хватались за ножи, предпочитая самоубийство насилию, однако пришельцы всего лишь просили еды, воды и наводили справки о дороге. Им хотелось поскорее попасть домой. Был, правда, один случай, когда украинцы разграбили винный погреб фирмы. Немцы рассказывали об этом скорее сочувственно. Большинство освобожденных узников вообще были слишком слабы, чтобы помышлять о сведении счетов со вчерашними хозяевами и охранниками. Отец Ком после семи месяцев заключения весил всего около 100 фунтов и, даже получив медицинскую помощь от бельгийского Красного Креста, смог вернуться домой только через пять недель, но и тогда прихожане не узнали его. Как уроженец Запада, священник получил сопровождающего. Русские получали питание в армейских кухнях и были предоставлены сами себе вплоть до соединения двух фронтов.

В лагерях Круппа использовался по большей части принудительный труд уроженцев Востока, поскольку их было много и они обходились дешевле. Выходцев с Запада было меньше, и с ними группы по перемещенным лицам управлялись скорее. В американской 9-й армии были офицеры, знавшие французский, фламандский, итальянский, все скандинавские языки, а также, к удивлению сестер Рот и Кенигсберг, многие восточноевропейские языки. Когда дезертиры в доме Нирмана переоделись в штатское и исчезли, Елизавета, Эрнестина, Агнес и Рене решились дойти до угла Маркшайде и Альтендорферштрассе в сопровождении своих хозяев. Дальше улица была заполнена американскими военными и их боевой техникой. Это зрелище напоминало военный парад по случаю победы. Елизавете захотелось помахать флажком, и тут она от удивления схватила сестру за руку: мимо них медленно проезжал джип, а внутри сидел капитан, чей мундир украшала эмблема в виде красно-бело-синего флага довоенной Чехословакии. Елизавета вскрикнула, сестры Кенигсберг стали махать руками, и капитан велел шоферу остановиться. Легко пробившись сквозь толпу пешеходов, он подошел к молодым женщинам и спросил: «Откуда вы?» по-чешски и по-словацки. Они хором ответили: «Из Ужгорода». Офицер подразделения по перемещенным лицам сказал, что им нужно на центральный сборный пункт. Девушки застыли на месте в ужасе, но офицер был привычен к подобной реакции. Он сообщил, что явка туда добровольная, что там нет колючей проволоки, что там не только не требуется, но и не разрешается работать. Он выдал им четыре пропуска, предназначенные для чешских перемещенных лиц, и сообщил, что предъявителям будет выделен дополнительный паек, больший, чем для немцев.

Елизавета прошептала, обращаясь к Нирманам: «Может быть, мы будем посылать вам еду». Она сказала это по-немецки, и капитан потребовал, чтобы она повторила свои слова погромче. Девушка перешла по его просьбе на немецкий. «Значит, – сказал он задумчиво, – вы говорите по-немецки?» – «Яволь», – ответила девушка, сделав реверанс, и добавила по-английски, что понимает и этот язык. Капитан улыбнулся: «Хорошо, может быть, вы будете работать в регистратуре».

Однако Елизавета не так хорошо знала английский, чтобы понять его. Офицер повторил то же по-немецки и, видя, что она все же не понимает, сказал по-чешски, что она, может быть, будет работать в приемной на вилле «Хюгель». «Вилла «Хюгель»? А что это?» – удивленно спросила Елизавета.

Глава 24

Я здесь хозяин

10 апреля 1945 года «Нью-Йорк таймс» напечатала на первой странице карту Рурской области в белом кружке с американским флажком и с надписью: «9-я армия». Попавший в окружение главнокомандующий Модель спросил у своего штаба: «Что остается командиру при поражении?» – «В прежние времена он принимал яд». Тогда он застрелился, дав наказ подчиненным продолжать уже бессмысленную борьбу и тем самым продлив состояние осады для крупповцев – ветеранов и новобранцев. Конечно, многие сотни тысяч измученных людей сложили оружие, но в Вердене разнородное войско из двенадцатилетних «вервольфов», семидесятилетних «фолькcштурмеров», артиллеристов без орудий, танкистов без танков и пилотов без самолетов собиралось защищать южный берег Рура.

Альфриду не нужно было читать «Нью-Йорк таймс», чтобы узнать о происходящих событиях. Артиллерийскую канонаду невозможно было не услышать. Погода, однако, в тот день была великолепная, и хозяин концерна решил погулять по своему парку. Он был хорош необыкновенно. У входа в дом пламенел знаменитый «кровавый бук». Воздух был напоен ароматом роз. На клумбах росли тюльпаны, красные, белые, розовые, желтые. Проходя по одной из лужаек, хозяин невольно залюбовался лютиками и маргаритками, растущими здесь во множестве. Над цветами порхали разноцветные бабочки. День выдался жаркий. Альфрид долго стоял, наслаждаясь дремотным покоем и созерцанием. Бабочки не думали улетать, цветы стояли, совершенно равнодушные к общей суете и панике, ничто не нарушало идиллической картины. Вечером за коктейлем Крупп описал увиденную картину членам совета директоров. Слов не хватало, и он вывел их в сад. Но было слишком поздно, очарование рассеялось. Бабочки давно улетели, а вечерний туман скрыл цветы и траву. К тому же с новой силой возобновилась артиллерийская дуэль между пушками Круппа в Вердене и американскими орудиями.

Разочарованный хозяин концерна увел всех в гостиную и велел слуге включить радио, чтобы заглушить гул канонады. Наступило время вечерних новостей. Хозяин и его гости услышали густой баритон лучшего геббельсовского комментатора Ганса Фрицше. Но и он принес разочарование. Во времена больших побед Гитлера Фрицше умел быть очень артистичным, находчивым и остроумным, теперь же превратился в слабого подражателя самому себе. Пытаясь иронизировать, как прежде, он сообщил, что пастор Нимеллер, освобожденный союзниками, заявил своим освободителям: «Демократия не подходит для немцев, они предпочитают, чтобы ими управляли». Затем, на характерном для него жаргоне, объявил, что захватчики – «еврейские варвары, плутократы, демократы и дегенераты» – блокированы в Рурской области. После этого Фрицше торжественно сообщил, что все предатели австрийцы, отдавшие Вену русским, арестованы и казнены. То есть косвенным путем он дал понять, что Вена пала. С помощью таких же околичностей комментатор признал, что 80 тысяч немцев окружены в Голландии, что 10 немецких ракетных баз взорваны, что американцы и англичане находятся уже в 114 милях от Берлина. В заключение Фрицше сообщил не без сарказма, что американские инженеры, строящие новые мосты через Рейн, вынуждены использовать сталь с захваченных заводов Круппа. Альфрид встал и вышел в столовую. Это было слишком унизительно: завод «Фридрих-Альфрид» в Рейнсхаузене, названный в память его деда, превратился в кузницу для противника.

Остаток вечера Крупп провел за карточной игрой со своими помощниками. Когда пора было отправляться спать, он выиграл у них столько, что иному показалось бы небольшим состоянием. Однако ни карточная игра, ни канонада, ни скорая сдача его города противнику не лишили Круппа сна. За все два года воздушных налетов и бомбежек он ни разу не знал бессонницы и в эту ночь заснул быстро и спокойно.

* * *

Пока Альфрид спал, американские пехотинцы в касках пробирались сквозь густой кустарник в саду и топтали сапогами лютики и маргаритки. Это были разведчики, которые получили задание проверить, можно ли будет закрепиться на северном берегу Рура и дождаться подкреплений. И вот когда они уходили через парк «Хюгель», один из них, знавший немецкий, успел переброситься несколькими фразами с пожилым слугой, который жил в ближайшем флигеле и ночью вышел в сад. Внимание американца привлекло огромное темное здание замка. Прежде он никогда не видел ничего подобного. Он спросил у слуги, что это за здание, и, получив ответ, сообщил об этом сержанту, а тот, решив, что для них это слишком много, передал дальше.

В это время в шести милях от виллы подполковник Сэгмоен в штабе батальона обсуждал план вступления американцев в Эссен. Батальон этот входил в состав 79-й американской дивизии. Серьезного сопротивления американцы не ожидали и прибегать к сложной тактике не считали необходимым. Они собирались войти в город по главным улицам и разместить штабы в двух городских отелях – «Эссенерхоф» и «Кайзерхоф».

План завтрашнего наступления был несколько изменен после того, как явились разведчики и доложили, что сами видели легендарный замок Круппа. Сэгмоен подвел их к карте и попросил показать, каким образом можно туда добраться. Резиденция Круппа была не «больше Версаля», как показалось разведчикам, и все же описание дворца произвело впечатление на подполковника Сэгмоена. Он решил, что резиденция, скорее всего, не укреплена, раз оттуда не велось артиллерийского огня, хотя там вполне мог быть размещен военный отряд.

В любом случае, по мнению командира, следовало продемонстрировать силу. Шесть недель, проведенных в рейхе, убедили его, что пастор Нимеллер прав – жители этой страны любят, когда ими повелевают. Вышестоящий начальник согласился с этим и прикрепил к Сэгмоену своего адъютанта, капитана Вестервельда, который говорил по-немецки. Капитан распорядился приготовить ему джип и установить на нем крупнокалиберный пулемет. Все это вовсе не походило на обычную операцию. Подполковники не арестовывают гражданских лиц, адъютанты не бывают шоферами, а пулеметы такого калибра используются как противотанковые. Однако никому из американцев ни разу не приходилось задерживать Круппа. Военный корреспондент Луи Азраэль, находившийся при штабе, очень просил, чтобы ему разрешили участвовать в операции, предвкушая необычное зрелище. Сэгмоен не отказал, но и не дал определенного обещания, сказав: «Завтра будет видно».

* * *

В семь часов утра вернулся в свой кабинет Фриц Туббезинг, который дежурил ночью в пустом административном здании концерна, и отлучился, чтобы навестить жену и детей (он слушал родные радиопередачи об агрессивности американцев и опасался, что его семья может пострадать, если придут войска США). Дома все обстояло благополучно.

Минут через двадцать Туббезинг выглянул в окно и увидел колонну солдат, продвигавшуюся по Альтендорферштрассе в сопровождении джипов, военных грузовиков и танков с большими белыми звездами. Главный хозяйственник Круппа ожидал повторения событий 1923 года, однако тогда французы прислали в город просто символический отряд, а колонна американцев, казалось, растянулась на мили.

Туббезингу вдруг пришла в голову нелепая мысль, будто именно он должен встретить завоевателей. Набросив пиджак, он быстро спустился вниз. В это время из джипа выскочил офицер, велел Туббезингу повернуться спиной и приставил к его спине дуло автомата. Ничего личного тут не было. Американцы не раз сталкивались с засадами в пустых домах, поэтому помощник Круппа стал заложником, чтобы они могли быстро осмотреть здание. Удовлетворенный осмотром, офицер отпустил Фрица и уехал. Через несколько минут у входа в здание остановился еще один джип, на котором был установлен пулемет. Подполковник, занимавший переднее сиденье, спросил по-немецки, где господин Крупп, и получил ответ, что он в своем замке «Хюгель». И машина быстро поехала дальше.

Туббезингу было некогда даже задуматься над тем, что происходит, он говорил и действовал машинально. Теперь машины с американскими военными проезжали одна за другой. Из одного джипа вышли двое американцев, прекрасно говорившие по-немецки, представились офицерами разведки и попросили проводить их в кабинет Круппа. Там они попытались открыть ящики стола Альфрида и спросили Туббезинга о ключах. Он ответил, что ключей у него нет. Тогда один из американцев достал из кобуры пистолет и недолго думая стал стрелять по замкам. Эта сцена и сама по себе выглядела дико, к тому же Фриц испугался, что его помощники во флигеле могут решить, будто стреляют в него. Он высунул голову в окно и увидел, что его появление обрадовало их. Однако это едва не стоило Туббезингу жизни. Приняв его движение за условный сигнал, второй офицер выхватил пистолет и приставил к виску немца.

Получив объяснение, американский разведчик опустил пистолет. В это время кабинет вдруг наполнился американскими военными, возникшими словно из-под земли. Одни из них собирали папки с документами, другие конфисковали пишущие машинки, третьи снимали со стен фотографии видных нацистов с автографами, а еще одна группа начала допрашивать Туббезинга. Он рассказал им в общих чертах об организации производства орудий, об истории фирмы, о визитах фюрера и о взаимоотношениях Круппа с Герингом, Геббельсом и Борманом. (Позднее до Фрица дошло, что у одного был микрофон. Каждое его слово записывалось и затем через громкоговорители передавалось к сведению населения Эссена.) Затем на него снова направили пистолет и заставили провести американских военных по зданию. Правда, к его облегчению, американцы сторонились подвального этажа. Они все еще опасались засад или замаскированных бомб. По крайней мере, Туббезингу пока что не пришлось отвечать на неудобные вопросы о сейфах, находившихся внизу.

В этой суматохе кто-то вдруг потянул его за рукав. Обернувшись, он увидел финансового директора Иоганнеса Шредера. Он приложил палец к губам, и управляющий хозяйством не стал здороваться. Впрочем, в такой суете, когда здание заполнилось снующими туда-сюда людьми, особых мер предосторожности не требовалось. Туббезинг решил, что финдиректор фирмы явился сюда, чтобы произвести инвентаризацию, и с сожалением вспомнил об исчезнувших пишущих машинках. Однако тот шепотом сообщил, что Туббезингу следует в час уйти отсюда и явиться к доктору Янсену на Трипицштрассе, чтобы отчитаться о сегодняшней работе совету директоров. Услышав, что в такой день совет все же соберется на обычное заседание, Туббезинг даже отчасти почувствовал гордость за свою фирму.

При таких обстоятельствах совет директоров едва ли мог принять какое-то практическое решение. Председательское место на этот раз было свободно, а телефонные инструкции Альфрида сводились к тому, что «руководители государства в Берлине находятся на своих местах, и мы должны с ними считаться». Однако американцы уже полностью контролировали Эссен, и Туббезинг, которому в тот день трижды угрожали оружием, заметил, что неподчинение американским властям было бы крайне неразумно. Ему не стали возражать. Он даже получил указания избегать опасности и, если это будет необходимо, отдать ключи американцам.

Когда Туббезинг вернулся в главное управление, стало ясно, что ключи уже не понадобятся. Преодолев свои опасения, пехотинцы обследовали подвалы, инженеры с помощью кранов подняли сейфы, а взрывники их открыли. Между тем возникла еще одна проблема. Американцы находились в Эссене меньше восьми часов, однако, как заметил Туббезинг, его соотечественники уже начали растаскивать все, что могли найти на территории завода, производившего литую сталь. Найдя резиденцию военного коменданта в гостинице «Эссенерхоф», управляющий хозяйством обратился к нему с просьбой принять меры, чтобы прекратить грабеж. Завод является частной собственностью, сказал он, а подобные безобразия происходят среди белого дня. Вдобавок к этому из главного управления солдаты выносят машинки, украшения, портреты государственных деятелей. Американцы ведь не одобряют мародерства, не так ли? Нет, не одобряют, холодно ответил подполковник. Он прикажет поставить посты военной полиции у всех входов в здание администрации, и никто, включая самого Туббезинга, не сможет свободно входить туда. Для того чтобы наладить охрану десятков городских фабрик, понадобится время. Но есть одно очевидное решение проблемы. Разве у фирмы не было собственной полиции? Туббезинг признал, что была, и очень эффективная. «Тогда введите ее в дело», – сказал американец, дав понять посетителю, что он свободен. По иронии судьбы и в период оккупации одно из учреждений Круппа не прекратило своего существования и даже готово было усилить работу. Это была служба охраны.

* * *

Конечно, это был подполковник Сэгмоен – кому Туббезинг утром поведал, что хозяин концерна находится в замке. Вел джип капитан Вестервельд, а настойчивый военный корреспондент Азраэль сидел рядом с пулеметчиком. К аресту людей по обвинению в военных преступлениях союзники относились серьезно. Эти люди воспринимались как ответственные за развязывание войны, а некоторые были известны своим сотрудничеством с руководством СС. Имя же Круппа в то время приобрело символическое значение. Было немало людей, уверенных, что сопротивление нацистских фанатиков на берегах Рура – не случайность, что они защищают «барона Круппа».

Сам Альфрид, сидевший у телефона и знавший ситуацию в городе, с утра был готов к визиту незваных гостей. Чтобы сохранить лицо и не показать признаков беспокойства, нужно заставить американцев подождать. У входа на виллу собрались 25 слуг семьи Крупп. В знатных домах Европы это – форма торжественного приветствия. Самого хозяина встречают таким образом при его возвращении после долгого отсутствия. Американские же военные восприняли большое скопление немцев скорее как проявление враждебных намерений. Таким образом, между обеими сторонами с самого начала возникло взаимное непонимание, еще усилившееся из-за языкового барьера. Сэгмоен с пистолетом в руках вышел из машины и быстро направился в сторону слуг, которые расступились и дали ему дорогу. Рядом шли капитан Вестервельд и военный корреспондент. В фойе они увидели величественного дворецкого Дормана. Он в прошлом встречался с кайзером, фюрером и дуче и не желал проявлять робости перед какими-то чужестранцами, которые, с его точки зрения, вели себя как дурно воспитанные люди. К его удивлению, офицер говорил по-немецки. Он спросил:

– Кто здесь живет?

– Мой господин, Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах, – ответил дворецкий.

– Где сейчас Крупп?

– Наверху.

– Приведите его сюда.

– Джентльмены, господин Крупп ожидает вас; могу я просить вас пройти?

Дворецкий говорил очень вежливо, но таким тоном, каким принято говорить с торговцами, а не с военными. Сэгмоен предпочел игнорировать приглашение и вместе со своими двумя спутниками стал расхаживать по холлу, разглядывая модели пушек, канделябры и корешки книг (библиотека насчитывала десятки тысяч томов). Когда прошло десять минут, подполковник повторил вопрос: «Где он?» – и получил ответ, что Крупп скоро будет здесь. Однако прошло еще десять минут, а хозяин не появился. Сэгмоен начал злиться. Он проворчал: «Я посмотрю, что там его задерживает» – и, оттеснив дворецкого, стал быстро подниматься по лестнице. Военный корреспондент Азраэль последовал за ним. Подполковник заглянул в несколько комнат на втором этаже. Как потом рассказывал Азраэль, в одной из них они увидели «высокого, стройного, безукоризненно одетого Круппа, поправляющего галстук перед зеркалом». Он сказал, обращаясь к вошедшим:

– Я владелец имения. Что вам нужно?

– Вы Крупп?

– Да, Крупп фон Болен.

– Вы арестованы.

По поводу дальнейшего существуют различные версии. Азраэль говорит, что подполковник предложил Круппу следовать за ним, они оба спустились вниз по лестнице, и на глазах у изумленных слуг Крупп сел на заднее сиденье джипа. Военный корреспондент сел с ним рядом, офицер – впереди. Сам Альфрид позже прокомментировал это с усмешкой: «Было поразительное время». Если верить дворецкому, «американские солдаты ворвались в дом и стали его обыскивать, а американский офицер вел Круппа, грубо схватив за руку, словно полицейский». Однако известно, что в то утро никто из солдат не входил в здание и маловероятно, чтобы старший офицер пытался унизить своего пленника, который, по свидетельству всех очевидцев, держался с достоинством. Рассказ дворецкого можно объяснить тем, что слуги испытали просто шок. Арест своего патрона они восприняли так же, как обитатели ставки Гитлера могли бы воспринять арест фюрера.

По дороге Крупп, как вспоминает журналист, поняв, что он штатский, что-то сказал ему по-английски. Они разговорились. Крупп рассказывал, что его работа «не имеет никакого отношения к войне», что он просто промышленник, который выполнял приказы и даже не имел больших доходов от работы на правительство, поскольку были установлены твердые цены.

Доставив своего пленника в штаб полка, Сэгмоен доложил о нем командиру полка и спросил, желает ли он поговорить с Круппом. Полковник Ван Бибер ответил, что не желает разговаривать с «этим сукиным сыном», и предложил отправить его в лагерь для военнопленных. Если Крупп у себя на вилле счел, что следует заставить ждать американцев, явившихся его арестовать, то здесь командир полка счел, что ему не подобает прямо разговаривать с арестованным. Однако Крупп не служил в вермахте, не принадлежал к военнопленным в обычном смысле, и такими, как он, занимались офицеры разведки. Первый допрос состоялся на кухне поврежденного рурского дома. Крупп согласился говорить по-английски. Его спросили:

– Почему вы не покинули Рур?

– Я хотел остаться на своем заводе вместе со своими товарищами по работе, – пожав плечами, ответил он.

– Вы – нацист?

– Я немец.

– Вы – член нацистской партии?

– Да, как и большинство немцев.

Нужно заметить, что «большинство немцев» как раз не состояло в национал-социалистской партии. Ее членами были только 6 процентов граждан Германии и 1,3 процента принадлежали к партийному руководству.

– Каков размер вашего жалованья?

– Я должен отвечать? – раздраженно переспросил Крупп.

– Да, – ответил офицер.

– Четыреста тысяч марок в год, – ответил хозяин концерна, закуривая сигарету «Кэмел».

Поясним: Крупп назвал сумму, равную 160 тысячам долларов по довоенному курсу, хотя никакая цифра не была бы реалистичной. Вопрос показывает невежество ведущего допрос – Крупп был единоличным собственником всего концерна, поэтому говорить о «жалованье» не имело смысла.

– Вы все еще считаете, что Германия победит в войне? – продолжал американец.

– Не знаю, – ответил Крупп. Вспомним: он только недавно избавился от ценных бумаг рейха на огромную сумму. – Политика – не мое дело. Мое дело – производить сталь.

– Каковы ваши послевоенные планы?

– Я надеюсь восстановить заводы и возобновить производство.

Американцы были раздражены, решив, что он говорит о возобновлении производства оружия. Они отпустили Круппа и занялись изучением фотографий незаконченных единиц боевой техники, обнаруженных на сталелитейном заводе.

Первый допрос мало что дал американской службе разведки. Допросы должны были продолжиться в будущем. Альфрид же полагал, что все позади.

Вернувшись на виллу «Хюгель», Альфрид объявил, что находится здесь под «домашним арестом в маленьком доме» (который состоял из шестидесяти комнат). Арест, как полагал он сам, будет продолжаться всего несколько дней. Тем не менее, Альфрид в принципе считал, что, как единственный собственник «кузницы фюрера», он должен, подобно своему отцу, разделить горечь поражения.

Крупп не сразу понял, что происходит в действительности. Меры безопасности постепенно ужесточались. Журналистов к нему больше не допускали, и корреспонденты английских и американских газет вынуждены были питаться слухами типа того, что «американцы взяли штурмом замок из 800 комнат» или что «Крупп находится под арестом в домике садовника». 21 мая Альфрида увезли из замка под усиленной охраной. Он попал в Реклингхаузен, где более мелкие «бароны фабричных труб» выбрали его старшим по лагерю. Через месяц в «Таймс» появилось сообщение, что он находится в руках англичан. В официальном коммюнике в августе было объявлено, что «Крупп задержан частями английской армии на Рейне». С этого времени он официально считался подозреваемым в военных преступлениях. Что касается Густава, то сначала следствию ничего не было известно о его состоянии здоровья и возрасте, потом же, после консультаций, прокуроры пришли к выводу, что следует заниматься делом его сына, по которому есть достаточные основания для предъявления обвинений.

Крупп не хотел верить этому. Строя свою защиту, он выбрал тезис о том, что его преследуют из-за репутации его династии. Через три года в Нюрнберге он заявит, гордясь прошлым: «Когда в 1943 году я принял ответственность за имя и традиции Круппов, то едва ли я предвидел, что это наследие приведет меня сюда… И однако, Круппы были объявлены военными преступниками задолго до окончания войны, а не из-за обвинений, которые теперь составлены против меня, а на основании старого, но ложного представления, будто Круппы хотели войны и развязали войну». Таким образом, пытаясь поставить под сомнение обвинения в грабеже и применении рабского труда, он хотел уверить немецкое общество, и особенно бизнесменов Объединенных Наций в том, что был осужден просто по факту собственного рождения в семье Крупп.

Однажды охранник – американец немецкого происхождения – спросил Альфрида, как лучше к нему обращаться: господин Крупп, господин фон Болен или господин Крупп фон Болен унд Хальбах. В ответ он услышал: «Называйте меня просто Крупп. Я попал сюда из-за этого имени. Эта камера – моя доля в великом наследии Круппов».

* * *

Арест Круппа особенно переживал дворецкий Дорман. Возможно даже, он превратился из-за этого в одного из первых антиамериканцев в послевоенной Еаропе. Дорман не мог понять, как же так: в мирное время солдаты могут позволить себе быть вежливыми (их даже поощряют к этому), но воюющие солдаты профессионально невежливы. После того как виллу покинул подполковник Сэгмоен, ее наводнили грубые, заляпанные грязью военные, чтобы оборудовать артиллерийский наблюдательный пункт под застекленным потолком. Заняв виллу, американцы, как им казалось, сами превратились в мишень для артобстрела противника или для снайперов. Однако шли дни, а из-за реки никто по ним не стрелял. Они решили, что вилла «Хюгель» является некоей святыней для верденцев либо у них мало боеприпасов.

Несмотря на интенсивность артиллерийского огня, который направлялся с виллы «Хюгель», американское наступление выдохлось. 17 апреля замок впервые посетил американский генерал Мэтью Риджуэй. Генерал спросил, говорит ли кто-то из здешних немцев по-английски. Фриц Хардах, один из помощников Круппа, шагнул вперед. Он жил в своей комнате для гостей на четвертом этаже и мало интересовался американцами, поскольку они его не трогали и не лезли в его дела.

Генерал был настроен дружелюбно. Он спросил у Хардаха, зачем, по его мнению, нужно продолжать это кровопролитие. Два дня назад он, Риджуэй, отправил в штаб Моделя парламентера с белым флагом, чтобы объяснить, что положение нацистов безнадежно. Ссылаясь на пример капитуляции южан во время Гражданской войны в США, генерал в личном послании объяснил немцам, что ради чести их офицерского корпуса и будущего их страны следует прекратить огонь. Но из штаба Моделя он получил устный ответ, что германские офицеры связаны присягой фюреру и не пойдут на измену. «Почему же гражданское население, – поднял брови Риджуэй, – не восстанет против этих ненормальных?» Хардах деликатно разъяснил генералу, что вот ведь и американская армия уже целую неделю не может создать плацдарм на южном берегу реки. Если американцы не в силах справиться с этими «ненормальными», то что говорить о мирном населении? Генерал тут же умолк, сказав только: «Я понял».

Затем он попросил, чтобы его провели по замку, и Хардах показал гостю личные апартаменты кайзера, рабочий стол Берты и Густава, кабинет Альфрида, обеденный стол на 65 человек, фрески дяди Феликса, гобелены 1709 года с изображением Венеры и Адониса, бассейн, портреты Круппов и кайзера в полный рост (портрет фюрера уже был убран), китайскую комнату и потайной ход в бункер Круппа. В конце экскурсии, в главном зале, генерал заметил, что какой-то американский рядовой упражняется с клюшкой для игры в гольф. Генерал спросил, где солдат взял ее. Рядовой показал на стенной шкаф. Риджуэй (не знавший, что специальный товарный состав вывез из Франции 4174 предмета искусства для украшения домов людей, отмеченных золотым знаком партии) велел положить клюшку на место и добавил: «Здесь как в музее. Пусть все останется на своих местах. Будущие поколения должны видеть то, что я увидел сегодня».

В ту весну было еще трудно поверить, что здесь вновь воцарится Крупп, и вместе с новым лидером Германии он будет принимать высоких гостей под звуки «Дойчланд юбер аллес» («Германия превыше всего»). Пока же на вилле по приказу генерала был оставлен наблюдательный пост, и стрельба продолжалась. 1 мая радиоприемники в Эссене и Вердене приняли передачу из Гамбурга. Сначала звучала Седьмая симфония Брукнера – как погребальная песнь, потом барабанная дробь, – и чей-то голос объявил: «Фюрер, до последнего дыхания сражавшийся с большевизмом, сегодня умер за Германию в рейхсканцелярии. 30 апреля фюрер назначил своим преемником адмирала Дёница. Адмирал, преемник фюрера, обращается к немецкому народу…»

Конечно, новому правительству оставалось только пойти на безоговорочную капитуляцию. Однако адмирал опять стал грозить кулаком русским, что несказанно всех поразило. Но его слова вдохновили войско экстремистов за Руром. Они продолжали утолять жажду войны до ночи с 6 на 7 мая. В это время внезапно наступило затишье на южном берегу. Видимо, и сюда дошли вести о крахе рейха. Около двух часов ночи 7 мая генерал Йодль и адмирал фон Фридебург подписали в Реймсе акт о сдаче. Напоследок Йодль сказал: «Я могу только надеяться, что победители обойдутся с нами великодушно». Но Красная армия продолжала бои до официального подписания акта о капитуляции 9 мая.

Потом наступили мир и тишина. Обстрелы прекратились. К вилле «Хюгель» на лодках стали подвозить продовольствие и медикаменты, и в этом здании временно расположился штаб 22-го корпуса армии США. В зале для балов и приемов разместились картографы, а в столовой обедали старшие офицеры. Дом Круппа предоставлял всем те маленькие удобства, которыми готова была окружить американских солдат благодарная власть. Примерно раз в неделю устраивали банкеты (еда для них готовилась на огромной кухне Круппа) и танцы. Немецких девушек в замке пока не было, но этот пробел восполняли женская прислуга и женщины из других стран Европы. Среди танцующих была и Эрнестина Рот. Они с сестрой уже вернулись из госпиталя и теперь хорошо знали, что такое вилла «Хюгель». Елизавета танцевала редко из-за больных ног. В сухую жаркую погоду она чувствовала себя нормально, но при повышении влажности начинались боли. Однажды, когда она сидела в приемной в фойе, какая-то нарядная женщина спросила ее по-немецки, можно ли ей пройти в свою комнату. Гостья пояснила, что, по ее сведениям, в замке живут только мужчины. А она Ирмгард фон Болен, член семьи Крупп. Прежде она жила здесь, и в комнате наверху осталась ее шуба. Гостья сказала, что в этой части страны зимы бывают очень холодными, и шуба может ей понадобиться. Помолчав немного, Елизавета сказала, что ей это известно. Подозвав слугу, она попросила принести даме ее шубу.

* * *

Рано утром 11 апреля, когда Альфрид Крупп попал в руки американцев, полковник Отто Скорцени метался по Вене под огнем снайперов в поисках ближайшего отделения гестапо, чтобы сообщить по радио Гитлеру, что этот город потерян. НКВД создавал там марионеточный режим. Американцы, в отличие от Черчилля, не были особо встревожены территориальными притязаниями Сталина, но они находились под влиянием легенд о некоем «редуте» – укрепленном районе на юге страны, который мог послужить последним пристанищем фюрера. Правда, никто точно не знал, где находится эта цитадель.

Истоки этой легенды не вполне ясны. В 1944 году слухи о «редуте» в Австрийских Альпах дошли до А. Даллеса, который послал в Вашингтон предупреждение об этом из Швейцарии. Информация каким-то образом стала достоянием немцев, в Берлин была отправлена шифрованная депеша, и Геббельс принялся эксплуатировать этот сюжет.

К Рождеству в него уже верили практически все командующие американскими силами. Отсюда возникло убеждение, будто «последняя кампания» произойдет в Южной Австрии, где якобы расположен «редут».

Поэтому, после того как в Руре был окружен Модель, американский генерал Брэдли со своими войсками вторгся в центральную часть Германии, а затем повернул к югу, к Дунайской долине, находившейся к западу от Вены, и послал русским радиограмму, что он сможет захватить «укрепленный район» прежде, чем войдет с ними в прямой контакт. Между тем для большинства немецких командующих «национальный укрепрайон» был лишь воплощением мечты фюрера. Однако для Брэдли было достаточно и того, что в эту идею верил Эйзенхауэр. Вот почему Блюнбах, находившийся между Веной и Мюнхеном, стал объектом военных амбиций и американцев, и русских, которые не верили в сведения об «укрепленном районе», но просто считали необходимым продолжать свое наступление в Австрии. С одной стороны шли американцы, с другой – советские войска под командованием маршалов Малиновского и Толбухина. Брат Альфрида Бертольд, слушавший немецкое и американское радио, внимательно следил за этими событиями. Он не знал, как быстро завершится наступление, но понимал, что идиллический уголок, где он сам находился, является целью для войск противника. Он хотел избавить своего отца от советского плена. Для всего мира Густав оставался символом Круппов, и коммунисты, более интересующиеся идеями, чем юстицией, могли бы отдать его под собственный суд, как представителя капитализма. Паралич Густава едва ли помешал бы этому замыслу: они были опытными сценаристами.

Утром 25 апреля два рейда американских бомбардировщиков уничтожили любимый городишко фюрера – Бергхоф, и к тому времени, когда нацисты окончательно сложили оружие, спорный район был занят американской 6-й группой армий. Густав теперь был в безопасности, и историки могут быть признательны за это, как и сами Круппы, поскольку теперь можно провести разграничение между тем, за что в ответе он сам и за что – его сын.

Однако американцы и не подозревали о своей роли «спасителей». Блюнбах не был обозначен на их военных картах, и они могли проехать мимо, тем более что в горной местности вообще нелегко было ориентироваться. Бертольд понимал это и сам разыскал их. Он нашел американских офицеров в конце апреля в деревне недалеко от замка и рассказал им, кто он такой и где живет семья.

Впоследствии он говорил: «Они были очень корректны. Осмотрели наш дом, побеседовали с моей матерью, но не разговаривали с отцом. Он сидел на балконе, и я его показал американцам, но они не стали его беспокоить». Правда, гости Бертольда не подозревали, что видят нациста, чье имя позднее стояло тринадцатым в списке двадцати двух главных военных преступников, которые должны были предстать перед Международным военным трибуналом. Трибунал был создан лишь 8 августа. Однако американские генералы знали о существовании военных преступников (комиссия союзников по военным преступлениям была создана еще в октябре 1942 года). Учитывая все это, можно было ожидать новых инспекций в австрийском замке Круппов. Бертольд ждал гостей, однако прошел май, прошел июнь, а они так и не появились.

Как нарочно, первый из высших американских офицеров, побывавший в замке, оказался дальним родственником хозяев, причем он попал в эти края случайно. Это был полковник, член штаба Кларка, Чарльз Тэйер, некогда учившийся в колледже Сент-Пол. Сестра его была замужем за другим выпускником Сент-Пола, Чарльзом Боленом, американским дипломатом, который был советником Рузвельта в Тегеране и в Ялте и сыграл важную роль на конференции ООН в Сан-Франциско. Хотя Ч. Болен никогда этого не афишировал, но его дед и отец Густава были братьями.

Полковнику Тэйеру понадобился охотничий домик в Австрийских Альпах, чтобы провести отпуск со своим бывшим сокурсником, тоже офицером. Его внимание во время поисков привлек Блюнбах. Подобно полковнику Сэгмоену, он прибыл в замок на двух армейских джипах и также был встречен величественным дворецким. «Американские полковники не имеют дела со слугами», – резко заявил Тэйер, повернулся к дворецкому спиной и стал ждать, когда явится еще кто-то. Появился бледный от страха Бертольд, пытавшийся изобразить на лице улыбку (он понял визит американцев на джипе по-своему). Полковник счел его подходящим собеседником, и они вошли в замок. При этом американец, по собственному признанию, держался нарочито высокомерно. Однако он сразу понял, что это огромное здание, целый город в миниатюре, не подходит для его целей. В этом доме он и его товарищ просто-напросто заблудятся. Тэйер подумал и сурово спросил у хозяина, слышал ли он о генерале Кларке. Получив утвердительный ответ, полковник объявил, что Кларку, командующему американскими оккупационными силами в Австрии, нужен охотничий домик. Бертольд тут же ответил, что его семья владеет охотничьими угодьями, и он предоставит апартаменты для господина генерала. Однако не желает ли полковник повидать родителей хозяина? Это возможно, хотя отец нездоров. Американец покачал головой.

Теперь гость уже не внушал Бертольду былого страха. Он даже сделал американцу встречное предложение. Его больному отцу нужен покой. Может быть, господину генералу было бы удобнее разместиться в этом поместье, которое перестали бы после этого тревожить военные? Полковник проворчал, что ему следует посоветоваться со своим дивизионным командиром (что он и сделал на другой день). Проводив гостя до машины, где его ожидали подчиненные, Бертольд вежливо спросил: «Не знаком ли вам, случайно, мой дорогой кузен Болен, американский дипломат?» – «Ни один американский дипломат не может быть вашим кузеном», – ответил полковник. И тут же понял свою ошибку: его спутникам было известно, что он шурин дипломата Болена. Пробежал смешок. Усевшись на свое место, полковник велел водителю отъезжать, и оба джипа вскоре исчезли из поля зрения. Болен так и остался в неведении, собираются ли союзники обращать внимание на его семью.

* * *

А американцы очень даже интересовались Круппами, притом на самом высоком уровне. Впоследствии стала популярной версия определенных кругов, будто план деиндустриализации Рура принадлежал американскому министру финансов. На самом деле победители были едины в своем намерении разрушить основу германского милитаризма.

Имея в виду именно Круппов, Рузвельт сказал незадолго до кончины: «За поражением нацистских армий должно последовать уничтожение экономической основы ведения войны», а министр юстиции говорил о необходимости «сломить мощь немецких монополий». Осенью 1945 года Госдепартамент всерьез рассматривал проект создания Рурско-Рейнского государства с принудительным выселением немецкого населения.

В Лондоне не согласились с этим, но в Париже нашли эту идею достойной внимания.

Тогда даже сомневались, стоит ли тратить силы на восстановление Рура. Во время акта капитуляции Дёниц сказал: «Мое поколение уже не увидит процветающей Германии». По мнению одного из авторитетных американских военных обозревателей, рейх был в то время «разрушен и опустошен, так что и наше, и следующее поколение не застанет его подъема. Нам следует просто придерживаться оккупационной программы, и Германия превратится в небольшую сельскохозяйственную страну, не имеющую мощной промышленности». Правда, не все придерживались такого взгляда. Другой журналист писал: «Даже опустошенный Рур может свидетельствовать о тевтонской мощи».

Во всяком случае, решения, принятые в Потсдаме Трумэном, Сталиным и Эттли, потрясли побежденных стальных магнатов. Все заводы, продукция которых как-то могла быть использована в военных целях, подлежали демонтажу, а уцелевшие машины и оборудование – вывозу в качестве репараций; все остальное следовало разрушить. Производство стали в стране было ограничено просто по произволу. Кроме того, потсдамские решения имели целью «ликвидацию избыточной экономической мощи, сосредоточенной в руках картелей, синдикатов, трестов и других монополистических объединений».

Главой американской оккупационной администрации стал генерал Клей. В его зоне крупных промышленных предприятий было немного. Как писал генерал в своих мемуарах, «большая часть крупных заводов и фабрик находилась в британской зоне высоко развитой промышленности». В июне 1945 года американские войска покинули Эссен, и а город торжественно вступили английские воинские части. На вилле «Хюгель» теперь разместилась англо-американская группа угольного контроля. Здесь также принимали всевозможных важных лиц, прибывших в Эссен.

Немцы нашли, что англичане более организованные и дисциплинированные люди, нежели американцы, однако новые хозяева вели себя по отношению к немцам более жестко. В то же время бывшие служащие Круппа отметили, что у англичан менее развиты технические навыки, чем у американцев. Например, английские специалисты целую неделю не могли вскрыть главный сейф виллы «Хюгель», а потом обнаружили, что он пуст.

Британцы в первые же несколько недель уволили почти 600 сотрудников фирмы, бывших нацистов. Руководителем персонала они назначили Германа Хобрекера, который никогда не состоял в партии. Затем оккупационные власти стали решать, какие виды производства подлежат возобновлению. К своему удивлению, они обнаружили, что в каком-то смысле оно и не прекращалось. Еще в апреле Фриц Туббезинг, разобравшись с «охотниками за сувенирами» на заводской территории, смог восстановить часть энергетических мощностей. Заработали пекарня и некоторые из предприятий. Специалисты фирмы налаживали производство кровельного железа. С разрешения и под контролем военных властей они стали также сооружать сборочный локомотивный цех. В Бохуме местные мастера начали отливать стальные посеребренные колокола с разным звучанием (особо – для католиков и протестантов). Конечно, это вам не танки или крупнокалиберные пушки, но лучше, чем ничего, тем более что людям очень нужна была работа. Согласно статистике оккупационных властей, немцы тогда получали около тысячи калорий в день на человека – куда больше, чем некогда их рабы; однако и этот паек составлял всего две трети минимальной нормы взрослого человека. Американский Госдепартамент сделал широкий жест, согласившись на вывоз из Рура 25 миллионов тонн угля во Францию и Бельгию, но это было безответственное решение: баснословное богатство Рура было затоплено, и добыча угля сократилась до 3 миллионов тонн в месяц. Городское самоуправление делало что могло для исправления положения. Лезер, освобожденный из гестапо, создал значительную программу общественных работ по благоустройству города. Работы по расширению железнодорожного вокзала затронули старое Кетвигское кладбище, и пришлось потревожить прах членов семьи Крупп.

Наступило время выполнять потсдамские решения, и оккупационным властям надо было избавиться от служащих Альфрида. 16 ноября 1945 года английская военная администрация наложила арест на все имущество фирмы и ее филиалов, назначив опекуном полковника Фаулса. Он набрал себе группу помощников, прошедших процедуру денацификации, во главе с Хобрекером и Хансеном. Пригласив их к себе в кабинет, полковник сразу заявил им, что он солдат, который не занимается политикой, а выполняет приказы. Если даже они считают, что его начальники не правы, он бессилен что-то изменить. Он должен делать что ему велено, а его помощники в свою очередь должны делать что он велит. «Здесь больше не должны дымить фабричные трубы, – заявил он. – На месте сталелитейного завода будут сады и парки. Английское военное командование решило покончить с Круппами навсегда. Это все, джентльмены».

Но это было не все. Сотрудники фирмы узнали, что им следует целые станки и оборудование отправить в другие страны, а остальное разрушить и взорвать. Это вызвало вспышку недовольства. Часть рабочих забастовала, несмотря на угрозы сократить пайки. Конечно, забастовка была символическим жестом – все равно рассматривать их требования никто бы не стал. Из Кельна прибыл архиепископ Фрингс, который стал уговаривать англичан пойти на компромисс. Сами же немцы, помощники Фаулса, получали тайные указания от Бертольда, единственного члена династии, остававшегося на свободе и дееспособного.

Тогда немцев вызвал к себе бригадный генерал Ноэль. В атмосфере арктического холода, не сказав даже «гутен таг» и не предложив никому сесть, он объявил, что отныне не должно быть никаких забастовок, вмешательства церкви, халатности или саботажа. Если немцы сами не демонтируют своих заводов, им придется сделать это под вооруженной охраной.

– Каким образом мы можем собрать и оплатить наши долги, сэр? – спросил Шредер.

– По какому праву вы задаете мне вопросы? – переспросил генерал.

– По праву осужденного, которому предоставляется последнее слово, – ответил немец.

– Военные преступники не собирают долгов и не могут быть ничего должны другим военным преступникам, – отрезал Ноэль. Он встал, давая понять, что разговор окончен. Немцы вышли.

Никто еще не знал, что такое «военные преступники», но ясно было, что командующий оккупационными войсками считает их виновными. Они были осуждены, как представители фирмы Круппов, приговоренной союзниками к смертной казни. И теперь они сами, верные слуги этой фирмы, должны принять участие в ее казни.

Задача по ликвидации огромной фирмы была очень нелегкой, тем более что нередко дорогостоящее оборудование и станки перемещались с завода на завод и могли находиться в регионах, вошедших в английскую, американскую или советскую зоны оккупации. Чтобы справиться с этими организационно-техническими проблемами, в Эссен прибыли делегации из Москвы, Варшавы, Рима, Афин, Осло, Копенгагена, Парижа, Лондона и Вашингтона. Некоторые вопросы удалось решить быстро. Предприятие «Берндорферверк» было возвращено австрийским акционерам, которые объединили его с другим металлургическим заводом, прекратив, таким образом, существование этого австрийского филиала фирмы Круппов. Меппенский полигон передали под управление доверенным лицам; через двенадцать лет они торжественно представили его командованию артиллерийских войск новой германской армии. Завод «Грузонверк» находился в русской зоне оккупации, Советский Союз просто объявил его военным трофеем. Он оказался очень полезным трофеем – там хранились документы с формулами крупповской сверхпрочной стали, которая впоследствии была использована при создании первых советских «МиГов». Фирме пришлось примириться с потерей этого предприятия; да немцы ничего другого и не ожидали: по крайней мере, поведение русских было вполне объяснимо. Иное дело – англичане в Киле. Там судостроителям пришлось под их надзором демонтировать все секции для стоянки подлодок и ликвидировать верфь «Германия». Это вызвало протесты немцев: они заявляли, что этот одиозный акт совершен просто для того, чтобы англичане не имели конкуренции в этой отрасли.

На такие протесты, впрочем, никто не обращал особого внимания. Союзники взяли за горло бывших хозяев концерна, и в своей безличной, бюрократической манере они были почти так же беспощадны, как сам Альфрид в дни триумфов Гитлера. Как только с бывших предприятий было вывезено все более или менее ценное, начались взрывные работы и снос построек. Около 7 тысяч бывших рабочих Круппа кормили свои семьи, участвуя в разрушении своих бывших рабочих мест; это продолжалось много месяцев. Украина получала паровые котлы, Англия – сталь в слитках, Греция – доменные печи, а огромный 15 000-тонный пресс был отправлен в Югославию, хотя югославы не знали, что с ним делать дальше, и он так и остался лежать в порту, пока не заржавел.

Даже кирпичи с бывших заводов Круппа отправлялись в качестве репараций в Голландию. Но это все мелочи. А что действительно беспокоило – так это необходимость поставок для тяжелой промышленности в СССР. Однако в это время Москва, как часто бывало в последнее сталинское десятилетие, опять доказала, что она и есть самый злейший враг сама себе. Доля в Рурском рудном поясе стоила едва ли не больше любой другой цены, которую мог получить СССР. Но Москва нарушила обязательство управлять советской зоной оккупации как частью единой Германии и тем самым отказалась от своих прав на Рур и все прочее. Воспользовавшись этим, генерал Клей 3 мая 1946 года объявил о приостановке репараций, предназначенных для Советского Союза, кроме тех, что уже находились в стадии выплаты. К сожалению для Круппов, Клей не имел власти в английской зоне оккупации. Там находился «Борбек» – сталелитейный завод, построенный по последнему слову техники, крупнейший производитель стали в Эссене. Москва желала, чтобы это предприятие было демонтировано и передано России, и Лондон согласился с этим. Демонтаж начался еще в феврале 1946 года, и два года спустя этот завод уже стоял на земле Советского Союза.

Сегодня не существует опубликованного перечня демонтированных германских предприятий, но по некоторым данным можно судить об убытках и потерях концерна. За первые пять послевоенных лет фирма понесла больше убытков, чем во время всех налетов и бомбежек в годы Второй мировой войны. Россия получила около 130 тысяч тонн машин и оборудования, а Великобритания – около 150 тысяч тонн стального лома. Было разрушено девять из каждых десяти зданий, унаследованных Альфридом в 1943 году.

Гитлер называл свою тактику в России тактикой «выжженной земли». Шпеер, не выполнивший в конце войны его жестких директив по уничтожению промышленных предприятий Германии, полагал, что создал условия для национального возрождения.

Однако бывшие служащие Круппа не видели большой разницы между директивами Гитлера, всегда следовавшего тактике «выжженной земли», и деструктивной деятельностью победителей. Первое было бы промышленным самоубийством, второе стало убийством промышленности. Согласно декрету 27 союзного командования, Крупп был лишен права собственности на свои заводы. Этот декрет направлен против одиннадцати крупнейших магнатов, сосредоточивших в своих руках 55 процентов добычи угля и 90 процентов производства стали, но в первую очередь против Круппа. Его цель – «предотвратить воссоздание военного потенциала» и препятствовать «возвращению утраченных позиций тем лицам, которые, так или иначе, способствовали воплощению агрессивных замыслов нацистской партии».

Генерал Клей, один из разработчиков и проводников этого решения, хотя и был республиканцем и консерватором, но в этом случае разделял традиционную страсть своих соотечественников к борьбе с трестами – чего не понимали немецкие бизнесмены. Они считали эти решения непрактичными и нереальными и сомневались, что такой крепко сотканный концерн, как у Круппа, вообще возможно растащить. Но как бы то ни было, а побежденный рейх превратился в огромный бедлам, и положение знаменитой династии лишь отражало общий хаос.

Глава 25

«Крупп… вы признаны виновным…»

Поздней осенью 1945 года, когда наступили первые морозы и немецкие дети кутались в обрезанные армейские шинели своих отцов, немецкие девушки продавали себя солдатам за пачку крупы, а немецкие матери меняли бесценные шедевры живописи на сигареты, членов семьи Крупп, кроме Альфрида, Берты и Густава, развели разные дороги. В то время никто из них точно не знал о местонахождении других. Бертольд, по его собственному определению, «шатался, как бродяга, по всей Германии». Харальд скрывался под чужим именем в румынском лагере для военнопленных. Где находились Вальдграут и Ирмгард, не было тогда известно вообще, Урсула фон Вильмовски и ее муж Рольф жили в каком-то брошенном эссенском доме. Урсула в последний раз слышала о родителях, будто они, после всех испытаний, вернулись в Мариенталь, встречают крестьян, вернувшихся домой с войны, и готовятся убрать урожай. Это было похоже на правду.

На самом деле – и дочь отказывалась поверить, когда об этом услышала, – они тащились по дорогам, неся на себе собственные пожитки, вместе со множеством других никому не нужных беженцев. В сентябре один офицер Красной армии спросил у Тило: «Вы – свояк Круппа?»

Барон подтвердил это, и офицер сказал ему, что его имение конфисковано. В четырехэтажном главном здании замка открыли детский дом, а на землях барона решено было создать коллективное хозяйство. Сами хозяева получили приказ в двадцать четыре часа покинуть здание, взяв с собой только ручную кладь. Барбара извлекла из сундука старинные часы, которые купил еще ее отец Фриц Крупп в Париже перед Франко-прусской войной. Эти часы были единственной вещью, которая связывала хозяйку со временем ее детства, и она попросила служанку спрятать их (через несколько лет они, целые и невредимые, были доставлены на виллу «Хюгель»). Барон и его супруга едва ли могли бы пешком добраться до Рура, да и зачем? Они принадлежали к старинной аристократии, чьи поместья были разбросаны по всей Германии. Одно из них находилось неподалеку, около Касселя, и там вполне можно было пережить зиму. Супруги занимались меновой торговлей – меняли дорогие вина из своих подвалов и часть дров, заготовленных на зиму, на хлеб, яйца, молоко и цыплят.

Сестра Барбары попала в более трудное положение. Ей также пришлось покинуть замок. Родители Альфрида превратились в пленников армии США. Хозяйке вместе с ее семидесятипятилетним мужем было приказано переселиться в ближайшую придорожную гостиницу около автобусной станции. За больным Густавом ухаживали Берта и приходящая профессиональная сиделка. Его осмотрели американские врачи, но не смогли оказать какой-то помощи пациенту в таком состоянии. У входа в комнату, где находился Густав, сидел часовой.

Бертольд стал вести бродячий образ жизни именно из-за того, что произошло с его родителями. Намерение победителей расправиться с Круппами заставило его, единственного в семье более или менее свободного человека, искать способы помощи родным. Пока он создавал фонд защиты в Эссене, до него дошел слух, что Карл Геренс, бывший когда-то ближайшим сотрудником Альфрида, уже умер, так и не сумев преодолеть горя от гибели сына. А на Лезера, как узнал Бертольд, теперь нельзя было надеяться – он мог бы дать неблагоприятные показания. Английские власти отказывались разговаривать с Бертольдом. Причиной этого была, как он понял, его принадлежность к семье Крупп. «Меня зовут фон Болен», – сказал он одному английскому офицеру. «Вы – Крупп, Крупп. Крупп! – энергично возразил англичанин. – И если вас обнаружат в Эссене после заката, вас расстреляют».

То же самое сказали барону фон Вильмовски, когда он узнал о деятельности Бертольда и, оставив Барбару в Касселе, решил прийти ему на помощь. Хотя к семье Крупп принадлежал не он, а его жена, для англичан и этого было достаточно. Ни Тило, ни Бертольд не подчинились ультиматуму. Они передвигались по городу только ночью и прятались на чердаке в доме Урсулы фон Вальдхаузен. Потом Бертольд случайно встретил старого друга Яна Шпренгера, с которым они некогда вместе учились в университете. Тоже сын крупного промышленника, Ян был офицером на Восточном фронте все четыре года и стал только крепче. Высокий, светловолосый атлет – вылитый плакатный идеал геббельсовского арийца – и талантливый художник, один из самых одаренных скульпторов в послевоенной Германии. Шпренгер занимал дом одного из директоров фирмы, находившихся в то время под арестом в замке Велен. Он предложил Бертольду жить в его студии – они так и прожили вместе десять лет, – и Ян тоже хотел чем-то помочь Круппу.

Но все равно ему пришлось заниматься своим делом практически в одиночку. Он ничего не видел о том, что происходило в Эссене в последнее десятилетие, и только руками разводил, узнав о фактах, открывшихся во время Нюрнбергского процесса. До войны Бертольд находился в Оксфорде, потом на службе в вермахте или работал над пенициллином в Мюнхене. А в то время он просто вел себя как преданный сын. Отец его вообще не поощрял проявлений нежных чувств, а Альфрид всегда держался с братом холодновато-отстраненно. Но Бертольд знал, как относится Берта к мужу и старшему сыну, а перед своей матерью он просто преклонялся. И вот Бертольд, казалось бы наименее выносливый из братьев, исколесил большой регион Германии, от Эссена до Нюрнберга, налаживая связи с адвокатами. В побежденной Германии царил хаос, но, как ни странно, именно это обстоятельство помогло династии сохранить самое себя.

Бертольд торговал американскими сигаретами и ночевал на деревянных вокзальных лавках. Ну разве он значил что-нибудь рядом с представителем американского Верховного суда Робертом Джексоном. И все же Бертольд одолел его и спас жизнь брату. Собственно, в этом была «заслуга» самого мистера Джексона. Если бы он так не настаивал, что главный виновник – Густав Крупп, если бы не совершал юридических ошибок, то Альфрид, пожалуй, был бы обречен. А за то, что не удалось своевременно выявить главного обвиняемого, нужно «благодарить» скверную систему связи в тогдашней Германии. Американские врачи дали заключение о недееспособности Густава, но оно не попало к Джексону – главному американскому обвинителю на процессе военных преступников. Томас Хэррис, блестящий молодой нью-йоркский прокурор, первым установил, что должен быть осужден четвертый «пушечный король», а не его отец, но Джексон не получил и этих документов.

И та и другая информация была весьма важной. Если бы ее своевременно получили Джексон или его коллеги – англичанин сэр Хартли Шоукросс, советский генерал Р.А. Руденко или французы Франсуа де Ментон и Огюст Шампетье де Риб, – то едва ли Альфрид смог бы уйти из Нюрнберга живым. Первый трибунал состоял из судей-вешателей. Из 22 обвиняемых 12 были приговорены к повешению. Один из них, Герман Геринг, принял яд накануне казни. Геринга приговорил бы к казни любой трибунал союзников. Но, как полагает большинство исследователей Нюрнбергского процесса, из остальных 11 приговоренных к повешению некоторые являлись жертвами своего времени. Например, Йодлю трибунал более позднего состава, очевидно, сохранил бы жизнь. Гораздо более виновные немецкие военачальники, такие, как Манштейн, Кессельринг или Бах-Целевский, подавлявший Варшавское восстание, провели в заключении всего по нескольку лет. Один из судей, выносивших приговор Йодлю, впоследствии признал его ошибочным, и вдове казненного была выплачена компенсация. Он был казнен за такие же преступления, за которые позднее был осужден Альфрид, не представший перед первым трибуналом. Круппа спасли везение, преданность брата, ошибки Джексона, но более всего – анархия и путаница, в создании которых он сам участвовал.

Беспорядок в Германии помог ему на первых порах ускользнуть от внимания врагов.

* * *

Для военного поколения немцев Нюрнберг превратился в синоним позора – и потому, что этот город был колыбелью нацизма, мечты, которая их предала, и потому, что в этом городе враг навязал им чужеземное правосудие. На процессах были приняты правила англосаксонской юстиции, против чего обоснованно протестовала защита. Как отмечала газета «Нойе цайтунг», обвиняемые в Германии привыкли к континентальной судебной процедуре, когда у судьи в руках запись показаний обвиняемого, когда он знает в деталях материалы полицейского следствия, по закону обязан больше верить словам официальных лиц, чем частных, и имеет полномочия не допустить перекрестных допросов. На этих процессах все было иначе. Обвинение и защита вели процесс, а судьи слушали их вопросы и ответы свидетелей. Обвиняемые считались невиновными, пока не доказана их вина. Засчитывались лишь показания, данные под присягой в зале суда. Все свидетели могли подвергаться перекрестному допросу, а подсудимые имели право молчать без вреда для себя.

Ясно было, что немцы не могут судить самих себя. Но даже у лидеров союзников имелись разногласия по этому вопросу. Американский госсекретарь Халл хотел, чтобы немецких руководителей судил военно-полевой суд. Черчилль считал, что главных нацистов надо просто расстрелять. Однако Халл ушел в отставку еще в 1944 году, а Черчилля не приняли английские избиратели. Возобладала точка зрения Уолтера Липмана, который сравнивал концепцию Нюрнбергского процесса с Великой хартией вольностей, Биллем о правах и законом о неприкосновенности личности. Президент Трумэн надеялся дать образец нового международного правосудия. Пожалуй, никто так хорошо не чувствовал дух этой новой волны, как Роберт Джексон, который явился в Баварию, считая себя эмиссаром и нравственности, и исторической справедливости.

* * *

Как отмечал Юджин Дэвидсон, исследователь истории Международного военного трибунала, «обвинители были едины в своей решимости отдать под суд одного из Круппов». Джексон играл здесь главную роль. На самого Густава было уже подшито впечатляющее досье, составленное еще из довоенных документов, а также из тех, что были собраны во время войны и доказывали его причастность к тайному перевооружению рейха и участие в подготовке нацистской агрессии. Во Дворце юстиции для него уже было зарезервировано место на скамье подсудимых во втором ряду, позади Геринга и Гесса, рядом с Заукелем, Кальтенбруннером, Зейсс-Инквартом, Шпеером и Штрейхером.

20 октября 1945 года первые слухи о болезни Густава появились в прессе. Этого вопроса, однако, никто не расследовал, пока 4 ноября адвокат Густава не представил в суд два медицинских свидетельства, подписанных немецкими врачами (результат тяжкого труда Бертольда), где говорилось, что судебное разбирательство в отношении пациента следует отложить, пока состояние его здоровья позволит ему присутствовать лично на суде. Обвинение сочло это уловкой, одним из тех приемов, которые хорошо были знакомы юристам и в Америке, и в Европе. Суд назначил медицинскую комиссию для осмотра обвиняемого. Председатель суда Джофри Лоуренс собрал впечатляющий консилиум: в него вошли английский генерал медицинской службы Тернбридж, американский нейропсихолог доктор Шефнер, парижский профессор Пьеделивр, а также три советских специалиста. Пациент приветствовал комиссию, хрипло выговорив «гутен таг», после чего сразу впал в бессознательное состояние. На следующий день судья Лоуренс зачитал заключение комиссии пораженным представителям обвинения: «Мы все согласны в том, что пациент страдает старческим размягчением мозга… и состояние его здоровья таково, что он не может предстать перед судом, не способен отвечать на вопросы и даже их понимать. Физическое состояние пациента не позволяет перевозить его без опасности для жизни. Мы считаем, что его состояние едва ли улучшится со временем, но скорее будет ухудшаться. Соответственно, мы все единодушно придерживаемся мнения, что пациент никогда не будет в физическом и психическом состоянии, позволяющем ему предстать перед Международным военным трибуналом».

МВТ высказался за то, чтобы все тщательно взвесить, но при таком медицинском заключении не было сомнений, какое решение он примет. На предварительных слушаниях 14 ноября некоторые обвинители предлагали судить Густава в его отсутствие, но им решительно возразил судья Лоуренс. «Считаете ли вы, – спросил он, обращаясь к Джексону, – что было бы в интересах правосудия осудить человека, который по болезни не может обеспечить себе должной защиты?» Американец, конечно, ответил отрицательно. Такой же ответ дал и английский обвинитель. Суд отказался от заочного процесса над Густавом, хотя, например, Мартин Борман был судим именно таким образом и приговорен заочно к смертной казни, подлежащей исполнению, как только он будет обнаружен. Суд над Густавом Круппом было решено отложить на неопределенное время, до тех пор, когда он будет в состоянии участвовать в заседаниях суда. Представители обвинения посовещались и предложили привлечь к ответственности Альфрида Круппа. Джексон, как и его коллеги, не мог успеть ознакомиться с документами, касающимися Альфрида (только эсэсовские бумаги занимали шесть коробок). Однако Джексон настаивал, чтобы место отца занял сын, говоря, что «нельзя оказать худшую услугу делу мира во всем мире, чем освобождение семьи Крупп от судебной ответственности». Против этого снова возразил судья Лоуренс, заявив, что это не футбольный матч, где травмированного игрока заменяют другим. Все это потом стало источником легенды, будто Альфриду просто пришлось расплачиваться за преступления отца. В конце концов было решено, что место Круппа на скамье подсудимых останется пока свободным.

Но для младших представителей обвинения, которые успели ознакомиться с деятельностью Альфрида, было уже ясно, что он отнюдь не случайный человек в этом деле. У Международного военного трибунала в данном его составе было слишком мало времени для рассмотрения подобных дел, и потому постановили, что он должен быть привлечен к суду «сразу после окончания работы суда в его настоящем составе».

* * *

Таким образом, индустриальный символ «тевтонской мощи» получил передышку. Она длилась гораздо дольше, чем кто-нибудь мог тогда предположить. Прошло около двух лет, прежде чем Альфрид предстал перед судом и, уже как главный обвиняемый, занял на скамье подсудимых место, где прежде сидел Геринг. Привлечь его к суду «сразу после» самоубийства Геринга и казни Риббентропа, Кейтеля, Йодля, Кальтенбруннера, Розенберга, Франка, Фрика, Штрейхера, Заукеля и Зейсс-Инкварта оказалось невозможным из-за того, что в Германии и в остальном мире произошли большие перемены.

В поверженном рейхе нарастали хаос и смятение. Каждый день работы Международного трибунала приносил новые и новые обвинения. Усталым клеркам приходилось переводить и регистрировать около 100 тысяч новых документов. Комиссия по военным преступлениям располагала списком в 36 800 подозреваемых, а русские, которые в те дни со всеми ссорились, бойкотировали работу комиссии. Некоторые свидетели, важные для дела Круппа, где-то скрывались. Тысячи бывших нацистов эмигрировали в Египет или в Аргентину, предоставившие «политическое убежище» бывшим эсэсовцам. В то же время многие бывшие рабы Круппа отправились домой или затерялись в лагерях для перемещенных лиц. Прокуроры союзников публиковали объявления в газетах, предлагая бывшим узникам лагерей Круппа выступить с показаниями, но многие из этих людей хотели покинуть Германию – поскорее и навсегда. А поскольку не было законных оснований их задерживать, то суд лишился многих важных свидетельских показаний.

Главной же причиной проволочек стал фактический развал трибунала. Запад и Восток никак не могли найти общего языка. Очень скоро обычную судейскую хитрость типа «а сам-то ты чем лучше?» или «а судьи кто?» начали использовать нацисты, обрабатывая свидетелей. В результате, конечно, нашлось, в чем обвинить и британцев, и американцев, и французов. А русским вообще припомнили Катынь, где были убиты 11 тысяч польских солдат. Кроме того, русские считали, что каждого обвиняемого надо отправлять на виселицу. И когда, например, Дёница и Шпеера просто приговорили к тюремному заключению, а Фрицше вовсе отпустили, Москва отозвала своих судей и заявила, что теперь будет судить собственным судом.

И все же зимой 1946/47 года накопление доказательств продолжалось, несмотря на трения между союзниками, равнодушие уставших от процесса иностранных журналистов, а также растущее желание администрации Трумэна использовать немцев для «холодной войны».

В то же время брат Альфрида продолжал организацию защиты Круппов. Отто Кранцбюлер, защищавший Дёница, успел продемонстрировать, что он самый эрудированный и искусный адвокат в Нюрнберге. Он стал защитником Альфрида. Желая подобрать себе большой штат помощников, Кранцбюлер обратился к суду с просьбой разморозить некоторые из авуаров Круппа в Швеции, Бельгии, Испании, Франции и США. Он заявил, что ему нужно было около 100 тысяч фунтов (в то время около 400 тысяч долларов). Это была лишь часть зарубежных капиталов Альфрида. Средства, находившиеся в распоряжении защиты, стали одной из причин трудностей, которые встали перед обвинением, потому что на каждого американского обвинителя приходилось по три немецких адвоката. В глазах земляков Круппа его престиж сильно выиграл из-за того, что Кранцбюлеру помогали 24 юриста со степенью доктора права. Они собрали свыше 1300 показаний (против 380 американских) и выставили по два свидетеля защиты против каждого свидетеля обвинения.

Таким образом, утверждения, будто Альфрид во Дворце правосудия остался без защиты, являются абсурдными. После приговора немцы раздраженно говорили, чего же еще можно было ждать, если все судьи – американцы, судебная процедура – американская и даже флаг в зале суда также американский. Конечно, американский флаг в данном случае не был необходим, а у немцев флага тогда вообще не было, если не считать нацистского знамени. Впрочем, в данном случае вовсе не требовались государственные символы. В то же время в суде постоянно использовались документы на немецком языке. Кроме того, большинство основных свидетелей были соотечественниками Круппа, а немцы рассматривали дачу обвинительных показаний как сотрудничество с врагом.

К тому же национальность судей не имела такого уж большого значения, как могло показаться. Андерсон, председатель суда, был консерватором, и во время одного из заседаний он высказал одному из адвокатов Круппа свое мнение, что процессы против Круппов и корпорации «Фарбен» «носят явно антикапиталистический характер». Хотя Андерсон был согласен со своими двумя коллегами, что Крупп является военным преступником и должен быть наказан, этот судья представил особое мнение, возразив против конфискации имущества фирмы, – для него это было нарушением священного права собственности.

Альфрид консультировался с юристами фирмы с августа 1946 года, однако с Кранцбюлером он встретился лишь летом следующего года. Прошел еще год, пока судебная машина подготовила все необходимые обвинения. И клиент, и адвокат понимали, что процесс неизбежен, причем он будет иметь политический характер. По словам адвоката, «хотя всякие параллели между фашизмом и немецкой промышленностью смешны, их будут проводить». Не видел он и возможности избежать клейма военного преступника, поскольку «для победителя проигравший всегда является агрессором». Альфрид выслушивал адвоката, размышлял, задавал технические вопросы, предлагал свои варианты тактики и заранее вырабатывал стратегию защиты. В перерывах между встречами с юристами Крупп был мрачен, не обращал внимания на собственную внешность и мог ходить небритым целую неделю. Вместе с ним ожидали процесса 10 его помощников, членов совета директоров. Незадолго до суда к ним неожиданно присоединили нового обвиняемого – бывшего финансового директора Лезера. Этот человек, который чудом выжил в подвале на Принц-Альбрехт-штрассе при Гиммлере, теперь был арестован американцами. Ему самому это казалось безумием. Так же это выглядит и теперь. Единственным объяснением этой истории может быть лишь сумбурность, присущая тому времени вообще.

Бертольд навещал последнюю тюрьму, которую американцы назвали мусорным ящиком – «Эшкен», раза четыре. Эти поездки стоили ему гораздо большего, чем считал тогда его брат, потому что его хлопотам и странствиям еще не наступил конец. Несмотря на работу Кранцбюлера и его штата, оставались еще дела, которые должен был делать кто-то из членов семьи Крупп. Ветераны фирмы могли поверить только этому человеку; только ему бывшие служащие администрации фирмы могли показать определенные бумаги, а родственники тех, кто тогда скрывался, вообще были безгласными, если не слышали магического имени Круппа. Кроме всего этого, Бертольду нужно было утешать Берту, интернированную в Австрию. Ей запретили навещать арестованного сына. Кранцбюлер пересылал ей письменные вопросы, но Берта ничего не могла сказать; она ничего не знала. Она спрашивала Бертольда с недоумением: «За что они нападают на отца? И что такое говорят о крови? Почему эти иностранцы так настроены против Круппов?» Бертольд для себя объяснил это так: «С американской верхушкой в Германии все нормально, а огонь разжигают немецкие евреи, ставшие натурализованными американцами. Их юристы руководствуются ненавистью. Они сделали процесс политическим». Бертольд был человеком выдающегося ума, но в данном случае ему недостает понимания дела. Обвинил Круппа судья Джексон, главным обвинителем на процессе был Тэйлор, Рэгланд исполнял обязанности секретаря, а вел процесс Тэйер. Если в суде и было нарушение этнического равновесия, то в пользу белых, англосаксов, протестантов, а присутствие на судейских местах еще и Андерсона, Дейли, Вилкинса усиливало это. Однако Эссен так и остался в уверенности, что Альфрид стал жертвой ненависти мстительных евреев.

* * *

Когда со дня ареста Альфрида прошло уже около двадцати месяцев, его привезли в Нюрнберг в бронированной машине под усиленным конвоем военной полиции. Теперь город ничем не был похож на прежний Нюрнберг, где еще недавно собирались многотысячные нацистские митинги и восторженные толпы орали: «Хайль Гитлер!» Два года назад в каких-нибудь полчаса бомбы союзников уничтожили значительную часть старого города. Прекрасная колокольня Фрауенкирхе, простоявшая почти семь веков, теперь была разрушена. Рядом с ней чудом сохранилась часть дома Альбрехта Дюрера, где великий немецкий художник создавал свои гравюры для двух последних правителей Первого рейха. Чуть ли не единственным уцелевшим государственным зданием был Дворец правосудия, в котором, помимо залов суда, размещались также тюрьма и виселица. Вот уж точно – символ немецкой эффективности.

Здесь 15 сентября 1935 года были обнародованы знаменитые Нюрнбергские законы, официально объявлявшие евреев «унтерменшен» – неполноценными, низшей расой. Здесь проходили самые дикие нацистские судебные фарсы. И вот теперь в тюремную камеру этого дворца привезли Альфрида Круппа и ознакомили с новыми правилами. Ему объяснили, что у входа в его камеру будет день и ночь дежурить военная полиция. Ему разрешается одна двадцатиминутная прогулка и раз в день – душ. Но разговоры с другими подсудимыми запрещены, пока не откроются судебные заседания, да и то только во время перерывов. Если он считает, что одет не соответствующим образом, то тюремный портной может сшить ему костюм, но только не для камеры. Альфрид с презрением отверг услуги портного. Нужную одежду ему принес Бертольд. Кроме того, обвиняемый отказался пользоваться английским языком. Как он сам пояснил позднее, «это было дело принципа».

Представ 15 августа перед семидесятипятилетним судьей Андерсоном, Крупп, после того как судья назвал его имя, сразу сказал: «Здесь. Невиновен». На вопрос, есть ли у него защитник, Альфрид ответил: «Да». Было ли ему своевременно предъявлено обвинительное заключение на немецком языке? Снова: «Да». Ознакомился ли он с ним? «Да». Готов ли он отвечать на обвинение? «Да». Признает ли он себя виновным? «Невиновен».

Через три недели его привели в обширный зал суда, где находилось около 600 зрителей. Однако Альфрид не обращал никакого внимания на толпу. Он ждал своих товарищей, других обвиняемых. Наконец они появились и заняли места рядом с ним – Одремон, Эберхардт, Леман, Янсен, Пушка Мюллер, Макс Ин, Купке, Пфирш, Коршан, – все были нацистами, а также Лезер и фон Бюлов, из которых один не вступал в партию из принципа, а второй занимался ее делами слишком активно. Позади Круппа и Бюлова встали двое американских военных полицейских, и нацисты, чувствительные к расовым различиям, с негодованием обнаружили, что оба охранника – негры. В девять утра началось судебное заседание. Обвиняемые и свидетели получили инструкции, каким образом пользоваться наушниками для перевода на немецкий язык и каково значение световых сигналов для свидетелей. Желтая лампочка означала, что следует говорить медленнее, поскольку идет синхронный перевод, а красная была буквально стоп-сигналом: свидетелю следует помолчать, чтобы переводчик успел все правильно изложить. Без таких вещей трудно было обеспечить адекватный перевод. Для подсудимых, впрочем, эти инструкции не имели большого значения. По указанию Альфрида никто из них не должен был выступать сам в свою защиту. В случае необходимости он сам должен был выступать от имени всех. Только Лезер, будучи изгоем, не согласился с этим.

Секретарь суда торжественно объявил: «Начинает свою работу сессия военного трибунала ША! Боже, храни Соединенные Штаты Америки и досточтимых членов трибунала!» Все юристы работали слаженно, и дело продвигалось без особых проволочек. Адвокат Кранцбюлер пожаловался, что «все документы Круппа, может быть, до нескольких тысяч, были конфискованы», и подсудимому трудно будет строить свою защиту без их использования. Генерал Тэйлор согласился с этим, однако сухо добавил, что многие из этих документов были предоставлены защите еще в конце лета, а остальные будут вскоре предоставлены (что и было исполнено). Тэйлор ответил достойно, но адвокату удалось вызвать сомнение в правомерности действий американских властей, чтобы представить своего подзащитного в роли жертвы (потом защита не раз прибегала к подобному приему). Генерал в свою очередь, делая официальное заявление, постарался создать нужное ему впечатление о подсудимом. Генерал заявил, что из всех имен обвиняемых на процессах в Нюрнберге имя Круппа, как никакое другое, символизирует определенные традиции вот уже около ста лет. Не следует, конечно, понимать настоящий процесс как преследование военных промышленников вообще. Производство оружия – не менее законное ремесло, чем дипломатия или профессия военного. И все обвиняемые привлечены к суду не за свою связь с данной фирмой, а лишь за конкретные деяния, совершенные каждым из них. Вместе с тем следует помнить: хотя почти все обвиняемые были нацистами, они не из тех, кто просто пришел к власти на волне национал-социализма. Сам по себе нацизм был лишь конкретным проявлением каких-то более старых традиций, которые, «сплавившись с нацистскими идеями, дали опасную жизненную силу Третьему рейху». Вот почему, продолжал Тэйлор, хотя подсудимые обвинены в преступлениях, совершенных в последнее время, меру их вины или невиновности можно установить, лишь познакомившись с традициями династии Круппов, которая давно превратилась в «символ и средоточие одной из самых зловещих сил, угрожавших миру в Европе».

Подсудимым было предъявлено четыре рода обвинений: в преступлениях против мира, грабеже, преступлениях против человечности (использование рабского труда), а также в «тайном сговоре» (последнее обвинение было связано со всеми предшествующими). Затем генерал добавил, что по самому своему характеру династия Круппов уже готова была пойти за таким, как Гитлер, даже прежде чем он появился, чтобы вести их за собой. Сам нацизм, по словам генерала, был крайней формой выражения устремлений Круппов: «Традиции фирмы Круппов и ее социальная политика весьма соответствовали моральному климату Третьего рейха. Не было такого преступления, которое могло совершить это государство, чтобы в нем не приняли бы участия эти люди, будь то война, грабеж или применение рабского труда».

Альфрид Крупп, сын Густава, внук Фрица и правнук Альфреда – Большого Круппа, сидел неподвижно, внимая речам генерала. Глаз Круппа не было видно. Может быть, он слушал внимательно, а может, быть скучал.

* * *

Когда все закончилось и сочувствующие американцы выражали сожаления по поводу унижения, перенесенного самым знаменитым промышленным бароном Рура, а взбешенные немцы на чем свет стоит ругали защиту, – в это время адвокат писал, что Альфрид в дни процесса был «окружен холодом изоляции, который только усиливали своими репортажами журналисты, полностью находившиеся под влиянием обвинителей».

В действительности Альфрид не был окружен «холодом изоляции», хотя страдал от самого обычного, прозаического холода в зале суда, как, впрочем, и все присутствующие. В ту зиму системы отопления в Германии еще толком не действовали. До конца января в зале был «настоящий холодильник», а один из свидетелей даже задал риторический вопрос, вроде того – в Баварии он или в Сибири. Хансен, пытавшийся дать показания о предприятии «Бертаверк», по свидетельству очевидцев, говорил так: «Про-про-про-ект эв-в-вакуации з-з-завода». Все участники процесса и зрители натягивали на себя по сто одежек.

Что до газетных репортажей о процессе, то здесь существовали свои оттенки. Немецкие газеты писали, что обвинители «даже не скрывают своей ненависти и мстительности». Тут трудно почувствовать холодность к Альфриду. Однако и в американской прессе были корреспонденции иного характера, чем это представил адвокат. Один американский корреспондент регулярно звонил юристам, помощникам Кранцбюлера, чтобы в деталях узнать, как идут дела. Другой репортер, который вел форменную личную войну против американской оккупации вообще и Клея в частности, использовал дело Круппа как пример «безответственности» американской оккупационной администрации. Лучше обстояло дело с такой респектабельной газетой, как «Нью-Йорк таймс». Информация Катлин Маклафлин была взвешенной и объективной. Однако, хотя процесс Круппа продолжался около девяти месяцев, газета за весь 1948 год опубликовала всего четыре заметки Маклафлин, в целом – менее двух колонок, и то не на первых страницах.

Процесс Круппа, удивлявший во многих отношениях, заслуживал, конечно, большего внимания. Несмотря на холод и связанные с ним неудобства, зал суда стал местом, где разыгрывалась высокая драма. Трибунал выглядел величественно, и каждый из его членов был по-своему ярок. Однако Крупп выделялся и на их фоне. Это был его процесс, он был здесь самым известным человеком, и все присутствующие невольно чувствовали его безмолвную власть. Сесилия Гец, участница процесса со стороны обвинения, признавала его невероятное обаяние. Она напоминала себе, что это «немецкий эквивалент Генри Форда Второго». Мисс Гец писала: «Очень трудно соединить это благородное патрицианское лицо с той безжалостностью и жестокостью, которую он проявлял во время Гитлера». В отличие от большинства обвиняемых в Нюрнберге он никогда не выказывал раскаяния. Даже когда он слушал самые тяжелые показания, лицо его внешне казалось непроницаемым. Для Тэйлора, ровесника Круппа, который обычно хорошо понимал людей своего поколения, Альфрид до конца процесса оставался загадкой.

Вступив в СС, Альфрид принял на себя вполне определенную ответственность. Но конкретно этот вопрос не поднимался на процессе. Как говорил Тэйлор, «на него и без этого было достаточно материалов». У обвинения были свои слабые места. Во-первых. Кранцбюлер, как обычно в таких случаях, старался свалить вину на отсутствующих. Во-вторых, обвинение в агрессии основывалось лишь на небольшом числе данных. Роль Альфрида в последние годы правления его отца была не вполне ясной. Однако, судя по нескольким секретным телеграммам, переданным в Вашингтон из Парижа в марте 1937 года американским послом, Альфрид был среди двадцати промышленников, к которым тогда обратился Гитлер, изложив им нацистский план завоевания Европы. Госдепартамент по каким-то своим причинам не желал предоставить подлинники этих телеграмм в распоряжение юристов, что увеличило трудности обвинения. Впрочем, во время таких больших процессов невозможно обойтись без проблем. Окончательные решения о войне принимал один человек (даже у Геринга были колебания на этот счет). Конечно, Альфрид следовал за своим фюрером, но влиять на Гитлера в этом деле не мог никто. Но даже если снять вопрос об агрессии, то ограбление всего континента, произведенное Круппами, само по себе было грубым нарушением международного права. В 1899 году на Международной мирной конференции в Гааге представитель Германии, вместе с посланцами 25 других государств, подписал конвенцию о законах и обычаях войны. Там, в частности, было такое положение: «Если в результате военных действий воюющая сторона захватывает территорию противника, она не имеет права распоряжаться собственностью на этой территории иначе как в соответствии со строгими правилами, прописанными в настоящем документе». Альфрид нарушал все эти правила, и у обвинения были доказательства.

Американцы у себя в стране по-разному реагировали на отчеты о процессе. Крупные собственники не могли простить Круппу разграбления чужого имущества; однако для большинства самыми главными были обвинения в преступлениях против человечества.

Тэйлор, как и его помощники, также считал, что ключевым является вопрос об использовании рабского труда. Тот факт, что лично Крупп никогда не убивал военнопленных, не мучил беременных женщин, не хоронил детей под плитами с номерами, мало что менял в сути обвинения. Как сказано было в приговоре израильского суда по делу Эйхмана, «юридическая и моральная ответственность того, кто является причиной гибели жертвы, не меньше (если не больше) того, кто непосредственно уничтожает жертву». Вдобавок один из свидетелей очень емко сформулировал ответственность, которая всегда лежала именно на главе концерна Круппов: «Обезличенность в этом бизнесе была бы невозможна. Решения всегда принимались не управляющими, но только владельцем, не важно, был ли это человек выдающийся или очень средний».

В зале трибунала Тэйлор и его помощники вели себя по-боевому. Но после окончания утомительных заседаний все их участники обычно отправлялись отдохнуть и перекусить в недавно построенный неподалеку «Гранд-отель». Там было тепло, кормили хорошо, обслуживали в высшей степени прилично. Приходил туда и Кранцбюлер, и таким образом возникли условия для встреч судей, обвинителей и защитников в самой непринужденной обстановке, чего не бывало во время других процессов. Однажды адвокат Круппа заявил, обращаясь к американцам: «Я хотел бы посмотреть на такого американского промышленника, который отказал бы своему правительству в военное время». Возникло неловкое молчание. При всем своем уме этот человек не хотел понять, что за пределами Германии игра велась по иным правилам, что были вещи, о которых не осмелилось бы просить правительство США и которых не выполнили бы американские индустриальные короли, даже имея официальное предписание.

Однажды вечером один американец решил съездить на стадион, где Гитлер ежегодно в сентябре произносил речь на партийных митингах. Призрачная луна как будто прятала в глубокой тени квадраты штурмовых отрядов. Когда-то они стояли здесь, слушая своего фюрера. Теперь они были среди семи миллионов немцев, которых убила война. Американец вспомнил одну из прочитанных им речей фюрера, где были такие слова: «С нервозным XIX веком мы покончили навсегда! Тысячу лет в Германии больше не будет революций!» Возвращаясь в отель, он думал о том, сколько немцев, из тех, кого он каждый день встречает, слушали здесь речи Гитлера, вскидывали в приветствии правую руку и верили, что Германия останется неизменной целое тысячелетие. Хотелось бы знать, как они вспоминают об этом.

* * *

Между тем в послевоенном рейхе подул другой ветер и принес тепло разгромленной нации. Отто Кранцбюлер понимал, откуда подул этот ветер, повернул свой парус и – с согласия и одобрения Круппа – повел защиту совсем по-другому, чем делали другие. Обвинение жило в только что ушедшем – в мире, где штурмовики горланили «Знамена выше», но адвокат понимал, что теперь, невзирая на судебное решение, судьба его подзащитного гораздо больше зависит от политики, чем от правосудия. Потому что новый ветер, набиравший ураганную силу, был политическим.

Первые признаки перемен появились осенью, перед вынесением обвинения Альфриду. В сентябре госсекретарь США Бирнс проехал по Германии с севера на юг в роскошном поезде покойного фюрера. При этом Бирнс спал в постели Гитлера, а его советник Коэн – в постели Геринга. Прибыв в Штутгарт, на разбитый бомбами вокзал, Бирнс пригласил в городской театр представителей германской элиты и предложил им стать союзниками Запада в «холодной войне».

В обмен они получат шанс реформировать рейх. Им будет разрешено под протекторатом союзников создать собственную государственную структуру, и что особенно интересно для Круппа и его главного адвоката – США проследят, чтобы Рур сохранил свой тевтонский характер, промышленность Германии восстановилась, а план создания аграрного государства в Западной Германии, таким образом, будет забыт. Слова Бирнса были встречены овацией.

В свое время Фриц Тиссен порвал с Гитлером, написав ему, что такая политика будет означать «конец Германии», но Тиссен не учел удивительной близорукости политики России в отношении его страны. Любопытно – хоть кто-нибудь в Кремле побеспокоил себя изучением географии рейха? Все ошибки Советов, начиная с Потсдама, основывались на уверенности, что они действуют с позиции силы. А это не так. Красная армия захватила Берлин, и это стало их козырным тузом. Но почти все остальные-то карты были у Запада. По сути, Восточная Германия – это одна большая ферма, Западная же и больше, и населеннее, и богаче природными ресурсами. Там Рур – источник индустриальной мощи рейха.

В итоге Вашингтон – не вполне заслуженно, поскольку Госдепартамент также не умел проводить в Германии толковую политику, – одерживал победу за победой. Сталин старался оттеснить Францию от участия в послевоенном дележе и толкнул ее тем самым к военному альянсу с Америкой. Потом он решил, что незачем отличать британских лейбористов от консерваторов, добавив третью державу к блоку, который скоро превратился в НАТО. В момент капитуляции немцев русские заявили свои претензии: контроль над Дарданеллами, небольшая часть турецкой территории, фиксированная доля в добыче ближневосточной нефти, контроль над югославским Триестом, своя роль в оккупации Японии и физическое присутствие в Руре. Эти притязания не были удовлетворены. По словам Теодора Уайта, все, что реально получил Сталин, – это «треть немецкого флота, 100 миллионов долларов репараций из Италии, три голоса и право «вето» в ООН».

Таков был исторический фон трибунала. Все эти события не могли не повлиять на процесс Круппа. Теперь действительно, независимо от приговора, судьбу Круппа должны были определять не юристы, а государственные деятели. Время медленно, но верно работало на Альфрида. Когда генерал Тэйлор произносил обвинительную речь, в Лондоне произошла встреча В. Молотова и Дж. Маршалла, знаменовавшая распад союза четырех держав-победительниц. Затем, 1 апреля 1948 года, пришла весть о новой безрассудной авантюре Москвы – Красная армия блокировала Берлин.

На другой день в суде выступил Фридрих Флик, он был свидетелем защиты по делу коллеги-промышленника. Это закончилось провалом – во время перекрестного допроса он не привел ни одного примера, когда бы немецкий предприниматель был отправлен в концлагерь за срыв производственного задания. Теперь уже трудно было защитить Круппа от обвинений в использовании рабского труда. Обвинители торжествовали, но адвокат, смотревший вперед, сохранял спокойствие. Начался первый серьезный кризис в отношениях Востока и Запада, чему способствовали задержка генералом Клеем поставок по репарациям в СССР, валютная реформа и первые шаги по созданию независимого Германского государства с центром в Бонне. Дней через десять генерал Клей обратился к русскому главнокомандующему с вопросом по поводу Берлина: «Сколько времени будет продолжаться ваш план?» Маршал Соколовский ответил: «Пока вы не оставите своих планов создания западногерманского правительства». Американцы не оставили своих планов. Это нарастающее противостояние косвенным образом влияло и на работу трибунала, куда начали приходить сообщения о несчастных случаях. В те дни, когда судьи решили пригласить в Эссен советских представителей для участия в деле Круппа, как раз и началась блокада Западного Берлина, на что США ответили созданием мощного воздушного моста, используя транспортные самолеты. А дальше еще хуже – английский самолет над Берлином сбит советским снайпером. Клей вышел из Союзного совета, и США закрыли для русских зональную границу. Была объявлена частичная мобилизация. Положение обвинителей в Нюрнберге стало напряженным. Американская военная администрация желала, чтобы процесс поскорее был завершен. Поступали сведения о прибытии новых военных частей из Америки и о сооружении новых военных аэродромов. СССР формально вывел своих представителей из берлинской комендатуры, довершив раскол городской администрации. Пентагон был готов к открытой демонстрации силы в самом Берлине. Французский лидер Бидо выразил опасения, что теперь любой инцидент может спровоцировать войну. В это же время советские ВВС начали ночные полеты над Западным Берлином.

В такой обстановке Нюрнбергский трибунал выносил приговоры по делу Круппа и корпорации «Фарбен». Судьи спешили поскорее покинуть Европу. Приговоры выглядели внешне убедительно, но осужденным оставили возможность подавать апелляции.

* * *

Понять ход процесса Круппа можно лишь помня о темных тучах, сгущавшихся над Берлином. Во время заседаний постоянно происходили разного рода инциденты, такие, как вмешательство архиепископа Фрингса, самоубийство шефа эссенского гестапо Петера Нолеса, множество петиций о помиловании, которые поступали судьям, а также попытки защиты заставить служащих Круппа изменить показания.

Приятельское общение в «Гранд-отеле» быстро пошло на убыль. Процесс принял нервозный, конфликтный характер. Прокуроры оказывали давление на свидетелей и демонстрировали неприязнь по отношению к самим членам суда. Однажды прокурор долго добивался и добился-таки от свидетеля подтверждения, что Мюлузский завод был переведен с французского берега Рейна на немецкий не вследствие приказа, а просто в интересах Круппа. Один из адвокатов выразил протест и закричал, что допрос свидетеля напоминает допросы в нацистских «народных судах». Подобное сравнение с нацистским «судом», где даже запрещено было давать показания в пользу обвиняемого, оскорбило членов суда, и председательствующий Дейли ответил холодно: «У нас не было подобного опыта, доктор, поэтому нам неизвестно, какого рода допросы там проводились».

Но еще более грубым нападкам подвергся последний свидетель Тэйлора, Отто Заур. Он был приближенным фюрера, слишком много знал, и защита была бессильна. Заур подтвердил под присягой, что Крупп обратился прямо к фюреру, чтобы получить право на использование евреев из Аушвица в строительстве «Бертаверк». Эти показания шли вразрез с объяснениями защиты – почему на заводах Круппа трудились иностранные рабочие. Адвокатам оставалось лишь применить испытанный ход «сам дурак», то есть скомпрометировать свидетеля. Кранцбюлер заявил, что Заур, «подобно китайскому мандарину, пользовался всеми благами при диктатуре, но притворяется, что был только мальчиком на побегушках». Другой немецкий адвокат обозвал толстощекого Заура «грязной свиньей», а третий заявил, что «выставлять свидетелем этого человека – все равно… что привлекать Геббельса в качестве свидетеля в пользу нацистской «демократии».

Это было совсем не то же самое, но адвокатов волновало только одно: представить дело так, будто немецкие магнаты лишь следовали правилу «с волками жить – по-волчьи выть» и вынуждены были выполнять приказы.

Была у них и другая цель – затянуть процесс, особенно ввиду мрачных новостей из Берлина. Им не раз делали замечания за нарушения регламента и процедурных правил, но они продолжали тянуть время разными способами. Например, они измучили всех нескончаемыми статистическими данными по концерну Круппа.

По версии защиты, к 1 июля 1914 года лишь 5 процентов стали Круппов использовалось для производства пушек. (По другим данным – до 39 процентов, но обвинение, изнуренное процессом, не стало в это вникать.) В период между двумя мировыми войнами, по словам свидетелей защиты, всего 14 процентов продукции фирмы использовалось в военных целях; в 1939 году военную продукцию производили лишь около четверти рабочих фирмы, и только когда фюрер провозгласил тотальную войну, число занятых военным производством увеличилось до 42 процентов.

Проанализировать и оценить все эти данные было невозможно, тем более что свидетели расходились в своих показаниях. А самое главное, они не имели прямого отношения к сути выдвигаемых обвинений. Если американская сторона протестовала, немцы заявляли, что их притесняют. Когда суд отклонил первое и четвертое из обвинений (участие в агрессии и заговор), это могло означать что угодно, только не германофобию американских судей. Что касается немецких адвокатов, то они восприняли это со злорадством, поспешив объявить о «крахе политической и теоретической основы обвинения в целом».

Американцев раздражал отказ самого Круппа выйти на свидетельское место. Они собирались его допросить по поводу поезда, который увез 500 евреек в Бухенвальд, и что за работы велись в Аушвице, зачем крупповских женщин-охранниц обучали по методике СС и т. д. Он имел право не давать показаний против самого себя, но его «молчаливая забастовка» не могла не вызвать осуждения судей.

Вообще-то это был их собственный ляпсус. Три месяца назад американские судьи допустили промах, который и дал Круппу предлог не выступать в судебных заседаниях. Впоследствии Кранцбюлер признался, что защита просто искала такую возможность, Альфрид ни в коем случае не должен был подвергнуться перекрестному допросу: эти запротоколированные показания работали бы против него до конца жизни.

Началось с того, что еще в январе трибунал решил, для ускорения дела, что менее важные свидетели могут дать письменные показания в различных помещениях Дворца правосудия. Немецкий адвокат Шильф настаивал, чтобы при этом непременно присутствовали обвиняемые. Ему было отказано, и суд оставил свое решение в силе. Тогда все адвокаты Круппа в знак протеста вышли из зала суда. На континенте это считалось приемлемой формой протеста, а в Америке и Англии – нарушением закона. Тэйлора и Кранцбюлера, которые могли дать разъяснения, в это время не было (они работали на других процессах). Судьи, не знакомые с континентальным правом, сочли, что было проявлено намеренное неуважение к суду. Председатель велел разыскать адвокатов. Нашли и доставили в зал суда шестерых. Им было объявлено, что они подлежат аресту за неуважение к суду, и адвокатов отвели в камеры. Это неразумное решение было принято из-за незнания местных законов. После суток ареста пятеро принесли обвинения суду. Но шестой отказался это сделать и был отстранен от участия в процессе. Для Кранцбюлера это был просто подарок судьбы. Он тут же заявил: «Мой подзащитный в дальнейшем воздержится от любых личных заявлений, будучи убежден, что они только ухудшат положение».

Странная логика, тем более что пятеро из обвиняемых – Бюлов, Ин, Янсен, Коршан и Купке – продолжали давать показания по делу Альфрида и по вопросам, касавшимся друг друга. Но Крупп получил предлог молчать, а миллионы немцев уверились, что Альфрид, как некогда его отец, стал мучеником за фатерланд.

* * *

Но пока еще, несмотря на события в Берлине, политики не давили на военные суды. Защита отдыхала, перекладывая заботы на главного крупповского советника, а тот представлял дело так, что «молодой Альфрид» не мог быть ничем, кроме как колесиком в общем механизме. И вот 30 июня Крупп сделал в суде личное заявление. Он говорил спокойно и внешне выглядел уверенным. По словам Альфрида, он выступил от имени своих коллег, ставших обвиняемыми. Они работали в его фирме, будучи уверенными, что ее репутация останется нерушимой. Но теперь все они оказались жертвами некоего мифа. Его концерн, который был только деловым предприятием, превращен в символ тевтонской агрессии. Лично он, Крупп, никогда, даже ребенком, не слышал, чтобы на вилле «Хюгель» кто-то одобрительно говорил о войне, а символом Дома Круппов является не пушка, но три колеса, что является знаком торговли, а не войны. Альфрид убежден, что его отец Густав был бы оправдан, если бы предстал перед Нюрнбергским трибуналом. Но его собственное положение отягощается тем, что он теперь должен отвечать за систему, которую не создавал и, по его словам, во многом не одобрял. Теперь вот его обвиняют в том, что он сотрудничал с государством. Однако, громко заявил Крупп, возвысив свой глубокий баритон так, чтобы услышала вся Германия, он даже гордится этим: «Нам нельзя поставить в вину, что в трудный час военной опасности мы исполняли свой долг, следуя тем же путем, что и миллионы других немцев на фронте и в тылу, причем многие из них отдали свою жизнь». Альфрид решительно отклонял обвинения в ограблении оккупированных земель. Проблема использования рабского труда для него была сложнее, и это обвинение он игнорировал, как будто такого вопроса вообще не существовало. Он просто говорил, что в его концерне всегда люди были важнее денег, что он воспитан в традиции бережного отношения к людям, которые в нем работали, причем некоторые – на протяжении нескольких поколений. Но Альфрид имел в виду лишь немцев. А рабы не были крупповцами, они не были людьми. С помощью такого софистического приема Крупп мог позволить себе утверждать, что «ничего бесчеловечного» по отношению к работникам фирмы не допускалось.

Судьи работали над приговором около месяца. В вине Альфрида практически никто не сомневался. Разногласия возникли по поводу Лезера, который уже признался в своей подпольной деятельности против Гитлера. Андерсон верил ему и считал, что его следует оправдать. Дейли и Вилкинс, не доверяя показаниям Лезера, выступали за его осуждение. Были разногласии по характеру наказания для Круппа. Все согласились, что Круппа следует лишить свободы, но Дейли и Вилкинс настаивали также и на конфискации имущества.

Приговор был торжественно оглашен 31 июля 1948 года. Язык этого многостраничного документа достаточно резок. В частности, там было сказано, что при Альфриде «фирма Круппов, этот огромный спрут, постоянно выбрасывала свои щупальца в том же направлении, в котором двигалась агрессивная машина вермахта, чтобы всасывать в Германию все, что требовалось для ее военных целей и в особенности – для самой фирмы. Не вызывает сомнений, что это стало возможным в значительной мере благодаря союзу между Круппом и правительством рейха, особенно – командованием армии и флота, а также близости Круппа к Гитлеру. Деятельность концерна во время войны во многом основывалась на ограблении других стран и на эксплуатации принудительного труда масс иностранных рабочих, в отношении которых имели место многочисленные злоупотребления».

Судья Дейли велел «обвиняемому Круппу фон Болену» встать, и, когда он выполнил этот приказ, судья мрачно объявил: «На основании предъявленного вам обвинительного заключения трибунал приговаривает вас к двенадцати годам тюремного заключения с конфискацией всего имущества – недвижимого и движимого». Дейли добавил, что Круппу будет зачтен срок предварительного заключения, начиная с апреля 1945 года. Потом он закончил: «Вы можете сесть».

Крупп сел с трудом. Как отметил Рэгланд, «Крупп весь процесс просидел с видом сфинкса и, услышав о двенадцатилетнем заключении, даже глазом не моргнул». Иное дело – потеря всего имущества его династии. «Он побледнел как полотно. Казалось, что он вот-вот лишится чувств».

Эта часть приговора поразила даже обвинителей. Они не просили о такой мере. Однако Тэйлор и Рэгланд, шепотом посовещавшись, признали эту меру справедливой: в конце концов, ведь тысячи рядовых членов партии ежедневно платят пени судам по денацификации, принцип-то тот же самый. Но и сумма, и отклик – совсем иные. Одна из американских газет опубликовала на другой день статью под заголовком: «Конфискация у Круппа – впервые в практике военных судов». Это было не впервые. 30 июня уже был вынесен приговор о конфискации имущества по делу Германа Рехлинга. Однако ошибки печати бывают живучи, если это кому-то выгодно. И этот газетный заголовок еще долго цитировали в Руре.

Адвокаты-немцы просто остолбенели от этого. Никто почти не слушал приговоров, вынесенных директорам концерна. Йозеф Робинзон в кулуарах пообещал обжаловать приговор в американских судах, вплоть до Верховного. Кранцбюлер заявил репортерам, что американцы «выдали русским входной билет в Рур». Об обвинителях немцы писали: «Преувеличенный характер их обвинений и пренебрежение смягчающими обстоятельствами превращает их скорее в орудие мести, нежели закона». В немецких газетах было немало персональных выпадов против американских судей, а о Круппе весь фатерланд сокрушался, что он выйдет из тюрьмы нищим и почти стариком – в пятьдесят один год.

Это было не вполне верно: у Круппа были и другие источники средств. Он, например, через Бертольда оплатил счета целого штата защитников из зарубежных авуаров. Кроме того, он быстро оправился после вынесения приговора. Снимок, сделанный в тюрьме, запечатлел Альфрида с двумя его директорами: они играют в скат. Игра идет на спички, и столбик у руки Круппа ясно показывает, что он, как обычно, здорово выигрывает.

Глава 26

Верховный комиссар Джон Макклой

В начале августа Круппа вместе с другими осужденными членами совета директоров перевезли в Ландсберг, прелестный городок на юге Баварии, и заперли в тюрьму для военных преступников номер 1 – средневековую крепость над рекой. Здесь в свое время побывал Адольф Гитлер после неудачного «пивного путча», и для многих немцев, любящих легенды, появление там Круппа в роли мученика было совершенно бесподобным событием. За два с половиной года его пребывания возникла настоящая мифология. Некоторые истории были правдой, поскольку Крупп жил по тем же правилам тюремного распорядка, что и остальные заключенные: вставал в 6.30, выносил парашу, держурил на мойке посуды и т. д. Но рассказы о том, будто Альфрид добровольно вызвался работать в мастерских, был сам кузнецом – прямо под стать прадеду – и сам выковал подсвечники для алтаря, пред котором его товарищи по заключению молились за казненных американцами нацистов, – все это полная чепуха, в чем однажды признался автору и сам Крупп.

Вообще же, несмотря на неприятные стороны тюремного быта, сам Крупп и его товарищи говорили, что этот период их жизни оказался не таким уж тяжким. «Ландсберг был одним долгим солнечным выходным» – так вспоминал потом Фриц фон Бюлов. Крупп сразу подружился с начальником тюрьмы, и впоследствии они несколько лет поздравляли друг друга с Рождеством. Никого здесь не кормили водянистым крупповским «бункерным супом», более того, здешняя еда была даже лучше, чем пайки жителей города. Не считая временных дежурств на кухне или в прачечной, Крупп сам располагал своим временем, пользовался библиотекой (где были газеты на разных языках) и мог писать письма или заметки, поскольку в его распоряжении всегда были перо и чернила.

21 августа Крупп написал свое первое письмо на девяти страницах, адресованное генералу Клею, американскому военному губернатору в Берлине. В этом письме он повторял то же, что говорил и на процессе, – о своей невиновности, о том, что имя Круппов стало просто знаком милитаризма без достаточных оснований, что свидетели обвинения его оболгали, а также о том, что в злоупотреблениях по отношению к иностранным рабочим были виновны лишь высшие нацисты в Берлине. А еще он указывал адресату на промышленную мощь и экономическое значение своего бывшего концерна. Крупп требовал немедленного освобождения и возвращения «незаконно» конфискованной собственности. Это письмо само по себе было юридической ошибкой. Апелляциями по делам Круппа и других занимались профессиональные юристы, а послание Круппа не было санкционировано ни одним из них. Поэтому генерал Клей просто передал это письмо своему штату – судье Уоррену Маддену и двум его коллегам. Семь месяцев они изучали документы и материалы, относящиеся к делу Круппа и фон Бюлова, отправившего аналогичное послание. Исходя из их рекомендаций, военный губернатор 1 апреля 1949 года «полностью подтвердил» приговор по делу Альфрида, внеся только одно изменение: холдинги Круппа, расположенные в разных зонах, соответственно, подлежат передаче командующим в американской, французской и русской зонах. Сам генерал объяснил это автору так: «Наши суды имеют юрисдикцию только в нашей зоне оккупации».

На этом юридические усилия со стороны Круппа временно закончились. Он получил отказ. Едва ли тогда кто-то из американской администрации мог поддержать его притязания. Более того, 28 февраля 1949 года группа американских сенаторов направила Клею «Меморандум в поддержку решения о конфискации собственности». Игнорировать подобные вещи не мог ни один представитель администрации. Но реально ничего особенного не произошло. Австрийцы вернули себе завод «Берндорф», русские взяли себе завод Грузона, но это произошло бы независимо от усилий Круппа или чьих-то еще. Подавляющее большинство его предприятий и рудников находилось в британской зоне оккупации. Клей уведомил английскую сторону о декрете по поводу конфискации, но ответа не последовало. Определенные притязания на собственность Круппов были у французских промышленников, но французские генералы хранили молчание. В нейтральных странах авуары Круппа не были тогда доступны никому, но и на долю его имущества в собственности американских компаний, по свидетельству его же юристов, тоже никто не посягал. Основная причина этого, очевидно, состояла в том, что дела концерна были очень запутанны и в документах не было должного порядка. Поэтому заинтересованные лица сочли за благо до поры до времени оставить владения Круппа под контролем военных властей.

Бертольд ежемесячно навещал брата в тюрьме. Теоретически под управлением немцев в то время в Руре могла быть только одна фирма, а именно «Гютехоффнунгсхютте», та самая, которую полтора столетия назад проиграл их прапрадед, Фридрих Крупп; но на практике англичане поручали немцам охрану рурских промышленных объектов, а «охранники» в Эссене быстро превращались в теневую администрацию. Бертольд возглавил семейный совет по поручению Альфрида, а каждый из директоров, находившихся в Ландсберге, назначил себе доверенное лицо еще в Нюрнберге, и эти доверенные лица, по указке из Ландсберга, планировали реконструкцию и восстановление производства. Хотя цеха и машины были разрушены или вывезены, фирма сохранила свой социальный капитал – квалифицированных рабочих, инженеров, администраторов. И все они были готовы возобновить работу. Правда, главы концерна явно не хватало. С другой стороны, мученический ореол превратил его в глазах эссенцев в «настоящего Круппа», равного Густаву, Фрицу или Большому Альфреду. Тило фон Вильмовски писал в это время, что Альфрид фактически спас жизнь своим рабам: если бы не Крупп, они бы просто погибли в газовых камерах. Барон также обличал свидетелей обвинения, особенно последнего свидетеля Заура, которому «следовало бы поменяться местами с обвиняемым», поскольку он сам «был ответственным за программу рабского труда». Каким образом мог быть ответственным за это Заур, технический специалист, оставалось неизвестным. Однако сам Заур, видимо уже жалевший о выступлении на процессе, после кратковременной работы инженером в Баварии куда-то пропал. Исчезли из Эссена и рабочие, которые давали показания против хозяина, и даже те трое немцев, которые помогли бежать сестрам Рот. Барон сводил проблему к тому, что во время войны «фирма Круппов находилась под постоянным давлением Гитлера и министерства вооружений». Изолированный в Мариентале, барон не знал, что было как раз наоборот: министерство вооружений испытывало давление со стороны Круппа, поддержанного фюрером. Переживая унижение своего племянника, барон утверждал, что отказ от применения иностранной рабочей силы был бы «демонстративным протестом, равнозначным самоубийству». Движимый желанием обелить своих родственников, Тило даже не знакомился с документами об участии Густава и Альфрида в работе руководства нацистской партии. Для него оба они были чуть ли не жертвами нацизма.

Барон адресовал свой очерк о Круппе вниманию американской администрации. Ответом стала публикация толстого тома, где были собраны документы и заключения экспертов на немецком языке. Книгу отправили во все библиотеки трех западных зон оккупации, чтобы немцы могли сами узнать, за какие преступления осужден был Альфрид. Но не получилось. Преемник Клея, считая, что это издание повредит немецко-американской дружбе, изъял сборник документов. Поэтому единственной доступной немцам книгой о процессе Круппа оставалось эмоциональное сочинение его дяди.

* * *

Конечно, в тюрьме Крупп чувствовал одиночество. Брат, дядя и мать навещали его не так уж часто, а долгое лишение свободы всегда действует на человека угнетающе. Однако гордыня оставалась стержнем его духа. Крупп хотел быть сильным. Его письма к бывшей жене Аннелизе Бар, где он спрашивает о сыне, носят вежливо-безличный характер. Во время свидания с ней самой он держался любезно, но холодновато. Переписка с одной из ее подруг носила гораздо более теплый характер. В дни ее юности Альфрид знал ее как Веру Хоссенфельд. Энергичная и искушенная в отношениях с мужчинами, беленькая и игривая, как котенок, Вера втайне от Аннелизе сама начала писать ему. Он отвечал: что-то в ее письмах трогало его очень глубоко. Но что он сам мог дать женщине в его-то нынешнем положении?

Держась своей роли, Альфрид даже отверг возможность ненадолго выйти на свободу, в связи со смертью отца. Это произошло почти через полтора года после его водворения в Ландсберг, 16 января 1950 года. Бертольд известил Альфрида телеграммой. Начальник тюрьмы выразил Круппу соболезнования, тогда заключенный спросил, нельзя ли получить отпуск, чтобы помочь матери. Оказалось, что это возможно, но Круппа повсюду должен сопровождать охранник в штатском. Крупп повернулся и молча вышел из кабинета.

Таким образом, проблему похорон должен был решать Бертольд. Он оказался в непростом положении. Фамильный участок на кладбище Кетвиг-Гейт был теперь занят новым эссенским вокзалом, Блюнбах все еще был в руках американцев, а венские власти, которые могли бы помочь, не питали особой любви к Дому Круппов. Бертольду пришлось остановиться на кремации в Зальцбурге. Однако оставался вопрос о захоронении праха. Тогда-то Бертольд вспомнил про Обергромбах, небольшое поместье Боленов в Бадене, где в это время никто не жил. Оно и было выбрано местом захоронения.

Тэйлор предсказывал, что уход Густава из жизни станет сигналом к атаке на решение суда о конфискации имущества. Действительно, Кранцбюлер воспользовался такой возможностью, и через неделю Берта предъявила права на собственность династии, которую ее адвокаты оценивали в 500 миллионов долларов. Ответа не последовало. После того как Крупп специальным указом Гитлера был объявлен единственным наследником и собственником концерна, даже его мать и братья не могли получить своей доли имущества.

Крупп между тем находился в заключении уже около пяти лет. считая с момента ареста. Он помнил рейх 1945 года, лежавший в руинах. Теперь же, судя по газетам и слухам, доходившим до Альфрида, в стране произошли большие перемены. Промышленность была в значительной мере восстановлена, экономика развивалась быстрыми темпами. В это время немцы заговорили о западногерманском «экономическом чуде». Повсюду наблюдались удивительные изменения. Несколько цифр дают представление об этом. За пять лет национальный валовый продукт возрос на 70 процентов, объем экспорта увеличился в семь раз. В Германии строилось в восемь раз больше жилых домов, чем во Франции. Добыча угля в Германии удвоилась, ежегодное производство стали возросло в четыре с лишним раза, и рост мог быть еще выше, если бы не определенные ограничения, наложенные союзниками. Во многом благодаря Руру усеченный рейх превзошел экономический пик 1936 года – лучшего за довоенный период. Безработица сократилась на 3,5 процента, и уровень ее продолжал снижаться. В своем экономическом развитии Германия уже шла в ногу с Англией и возобновила конкуренцию за мировое первенство. И вспомним, что до 30 процентов старого рейха находилось в советской зоне.

Какова же причина всего этого? Газеты писали, что процветание было достигнуто благодаря системе свободного предпринимательства. Однако с этим вряд ли согласились бы магнаты Рура. Конечно, многое сделал министр экономики Людвиг Эрхардт, но и он был не слишком сильным поборником свободного предпринимательства. Его наибольший вклад состоял в поддержке промышленников государственными кредитами и ослаблением налогов. Кроме того, согласно плану Маршалла и Европейской программе восстановления, предусматривалось выделение 4 миллиардов долларов в помощь разрушенной экономике рейха. Когда же все увидели «экономическое чудо», то многие, получившие выгоду от этих программ, выказывали к ним такое же отношение, как Густов в 1920-х годах к «плану Дауэса». Вполне понятно: их самолюбие было уязвлено. Один стальной заводчик говорил автору этих строк: «План Маршалла ни при чем. Это было немецкое чудо». Химический барон вторил ему: «Мы встали на ноги благодаря упорному труду. Европейская программа значила не слишком много».

Скажем прямо, 4 миллиарда долларов хоть что-то да значили. Однако «экономическое чудо» было создано не только благодаря этому. Оно питалось из многих источников. Одним из главных – без вопросов – было сильнейшее тевтонское стремление к первенству на континенте и трудолюбие немцев. Важно и то, что американцы ликвидировали ряд картелей, расчистив дорогу другим, хотя магнаты Рура и отрицали это. Вдобавок немцы в то время не участвовали в гонке вооружений и не имели мертвого груза военных бюджетов, тогда как Франция и Англия тратили миллиарды на военные расходы.

Парадоксальный факт: разбитые немецкие промышленники появились из-под развалин и дыма 1945 года, имея никем не замеченный, но очень существенный актив. Да, кирпичная кладка заводских стен была разрушена в пыль, но станочный парк остался в неприкосновенности. Надо учесть также, что за шесть лет поражений и побед производство станков в Руре удвоилось. Значительная часть их находилась в подвалах, где эти машины смазывали дважды в неделю и хранили до лучших времен.

И все же, при всей стойкости и непревзойденном трудолюбии германцев в создании «экономического чуда» 1950-х годов, сыграли большую роль внешние факторы.

После поражения рейха голландские порты стали работать вполовину своих прежних возможностей. Бельгийская горная промышленность, работавшая прежде на Германию, также переживала упадок; это относилось и к шведским рудникам, поскольку и они были тесно связаны с немецкой экономикой. Союзники тщетно пытались создавать в Руре легкую промышленность – край вовсе не был приспособлен к этому. Он всегда оставался германской кузницей, а не ткацкой фабрикой.

Рурские магнаты понимали, что они нужны Европе, и потому могли поторговаться. Время работало на них. После провала Московской конференции в апреле явно обозначился разрыв между СССР и его бывшими союзниками. Постепенно изменилось и отношение американцев к Круппу. Но политические ритуалы часто отстают от развития событий. Днем рождения новой Германии стало 12 мая 1949 года. В этот день русские, наконец, прекратили блокаду Берлина, потерявшую смысл из-за воздушного моста американцев, и Клей отбыл на Франкфуртскую конференцию. В сентябре того же года в Бонне немецкие политики, не имевшие «нацистского прошлого», выработали конституцию нового государства. Клей одобрил этот проект. Через три месяца были проведены выборы в Бонне, и Конрад Аденауэр стал первым послевоенным немецким канцлером. США, Англия и Франция объявили о прекращении действия военной администрации. В дальнейшим каждая из них должна быть представлена верховным комиссаром.

Крупп оставался в Ландсберге еще полтора года, но ситуация уже радикально изменилась. Теперь перед ним открылись новые перспективы, о которых раньше можно было только мечтать. Вот как он сам оценивал то время: «Название «чудо» было неудачным, чудеса тут ни при чем. После Первой мировой войны немцы хорошо усвоили, что они могут возрождаться после поражения. Труд без передышки – главный фактор. План Маршалла дал нам возможность начать дело. Другой подъемной силой была политика. Мы смогли снова встать благодаря тому, что распалась антигерманская коалиция военного времени, которая совместными усилиями преследовала Германию. Кроме того, нам повезло, а счастливую звезду тоже не надо упускать из виду. Благодаря всему этому произошло не чудо, а возрождение».

* * *

Удача улыбнулась Круппу во время нового, удивительного поворота судьбы. За все сто лет с тех пор, как первая пушка появилась на выставке в «Кристал-палас», только один вид боевой техники доказал свое прямое превосходство над оружием фирмы – советский танкт «Т-34». Гудериан считал, что благодаря этой машине русским удалось остановить его танки во время наступления на Тулу и Москву, а на Курской дуге эти танки сокрушили последний стальной щит Альфрида. Воспоминания об этом были неприятны Круппу, но он не мог забыть той истории.

И вот 25 июня 1950 года началась корейская война. При наступлении армия северян задействовала 150 танков «Т-34». Для мировых держав снова настало военное время.

Бросок танков «Т-34» на Сеул знаменовал новый поворот в истории концерна Круппов. Это был пролог собственно крупповского «экономического чуда», причем начало всему этому положили советские броневые чудища, которыми управляли «неполноценные» азиаты. Отсюда же берет истоки и история освобождения Круппа. Правда, причинную связь этих событий решительно отрицал преемник генерала Клея, американский верховный комиссар Макклой. Он утверждал, что именно сам «повернул ключ» и что нет ни слова правды в заявлениях, будто бы освобождение Круппа было инспирировано войной в Корее: «Ни один юрист или политик не давал мне указаний, и решение явилось делом моей совести».

Макклой пользовался заслуженным уважением и был самостоятельным в своих суждениях. Прежде он служил офицером в оккупационных войсках и имел степень доктора права, хотя не обладал опытом юридической работы. Европу этот человек знал почти как настоящий европеец. Вдобавок был умным и способным администратором. Но, как все люди, Макклой не был застрахован от ошибок. В действительности не он принимал решение, определившее судьбу Круппа, а кроме того, в то время ни один политик или администратор не избежал влияния ветра, который дул из Кореи.

Новый конфликт был значительно серьезнее недавней конфронтации, возникшей вокруг Берлина. Через пять лет после капитуляции Японии западные державы во главе с США снова начали в этом регионе большую войну. Между тем значительная часть их военных сил была в Европе, так как продолжалась оккупация Германии. В те дни многие немцы, в их числе Отто Кранцбюлер, понимали, что американцы не могут теперь не изменить своего отношения к германскому вопросу. Как писала «Нью-Йорк таймс», «возрождение промышленности Рура несовместимо с ограничениями, налагаемыми на промышленников». Британский верховный комиссар сэр Робертсон в частной беседе сказал: «Мы должны дать немцам шанс». По мнению некоторых исследователей, немцам конфликт в Азии принес быструю и безусловную выгоду; послекорейский бум вернул германскую промышленность на мировые рынки.

Американцы постепенно привыкали к военным бюджетам в 70 миллиардов и огромному военному штату. Все это были мрачные симптомы еще более мрачной реальности. Западные союзники в июне 1950 года имели в Германии всего 7 дивизий, а Советский Союз – 22, причем Ульбрихт еще создавал новую армию Восточной Германии. У всех союзников СССР были современная артиллерия и танки «Т-34». А когда руководство НАТО обратилось к французам с вопросом, какой они могут выделить воинский контингент, те ответили: две неполные дивизии, одна из которых была вооружена старыми крупповскими танками, тех же моделей, что и машины, сокрушенные русскими. К тому же французским танкам не хватало запасных частей.

Неудачи на корейском фронте заставили стратегов из Пентагона снова вспомнить о прусских милитаристских традициях. Правда, в сентябре войскам союзников удалось остановить наступление танков «Т-34» в Пусане благодаря самолетам с грузом напалмовых бомб и танковскому соединению, составленному из «церманов», и «паттонов». Но в конце октября в войну вступил Китай. Тогда американцы, англичане и французы сняли с немецких промышленников лимит на производство стали, чтобы готовиться к борьбе против коммунизма. Лимит был 11 миллионов тонн. Крупповские инженеры думали, что в тех условиях все равно нельзя подняться выше 13,5 миллиона тонн в год. Однако новое поколение быстро перекрыло эти показатели, и через три года Германия (то есть Рурская область) давала 18 миллионов тонн. 1 декабря 1950 года Альфрид провел первое заседание совета директоров со времени поражения Германии. Да, он оставался еще заключенным, но четыре китайские армии начали массированное наступление, и начальник тюрьмы выделил большое помещение для деловых целей фирмы. Вместе с теми, кто отбывал наказание, там присутствовали представители легального руководства, прибывшие из Эссена. Крупп занял место во главе стола – и началась работа.

В декабре Объединенные Нации приступили к эвакуации из Кореи 200-тысячного контингента. Тогда же представители западных держав назначили главнокомандующим своими войсками в Западной Европе Дуайта Эйзенхауэра, а верховным комиссарам было поручено заниматься восстановлением немецкой армии. Они встретились с Аденауэром на вилле в окрестностях Бонна (где некогда Чемберлен сдал чехов Гитлеру еще до оформления Мюнхенского договора) и согласовали с ним перспективы немецкого военного строительства. Теперь Западная Германия должна была стать суверенной. Запад не выказывал единодушия относительно перевооружения Германии. Англичан и французов эта идея сначала крайне раздражала, но, поскольку в Корее основные потери несли американцы, Лондону и Парижу пришлось уступить. Крупп понял смысл происходящих событий еще до того, как союзники встретились с канцлером. В ноябре его проинформировали о намерении американцев заново отковать тевтонский меч. Тогда же ему сказали, что он будет вскоре освобожден. Бертольду и Кранцбюлеру хотелось, чтобы это произошло уже к Рождеству, но мешали чисто технические причины. Однако к Рождеству появилось решение о помиловании. А после Нового года пошли слухи, что будет проведена общая амнистия и 21 из 27 заключенных тюрьмы для военных преступников номер 1 получат свободу. Говорили и о том, что Круппа не просто освободят, но и разрешат ему вернуть свои богатства. Оккупационные власти хотели сохранить за ним заводы, шахты и рудники стоимостью в полмиллиарда долларов. В Вашингтоне сенатор Маккарти заявил, что «это весьма мудрое решение».

* * *

В XX веке государственные люди и военные очень любили точность, и благодаря этому мы знаем определенно, когда произошло некое историческое событие. Известно, например, что Мюнхенский пакт был подписан во втором часу дня, 30 сентября 1938 года, а НАТО родилось в 1947-м, вечером 16 декабря в Лондоне, в доме министра иностранных дел Соединенного Королевства, после того как Вячеслав Михайлович Молотов, сто раз выплюнув «нет!», вылетел распрогневавшись… Но есть исключения из этого правила. Никому неизвестно в точности, когда именно администрация Трумэна приняла решение возродить германскую военную машину или кто и каким образом заставил Макклоя выступить против авторитетных вердиктов Нюрнбергского трибунала.

Одной из первых о его действиях узнала миссис Рузвельт, которая написала Макклою письмо с вопросом, почему он освобождает столько нацистов сразу. Тот ответил, что проблема досталась ему от предшественника, который так и не смог ее решить. А лично он, Макклой, получает множество петиций с просьбами о помиловании, и вообще – учет интересов и прав приговоренных и проявление справедливости к ним, по его мнению, является одной из главных черт, присущих американскому правосудию. Еще генерал Клей назначил апелляционный совет, который изучил материалы и сообщил, что оснований для милосердия нет. Но Клей добавил: «Там еще чертова прорва работы». Таким образом, передавая дела Макклою, Клей переложил на него и ответственность за судьбу почти 30 человек, для которых смертный приговор мог быть заменен на пожизненное заключение простым росчерком пера.

А кто может поручиться, что не было допущено судебных ошибок? И Макклой назначает новую апелляционную комиссию. Она собралась в Вашингтоне за три месяца до начала войны в Корее. Дата свидетельствует, как и утверждал сам комиссар, что это дело не имеет прямого отношения к корейским событиям. Но это не значит, что сама война, развиваясь в нежелательном для западных держав направлении, никак не повлияла на решения членов комиссии.

В ней состояли Дэвид Пек, судья апелляционного суда Нью-Йорка, Фредерик Моран, председатель Нью-йоркского совета по досрочному освобождению, и генерал Конрад Сноу, юридический советник Госдепартамента. Перед ними была непосильная задача. Юристы Клея семь месяцев изучали одно дело, а этим выделили пять месяцев на полный пересмотр материалов 12 нюрнбергских судов, которые следовали за Международным военным трибуналом.

После того как они провели сорок дней в Мюнхене и ознакомились с двенадцатью обвинительными заключениями (около 3 тысяч страниц), их представили немецким юристам как Консультативный совет по помилованию военных преступников. Потом в прессе появились сообщения, как будто Моран опрашивал всех заключенных в Ландсберге и собрал показания 50 адвокатов. Все это звучало впечатляюще. Однако, как отметил Телфорд Тэйлор, «даже в процедуре помилования, которая проводится губернаторами штатов, предусмотрены обязательные опросы прокуроров и судей, которые вели дело, с учетом их мнения. Эти элементарные общепринятые условия люди Макклоя не выполнили».

Летом 1950 года юристов, осудивших Круппа в 1948-м, разбросало по всему свету. Генерал Тэйлор находился на военной службе, другие в основном занимались частной практикой. С ними можно было списаться, но этого никто не сделал. Случилось так, что один из нюрнбергских обвинителей оказался на месте. Бенджамин Ференц в 1945 году, будучи армейским офицером, побывал в захваченном американцами концлагере, когда топки крематориев еще не остыли. Он стал одним из первых членов Комиссии по военным преступлениям и до сих пор оставался в Германии. Его миссия заключалась в возврате собственности убитых евреев их родным. «Частная собственность – это святое» – так стоял этот жгучий вопрос на конференции во Франкфурте. И потому – вот же ирония судьбы! – власти относились к этому делу столь же ревностно, как и к проблеме сохранения имущества Круппа. Узнав о наметившемся пересмотре дела, он написал всем членам совета, объяснил, что был консультантом Тэйлора, и предложил свои услуги. Секретарь вежливо ответил, что его вызовут, если потребуется его помощь. Но так и не вызвали. Он сам иногда заходил в контору верховного комиссара и во время первого посещения заметил хорошо упакованный 6-фунтовый ящик с документами по процессу Круппа – в точности как гроб. Любопытно, что ни один гвоздь так и не вынули из его крышки вплоть до освобождения Альфрида. А после-то уж зачем?

Макклой вовсе не пренебрегал своими обязанностями. Но прочесть все протоколы действительно невозможно в предложенные сроки. Он доверял членам апелляционного совета все, что не мог сделать сам, занимая пост главы администрации одной трети Западной Германии. Скорее всего, он был искренне озабочен судьбой Альфрида, хотя и давление Вашингтона, и кровопролитие в Корее тоже на него влияли. Сам комиссар говорил, что его смутил приговор Круппу, особенно пункт о конфискации. По его словам, в этом с ним согласились английские и французские коллеги. Как говорил автору сам Макклой, на его взгляд, «Альфрид не очень-то виноват. Он уже искупил вину, просидев столько времени в тюрьме. Ну да, он поддерживал нацистов раньше, но ведь он был просто слабовольным плейбоем, без чувства ответственности». Макклой подчеркнул, что это его личное ощущение.

Думая об участи 104 заключенных, дела которых комиссия пересматривала, и стараясь успеть побольше за короткое время, верховный комиссар сам побывал в Ландсберге и побеседовал со многими, чью судьбу ему предстояло решить. По какой-то причине он не встречался с Круппом (как он сам заметил, они виделись позднее, уже на приеме с коктейлем). Что касается членов апелляционного совета, то, по словам комиссара, у них были различные подходы к разным осужденным, но в деле Круппа они были единодушны. Впоследствии судья Пек в письме к автору этих строк признавал, что «не помнит многих подробностей, относящихся к тому делу». Это неудивительно, если учесть, что предстояло рассмотреть дела более сотни военных преступников и прочесть тысячи страниц документов. И просто чудо, что в другом письме тот же юрист упомянул советника Круппа Эрла Кэрролла, это он, оказывается, запомнил.

* * *

Кэрролл, «пария Нюрнберга», американский адвокат с сомнительной репутацией, был предложен защитой Круппа в качестве еще одного защитника, поскольку Альфриду якобы требовались советы юриста-американца. Однако нюрнбергский суд решительно отверг Кэрролла. И вот он стал участником дела о помиловании. Хотя Верховный суд США заявил о своей неправомочности в решении вопроса о конфискации имущества, решение-то было необходимо – концерн находился в подвешенном состоянии. Кэрролл и юристы из совета по помилованию хорошо понимали друг друга. Новый участник процесса подготовил апелляцию о помиловании Круппа, аргументируя это тем, что Альфрид занимал при отце «подчиненную позицию» в фирме, и указывая, что по американским законам конфискация имущества применяется в тех случаях, когда это имущество было нажито незаконным путем, а к довоенной собственности Круппов это не относится.

В действительности Альфрид, как всем хорошо было известно, являлся по закону единоличным собственником Фирмы, и осужден он был не по американским, а по международным законам, установленным Объединенными Нациями, где предусматривалась конфискация собственности военных преступников. То есть вердикт по делу Альфрида был юридически обоснованным.

Пять месяцев рекомендации совета по помилованиям пролежали на столе Макклоя. Между тем международная ситуация все ухудшалась. Американцы в Корее потерпели новое тяжелое поражение от войск КНР и отступали на юг от Сеула. Сенаторы, такие, как Тафт или Гувер, критиковали президента, начавшего войну по защите Южной Кореи, за превышение своих полномочий. В Америке опасались, что в войну вмешаются русские. В январе 1951 года китайцы отвергли мирные предложения ООН. Тогда Макклой стал спешно готовить решение об амнистии.

Адвокат Кэрролл мог торжествовать: теперь он разбогател. «Условия найма были просты, – писал один журнал. – Кэрролл должен освободить Круппа из тюрьмы и вернуть имущество, получив пять процентов. В результате ему причиталось 25 миллионов долларов». Ничего похожего, конечно, не было, но миллион, а то и два он получил и удрал из Рура.

31 января 1951 года радио Франкфурта передало официальное сообщение верховного комиссара о помиловании 101 заключенного в Ландсберге, а также о возвращении Круппу принадлежащего ему имущества, поскольку конфискация «противоречит духу американского права». Правда, над ним еще висел закон союзников «О реорганизации черной металлургии и угольной промышленности Германии». Но главное – он на свободе и снова богат.

В Эссене фрау Лезер вслушивалась в оглашаемые по радио имена. Дослушав до конца, она заплакала. Имени ее мужа названо не было. Единственный антифашист в правлении фирмы, бывший узник гестаповских подвалов, он почему-то не был амнистирован и просидел еще почти полгода. Поскольку объяснить это было нечем, то Макклой весьма эмоционально назвал это «чудовищной ошибкой». Освобожденный в июне, совершенно больной Лезер стараниями жены был сразу отправлен в больницу.

* * *

Макклой считал, что в случае неудачи с помилованием Круппа он подвергся бы суровой критике в Германии. Трудно сказать, отчего у него сложилось такое мнение. «Воющих собачонок» уже не было слышно; их задобрили. Адвокат Кранцбюлер заявил, что комиссар «сделал как раз то, что было единственно возможно и необходимо». Луи Лохнер, верный сторонник немецких промышленников, согласился с этим и назвал возвращение Круппу собственности «нравственным и истинно американским поступком». А один уважаемый лидер социалистов подумал: «Если уж американская военщина считает частную собственность священной, то у нас точно нет выбора. Вслух он этого не сказал, потому что руководство его партии – крупнейшей в Германии – выступило с заявлением, обвиняя западных капиталистов и правительство в Бонне в сговоре с целью вернуть старые порядки в политике и экономике. Судья Уилкинс написал Макклою: «И прежде бывало, что отменяли решения суда, но у судей, по крайней мере, была возможность ознакомиться с ходом дела». Елизавета Рот, чье наследство состояло лишь из старой фотографии убитых родных, не могла понять, почему право на вещи считается более священным, чем право на жизнь. Организация «Евреи – ветераны войны» заявила, что правосудию нанесен вред. «Нью-Йорк таймс» писала: «Наступит день, когда заводы Круппа опять начнут производить оружие, с помощью которого будут уничтожать новые поколения европейцев».

В лондонской «Обсервер» один из авторов утверждал, что «решение американцев означает возвращение к власти опасных лунатиков». В Париже парламентская Комиссия по иностранным делам приняла заявление с выражением недовольства решением американских властей. Согласно заявлению «Пари пресс», «все, что претит французам в Германии – прусский милитаризм, расизм, промышленный демпинг, – все это теперь возвращается в Европу».

Макклой был разочарован и раздражен. Он всегда советовался с английским и французским верховным комиссарами по важным делам. В случае с Круппом они оба согласились с американским решением. Особенно ему не понравилось, что в Лондоне Эттли и Черчилль выразили недоумение по поводу помилования Круппа. Альфрид был лишен свободы в английской зоне оккупации, где и находилась большая часть его собственности. Они передали его американскому правосудию, потому что не хотели оказаться втянутыми в неприятный и двусмысленный процесс. И за все время с момента вынесения приговора англичане ничего не сделали для реальной конфискации владений Круппа. То есть фактически они отказывались трогать его заводы, так зачем же теперь пожимать плечами? Нет уж, надо и им нести ответственность за происшедшее. В общем, ясно, что американский комиссар руководствовался в своих действиях благими намерениями, был добросовестным и искренним человеком. И все же…

* * *

Все же его понимание дела было весьма ограниченным. И он, и сами члены совета по помилованию могли лишь очень поверхносто познакомиться с материалами Круппа. Отвечая судье Уилкинсу, комиссар намекал на «новые сведения», которые свидетельствуют будто бы о «смягчающих обстоятельствах» по делу Альфрида. Однако он не ссылается ни на один конкретный факт, хотя в письме к судье просто должен был это сделать. Он писал миссис Рузвельт, что значительная часть заводов Круппа уже демонтирована, хотя в переписке с Уилкинсом выражал резонные сомнения в исполнимости антитрестовского закона в этом случае. Он повторял, что унаследовал это дело от Клея и что Крупп имел право на апелляцию в связи с возможными судебными ошибками, опять-таки не называя ни одного хотя бы гипотетического промаха, который бы оправдывал пересмотр.

Как видно из дела о помиловании, члены совета Макклоя просто удовольствовались аргументами Альфрида, которые он излагал еще в апелляции к Клею, а затем включили его доводы в свое решение и передали комиссару, который, в свою очередь, повторял их как доказанную истину. Вот несколько примеров.

КРУПП – МАККЛОЙ

«Имя Круппов уже было в списке военных преступников из-за предрассудков против нашей семьи. Родился миф, будто Круппы хотели войны и начали ее». —

– «Что до дела Круппа, то я не вижу других причин для его появления, кроме предубеждения против известной семьи» (из письма к Явицу, май 1951 года).

«Нам была известна старая легенда о том, что производители оружия виновны в развязывании войны». —

– «Известно, что имя Круппа стало символом немецкой военной промышленности, но меня не интересуют символы» (из письма к Явицу).

«Я нахожусь на скамье подсудимых из-за моего отца. Я представляю здесь его». —

– «Его отца не было в живых, и во время этого процесса Альфрид Крупп занял его место» (из письма к миссис Рузвельт).

«Я не могу понять, каким образом меня вдруг поставили на место отца на процессе». —

– «Это ведь не тот Крупп, это его сын, который возглавил дело только в конце войны и не имел большого влияния на дела компании» (из письма К. Брандту).

«Прошу аннулировать конфискацию собственности как незаконную». —

– «Больше ничья собственность, кроме крупповской, никогда не была конфискована» (к миссис Рузвельт).

«Трибунал счел, что я одобрял правительственную программу рабского труда и применял его в пользу своей фирмы. Но его применение в промышленности было просто одной из мер военной экономики, принятых правительством, и мы не могли этого избежать». —

– «Его обвиняют в применении рабского труда, но он применялся на всех рурских заводах, как правительственная мера под контролем СС, и компания не могла с этим что-то поделать» (К. Брандту).

Параллели очевидны. На этих же доводах, вероятно, основывалось и решение о помиловании. Чтобы понять его, надо вспомнить развитие ситуации на Корейском полуострове. Войска Макартура потерпели в это время тяжелое поражение. Американские власти полагали, что возникла опасность для всей политики Запада. Американцы в Германии, в конце концов, были людьми подчиненными. Мы не знаем точно, получали ли они какие-либо инструкции из Вашингтона относительно пересмотра дела Круппа. Но известно, как делаются подобные вещи, когда соответствующее официальное лицо отдает приказ, а позднее все это оформляется административно и юридически задним числом. Это лишь гипотеза, но она опирается на логику событий.

Мы знаем результаты. Приговор Нюрнбергского трибунала был отменен, и Альфрид Крупп получил от американцев такой же дар, как и от Гитлера, когда фюрер подписал восемь лет назад «закон о Круппе», то есть он стал снова собственником концерна. Помимо этого, Макклой бросил тень на своего предшественника Клея, как и на работу нюрнбергских судей, занимавшихся делом Альфрида. Один из участников процесса с горечью вспомнил «Политическое завещание Гитлера», написанное в бункере перед самоубийством. Пророчествуя, что западные державы еще будут просить немцев стать их союзниками против России, Гитлер диктовал своей секретарше фрау Юнге: «Семена посеяны, и настанет день, когда они приведут к славному возрождению национал-социалистского движения на основе единства народа».

Нацизм, правда, не удалось обелить, однако многим в конце января 1951 года мечта Гитлера о новом единстве немецкой нации казалась реальной, как никогда. Вместе с тем власть оккупационной администрации не была безграничной. Она могла помиловать Круппа и скомпрометировать тех, кто его осудил. Но разве она могла что-то изменить в истории? Даже в преамбуле доклада совета по помилованию говорится: «Хотя нашей целью является милосердие, ни один закон не может оправдать уничтожения евреев, цыган, порабощения масс людей… Убийства, грабежи, порабощение везде противозаконны, по крайней мере в XX веке».

Убийства, ограбление, порабощение – все это цвело пышным цветом на земле крупповского «государства в государстве» в последний период существования нацизма. Нюрнбергский приговор был обоснованным. Значительная часть прежней администрации концерна продолжала поносить этот вердикт, но поколебать его истинность нельзя. Перефразируя слова судьи Джексона, сказать, что Крупп невиновен, все равно что утверждать: не было Освенцима, не было концлагерей фирмы, и Ротшильда не отправили в газовую камеру, и не умирали десятками малыши в Бушмансхофе, не было убийств, преступлений и вообще не было войны.

* * *

В девять утра 3 февраля 1951 года Крупп вышел из тяжелых дверей тюрьмы Ландсберг, ведя с собой на свободу 28 бывших заключенных, в том числе четырех нацистских генералов. В тумане сумеречного, посмурного утра все виделось очень смутно, но звуки были очень четкими. Альфрид услышал громкие крики приветствий, сопровождаемые топотом множества бегущих ног, и понял, что стал кумиром нации.

Глава 27

«С немцами обращаются как с неграми»

Первым, кого увидел Альфрид, был Бертольд с пышным букетом нарциссов и тюльпанов. Рядом с ним в одну шеренгу выстроились адвокат Кранцбюлер, директора и их помощники. Они всю ночь ехали из Эссена, чтобы приветствовать освобожденного Круппа. Берты здесь не было. Она терпеть не могла американцев и не хотела участвовать в церемонии освобождения ее сына по милости американского верховного комиссара. Позади директоров стояли, кажется, все местные и иностранные корреспонденты и кинооператоры, находившиеся в это время в Германии.

Когда Бертольд увидел Альфрида, то понял, что брат не в том состоянии, чтобы устраивать пресс-конференцию. Альфрид был с виду здоров и в хорошем настроении, но очень бледен, а кроме того, американцы нарядили его в спортивный костюм, который ему был великоват. Крупп сейчас больше походил на военнопленного, возвращающегося из России. Между тем, по обычаям семьи Крупп, ее представители всегда должны выглядеть лучшим образом. С тюремной бледностью Альфрида ничего не поделаешь, но что касается одежды, то Бертольд предусмотрительно привез ему заказанный заранее и отвечающий требованиям этикета костюм, который хранился в забронированном номере лучшего местного отеля. Пока директора уговаривали журналистов подождать, обещая им пресс-конференцию сразу после завтрака, Бертольд доставил брата в отель, где амнистированный промышленник смог принять душ и переодеться.

Внизу уже шли приготовления к завтраку. Хозяин гостиницы Шмидт распорядился накрыть два стола – для делегации из Эссена и для прессы. Однако сам же и испортил все попытки строгого соблюдения правил протокола и этикета. Бертольд, к своему ужасу, увидел официанта с шампанским на подносе. Оно не было заказано, но господин Шмидт хотел таким образом выразить чувства немцев в связи с освобождением Круппа. Журналисты, конечно, написали о том, что был подан «завтрак с шампанским». Адьфрид проворчал, что «две бутылки на сорок человек – не так уж много», но Макклой был очень раздражен. Ему следовало заботиться и о собственной репутации, и он ожидал, что у деловых людей есть чувство такта.

Бертольд решил провести встречу с журналистами на улице, надеясь, что холод их быстро разгонит, но ничего подобного. Немецкие журналисты, не зная, что для Альфрида закрыта граница Австрии, написали, что он насладился прекрасной кухней, «прежде чем отправиться в замок Блюнбах, где его ждет мать». Как сообщил один из корреспондентов «Нью-Йорк таймс», «на пресс-конференции Круппа приветствовали как героя. Репортеры и операторы наперебой старались снять его в разных ракурсах». Эти кадры сохранились. Альфрид и после тюрьмы выглядел чопорным и непроницаемым. Судя по ответам на вопросы журналистов, он не менее брата заботился о собственном престиже. Часто он вообще воздерживался от комментариев, как в случае с вопросом, правда ли, что на его сторону встали папа римский и корпорация «Вифлеемская сталь». Он ничего не сказал и о возможном характере партнерского сотрудничества с рабочими. А по поводу своих ближайших планов Крупп напомнил, что его заводами все еще управляют союзники.

Задавали, конечно, и острые вопросы, но и тут Альфриду удавалось, хоть и не всегда, обходить углы. На вопрос о Нюрнбергском приговоре Крупп ответил, что был оправдан по основным обвинениям и признан виновным в двух менее значительных преступлениях. Его тут же могли бы спросить, почему он считает «менее значительными» обвинения в преступлениях против человечности и грабеже. Однако эта несообразность осталась незамеченной. Когда Альфриду предложили выразить свое отношение к эсэсовскому прошлому и фюреру, он пожал плечами и ответил: «Тогда нам придется поднять все судебное дело заново. Избавьте меня от этого занятия». Самый щекотливый вопрос касался того, будет ли он участвовать в перевооружении Германии. Следовало ответить так, чтобы не вызвать недовольства у вчерашних врагов Германии и не обмануть ожиданий тех, кто его освободил. Крупп сказал: «Лично я не имею подобных намерений. Думаю, что эту проблему будет решать немецкое правительство, а не я сам. Какую продукцию производить заводам, решает не только их владелец, но и государственная политика. Моя жизнь всегда определялась не мною самим, а ходом истории».

В этот момент Бертольд усадил брата в автомобиль, и, прежде чем журналисты опомнились, братья были уже далеко. К полудню они приехали в деревню Вальзерталь, и там в гостинице, глядя на глубокую заснеженную долину, поджидали мать. Берте было уже шестьдесят четыре года. Отсюда они отправились вместе. Теперь от Блюнбаха их отделяла только австрийская граница, и, чтобы попасть туда, надо было решить проблему с венскими властями. В конце концов, замок этот был собственностью Альфрида. Так хотелось отдыха. Было бы здорово покататься в Альпах на лыжах еще разок. Но его первой заботой сейчас был концерн. Надо все увидеть своими глазами и решить, что можно сделать. Бертольду пришлось осторожно напомнить брату, что возвращение на родину – дело не такое уж простое. Хотя американский верховный комиссар отменил прежний приговор, но физически предприятия находились по большей части в английской зоне, где американцы не являлись прямой властью. Виллу «Хюгель» занимала Объединенная контрольная группа по добыче угля в Руре. Оставался еще открытым и вопрос о децентрализации. Все эти проблемы следовало решать юристам.

После столь долгих «выходных» Альфрид купил себе «порше» и вернулся в Эссен. Он поселился вместе с Бертольдом и Яном Шпренгером и начал внимательно изучать закон союзников, ставший барьером между ним и его троном. Союзники видели в этом законе средство сломить огромные немецкие монополии, которые господствовали в европейской экономике и дали основу уже трем войнам. Для Круппа и других магнатов это означало подрыв немецкой военной мощи и превращение рынков Германии в английские и французские сферы влияния.

Этот закон старались выполнять ревностно. Флик, например, должен был продать свои основные предприятия и стать акционером «Мерседес-Бенц». Объединение стальных заводов было раздроблено на тринадцать независимых компаний, а химическая корпорация «Фарбен» в то время перестала существовать. Директора, собравшиеся у Круппа, были настроены пессимистично. Считалось, что и их компании не избежать чего-то подобного. Кстати, собирались они у подножия Хюгеля, на Франкенштрассе, в маленьком домике, где Бертольд и Тило оборудовали себе офисы, оставив третью комнату Альфриду.

В тот же вечер Крупп гулял по Хюгель-парку. Перед ним стоял замок, где он родился и вырос, где в разное время видел кайзера, мстительного французского генерала, фюрера и дуче. Он вспомнил и церемонию вступления во владение фирмой, и бомбежки, и свой арест в апреле 1945 года. Альфрид направился к замку и вдруг остановился как вкопанный, увидев большую вывеску: «Не входить! Прием только по служебным делам».

Альфрид вернулся на соседнюю Франкенштрассе. Он почувствовал себя «парией среди руин» и жертвой несправедливой мести.

* * *

Но про себя Крупп знал, что в этой долгой и сложной игре у него очень хорошие позиции. Правда, в Корее сталь Круппов уже не понадобилась. Через несколько дней после освобождения Альфрида войска Макартура начали наступление и снова заняли Сеул. «Горячая» война зашла в тупик, но «холодная» явно набирала обороты. Специалисты Круппа, оружейники опять нужны были воинствующей Европе. Рур стал «политическим оружием, символом и источником военной мощи, а потенциально – инструментом своего рода политического шантажа» – к такому выводу пришел Норман Паундс, исследователь Рурского феномена. Инструмент этот к тому времени стал еще весомее. Эссен был третьим по величине (не считая изолированного Берлина) городом новой Федеративной Республики Германии.

Вольтер как-то сказал: «История есть всего лишь список преступлений и несчастий». Хотя в недавней истории Германии было достаточно и того и другого, немцы, ведомые Аденауэром, не хотели верить в подобные определения. Они все же продолжали верить в идеализм, стабильность и сплоченность. Германия оставалась для них отечеством, фатерландом, как для их дедов и прадедов. В Эссене, где работники фирмы бросали шапки в воздух, завидев вернувшегося хозяина концерна, эти черты национального характера стали козырем для Альфрида. Четыре миллиона немецких вдов и полтора миллиона калек – ветеранов вермахта (они были и среди уличных нищих) отвергали приговоры Нюрнбергского трибунала своим полководцам и военным промышленникам. Обманутые двумя вождями во время двух катастрофических войн, немцы все же хотели верить новым вождям. Для этой роли Крупп подходил так же хорошо, как и Аденауэр.

Крупп, владыка вневременного удельного княжества, уцелевшего во второй половине XX века благодаря своим историческим корням, и правда был одним из тевтонских символов. Соотечественникам импонировал принцип разделения между «своими» рабочими и чужаками, нравилось слушать, как он повторяет династические заклинания типа «заводчик всегда должен оставаться хозяином в собственном доме» или «здесь всегда будут владения Круппов». На востоке, в Германской Демократической Республике, устроители Лейпцигской ярмарки к названию экспозиции завода имени Тельмана добавили «бывший завод Круппа», чтобы привлечь посетителей. В Германии распространилось даже выражение «старый крупповский дух».

Преданность работников фирмы своему хозяину была в большей мере родственной, чем шовинистической (хотя немцы гордились большими победами, одержанными с помощью оружия Круппов). Этот облик Альфрида Круппа очень отличался от того, который знали судьи из Дворца правосудия. Эссенский Крупп был меценатом школ рукоделия и домоводства для женщин и ремесленных училищ для четырнадцатилетних подростков, он создал публичную библиотеку с фондом в 85 тысяч книг, обеспечил бесплатное лечение в больницах всем гражданам Эссена (включая служащих других компаний). Харальд фон Болен говорил, что «от имени Круппа исходит аура», и с ним соглашались политические оппоненты. В послевоенном Эссене 52 процента граждан голосовали за СДП, однако Фриц Гейне, бывший член исполнительного комитета партии, говорил: «Весь этот город по-прежнему очарован Круппом. Поразительно, но факт: это относится даже к нашим сторонникам. Рабочие умудряются сочетать Круппа и социал-демократию. Не знаю, как им это удается, но это правда».

Автор этих строк однажды ужинал вместе с тремя лидерами профсоюза сталелитейщиков. Все они были социал-демократами. Один из них торжественно заявил: «Знаете, я готов умереть за Альфрида Круппа». Члены коммунистической партии составляли тогда около 3 процентов от общего числа работников. Но у Круппа и коммунисты отличались своеобразием. Обсуждая вопрос о производстве оружия, которое может быть использовано против России, они приняли решение: «В этом случае рабочие будут выражать протест, но не бастовать». Крупп знал, в чем тут дело: «Они понимают, что я обеспечиваю их работой, так же как все Круппы, со времен моего прадеда».

Если бы все эти люди, как и вообще западные немцы, поверили в виновность Альфрида, он не смог бы успешно торговаться с западными державами. Много позже новое поколение молодых немецких интеллектуалов пыталось понять суть нацистского государства, в деятельности которого столь активно участвовал Альфрид, но в Руре попытки вскрыть взаимосвязь между Круппами и нацизмом были обречены на неудачу. Через четверть века после Сталинграда эссенские инженеры объясняли, что Гитлер – это феномен, созданный семью миллионами безработных, национальный лидер, который, несмотря на пороки его внешней политики, заслуживает признания за систему общественных работ, строительство великолепных дорог, а также личное участие в реорганизации «Фольксвагена» в 1938 году. Ну конечно, в последние два года войны Гитлер «потерял разум». Интересное замечание. Фюрера признали невменяемым, когда он начал терпеть поражения.

Биография Альфрида обросла легендами и всякого рода мелочами, иногда абсурдными. Например, в 1951 году многие были уверены, что первые американские солдаты, прибывшие в Эссен в 1945-м, на самом-то деле были «польскими наемниками», которым приказали отомстить за поляков, находившихся в лагерях Круппа, и они разграбили виллу «Хюгель». Недоразумения вокруг Нюрнберга более серьезны. Некоторые из членов трибунала в это время считали, что Макклой нанес ущерб делу даже не тем, что освободил Альфрида, а тем, что провалил публикацию материалов процессов на немецком языке. В отсутствие фактов люди Круппа питались разнообразными слухами. Они были убеждены, что возобновление производства оружия в фирме после Версаля было совершенно законным, что Гитлер пугал Круппа конфискацией имущества, если тот откажется строить «Бертаверк», что трибунал осудил его только за производство вооружений. Наиболее уязвимым местом был рабский труд. Те, кто давал показания против Круппа, не распространялись об этом (или вовсе исчезли из города). Другие, тоже видевшие рабов на заводах или в лагерях, не хотели обсуждать этот вопрос. Вот таким образом и родилась басня, будто все, кто давал показания, отрицали плохое обращение с иностранцами и что эсэсовцы даже порицали Круппа за то, что он слишком хорошо кормил иностранных рабочих.

В Германии уже гордились тем, что посидели в тюрьме у союзников. Вполне понятны в этой обстановке слова крупповского специалиста, который говорил: «Если я публично выступлю против главы концерна, то потеряю работу». Один дюссельдорфский экономист объяснял, почему децентрализация в Эссене не пройдет: «Большинство немцев считают, что Крупп должен сохранить за собой свою собственность. Общественное мнение будет против любого человека, который купит то, что Круппа вынудят продать, особенно если покупателем станет американская фирма. Чужаки будут иметь неприятности в Руре».

Верховные комиссары союзников осторожно обращались с таким человеком, как Альфрид. Заседания, касающиеся его собственности, начались в сентябре 1951 года и продолжались более полутора лет. Альфрид, сопровождаемый помощниками и юристами, встречался с представителями США, Англии и Франции. Это уникальный случай, чтобы после величайшей в истории войны частное лицо на равных вело переговоры с тремя державами. При первой встрече американский юрист предложил Альфриду подписать следующее заявление: «Я не имею намерения возобновить крупное производство стали и добычу и переработку угля в Германии и обещаю не инвестировать в эти отрасли средства, которые могу получить от продажи своей собственности, а также не покупать акции предприятий этих отраслей».

Ничего не вышло. Крупп отказался подписать документ, объявив, что юристы считают подобный акт противоречащим конституции Федеративной Республики. В следующий раз он сам выступил с контрпредложением: ни одна мера в отношении его не должна действовать более десяти лет. Макклой принял это предложение, но его тогда отвергли сэр Брайан Робертсон и тем более Андре Франсуа-Понсе, верховный комиссар Франции. Его соотечественники не забывали, сколько бед им принесли немцы, но сейчас Германия, кажется, превзошла самое себя. Получив 4 миллиарда долларов помощи, она выплатила менее одного процента за ущерб, причиненный Франции вермахтом. Неисчислимые тысячи французов были убиты в 1940–1945 годах, однако союзники повесили и посадили в тюрьму не более тысячи преступников, из которых большинство (как Крупп) теперь снова были на свободе.

На Круппа все это не произвело впечатления. Он знал, что в данный момент само французское правительство имело все основания быть против децентрализации в Руре. Рурский уголь оставался лучшим в Европе. Литейные цеха Круппа в свою очередь представляли собой естественный рынок для самых богатых на континенте месторождений железной руды во Французской Лотарингии. Теперь с новым, прямо-таки революционным предложением выступил Робер Шуман, министр иностранных дел Франции. По плану Шумана Германия должна была продавать уголь всем желающим, а взамен ее тяжелая промышленность освобождалась от ограничений. Каждый экономист, изучавший историю европейских картелей, понимал, что выполнение плана Шумана означало центростремительные тенденции. Наступило время не разбрасывать, а собирать камни.

Верховные комиссары Англии и Франции пошли на определенные уступки Круппу, а он заявил, что хочет выделить предприятия тяжелой промышленности из других холдингов, и снова начались бесконечные споры, теперь из-за терминологии. Дело буксовало, пока языковеды сверяли каждую фразу и каждый термин на трех языках. Наконец они выработали «список определений» в качестве приложения к предполагаемому основному документу. Но для Круппа во всем этом не было реальной необходимости. Он просто тянул время и ставил палки в колеса в процессе создания основного документа, чтобы окончательный текст, по возможности, так и не был выработан.

* * *

В первые два года после освобождения Крупп нередко вел кочевую жизнь, раздражая участников переговоров в Мелеме, которые не всегда могли найти его. Но никто не видел в этом ничего странного: его антисоциальность была известна. Штаб-квартира Альфрида была по-прежнему в Бреденее, у подножия замка, а вот свое первое появление в Эссене на публике он оттягивал аж целый год. Он приехал по случаю юбилея Тео Гольдшмидта, одного из химических магнатов Рура. Во время приема в «Кайзерхофе» к Круппу пристал корреспондент «Вестдойче альгемайне цайтунг» с вопросом, как он относится к гибели мирного населения от бомбардировок союзников во время войны. Можно было ожидать слова «зверство», однако Альфрид покачал головой и сказал: «Все это в прошлом, и мы хотели бы забыть об этом. Нам нужно идти вперед».

В действительности он не собирался забывать унижений в британском лагере и в Нюрнберге, а клеймо главного нацистского военного преступника жгло его изнутри. Однако Крупп был искренен в своем желании идти вперед. В тот момент он не испытывал ненависти: он был влюблен. Вскоре после освобождения Альфрид начал встречаться с молодой женщиной, известной ему в то время как фрейлейн Вера Хоссенфельд. Это было нечто абсолютное новое для него. Альфрид знал царственных женщин, подобных своей матери, свою кроткую первую жену, пышных домохозяек или разодетых жен рурских магнатов, которые относились к мужу как к господину. Вера была из другого теста. Эта маленькая красотка, любительница острых ощущений, принадлежала к узкому кругу странствующих искателей приключений. Перед такой женщиной Альфрид был беззащитен.

Как обычно бывает у таких лиц, происхождение ее было темным. Известно лишь, что ее отец продавал страховки. Каким-то образом она попала в общество богатых холостяков и стала женой барона Лангера, но потом ушла от него к некоему Франку Висбару. Он не имел титулов, но работал в кино, что импонировало Вере, тем более что он пригласил ее попытать счастья в Голливуде. Но оба они почти не читали газет и не знали, что в Калифорнии немцев не жалуют. Двери киностудий были закрыты для супругов Висбар. Вера сначала нашла место продавщицы в универмаге, но ловкие девушки с таким шармом должны покупать, а не продавать. И вскоре она поступила регистраторшей к доктору Кнауэру, богатому натурализованному американцу. Франк же все еще пытался устроиться на какую-то студию. Вера успешно провела сложную комбинацию: развелась с Франком, вышла замуж за доктора, потом развелась и с ним и вернулась на родину с деньгами, полученными как алименты, с чемоданом новых нарядов и письмами от ландсбергского узника. Она могла покорить его. И покорила.

Их свадьба состоялась 19 мая 1952 года. На снимке в ратуше Альфрид выглядит неправдоподобно счастливым, он даже смеется! За этим последовал продолжительный медовый месяц. У Круппа тогда все еще не было постоянного пристанища, и они целый год переезжали с места на место, так что у Веры порой создавалось впечатление, будто они от кого-то скрываются. Конечно, идеальным был бы дом, в котором Альфрид жил вместе с Бертольдом и Яном Шпренгером, но он уже явно становился перенаселенным. Шпренгер расширил свою мастерскую, брат Яна тоже въехал туда вместе с молодой женой. Что касается виллы «Хюгель», там все еще хозяйничали англичане, а кроме того, здание это пришлось очень не по вкусу Вере. Альфрид хотел оставить замок как официальную резиденцию для особых случаев, а жить постоянно собирался в новом, ультрасовременном особняке, который возводился в парке. Он считал, что им с женой тут будет хорошо: 15 комнат, 5 слуг (не считая охраны) и «стойло» для гоночных автомобилей. Вера соглашалась, но у нее не вызывало энтузиазма решение Берты уехать из Австрии и поселиться в кирпичном доме, буквально в 50 ярдах. Никакая сила не могла бы теперь заставить ее жить вдали от сына. Вера уже успела пожаловаться кому-то из друзей: «Его мать Берта управляет домом, как тиран».

Эти внутрисемейные трения не были заметны окружающим, поскольку супруги нигде не задерживались подолгу (жили то в Блюнбахе, то в охотничьем домике Фрица в районе Кобленца, то на вилле, которую Альфрид снял в Хезеле, в двадцати минутах от Эссена). Веру все это вполне устраивало. Альфрид же, как его знаменитый прадед Альфред, тяготился светскими обязанностями, хотя для человека его круга такое общение необходимо. Это компенсировала его супруга, которая таскала его на концерты, выставки и приемы. Вдвоем они побывали и на свадьбе Ирмгард, которая теперь вышла замуж за баварского землевладельца (кстати, Ирмгард оказалась вовсе не такой хлипкой, как выглядела: родила шестерых детей и довольно хорошо справлялась с управлением поместья мужа). 4 июля в американском консульстве в Дюссельдорфе состоялся прием, на который, как обычно, пригласили всех американцев; присутствовала там и Вера, как бывшая миссис Кнауэр, но уже со своим новым супругом Круппом. Их появление вызвало восторг немецкой публики, что было очень приятно консулу и в дальнейшем облегчило переговоры Круппа с верховными комиссарами союзников. Нередко Альфрид был предоставлен самому себе; пока его жена ездила по модным магазинам, он слушал Вагнера, забавлялся со своей новой камерой или заходил в отель «Эссенерхоф» – как некогда Альфред. Фриц и Густав. Вся фашистская символика давно исчезла, отелю вернули облик XIX века. Все ужасы оставались позади, здесь Крупп снова чувствовал себя Круппом.

Однажды летом 1952 года в этот памятник старины вторгся совершенно неподходящий гость, некто Бертольд Бейц, продукт «экономического чуда». Тридцативосьмилетний сын банковского кассира, он теперь имел собственных кассиров. Когда началась война, Бейц избежал армии, будучи менеджером нефтяного месторождения в оккупированной Польше. После войны, поскольку он не был членом нацистской партии, ему дали место в страховой службе английской зоны. Не зная дела, которым занимался, Бейц ловко блефовал, нанимал на работу страховых агентов из числа бывших нацистов и наконец стал генеральным директором большой страховой компании «Германия-Индуна». Красивый, общительный, он восхищался американским образом жизни, говорил на американском жаргоне, увлекался джазом и был очень доволен, что конкуренты именовали его Американцем. Он демонстрировал неприятие немецких традиций и любил употреблять словечки вроде «о'кей». В Эссене его привлекла мастерская Шпренгера, у которого Бейц хотел заказать 9-футовую обнаженную фигуру для административного здания «Индуны», чтобы потрясти старых жителей Гамбурга. Во время ужина в «Эссенерхофе», за любимым угловым столиком Альфрида, Бертольд и предложил гостю познакомиться со своим знаменитым братом, и тот сказал: «ОК!»

Бертольд и не подозревал, что таким образом закладывает мину замедленного действия под здание, которое пережило кайзера, фюрера, две мировые войны, две оккупации и Нюрнбергский процесс.

* * *

В Мелеме переговорщики из Лондона, Вашингтона и Парижа «шантажировали» Круппа (по его выражению), требуя, чтобы он отказался от привилегий, которые считал своим наследственным правом. Они не всегда скрывали свои чувства, и однажды кто-то из адвокатов Круппа проворчал: «С немцами обращаются как с черномазыми». Крупп тогда же потребовал, чтобы сэр Брайан возвратил 370 произведений искусства, которые, как ему доложили слуги, были вывезены с виллы «Хюгель». Вскоре значительную часть действительно возвратили, что свидетельствовало о быстрой перемене в настроениях союзников.

К сентябрю 1952 года основные условия будущего договора были согласованы.

Братья и сестры Альфрида, а также его племянник Арнольд (сын погибшего Клауса) должны были получить по 10 миллионов марок (2,5 миллиона долларов) в виде компенсации за дивиденды от предприятий в Дюссельдорфе и Хамме, совладельцами которых они являлись. Дети Берты (кроме самого Альфрида) получали долю в доходах небольшого сельхозпредприятия близ бельгийской границы, где когда-то потерпел фиаско Густав. Капитал Харальда был депонирован до его возвращения из русского плена. Согласно законам, выработанным союзными оккупационными властями, все угольные и стальные компании в Германии выводились из-под контроля Круппа. Сам он мог заниматься своими автомобильными, локомотивными и судостроительными предприятиями. За потерянные заводы и дивиденды ему полагалась компенсация в 70 миллионов долларов.

Это решение вызвало за границей не меньший резонанс, чем пересмотр дела Круппа. Министр иностранных дел Англии Иден в палате общин вынужден был отвечать на множество неприятных вопросов и запросов. Он возложил вину на лейбористское правительство, которому, по его словам, принадлежала идея компенсации. Иден заявил, что законы союзников предусматривают не конфискацию имущества, а штрафные санкции. Министр также заверил, что правительство ставит целью не допустить того, чтобы Крупп тем или иным способом снова вложил деньги за проданное имущество в угольную и стальную индустрию. Крупп не отвечал на это прямо, но велел своему представителю Хардаху сделать заявление, что такое решение союзников «нарушает немецкую конституцию, элементарные права человека и свободу торговли». В Англии это заявление снова вызвало шум. В «Дейли миррор» появилась полемическая статья Дж. Камерона «Шавки войны воют о справедливости». В палате общин Дэвис заявил, что компенсация, да еще в таких размерах, семье, которая всячески содействовала Гитлеру, «вызывает оторопь». «Если Крупп был обвинен в применении рабского труда и в грабежах, то разве не лучше было бы вернуть часть этих сумм пострадавшим?» – восклицал Дэвис.

Пустой вопрос. У некоторых из потерпевших тоже были юристы, но, к сожалению для них, они не годились для целей «холодной войны». Зато для этих целей можно было использовать индустрию Круппов и германское общественное мнение, и дело кончилось тем, что после четырехмесячных проволочек договор о фирме Круппов обрел окончательную форму. Круппу воспрещалось производить сталь и сплавы, «за исключением небольших количеств для нужд предприятий, находящихся в собственности Альфрида Круппа»; однако, согласно листу дефиниций, производство его лучшей стали марки «видиа» – «как алмаз» – не считалось частью стальной индустрии. Угольные шахты Круппа в Бохуме передавались акционерным обществам, которые могли, на известных условиях, продать их иностранным собственникам. Основная часть стальных заводов, шахт и рудников передавалась под управление АО «Хюттен унд Бергверке Рейнхаузен». Капитал этой компании составлял в то время свыше 20 миллионов долларов, а ее владельцами являлись немцы: экс-канцлер Ганс Лютер, Герберт Любовски, а также Карл Гец, банкир без нацистского прошлого. Они имели право продажи акций «независимым лицам» в течение пяти лет; покупателями не могли быть Крупп, члены его семьи и «лица, действующие от их имени». Сотрудники фирмы Круппа имели право работать на этих так называемых «отчужденных предприятиях» и могли приобрести не более 10 процентов акций этой компании.

Альфрид и после этого оставался мультимиллионером. Он имел право получать 25 процентов с бывших угольных шахт, в то время 2 324 000 долларов. И после «децентрализации» фирмы его состояние оценивалось в 140 миллионов долларов. Конечно, это был уже не тот сказочно богатый магнат, каким он был во времена Третьего рейха. Казалось, после подписания соглашения 4 марта для него не было способа вернуть былую экономическую мощь династии.

Но вопрос не такой простой. От собственных журналистов немецкая публика узнала то, что ускользнуло от внимания зарубежных корреспондентов: «Подписанное соглашение не содержит никаких обязательств воздерживаться от производства оружия в будущем». Это странное упущение породило много догадок об истинных мотивах партнеров Круппа по переговорам. Другой лазейкой было, по сути, вышеприведенное добавление о производстве «видиа», то есть если прочесть это буквально и в целом, то получалось, что Крупп, даже не имея сырья, может производить столько стали, сколько ему нужно; просто он должен покупать болванки у других фабрикантов и поручать умным юристам составление контрактов. Конечно, это была бы увертка. Но ведь любой человек, если его самого обзывают «военной шавкой», а с его сотрудниками «обращаются как с неграми», едва ли упустит случай надуть своего обидчика. А Альфрид всегда был мастером уверток и маневров. Он понимал, что союзники сейчас не принесут ему большого вреда, и был уверен в одобрении со стороны немцев, а потому мог трактовать Мелемский договор так, как считал нужным. Не существовало юридических норм, прямо предписывающих продажу конкретных предприятий с аукциона, а иностранцам они могли быть проданы только по «приемлемой для обеих сторон цене».

Между тем статус боннского государства становился все более независимым. В немецких газетах появлялись материалы с резкой критикой Мелемского соглашения. Один из юристов Круппа, участник переговоров, назвал это соглашение «клочком бумаги», а другой заявил, что «вынужденное обещание не есть обещание». В Руре уже действовала не прежняя международная администрация, а администрация Европейского объединения угля и стали. Канцлер в связи с этим сложил с себя прямую ответственность за выполнение подобных соглашений. Верховным комиссарам оставалось только требовать «железных» личных гарантий от самого Круппа. Они объявили канцлеру, что сдержать данное слово – личный моральный долг Альфрида. Сам он заявлял в то время в различных интервью, что намерен выполнять свои обязательства. Однако находились скептики. Один из его собеседников Ян Кэльвин отметил после разговора, что, по словам Круппа, «в документе есть статья о том, что он может быть пересмотрен с согласия союзников». Он сам видел в этом, как теперь известно, возможность обращаться с заявлениями о расширении прав хоть каждый день. В то время смысла этого намека не поняли. Журналист Янг из агентства Рейтер считал, что верховные комиссары «искренне верили» Альфриду. Мягко сказано. Фактически они пошли на устное соглашение. Это может показаться невероятным, но 4 марта Альфрид даже не присутствовал в Мелеме. Он был со своей новой женой на одном из швейцарских курортов, предоставив подписание договора кому-то из своих помощников.

Теперь Альфрид хотел полностью возродить свою империю и считал, что нашел для этой цели подходящего человека – Бейца, которого ему рекомендовали Бертольд и Шпренгер. Они быстро подружились и часто вместе катались на лыжах в Сен-Морице, не разговаривая о делах. Но однажды на них буквально свалилась Берта Крупп, уже точно последняя женщина в Европе, которую можно представить себе в лыжных ботинках. Когда сын отлучился по каким-то делам, она принялась искусно расспрашивать Бейца о его карьере, а позднее познакомилась с его матерью, Эрной Штут. По словам Тило фон Вильмовски, это знакомство было идеей самого Альфрида, который доверял интуиции своей матери. Эти встречи происходили еще до подписания Мелемского соглашения по концерну. Однажды вечером 25 сентября 1952 года, когда Альфрид, Вера, Шпренгер и Бейц с женой Эльзой сидели в баре «Времена года», Альфрид вдруг пригласил Американца прогуляться, несмотря на то что на улице моросил дождь. Они бродили до полуночи, оба промокли. Наконец, Крупп, по-видимому удовлетворенный результатами беседы, сказал: «Я думаю, мы сработаемся» – и предложил Бейцу переехать в Эссен, чтобы помочь восстановить фамильную фирму. Сам Крупп впоследствии объяснял это тем, что ему нужен был новый человек, со свежим взглядом, не зашоренный, как можно более свободный от «стальных» стереотипов. Он нашел такого человека почти случайно.

Бейц потом смеялся: «Честно говоря, я думал, он позвал меня, чтобы попросить взаймы». Конечно же он был удивлен предложением и попросил у Круппа несколько дней на раздумья. На самом деле ему просто нужна была информация. Обратившись к своему приятелю, газетному магнату Акселю Шпрингеру, Бейц попросил у него досье на фирму: факты, цифры, лица, даты. Все внимательно изучив, он дал Круппу утвердительный ответ, но с оговоркой: «Если меня отпустит правление». Директора страховой компании не пожелали отпустить Американца до окончания контракта. Срок его истекал через год, и Бейц по телефону сообщил Круппу, что готов будет перейти в его администрацию с ноября 1953 года.

* * *

Владелец-изгнанник формально возвратился в свою «столицу» 12 марта 1953 года, через восемь дней после заключения Мелемского договора, через восемь лет после своего ареста и через сто лет после того, как король Пруссии Фридрих-Вильгельм IV выдал его прадеду патент на производство бесшовных стальных колес, ставших эмблемой фирмы.

Альфреду шел тогда сорок второй год, Альфриду сейчас – сорок шестой, и от того Большого Круппа было очень много в нынешнем хозяине концерна. Когда он ехал по улицам Эссена в своей спортивной машине, кто-то крикнул в толпе, показывая на памятник старому Круппу: «Снять с него бороду и усы – и будет вылитый господин Альфрид!»

Газеты назвали въезд Альфрида в город праздником, да так оно и было. По обе стороны дороги выстроились полицейские концерна, сдерживая напор людей. Дети махали флажками с тремя кольцами, женщины бросали букеты под колеса автомобиля и делали реверансы на глазах у изумленной Веры. Альфрид слегка кивал в ответ на приветствия ветеранов фирмы, но в глубине души он был тронут. У главного управления обер-бургомистр, бывший кузнец Круппа, произнес речь в честь возвращения самого знаменитого гражданина его почти 700-тысячного города.

Затем, обращаясь к директорам, Альфрид объявил: «Я полагал, что мы сможем подняться, может быть, за полвека, но не сомневался, что день нового подъема наступит». Другие члены правления не разделяли его оптимизма. Поцеловав ручки новой фрау Крупп, они удалились в зал заседаний, где сообщили единственному собственнику фирмы, что до ее подъема очень и очень далеко. Например, на фирме работало около 16 тысяч токарей, и таково же было число пенсионеров. А один человек за станком не может содержать одного на садовой скамейке. Крупп все же возразил, что люди у них на первом месте уже сто лет. Янсен сказал владельцу, что только капиталовложения в 2 миллиарда марок позволят концерну достичь высокого уровня 1943 года, а об этом нечего и думать.

«За свою жизнь, – резко ответил ему Альфрид, – я не привык считать что-либо невозможным. Пораженчество недопустимо. Господа, я занимаюсь этим делом уже семнадцать лет. Оживление бизнеса произойдет неминуемо». Янсен занимался этим делом уже тридцать пять лет, и Альфрид не мог развеять его уныния. Но у Круппа было преимущество над остальными директорами. Они занимались документацией и статистикой концерна, а Альфрид видел мировую экономическую ситуацию в целом.

Вскоре должна закончиться война в Корее, и в послевоенном мире откроется рынок для продукции тяжелой промышленности. Спрос поднимется. Круппы всегда могут получить нужные кредиты, а Бонн будет так же охотно сотрудничать с ними, как в свое время это делали берлинские власти. По политическим соображениям новый канцлер ничего не будет иметь против возрождения Рура, скорее, можно ждать поощрения. Вот почему Крупп выглядел оптимистом. Предложение одного из директоров объявить мораторий на выплату пенсий встретило решительный отказ хозяина. «Пока что, – сказал он, – мы начнем с выплаты пенсионерам 50 процентов положенных сумм. А в течение года доведем до 100 процентов. Пенсии – лучший вид капиталовложений», – объявил Альфрид. В доказательство он вывел членов правления на улицу и послал за Германом Вальдеком, убежденным социал-демократом, который пятьдесят лет проработал в концерне. Указав на руины сталелитейного завода, Крупп спросил старика, как он думает – можно ли будет его восстановить. «Ясное дело, мы ведь все-таки крупповцы», – отвечал тот.

Стартовав на следующий же день, Альфрид воззвал к «доброму старому крупповскому духу», и мастера как будто услышали набатный колокол: они опять нужны заводу. Он пока не мог предложить высокой оплаты, однако число работников тут же удвоилось, утроилось и продолжало расти на тысячу человек ежемесячно. Все просто: раз он поддержал пенсионную систему, значит, он «настоящий Крупп». Некоторые директора думали, что крупповские традиции более привлекательны для старых немцев. Смешно, но служба персонала докладывала, что солидные семейные люди еще осторожничали, справлялись о почасовой оплате и премиях, а вот молодежь – та без вопросов стремилась работать у Круппа.

Его самого видели редко. В тот год Альфрид с женой опять стали пропадать самым мистическим образом. Но это не было отдыхом или развлечением. На собственном самолете Альфрид с Верой улетали в Лондон, а оттуда – на Багамы. И исчезли из виду. На самом деле они побывали в поместье Веннер-Грена, влиятельного шведского финансиста, германофила, друга семьи, когда-то тайно помогавшего Густаву. Альфрид договорился с ним сотрудничать в крупной игре, которая должна была вызвать землетрясение на Флит-стрит. Заручившись поддержкой, Альфрид полетел в Мехико «на открытие немецкой выставки» (в действительности – вести переговоры с латиноамериканскими миллионерами), а оттуда – в Дублин. Никто не мог понять, что он хотел посмотреть в Ирландии; он говорил – пейзажи, но его интересовали новые месторождения минерального сырья. Затем Крупп вернулся в Лондон, как бы для знакомства с авиационной выставкой, и провел три часа за ленчем с Генри Льюсом, после чего в «Тайм» появилась история «Дом, который построил Крупп».

Огромный в 300 комнат дом, который построил Альфред Крупп в 1870-х годах, теперь снова стал собственностью Круппа – правнука. Здесь и прошла первая послевоенная семейная встреча, посвященная конфирмации пятнадцатилетнего Арндта фон Болена в местной евангелической церкви. Церемония, состоявшаяся 29 марта 1953 года, не носила религиозного характера. Последним набожным членом семьи была Маргарет, бабка Альфрида; она и подарила землю этой церкви. Теперь Альфрид преподнес ей в дар орган. В этот день произошла не только встреча отца и сына, но и впервые вместе появились на людях Берта и ее новая невестка. Берта, заставившая в свое время Альфрида развестись с Аннелизе Бар из-за того, что та уже раз выходила замуж, едва ли была в восторге от трех предыдущих замужеств Веры, которая испытывала теперь свое очарование на юном Арндте. Сама же новая фрау Крупп чувствовала себя не вполне уютно рядом со своей царственной свекровью. Очаровать впечатлительного мальчика мало значило для Веры. Ей была нужна победа над Бертой, это чувствовалось, и конфронтация росла. Берта едва замечала свою невестку и относилась к ней с презрительной вежливостью.

Новый удар Вера получила несколько месяцев спустя, в связи с показом моделей Кристиана Диора на вилле «Хюгель». Бейц задумал это шоу, чтобы пустить пыль в глаза прессе, как он потом рассказывал автору, в тот день он понял, что это действительно «Большая Берта», а не «толстая», как называли пушку. Величественная и остроумная Берта Крупп была в центре внимания и шутила по поводу того, что репортеры больше обращают внимания на нее, чем на молоденьких девушек из шоу. Она получила бы еще большее удовольствие, если бы узнала, что затмила также собственную сноху. Вера провела весь день в самом дорогом дюссельдорфском салоне, отдавшись в руки массажисток и парикмахеров, а теперь одиноко стояла в углу у лестницы в своем эксклюзивном платье, лучшем, чем показывали на подиуме. Она должна была быть хозяйкой в этом доме, а ее принимали за горничную.

К несчастью для Веры, муж ее в тот день отсутствовал. Теперь они с Альфридом виделись все реже, что, конечно, тоже стало источником ее недовольства. Как выразился один из их друзей, «на ее вкус, Альфрид слишком много работал». Сам он объяснял ей, что, как единоличный хозяин концерна, держащий в руках бразды правления, он не может иначе. У фирмы нет коллективного владельца. «А почему бы не продать долю?» – спрашивала Вера, и реакция Альфрида была такой, как если бы она произнесла гнусное кощунство. Выяснилось, что они в этом смысле говорили на разных языках. Живи они в США, проблемы не существовало бы. У них не было детей, и Вера могла бы сопровождать мужа в поездках – за океаном так принято. Она вспоминала, как они летали в Лондон, Насау, Дублин, Мехико, – это было такое волнующее приключение! Но в Германии жены должны заниматься домом. Даже развлечения, например поездка на охоту, носили чисто мужской характер. Она проявляла интерес к делам мужа, однако в Руре это считалось совершенным неприличием. Веру трудно было смутить, и она продолжала то и дело задавать вопросы мужу и его партнерам. Однажды в Хюгель-парке был устроен прием для промышленных и финансовых тузов и представителей аристократии. Пока другие жены и хозяйки, как заведено, общались между собой, обсуждая домашние проблемы, Вера, которую не интересовали их заботы, все время старалась быть рядом с супругом. А ему нужно было в тот день переговорить с одним крупным финансистом, нарочно приехавшим из Гамбурга. Он потом вспоминал: «Мне требовалось обсудить с Альфридом очень деликатную вещь, но она все не желала оставить нас наедине. Ей хотелось быть в курсе всех его дел. В конце концов я пожал плечами и оставил этот вопрос до другого случая. Когда у них произошел разлад, он, наверное, все бы отдал, только бы от нее отделаться». Вот тут банкир был не прав – известно, что глава концерна был влюблен в свою жену. Старый слуга в Хюгеле сказал: «Все опять как с фрау Аннелизе. Единственное время после войны, когда я видел господина Альфрида улыбающимся, – это когда он был с фрау Верой».

Однажды Альфрид вместе с женой (что теперь бывало редко) отправился на встречу со своими университетскими товарищами. Это был кружок людей, около двадцати человек, считая членов семей, которые до начала войны виделись ежегодно в день Троицы, но в последний раз это было уже пятнадцать лет назад. Друзья обрадовались встречи. По воспоминаниям одного из них, Хорста Хосмана, Альфрид «постарел и поседел, но изменился лишь внешне. Это был все тот же наш Альфрид». Но для Веры никто из них не был своим. Ее раздражало шумное общество их детей; мужчины ее игнорировали, а с их женами она не находила ничего общего. На обратном пути она проворчала: «Как это тягостно!», к изумлению мужа. Ему-то было хорошо с ними.

Признаки недовольства Веры множились. Сильнее всего ее раздражал сам Рур с его смогом и серым небом. Здесь снова можно провести параллель между Альфридом и его прадедом Альфредом. В свое время, в 1854 году, Берта Айххоф Крупп – жена Альфреда – также пришла в отчаяние от Эссена и уехала от мужа и его любимого шума, грохота и гари на Ривьеру. Теперь, сто лет спустя, история повторялась. Однако Берта Айххоф свою жизнь прожила с одним мужем; что касается Веры, то она успела пожить с аристократом, кинодеятелем, врачом и познала такую свободу отношений, которая и не снилась жене Большого Круппа – Альфреда. Кроме того, Вера могла расширить свою самостоятельность и ослабить базу капитала, на которой покоился ненавистный концерн, собирая по частям нужную ей информацию. Ей удалось установить многое; она узнала, что, помимо обширных владений в ФРГ, ее муж имел около четверти миллиарда долларов в банках Швейцарии, США, Индии, Аргентины, Багамских островов. Даже сама по себе эта цифра могла бы, будь она известна, вызвать большие неприятности с налоговым ведомством. А время разоблачения приближалось очень быстро, и, когда оно наступило, один из членов правления вскричал: «Подумать только, как сильно женщина может повлиять на дела фирмы, сама того не понимая!»

Но конечно, фрау Вера Хоссенфельд фон Лангер-Висбар-Кнауэр-Крупп фон Болен унд Хальбах понимала все это.

* * *

Редактор большой западногерманской газеты «Воскресный мир» вспомнил, как, будучи еще мальчишкой в Руре, был убежден, что у Круппов есть «тайные списки, тайные агенты, наемные убийцы и международная шпионская сеть». Потом он стал взрослым и понял, что секрет у фирмы действительно есть: «Они все, начиная с самого Большого Круппа и до самого мелкого служащего, смотрят на свое дело не как на средство получения прибыли, но считают себя своего рода государством». Он показал одно объявление администрации концерна – так, обычная рутина, – что Альфрид Крупп и его сын отбывают в коммерческую командировку в Токио. Но изюминка – в последней фразе: Альфрид и сын летят разными самолетами. А это мера предосторожности, «предпринимаемая также членами британской королевской семьи».

Начиная с осени 1954 года «королевская семья» Рура решила, что настало время принимать у себя другие царственные семейства. Так же считали и в Бонне. Людвиг Эрхардт сообщал, что главам иностранных государств было бы желательно во время своих визитов останавливаться на вилле «Хюгель». Канцлер Аденауэр согласился с этим. Дело было еще и в том, что обитатели виллы «Хюгель» знали правила этикета, подобающие для приема вельможных гостей, гораздо лучше, чем провинциальный Бонн. Сам Альфрид так говорил о своей фамильной резиденции: «Конечно, мне не нужно столько комнат. Это здание требовалось моему прадеду. Но если премьеру или главе какого-то государства нужно бывает заехать сюда на часок-другой после встречи с канцлером, то это – лучшее место. Вилла «Хюгель» производит должное впечатление».

Вопрос о предназначении этого старинного здания решился не сразу. Альфрид уже хотел было подарить виллу правительству земли Рейн – Вестфалия, однако правительство вежливо отказалось от этого дара. Вилла «Хюгель» была тесно связана с определенным периодом в истории, который власти новой Германии предпочли бы забыть. Замок напоминал о фюрере и прибылях, нажитых убийствами и грабежом. Но отношение боннских властей к вилле было двойственным. Ни один из лидеров боннского режима не отклонил приглашения, посланного Круппами. Сам Аденауэр посетил резиденцию династии 13 ноября 1953 года.

А через год прибыл глава иностранного государства. Это был император Эфиопии Хайле Селассие. Первый прием был обставлен очень торжественно. Приглашены 500 гостей, включая 120 дипломатов. Хозяин стоял у входа в замок, рядом с ним 20 горняков с шахтерскими лампами на груди и в парадных костюмах, ансамбль трубачей, хор и оркестр фирмы и около 200 учеников профессиональных школ с эфиопскими флажками.

Внутри самого здания в большом зале гостей ожидала Берта Крупп в черном костюме, в жемчужном колье и маленькой изящной черной шляпке на абсолютно белых уже волосах. Здесь же находился Американец Бейц в обществе директоров и приглашенных на торжество соседей-заводчиков. В банкетном зале были накрыты столы, на которых стояли золотые блюда с фаршированными омарами, паштетом, двухфунтовыми банками с черной икрой и бутылками мозельвейна.

Наконец прибыл кортеж эфиопского монарха. Император вышел из лимузина, одетый в дорожный костюм (если бы он знал, как его будут встречать, то приехал бы в мантии), и стоял по стойке смирно рядом с Альфридом, пока оркестранты Круппа в черной униформе с золотым шитьем играли гимн Эфиопии, не предназначенный, впрочем, для исполнения духовиками. После этого оркестр заиграл торжественную песню более чем столетней давности, подхваченную хором: «Дойчланд, Дойчланд, юбер аллес!» – «Германия, Германия, превыше всего».

Альфрид Крупп представил Хайле Селассие своей матери, которая благосклонно улыбнулась высокому гостю. Затем все уселись за праздничные столы. Все здесь напоминало о недавнем прошлом, вся обстановка символизировала тевтонский дух. Вполне возможно, что Хайле Селассие вспоминал 1930-е годы, когда итальянцы – союзники немцев уничтожали его соотечественников, а радио Геббельса тараторило, что «оружие Круппов вызывает восхищение». Однако, как истинный монарх, он не говорил о таких вещах. Еще никто из его иностранных предшественников, побывавших в этом зале – Эдуард VII Английский, Франц-Иосиф Австрийский, Леопольд II Бельгийский, да и тот же Муссолини, – не злоупотреблял гостеприимством Круппов. Поэтому и он просто обсуждал с Альфридом, Бертой и Бейцем полтребности тяжелой промышленности Эфиопии.

Незаметно наступило время расставания. Пятьсот гостей покинули виллу «Хюгель». Когда император Хайле Селассие ехал по аллее, 200 юношей улыбались ему и махали флажками. Трудно сказать, знали ли они, кто этот африканец и где находится Эфиопия.

* * *

Во время приема никто не спрашивал о Вере. Это было бы все равно что поминать нечистого. Ходили слухи, что кто-то видел ее то ли в кафе в Нью-Йорке, то ли в казино Лас-Вегаса, а может быть, на калифорнийском пляже. Жена Альфрида стала, что называется, ультрамодной штучкой. Она предпочитала общество не слишком надежных, но очень мобильных и богатых европейцев-экспатриантов. У нее не было желания общаться с эфиопским императором, и она решила больше не возвращаться в старый рурский замок.

Глава 28

И вот уже весь мир

Однажды ночью, в январе 1942 года, Гитлер, расслабившись в своем «Волчьем логове», где верный Борман записывал его «Застольные беседы», позволил себе редкий намек на секс: «Я знал многих женщин; некоторые любили меня. Так отчего же я не женился? Я должен был бы постоянно оставлять жену. Для такого человека, как я, не может быть и речи о браке. Поэтому я вынужден был довольствоваться тем, что даровал случай».

Правда, фрау Гитлер все-таки появилась, но «семейная жизнь» Евы Браун едва ли опровергает его убеждение, что фанатики должны оставаться холостыми: через двадцать семь часов после церемонии муж и жена покончили с собой. Еще хуже было дело в семье Геббельс. Магда Геббельс отравила шестерых своих детей, а затем эсэсовец застрелил обоих родителей по команде ее мужа. Конечно, обитатели бункера фюрера были исключением, и такие люди встречаются не на каждом шагу. Но и Крупп был человеком не вполне обычным, так что покойный фюрер указал пальцем на причину несовместимости Альфрида и Веры. Он мог бы задать Круппу такой же вопрос: «Зачем жениться? Чтобы оставить жену без всякого внимания?» Заботливый супруг, пожалуй, мог бы примирить ее и с «серыми небесами» Эссена, но Альфрид просто по своей природе был другим. Кончилось тем, что Вера ушла из семьи Крупп, оскорбив их замечанием, что «терпеть не может их скверный, провинциальный, безрадостный город».

На какое-то время наступило зловещее затишье перед бурей. Потом фрау Крупп оказалась в центре чужого семейного скандала. От одного из бывших мужей Вере досталась небольшая строительная фирма. И вот осенью 1956 года жена управляющего обвинила мужа в том, что он ей «открыто изменяет». Она назвала в связи с этим имя госпожи Хоссенфельд фон Лангер-Висбар-Кнауэр-Крупп фон Болен унд Хальбах. Такое имя не втиснешь в газетный заголовок, и журналисты тогда проигнорировали это сообщение. Но в октябре Вера решила, что пора и ей составить список претензий к мужу. И уж этот документ, положенный испуганным секретарем на уголок стола Альфрида, занял первые страницы газет и в Германии, и за границей. Новый скандал приобрел международный характер, поскольку Вера жила в Америке. Распад их брака сопровождался громкими обвинениями и требованиями со стороны жены.

Фрау Крупп перечислила все неявные холдинги и банковские счета Альфрида за границей, которые знала (а знала она почти обо всех). Впервые общественности стало известно, как далеко простирались щупальца концерна, тянувшиеся через континенты. Затем истица Хоссенфельд и так далее заявила право на свою долю пирога. Ей требовалось немедленно получить компенсацию в 5 с лишним миллионов долларов, а затем – ежегодные «алименты» в четверть миллиона. И это – самое меньшее, что Крупп должен ей дать, раз он не желает содержать ее, лишает семейного очага и держит в подчинении у своей мамочки. В интервью одному немецкому журналисту Вера патетически заявила: «Я ценю свою американскую свободу дороже, чем все его золото». В результате пресса Западной Германии назвала ее богатство «платой за свободу и молчание». Ах так… Ну, пусть Эссен получит шок: «Ответчик умышленно и без какой-либо причины отказывается от выполнения своих супружеских обязанностей по отношению к истице».

Это было нечестно с ее стороны. Едва ли Крупп мог в это время выполнять свои супружеские обязанности, поскольку она находилась за пять тысяч миль от него, в стране, куда ему был закрыт доступ, как военному преступнику. Насколько он знал, она отказалась от благопристойной жизни. Едва ли ей были знакомы семейные радости. В самые значительные моменты прошедших двух лет – когда венчался Бертольд, Арндт отмечал окончание школы и чудесным образом возник из ниоткуда, после десятилетнего плена, Харальд – она была то в Монте-Карло, то в Лидо или на Стрипе. Вполне в своем стиле, муж Веры не стал отвечать на ее упреки. Он передал заявление о разводе своим юристам, и с тех пор никогда не упоминал имени своей второй жены. Через три месяца вопрос был решен. Процесс «Крупп против Круппа» прошел за закрытыми дверями. Скандал и так взбудоражил всю Западную Германию, и теперь жители хотели поскорее забыть об этом.

Вскоре об этой истории и правда стали забывать. Вера согласилась (через посредников, конечно) отказаться от дальнейших претензий, получив в собственность ранчо в двадцати пяти милях от Лас-Вегаса. Это стоило Круппу около миллиона долларов. Однако Вера явно относилась к числу женщин, которые часто дают пищу для газетных репортажей. Ранчо стояло очень уединенно, и однажды, в 1959 году, туда ворвались трое грабителей, связали хозяйку и ее управляющего и удалились, унеся с собой бриллиант стоимостью в четверть миллиона долларов – подарок Альфрида (как грабители узнали о сокровище, остается загадкой). Впрочем, старались они зря: вскоре их задержали агенты ФБР, а камень возвратили хозяйке. После этого новостей оттуда не было до 1957 года, когда Вере пришло в голову продать ранчо государству за 1 ПО 000 долларов. Такая сумма, казалось, не предполагала частного покупателя. Но Крупп был не единственным миллиардером в мире, и в июне того же года Ховард Хаггис, человек не менее богатый и загадочный, совершил сделку. В газетах написали, что ранчо продала «бывшая киноактриса и экс-супруга немецкого оружейного магната Круппа». Нравилось это кому-нибудь или нет – а первой семье Эссена, конечно, было против шерсти, – но для публики Вера так и оставалась «фрау Крупп» до самой смерти.

* * *

В Руре Веру воспринимали как отрицательную героиню, которая «заманила Альфрида в ловушку, навредила ему и на этом разбогатела». Да, она не привыкла к семейной жизни и любила развлечения, но когда она вышла за него, ему было уже сорок лет – совсем не мальчик. Этот человек боролся за свою индустриальную империю. Он не мог отказаться от главной цели, чтобы успокоить «фрау Крупп». После Мелемского соглашения Альфрид озадачивал даже опытных политиков, не то что Веру.

Как считала она – и многие другие, – Крупп вел себя словно восстановленный в правах монарх, который предпочитает домашнему очагу общество себе подобных. Не реже чем два раза в месяц он на своем самолете отправлялся с визитами. Его принимали первые лица Турции, Цейлона, Индонезии, Венесуэлы, Бразилии, Аргентины, Таиланда, Филиппин. Иногда он зачем-то летал в Сахару или в заполярную зону, вероятно пытаясь и там найти что-то полезное для себя. Журналистам его действия подчас казались бессмысленными.

Но это было не так. Альфрида теперь интересовал весь мир, он повсюду искал рынки. О том, какие сферы влияния его занимали, свидетельствовал состав гостей виллы «Хюгель». За исключением греческого короля Павла и архиепископа Кентерберийского, это были главы новых или развивающихся государств – Мали, Йемена, Индии, Нигерии, Бразилии, Ирана и других. Всех их Крупп принимал по первому классу, и рядом с каждым на обеденном столе стоял его национальный флажок. Для тех, чьи страны появились на карте недавно, это много значило.

Для самого же Круппа это были важные покупатели, которых он обхаживал, дарил им подарки и старался сделать приятное.

Торговые сделки с гостями часто совершались не прямо немецкими компаниями, а через посредников, таких, как Датская Восточно-Азиатская компания, у которой существовал договор о сотрудничестве с концерном Круппа. Председателем ее был кузен датского короля. В каждой из «слаборазвитых стран» (по выражению Альфрида) открывали конторы компании, в которых работал местный персонал; это делалось, чтобы угодить их властям. Люди Круппа изучали не только возможности экономики, но и обычаи, особенности ландшафта и климата и т. д. Инженеры фирмы создавали усовершенствованные тормоза для грузовиков, которые должны были работать в совершенно различных условиях разных стран, строили локомотивы, которые могли выдерживать тропическую жару и влажность; конструкторы, знающие об уровне технического обучения в соответствующих странах, упрощали переключатели передач. Для людей с Юга и Востока контакты с Круппом были наполнены определенным эмоциональным содержанием. Один из них объяснял это следующим образом: «Мы симпатизируем немцам, поскольку у нас был общий враг. Два столетия нашу страну эксплуатировали англичане. Во время Второй мировой войны Крупп сражался с империалистами». Для англичан и американцев такие объяснения звучали несколько шокирующе, тем более что во время Первой мировой войны Германия активно боролась за колонии. Но этот довод почему-то не производил впечатления на руководителей африканских и азиатских стран.

Трудно сказать, когда у Альфрида появилась идея захвата новых рынков (сам он уклонялся от ответа на этот вопрос). Однако, думается, правы западногерманские аналитики, которые в середине 1950-х годов сделали вывод, что такая экономическая политика концерна была закономерным следствием экономической политики союзников. Чтобы успешно конкурировать с англичанами, концерн стал занимать их традиционные рынки: Индии и Пакистана. За полтора десятилетия в ООН были приняты почти 60 новых стран, остро нуждавшихся в индустриализации. Крупп предвидел этот процесс. Он создал конструкторское бюро, а затем – управление промышленного строительства, техническим директором которого стал доктор Хассель. Управление занималось строительством заводов, домен, мартенов, прокатных цехов, мостов и т. д. За хорошую плату его специалисты сооружали эти объекты в странах Азии или Африки, представителей которых из Бонна часто направляли к Круппу. Так возникали прокатные цеха в Мексике, литейные в Иране, бумажные комбинаты в Александрии, нефтеперегонные заводы в Греции, маслоделательный завод в Судане, портовые сооружения в Чили, Ираке, Таиланде.

В это же время Альфрид выдвинул новый план – не ограничиваться строительством предприятий, но обслуживать и социальные нужды. Заводы или порты придут в упадок, если рядом не будет постоянного рабочего поселка. Кому-то из конструкторов пришло в голову создавать на местах своего рода уменьшенные копиии Эссена, и Крупп согласился. В газетах разных стран было помещено объявление: «Полная планировка и возведение автономных поселков при металлургических заводах, с общественными зданиями, транспортными системами и электростанциями».

Джавахарлал Неру выразил желание построить подобный центр на 100 тысяч семей. Были, однако, и конкуренты. В декабре 1953 года Альфрид получил обеспокоившее его письмо от Неру, в котором тот сообщал, что Советский Союз предлагает сделать то же самое, только намного дешевле. В то время Крупп был сильно загружен работой, вел переговоры с королем Павлом, продавал локомотивы в Индонезию и Южную Африку и не мог сам прибыть в Индию, а потому направил туда своего представителя, которому предстояло убедить Неру, что он может, конечно, подписать контракт с русскими и немного заплатит, зато немногое и получит. Упор был сделан на качество: сталь Круппа лучше, чем у русских, а за лучшее надо и платить дороже. Неру заявил, что предпочитает разговаривать с лидерами, а не их посланцами. Тогда Альфрид совершил первый визит в Индию для переговоров по этому делу. Он предложил цену – 150 миллионов долларов плюс 4 410 000 – за консультации. Неру счел, что за консультации это слишком. Крупп пошел на уступки и заверил партнера, что фирма заплатит большой штраф, если строители не уложатся в четырехлетний срок его пребывания у власти. Неру подписал контракт.

Индийский лидер, получивший образование в Англии, ожидал чего-то вроде нового Шеффилда, но был, очевидно, разочарован. Новый населенный пункт, получивший название Руркела, планировался по образцу городов Рура. Руководитель строительства Конрад Штайлер, возводивший это новое поселение в Восточной Индии за двести миль от ближайшего города, сказал рабочим, что им следует возвести «Новый Эссен». Так и получилось. Отель в Руркеле напоминает отель «Эссенерхоф», площадь – Бисмаркплац, парк – Штадтвальд, даже планировка квартир в центре такая же, как в Эссене. Экономический колониализм в какой-то мере идентичен имперскому.

Штайлер завершил свое дело досрочно. По инструкции Круппа в новом городке были построены также школы, центры развлечений, подобно тому, как это было в Эссене. Лучше всего, с точки зрения правительства, был сам сталелитейный завод, на торжественное открытие которого приехал сам глава государства. Альфрид тоже прилетел – чтобы получить 150 с лишним миллионов, а дальше его люди оставили предприятие на попечение местных специалистов, которых они окрестили «новокрупповцами».

В Эссене это предприятие считали прежде всего хорошим бизнесом. Газетчики стремились увидеть тут некий особый, необычайный смысл, красочно описывая визиты Альфрида в Токио, Рио, Бангкок, Оттаву, Анкару. А среди политиков Азии и Африки были люди, смотревшие на Круппа как на благодетеля; особенно благодарил его за ценную помощь своей стране малийский президент Модибо Кейта. Отделение Сенегала от Малийской федерации нанесло удар по снабжению Мали продовольствием. Положение спасли большие поставки грузовиков Круппа.

Французские производители грузовиков заявили, что сами сделали бы это быстрее, если бы не интриги африканских политиков, но в Мали им не поверили. В 1953 году газета «Манчестер гардиан» писала, что «Крупп – самый опасный конкурент британцев в области экспорта строительной техники в слаборазвитые регионы мира». Для этих районов Крупп был не конкурентом в области экспорта, а «добрым самаритянином».

Между тем «Нью-Йорк таймс» уже отмечала «быстрый рост» его концерна. Так же думали и сами немцы. В 1956 году, когда Вера занималась разводом, Альфрид намечал планы на два года вперед.

В киге Норберта Мюлена «Круппы», изданной во Франкфурте в 1960 году, есть острое и точное замечание: «Где не добились своего солдаты Гитлера, там преуспели коммерсанты Круппа».

* * *

Все эти достижения имели, естественно, и оборотную сторону. В свое время адвокат Отто Кранцбюлер держался за то, что его подзащитный – человек пассивный, зависимый, неспособный к динамичным акциям, которые ему приписывало обвинение. Этот же аргумент приводил и другой его адвокат, американец Кэрролл, добиваясь помилования, а также комиссар Макклой, пересматривавший решение трибунала. Но каждый шаг Круппа после его возвращения к руководству концерном доказывал обратное – что он, как и утверждал генерал Тэйлор, был исключительно одаренным предпринимателем.

В связи с этим члены совета директоров посовещались и приняли решение объявить журналистам, что подлинным архитектором достижений концерна является Бертольд Бейц. Это решение не только польстило честолюбивому заместителю Круппа, но и вполне устроило главу династии. Более тщеславный магнат, пожалуй, не смирился бы с уходом в тень, но Крупп вообще чурался публичных почестей; его более всего интересовал результат.

И все бы ничего, да вот с фактами плоховато. Бейц приступил к новым обязанностям с ноября 1953 года, через месяц после появления упомянутой статьи в «Манчестер гардиан». К этому времени Крупп уже ежедневно принимал ответственные решения по делам концерна. Эссен успешно восстанавливался, на верфях фирмы строили новые корабли, многочисленные грузовики и товарные поезда везли на продажу готовую продукцию. Крупп был уверен, что новая техника, которую он начал производить, даст ему возможность опередить конкурентов. В мае 1953 года, когда Бейц еще председательствовал в страховой компании, Альфрид вторгся на рынок Восточного Пакистана, предложив Дакке строительство заводов и новые стальные технологии. Он обещал, что Пакистан сможет выплавлять 300 тысяч тонн стали в год, а себе оставлял 10 процентов от всего будущего дохода. Власти согласились на его условия, и Крупп увеличил ежегодные доходы концерна. Тем, кто поверил, что Крупп превратился в чисто формального лидера, следовало бы изучить его сложные переговоры с Неру или историю контракта, подписанного в Рио-де-Жанейро, когда он убедил бразильцев, у которых было недостаточно наличных денег, оплатить поставки нужных им тяжелых машин акциями рудников. Специалисты Альфрида стали добывать руду – и тоже с прибылью для фирмы. Контракты в Дакке и Рио частично отвечают на вопрос, которым изводились тогда все аутсайдеры: где Крупп достает деньги? В известном смысле самой эффективной – и эфективной в тот год – была его великолепная затея с этим турне, когда Крупп разъезжал по всему миру, беседуя на равных с королями, президентами и премьерами, а Янсен в правлении концерна считал каждый пфенниг. Позднее финансовый директор сказал: «Если бы нас вынудили открыть наши отчеты, это означало бы конец. Наше положение было гораздо более тяжелым, чем можно представить».

И однако, не настолько отчаянным, как многие думали. Крупп имел разнообразные источники доходов. Один из них – те самые 70 миллионов долларов, оставленные в резерве союзниками в обмен на обещание, которое Крупп не собирался выполнять. Другим источником стала смена эпох: Крупп пересидел в тюрьме экономический хаос, а когда вышел, порядок уже восстановился. Кредит в 20 миллионов выделили немецкие банки, верившие в возрождение фирмы. Кроме того, в соответствии с решением правительства ФРГ, Крупп, как и другие промышленники, имел право на компенсацию ущерба, нанесенного оккупационной политикой союзников после победы над Гитлером. Крупп одним из первых подал соответствующую жалобу. Реальный ущерб, причиненный его концерну, было оценить крайне трудно, так как никто не знал точно, какая часть его имущества уцелела на момент окончания войны и что потом увезли или разрушили победители. Федеральное правительство просто поверило тем данным, которые представил по этому вопросу сам Крупп. Концерн был явным фаворитом, надеждой нации. То есть важным источником доходов и действительной основой стабильности фирмы был ее собственный авторитет; отсюда и доверие кредиторов, и значительные налоговые льготы. Очень кстати пришелся и кредит в 60 с лишним миллионов долларов от Экспортного банка. Конечно, ни федеральное правительство, ни финансисты не были бы столь щедры к малоизвестному страховщику из Померании Бертольду Бейцу.

По окончании первого финансового года Крупп устроил на вилле первое в истории фирмы торжество для юбиляров: людей, проработавших в концерне двадцать пять, сорок или пятьдесят лет. Его речь имела большой успех. Он рассказал о новых проектах фирмы в Испании, Греции, Пакистане, Ираке, Судане, Иране и других странах, о том, что создается новый филиал по планированию строительства за рубежом, и сообщил слушателям, что годовой оборот составил уже около миллиарда марок. Тут все просто рот раскрыли. Но Крупп поднял руку: «Давайте пока не будем слишком гордиться тем, что сделано. До вершины еще далековато». Но из ущелья Альфрид явно уже выбрался.

В дальнейшим такие чествования юбиляров проводились в Зальбау, который считался городским залом приемов, но на самом деле тоже был крупповским. Вилла «Хюгель» уже не очень подходила для таких вещей: количество работников фирмы к этому времени достигло 125 тысяч человек.

Концерн постоянно осваивал новые виды продукции – средства связи, синтетические ткани, пластмассы, механизмы для очистки воды и воздуха (к сожалению, они никогда не использовались на его собственных заводах). Двести ученых разрабатывали проблему применения нового металла – титана, прочного, как сталь, на 80 процентов легче и нержавеющего, идеального для авиации. За три года с первого юбилея оборот концерна возрос в четыре раза, достигнув 4 миллиардов марок (примерно пятая часть этой суммы приходилась на предприятия в других странах).

Но это официальная статистика, Крупп сознательно не упоминал еще примерно о миллиарде долларов «отчужденного» товарищества «Рейнхаузен» (сталь и уголь), которое формально ему не принадлежало. Правда, согласно Мелемскому договору с англичанами, американцами и французами, он должен был ликвидировать эти холдинги, но не делал этого. Поскольку в ФРГ теперь производилось свыше 28 миллионов тонн стали, так что она вышла на третье место в мире после США и России, прибыли концерна, получаемые таким окольным путем, были внушительными. Французский журнал «Реалите» сообщил, что концерн Круппа занимает четвертое по значению место среди корпораций Европы. Личное состояние Альфрида оценивалось в 800 миллионов долларов. «Рейтер» отметило, что при Альфриде фирма возродилась и росла более быстрыми темпами, чем в свое время при Густаве. Один немецкий литератор заявил: «В экономическом смысле это – замечательный прогресс».

* * *

Однако в общественном смысле эти успехи причиняли руководству фирмы много головной боли. Со времени побоища века прошло меньше десяти лет, и газетные отчеты о процветании Крупа злили бывших солдат, получивших увечья от крупповских танков и снарядов. В Мельбурне Крупп вышел из самолета под свист и крики: «Убийца евреев! Палач!» Не глядя на толпу, он спокойным скучным голосом заметил: «Мне немного жаль, что некоторым не нравится, что я в Австралии». В Оттаве отель, в котором он остановился, пикетировали ветераны с плакатами: «Возвращайся в Нюрнберг, военный преступник!»

В английской палате общин даже консерваторы время от времени возмущались тем, каким «почетом окружен повсюду этот бывший рабовладелец», а в палате лордов кое-кто требовал наказать «этого военного преступника». Даже в бундестаге твердые социал-демократы ворчали по поводу «этого торговца смертью».

Сам Крупп препоручил эту неприятную проблему доктору Хундхаузену, имевшему штат из 40 опытных манипуляторов общественным мнением. Им удалось справиться со стоявшей перед ними крайне сложной задачей: оружейная фирма накопила уже большой опыт ведения кампаний в прессе, не раз круто менявший свои оценки семьи Крупп и ее отдельных представителей. После того как Альфрид, которого во время войны клеймили как военного преступника, вернулся из тюрьмы, произошла очередная смена настроений у зарубежных журналистов. Особенно резко нападали на нюрнбергский приговор американские публицисты Фрида Атли и Луис Лохнер. Последний писал, что сам разговаривал в Эссене с рабочими и служащими Круппа, и они рассказали, как обращались хозяева с иностранными рабочими во время войны – вполне хорошо и не хуже, чем с немцами. Однако суд «проигнорировал все эти показания». По словам мисс Атли (которая в 1930–1936 годах работала в Москве), решение Контрольного совета союзников по вопросу о немецких монополиях – это «образец коммунистического влияния, ненависти к большинству капиталистов». Она также писала, что трибунал, осудивший Круппа, был крайне необъективен, и заподозрила генерала Тэйлора «в симпатиях к СССР».

Даже тогда, в эпоху маккартизма, сочинения Атли и Лохнера привлекли лишь небольшую аудиторию. Но их утверждения подхватили редакторы влиятельных многотиражных газет и журналов, и началось: «Процесс Круппа шел в обстановке нездорового ажиотажа», а обвинитель союзников «задался целью наказать Дом Круппов как таковой» («Ридерз дайжест»). «Чем скорее Крупп снова примет участие в перевооружении, тем лучше» («Тайм»). Крупп «имел мало общего с Гитлером» («Ньюсуик»). «Альфрида осудили вместо недееспособного отца» (лондонская «Таймс»).

Эти публикации не могли пройти мимо внимания сотрудников Хундхаузена, составлявших аналитические обзоры прессы, которые просматривал сам Альфрид. Они работали над пропагандой положительного опыта концерна. Для визитеров из-за границы устраивались экскурсии по «империи Круппа» с хорошо подготовленными комментариями. На вилле «Хюгель» на электрифицированном глобусе были обозначены и уже действующие, и проектируемые предприятия и поселки на Ближнем Востоке, в Южной Америке, Австралии, Африке, Европе, Индии, Пакистане. Посетителям также указывали на три нефтеперегонных завода, построенных Круппом в СССР, плавильный цех на Филиппинах, а особенно рекомендовали обратить внимание на три предприятия угольной промышленности на американском берегу озера Эри. Янки могли требовать, чтобы Крупп покинул их территорию, но соглашались быть его покупателями.

Для зарубежных руководителей промышленности ведомство Хундхаузена создало особую библиотеку, фонотеку и фильмотеку, чтобы они могли ознакомиться с историей и современными достижениями концерна. Книги были прекрасно оформлены и содержали текст на нескольких языках. Круппа представляли как самоотверженного борца за технологическое будущее мира. Американцам напоминали, что сталь концерна нашла применение в батискафе «Триест», с помощью которого вели поиски пропавшей американской подводной лодки; тремя годами ранее «Триест» опускался на семь миль, на дно Марианской впадины в самом глубоком месте Тихого океана. Много рассказывалось и о том, как инженеры Круппа решились поднять со дна реки огромный гранитный обелиск египетского фараона Сезотриса I за символическую плату в 3500 египетских фунтов, по заказу Гамаля Абдель Насера, который хотел установить этот монумент на площади в Каире. Десять инженеров концерна с помощью гидравлического пресса успешно справились с этой задачей. Хорошенько отчистив памятник от наслоений тридцативосьмивековой грязи, они доставили его с Верхнего Нила в Каир и установили на бетонный фундамент. Была выпущена специальная брошюра, и беленькие девушки в голубых платьицах с тремя кольцами крупповской эмблемы раздавали эти книжки посетителям. Газетчики немедленно присвоили этим девушкам имя «голубой ангел Круппа». Один из помощников Хундхаузена, молодой барон, написал биографию Круппа под названием «Делайте добро и рассказывайте об этом».

* * *

Нацисты, находившиеся в изгнании в Египте, посмеивались по поводу этой акции Круппа и прозвали ее операцией «одеколон». Были достаточные основания считать, что Альфрид взялся за восстановление обелиска отнюдь не бескорыстно. Он оперативно удовлетворил пожелания египетского президента, получив взамен от него ряд выгодных контрактов на строительство бумажного комбината, судоверфи и двух мостов через Нил. Казалось бы, хватит.

Но он имел в виду более серьезную вещь. Как говорилось в одном из внутренних меморандумов компании, «подлинной целью Круппа в Египте является многомиллионный договор на постройку Асуанской плотины». Крупп не достиг этой цели – в октябре 1958 года Насер заключил стомиллионный контракт на строительство плотины с Хрущевым. Альфрид помрачнел. Да, престиж американцев пострадал, но и эссенский тоже. Обращаясь к гостям на очередном чествовании юбиляров, Альфрид заявил: «Существует реальная опасность экономической экспансии Советов, которые преследуют стратегические цели, а потому не считаются с затратами. Таким образом они могут завоевать страну изнутри, как это делается в Египте».

Другие члены семьи только усмехались – советская экспансия в Египте была не более масштабной, чем экспансия Круппа в Бразилии. У службы политической рекламы концерна появились более серьезные проблемы. Можно понять людей Хундхаузена, когда они пытались свести на нет впечатление от того, что редактор газеты в Цюрихе, изучая фотографии, сделанные во время встречи Альфрида с аргентинскими партнерами, выделил фигуру Отто Скорцени. Семь лет бывший оберштурмбаннфюрер СС тихо служил связником между Пероном и Круппом; теперь он был раскрыт и, значит, бесполезен. Помощники Хундхаузена, избегавшие вопросов о Скорцени, конечно, выполняли свои обязанности, ограждая интересы своего хозяина. Но основную задачу эти имиджмейкеры, прозванные «торговцами парфюмерией», видели в том, чтобы выставлять напоказ славное прошлое компании. В 1961 года вышла в свет прекрасно иллюстрированная книга для иностранцев «Крупп», посвященная истории фирмы за последние полтора столетия. При этом там не было фотографий императоров, фельдмаршалов, адмиралов или фюрера, не упоминалось и о том, какие виды вооружений производила фирма.

Столь велико было желание Альфрида отмежеваться от своей карьеры оружейника рейха, что в его большом универмаге в Эссене даже не разрешалось продавать игрушечные пистолеты и солдатиков. Один из членов правления провозгласил: «Мы никогда больше не сделаем ни одной пушки». Ему вторил и Бейц, который говорил, что «всегда лучше посидеть и подумать, нельзя ли найти более плодотворное занятие, чем производство вооружений». Интересно, что сам Крупп не был столь категоричен. Когда ему задавали вопросы на эту тему, он отвечал в таком духе: «Производство оружия – не очень хороший бизнес, к тому же всегда есть опасность военного поражения; гражданское производство – дело более стабильное в мирное время». В этом высказывании нет моральных оценок. Если производство пушек окажется выгодным, а победа – верным делом, то препятствий к этому «бизнесу» не будет. Например, если канцлер попросит Круппа заняться оснащением новой немецкой армии, он «должен будет пойти на это – нельзя игнорировать реальность». В числе других «косметических» акций были и продолжавшиеся попытки затушевать былую связь Густава Круппа с Гитлером. Некоторые публицисты утверждали, что Густав, вопреки своему желанию, был вынужден возобновить производство оружия под давлением Гитлера в середине 1930-х годов и что фирма в этом смысле ничем не отличалась от других. В действительности существуют документы концерна, свидетельствующие о его ведущей роли в секретном перевооружении Германии. В правительственном меморандуме от 18 июля 1940 года Иоганнес Шредер отмечал, что «без всякого государственного контракта Крупп проводил со своим персоналом экспериментальное производство в 1918–1933 годах, используя для этих целей не только доходы от добычи угля и производства стали, но и большие скрытые резервы от прибылей, полученных до Первой мировой войны. Таким образом, когда началось перевооружение, Крупп мог немедленно начать поточное производство самой современной техники и давать консультации многим другим фирмам». В Берлине знали об этих затратах и выплатили концерну 300 миллионов.

Так что попытки игнорировать очевидные факты можно считать напрасными.

Пусть в эссенском универмаге нельзя было купить игрушечное оружие, но это не мешало концерну производить оружие настоящее, что тоже можно обнаружить, внимательнее вникнув в его дела.

В 1953 году на самолетостроительном заводе Круппа в Бремене начали сборку реактивных истребителей. Американцы могли сколько угодно обращаться с протестами в конгресс, но что толку, если Альфрид защитился от такого рода нападок, продав в «Юнайтед эркрафт» 43 процента акций. В Вашингтоне говорили теперь, что Крупп производит оружие для свободного мира.

Да, Альфрид признал, что он послушен правительству Германии, и добавил, что если потребуется нечто большее, чем истребители, то почему бы и нет? И все же в момент расцвета его собственного, рурского «экономического чуда» всякие изменения статус-кво были весьма рискованными. Во времена кайзера Всегерманский союз торговцев и промышленников провозгласил: «Земля – для немцев» и «Сегодня – Германия, завтра – весь мир!» Но теперь было уже, можно сказать, «послезавтра», и Крупп создал глобальную империю без единого выстрела. Выйдя из тюрьмы и вернувшись к жизни в феврале 1951 года, он в основном достиг поставленных перед собой целей. Возрождение производства вооружений не казалось необходимым, и Американец даже как-то пошутил: «Когда кончится следующая война, то перед военным судом предстанут владельцы электронных фирм и ракетных заводов, а не мы».

А каким будет новый день и новый шаг для Круппа? Ничто не может помешать Альфриду заняться электроникой, ракетами или ядерной энергетикой. Впрочем, в двух отраслях он уже работает. На севере Германии, недалеко от Меппена, его ученые создают первую трехступенчатую ракету, а первый его атомный реактор уже построен. Имея специальный пропуск и автомобиль, можно заглянуть в «завтрашний день» Круппа. Доехав до тихого вестфальского городка Юлих, недалеко от границы, надо свернуть на узкую деревенскую дорогу и проехать по унылой, малонаселенной местности. Неожиданно за поворотом дорога превращается в отличное четырехполосное шоссе, но светофор предупреждает, что проезд закрыт. Вам надлежит проехать через контрольный пункт. Предъявив пропуск, вы сможете двигаться и, сделав много поворотов, у следующих ворот с вывеской «Атомный объект» предъявить документ еще одному часовому. Посреди леса стоит гордость Альфрида – высокое, необычного вида сооружение, украшенное тремя знакомыми кольцами и надписью: «Атомный реактор». Сами крупповцы именуют его исследовательским, или опытным заводом.

Он был создан на средства концерна, крупповским Институтом ядерной энергетики и частично субсидировался боннским правительством. Если ваши документы в порядке, молодой директор доктор Клаус фон дер Декен расскажет вам об этом реакторе и о планах строительства нового, просто гигантского. По его словам, сооружение этого объекта удастся завершить в 1972–1975 годах. Господин Крупп в восторге от этого нового проекта и постоянно интересуется этой работой. На новом реакторе можно будет получать плутоний, ну а имея все это, можно создать плутониевую бомбу. Директор добавляет: «А этот годится только для генерирования электроэнергии, конечно». Разумеется. И уран-235 для Круппа поставляет Комиссия по ядерной энергии США. Это показывает, как далеко позади осталось наше «вчера», но не дает представления о том, каким будет «завтра», если оно все-таки будет.

* * *

29 марта 1956 года Берта Крупп отметила свое семидесятилетие на вилле «Хюгель», собрав вокруг себя всю семью. Она была королевой Рура, а для многих – и всей Германии. Вот и пролетело семьдесят лет с тех пор, как ее дед разозлился, узнав, что у него родилась внучка, а не внук. Теперь и сама Берта достигла того же возраста. Родные чувствовали, что она воплощает живую связь с прошлым семьи. Члены правления собрались на вилле, чтобы торжественно поздравить Берту с юбилеем. В тот день она даровала новые двери зальцбургской церкви, присутствовала при торжественном открытии названного в ее честь нового эссенского приюта и принимала подарки.

Все это, конечно, было приятно, но свой самый главный, самый большой подарок всей жизни Берта получила почти полгода назад. Телефонный звонок в то октябрьское утро заставил ее растерять свою знаменитую патрицианскую невозмутимость. В числе 800 пленных, вернувшихся из Сибири, оказался долговязый, заросший и весь оборванный офицер, несмотря ни на что узнаваемый безошибочно, – ее сын, ее Харальд, которого давно уже привыкли считать погибшим в бою или казненным.

Он находился в Фридляндском лагере для перемещенных лиц близ Геттингена. Там его и обнаружил один эссенский журналист. Сама Берта была слишком потрясена, чтобы совершить путешествие, Альфрид был занят завоеванием рынков, а Бертольд с женой уехал в отпуск в Грецию, отмечая рождение первого сына. Поэтому на встречу с братом помчалась Вальдтраут. Она сразу же хотела отвезти Харальда в отель, но он упросил ее подождать немного.

Он был ошарашен быстротой перемен. Хотелось побыть одному. Забавно, но после этого, по его собственным воспоминаниям, он вдруг обнаружил, что уже несколько часов беседует с журналистами. Правда, сам Харальд готов был скорее слушать, чем отвечать, потому что в то время не имел никакого понятия ни о том, что происходит в ФРГ, ни о своих домашних. Так что шел взаимный обмен информацией.

На другое утро сестра вернулась с портным и отвезла смущенного брата в отель, где он двое суток спал и ел, а в перерывах и поведал ей свою историю. Харальд дождался ведь репатриации и уже ехал домой, но, опознанный во Франкфурте-на-Одере, был отправлен в СССР. Около года он провел в московской тюрьме для политзаключенных, а потом еще три года в какой-то тюрьме на окраине Москвы. Его товарищами по заключению были генералы вермахта, начальники лагерей, немецкие ученые, партийные бонзы, дипломаты рейха, но русские их всех именовали военнопленными. В течение года продолжались нескончаемые допросы. От него мало что можно было узнать: ему почти ничего не было известно о делах Густава и Альфрида. О суде над Альфридом он прочел в газете, которая была ему доступна в тюрьме.

В январе 1950 года (в это время скончался его отец, но сыну, конечно, об этом не сообщили) Харальд предстал перед трибуналом, причем переводчик именовал его военным преступником, поэтому он подумал, что уже осужден. Его обвинили в обучении румын стрельбе из орудий, произведенных его фирмой, в шпионаже в Бессарабии, в контактах с военной разведкой вермахта и в том, что он являлся крупным нацистом. Харальд отвечал, что обучение артиллеристов в военное время – дело законное, что в Бессарабии пробыл всего два дня, что с единственным офицером военной разведки познакомился в советской тюрьме. «Не имеет значения», – буркнул один из членов суда. Последние обвинения были серьезней. Он два года состоял в партии и не мог отрицать, что ему доводилось встречаться с Гитлером, Геббельсом, Герингом и Гиммлером, хотя в то время он был еще юнцом, а они являлись гостями его отца. Военный суд такие объяснения не принимал. Харальду объявили, что он приговорен к двадцати пяти годам принудительных работ в лагере. Вот совпадение: именно в то время, когда американцы готовили освобождение Альфрида, действительно глубоко связанного с нацистским режимом, его невиновный брат, которого Гитлер лишил наследства по «закону о Круппе», был отправлен на Урал, где, одетый в мрачную робу и башмаки не по ноге, пять лет отработал на железных рудниках. Те, кто сам страдал в концлагерях Круппа, могли найти в этом историческую справедливость, однако удар пришелся не по самому виновному члену этой семьи. Харальд мог пробыть в заключении согласно приговору до 1975 года, если бы, конечно, выдержал. Но весной 1955-го русские освободили австрийских пленных, осужденных за военные преступления, и среди немцев прошел слух, что скоро наступит их черед. Для 40 процентов из них, среди которых был и Харальд, слух оказался правдой; о судьбе остальных 1200 ему ничего неизвестно.

Вальдтраут повезла брата домой, по дороге рассказывая о событиях, которые произошли в Германии и в их семье. Он покинул рейх в двадцать три года, а теперь ему было тридцать девять. О том, чтобы вернуться к карьере юриста, нечего было и думать. Теперь он знал о правосудии только то, что человека можно отправить в тюрьму на двадцать пять лет за то, что он играл на лужайке в футбол, пока его отец беседовал в доме с фюрером. Харальд надеялся, что брат поможет ему как-то устроиться. Сам Альфрид по этому случаю приехал домой и велел к возвращению брата вывесить над дверью плакат с надписью: «Добро пожаловать домой, сердечно рады!» Фотограф Круппов запечатлел сцену встречи родных. Для фотографии Альфрид изобразил самую широкую улыбку. Но глаза у всех, кроме Харальда, грустные. Мать и сын вошли в дом. По словам Харальда, разговор с матерью очень взволновал его: «Мать, оказывается, ждала. Она понимала, почему меня держали в России. Она знала, что такого бы не случилось, если бы меня звали Шмидтом или Шульцем».

* * *

Поскольку Харальд не был Шмидтом или Шульцем, то воссоединение его с семьей не обошлось без участия семейных юристов, у которых имелась для него удивительная новость. В русском плену он считал себя нищим, а теперь узнал, что он капиталист. Ведь по Мелемскому соглашению Альфрид Крупп выделил ему 2,5 миллиона долларов, что для Альфрида было не очень большой суммой, но надежно обеспечивало его брата. Таким образом, Харальд тоже становился независимым от главы Дома. Бертольд, вложивший свои деньги в две небольшие фирмы в Эссене и Гамбурге, вернувшись из Греции, сделал его своим компаньоном, а Ян Шпренгер приложил свой талант к оформлению их офисов в стиле модерн на Роландштрассе, неподалеку от городского дома приемов – Зальбау. Харальд нашел себе невесту и построил дом в парке «Хюгель». Там, в восточной части, поднялись телевизионные антенны троих братьев – Альфридова была, естественно, самой высокой. Всего у Берты появилось двенадцать внуков. Дети Густава, за исключением Альфрида, следуя примеру отца, заключали браки с отпрысками знатных семей. Харальд женился на дочери рурского промышленника Хильрингауза, Бертольд стал зятем фон Мальцена, бывшего немецкого посла в Америке, а вторым мужем Вальдтраут стал богатый судостроитель, представитель новой немецкой знати, сформировавшейся в Аргентине. Дочери переехали к мужьям, сыновья же остались «под сенью предков». Как сказал по этому поводу Бертольд, «мы теперь живем все вместе, на холме, и это славно, потому что наши дети играют вместе и общаются между собой».

Словом, последние годы Берта прожила в покое и мире, как никогда прежде. Она была проклята в колыбели, так как родилась девочкой, подростком оказалась без отца да еще и в центре самого сенсационного скандала. Замуж она выходила, по воле императора, за человека-машину, который был на шестнадцать лет ее старше; молодая мать семейства, она пережила страх за родной дом перед немецкими коммунистами; вынашивая дочь, должна была скрываться; потом потеряла двух сыновей, служивших в армии презираемого ею фюрера. Когда на ее руках умер муж, она не знала, где его похоронить, а старший сын и наследник в это время сидел в тюрьме.

Женщины, воспитанные в традициях свободы, могут возмутиться. В конце концов, разве не она владела фирмой столь долгое время – с 1902-го по 1943 год, да и отошла в сторону лишь после того, как попросила Гитлера передать ее права сыну. Это была женщина с характером и принципами. Почему же она не могла поступать по-своему? Такая постановка вопроса демонстрирует полное непонимание и самой Берты, и ее рейха. Ей и в голову не могло бы прийти восстать против германского патриархата. Она видела в муже только мужчину, об удобствах которого должна позаботиться, а в детях – даже ставших взрослыми – только своих детей. Она никогда не вмешивалась в их дела, хотя эти дела и были связаны с управлением ее собственностью.

Но теперь, на семьдесят втором году жизни, ей наконец стало спокойно. Ее сын мог скучать по бывшей жене, но для самой Берты его развод отнюдь не был поводом для грусти, тем более что скандальные подробности от нее скрывали. В остальном все было хорошо. Талант ее сына стал основой возрождения былой мощи и славы их концерна. Она жила теперь в своем красном кирпичном доме, рядом с родными, и занималась делами старшего поколения людей Круппа – пенсионерами, вдовами, больными. Если кто-то из них писал ей о своих невзгодах, то всегда получал ответ от нее самой, а больным она звонила.

Берта всю жизнь помогала тем, кто в этом нуждался. Каждое утро она, вдова хозяина фирмы, начинала с посещения одиноких вдов служащих этой фирмы. 21 сентября 1957 года она проснулась в хорошем настроении. Около месяца назад они отметили полувековой юбилей Альфрида, и к этой дате была издана его парадная биография. Книгу украшала фотография Берты, Альфрида и Арндта с подписью: «Три поколения Круппов», и самой Берте было очень лестно видеть эту фотографию в рамке на стенах домов, которые она посещала. В этот день Берта также хотела сделать несколько таких визитов, но не смогла: на глазах своей служанки хозяйка внезапно пошатнулась и упала на ковер. Ошеломленная девушка тут же вызвала по телефону врача и попыталась дозвониться до родных. Но Альфрида и Харальда не было дома, а Бертольд лежал с сердечным приступом. Два часа доктор с помощью горничной пытался вернуть Берту к жизни. Когда приехал Бейц, врач уже сложил ее руки на груди и накрыл ее любимой черной шалью.

Гроб установили в холле замка. Все было в цветах – буквально со всего света. Альфрид, запершись в своем старом «кожаном» кабинете, написал:

«После достойно прожитой жизни, в которой было немало испытаний и славных дел, 21 сентября 1957 года на семьдесят втором году жизни скончалась фрау Берта Крупп фон Болен унд Хальбах. Для нас она всегда была сердечной, отзывчивой матерью и мудрой наставницей. Она была светочем в доме и даже в самые трудные времена всегда оставалась для нас образцом достоинства, хладнокровия и мужества.

От имени всей семьи, с глубокой скорбью,

Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах.

Панихида состоится 25 сентября в одиннадцать часов на вилле «Хюгель». В похоронах будут участвовать только члены семьи. Одновременно будет захоронена привезенная в Эссен урна с прахом д-ра Густава Круппа фон Болен унд Хальбах».

Попрощаться с Бертой пришло чуть ли не все население Эссена. Похоронили ее на новом фамильном кладбище Круппов рядом с парком. Позади Альфрида стояли Арндт, чуть дальше – Аннелизе. Барбара, запинаясь, еле слышно проговорила слова последнего прощания: «Мы никогда не забудем тебя. Пусть твой дух вечно пребудет в твоих трудах и в нашей семье».

Рядом с могилой Берты был захоронен и прах Густава. На обе могилы опустили большую черную мраморную плиту с их именами.

В некотором отдалении высится черный памятник Альфреду Круппу (1812–1887). Благодаря странной особенности местности, расположению могил и дорожек между ними кажется, будто патриарх с неудовольствием взирает на эту плиту среди цветов и вечнозеленых кустарников, как если бы он и после смерти не смог простить Берте, что она не родилась мальчиком.

Глава 29

Не продавать ни единого камня!

Альфрид словно постоянно стремился ни в чем не уступать своему знаменитому предку. 6 октября 1850 года его прадед в четырех фразах сообщил о кончине матери, после чего сразу перешел к вопросам бизнеса. Правнук, сделанный из той же крупповской стали, отклонил предложение других членов семьи объявить период траура по Берте.

Он настаивал, что Барбара должна присутствовать при спуске на воду нового судна «Тило фон Вильмовски» водоизмещением 17 тысяч тонн. Альфрид твердо заявил, что этого требует дух Круппов. Возможно, ему не терпелось поскорее увидеть, как новый корабль возвращается из заграничного плавания с грузом железной руды для его заводов (что теперь делалось ежегодно, в нарушение соглашения с тремя правительствами). Поэтому Барбара, только что похоронив сестру, отправилась в траурной одежде в Бремен на эту торжественную церемонию.

И все же, хотя Крупп продолжал единолично управлять своим концерном, с уходом Берты прорвалось некое скрытое напряжение. Фокусом его стал Бертольд Бейц. Появившись в Эссене, он сразу же противопоставил себя традиционной среде промышленников (за глаза его звали чужаком). Его манеры, презрение к обычаям, нежелание считаться с условностями раздражали старую гвардию фирмы. Одним из таких людей был Иоганнес Шредер. Он работал в концерне с 1938 года и был лучшим финансистом в Эссене после Лезера. Но Бейц третировал его, как человека отсталого. Он делал многое, что выводило из себя традиционалистов. Бейц демонстративно отказался от старого фирменного бланка «Фрид. Крупп, Эссен, Альтендорферштрассе, 103». Бейц подчеркивал, что работает на Альфрида, а не на фирму. Вопреки принятым нормам этики, он публично объявил о размере своего жалованья (миллион марок в год). «В Эссене есть один пророк, и имя его – Бертольд Бейц», – говорили его подхалимы. Альфридов «Магомед» мог брякнуть что угодно. Например однажды, впервые проводя совещание в зале правления, он закурил сигару и сказал: «Между прочим, я знаком с одной женщиной, которая в разное время держала на руках и вас, и меня, – пыхнул дымком, улыбнулся, довольный, и закончил: – Вы-то, наверное, и не знали, что Эрна Штут, ну та, которая вас нянчила в детской, это моя матушка». Он не любил принятых в концерне официальных приветствий, морщился, увидев людей с моноклями, и обращался к начальникам цехов по их прозвищам. Он велел прибавить скорости у эскалаторов в здании администрации – к ужасу служащих, потому что это было чревато травмами. В одном из своих интервью он заявил: «Я чувствую себя укротителем львов. Я заставляю этих львов делать то, что нужно, не позволяю им пожирать друг друга и придумываю для них новые трюки, чтобы поразвлечься и увеличить состояние Альфрида».

Боже милостивый! Только представьте себе господина директора Келлера, «пожирающего» господина директора фон Книтрима! Чего стоило одно это сравнение их со зверями. Поведение Бейца приобрело, мягко говоря, сенсационную окраску. Построив дом в модерновом стиле неподалеку от братьев Крупп, да еще на дороге к могиле Берты, Бейц стал именовать себя «настоящим Круппом», что вызывало у настоящих Круппов неприязненное недоумение. Все они считали его вульгарным. Будучи выходцем «из низов», Бейц даже кичился этим. Он сам заявлял, что терпеть не может немецких аристократов и предпочитал компанию подхалимов-выскочек, о которых громко кричал повсюду: «Это – мои парни!» Прозвище Американец было вполне заслуженным – Бейц был, кажется, величайшим американофилом в ФРГ, и никто не удивился, когда он объявил о помолвке своей дочери Барбары с американским бизнесменом. Его музыкальные вкусы сводились к увлечению какофонией «под джаз». Бейц хвастался, что «открыл для Круппов XX век».

Братья Альфрида не скрывали своей неприязни к его «правой руке». Для них он был чужаком в социальном плане и опасным авантюристом в плане бизнеса. Было бы преувеличением назвать это семейной ссорой. Однако Бертольд и Харальд продемонстрировали относительную независимость. Они вежливо отказались от синекур внутри концерна, не желая делить ответственность с Бейцем, и пригласили адвоката Кранцбюлера возглавить их собственное правление.

По-настоящему, пожалуй, разошлись братья в «деле Шредера». Весной 1962 года это действительно был один из самых уважаемых экономистов в Руре. И вдруг Альфрид по совету Бейца уволил его. Тогда бывший финансовый директор опубликовал статью «Финансовая катастрофа» в дюссельдорфской газете деловых кругов «Хандельсблатт». Статья содержала лишь чуть завуалированную критику финансовой политики Круппа. Братья подумали, что есть смысл взять его к себе. Судя по сухой реплике Альфрида, «старик был уволен совсем по другой причине». Оказывается, его недовольство было вызвано появлением Шредера в Японии без предупреждения, в то время как там находился сам Альфрид с сыном. Вот просто так взял и явился. Это было нарушением субординации и «Руководства по организации». Хозяин так разгневался, что даже не пожелал взглянуть на публикацию. А зря. Таким образом он совершил крупнейшую ошибку за всю историю династии.

* * *

«Руководство по организации», опубликованное Альфридом через три месяца после смерти матери, он сам расценивал как дань памяти Альфреда Великого, сочинившего нечто подобное под названием «Общие положения» в 1872 году. В основу «Руководства» лег черновой вариант, составленный Бейцем, консультировавшимся с американскими юристами, и отредактированный самим владельцем фирмы. Альфриду вообще казалось, что сама фигура Бейца, как его ближайшего соратника, тоже инспирирована прошлым. В фамильном архиве он обнаружил упоминание о том, что его предок после Франко-прусской войны искал себе замену, второе «я» – «человека, на которого он мог бы положиться как на самого себя» в делах управления фирмой. Так он нашел некоего Ганса Йенке. Тогда-то, при непосредственном участии Йенке, была проведена реорганизация управления, вследствие чего управляющие, в дальнейшем ставшие директорами, получили определенные сферы ответственности, консультируясь с владельцем только по жизненно важным вопросам. Йенке, светскому человеку в хорошем смысле слова, прекрасному организатору и одаренному бизнесмену, удалось создать очень стабильную систему управления. Если не формально, то фактически этот человек был главным организатором всех рискованных – и весьма удачных – начинаний фирмы вплоть до смерти следующего Круппа – Фрица.

Бейц казался Альфриду новым Йенке, хотя таковым и не был.

Йенке, важный чиновник Второго рейха и опытный финансист, работал до прихода на фирму в правительстве кайзера. Бейц сделал карьеру, умело пользуясь благоприятной конъюнктурой и широкой улыбкой. В торговле он знал толк, но не имел экономического образования и отвергал попытки Шредера его просветить. Внешне это был человек дерзкий и напористый, но его скрытая неуверенность в себе проявлялась в стремлении механически подражать поведению, которое, как он считал, было популярно внутри страны, одолевшей фюрера. Йенке спокойно шел вверх по лестнице карьеры. Бейц, переживший лишения первого послевоенного года, хотел иметь «все сразу и сейчас». Он страшно любил хвастаться. Однажды, разговаривая со мной, он небрежно бросил: «Я слетал на своем «джетстаре» в Познань на уик-энд». А в другой раз, соврешенно некстати, заявил, подняв палец: «Я сказал Хрущеву: да, мы капиталисты, но нам уже триста пятьдесят лет, и я всем обязан самому себе». Верным было только последнее. Бейц не создавал капиталов фирмы, но свое состояние сколотил сам. Ему очень нравилась та роль, которую отвел ему Альфрид. Бейц тоже любил подчеркивать лестную для себя историческую параллель и говорил иногда: «Я – альтер эго Альфрида». Конечно, льстило Бейцу и прямое участие в создании новых основополагающих правил для фирмы. В одном интервью он сказал: «Я обратился к старому документу – уставу, разработанному прадедом Альфрида Круппа, и переосмыслил его по-новому, добавив от себя всего несколько фраз». Но это не совсем точно. Именно Альфрид издал «Руководство по организации» в январе 1958 года, и оба они много потрудились над осовремениванием старого документа, поскольку он, конечно, во многом утратил свое значение. Главная трудность, как потом говорил Бейц, заключалась в характере производства. В XIX веке старый Крупп был стальным королем, и другие предприятия нужны были только для поддержки этого завода. В XX веке его потомок владел сетью компаний, производивших 3500 товаров и услуг, в том числе локомотивы, мосты, промышленные товары для супермаркетов, минеральные воды и прохладительные напитки, мебель, книги, фотопленку, парики, искусственные зубы и т. д. Лишь в небольшой части разных мелких фирм Крупп был совладельцем, а не единственным собственником. Между тем старые администраторы фирмы не всегда соответствовали новым задачам – это мнение Бейца разделял сам хозяин. Концерн так расширился, что многие начальники никогда и не виделись с Круппом. Они гордо вывешивали его портреты в своих кабинетах. Но на практике каждый считал себя в своем отделе или филиале чем-то вроде удельного князя.

Сам Альфрид в одном из интервью сказал, что в обстановке послевоенной Германии «наши заводы работали, так сказать, порознь и утратилось чувство общности. Задача заключается в том, чтобы снова их объединить и создать новую центральную администрацию».

На практике же его решение означало, напротив, скорее децентрализацию.

Крупп решил, что лучший способ борьбы с бюрократией – создание своего рода федерации, превращение его империи в содружество, где бы «индивидуальная инициатива сочеталась с беспрекословным повиновением». Эссен оставался центром фирмы, и во вводной главе новых правил говорилось: «Руководят всей фирмой владелец или его генеральный уполномоченный». Был создан исполнительный совет из пяти членов, которому подчинялись 28 основных компаний и 52 филиала. Каждая имела технического директора и коммерческого директора. Каждой предлагалось работать самостоятельно. Их рабочие и служащие уже не считались крупповцами. Сама по себе эта реорганизация могла быть эффективной, поощряя своего рода здоровую конкуренцию внутри концерна, хотя сохранялось общее руководство. Однако и при составлении своих новых правил управления Альфрид Крупп постарался сохранить многое из духа и даже стиля правил, созданных Альфредом Великим. Вот например: «Каждый работник имеет право отстаивать свои идеи, но до тех пор, пока совет директоров не примет соответствующего решения. Тогда он должен подчиниться, вне зависимости от того, согласен или нет с этим решением». Альфрид был, можно сказать, «поздним ребенком» кайзеровской Германии – кайзер даже стал его крестным отцом, – и многое связывало его с эпохой прадеда. Альфрид не ладил с отцом и редко вспоминал деда. Теперь, после смерти Берты, он словно встал рядом с Большим Круппом (которого, кстати, крестили тоже именем Альфрид, но в приступе англомании он переименовал себя в Альфреда). Правнук походил на своего предка и в частной жизни, и в авторитарной идеологии; голос старика не заглушили три войны, унесшие 200 миллионов жизней и оттянувшие в военные бюджеты до триллиона долларов.

Сравнивая уставы 1872-го и 1958 годов, составленные Альфредом-старшим и Альфридом-младшим, начинаешь верить в переселение душ.

* * *

На новой схеме концерна были обозначены все его филиалы, как и отношения подчинения и взаимозависимости; однако в правом нижнем углу оставался незаполненный прямоугольник с подписью: «Основная сфера». Он символизировал «отчужденную» собственность, которую Крупп в свое время обязался продать к 31 января 1959 года. Он так и не примирился с Мелемским соглашением шестилетней давности. Однажды я напрямую спросил его: он что, вообще не собирается держать свое слово, которое дал комиссарам союзников, – продавать заводы? Крупп ответил в своей уклончивой манере, сославшись на заветы прадеда: «В нашей фирме уже полтора столетия известно: если хочешь варить хорошую сталь, придерживайся принципа вертикальной интеграции». Но речь-то шла не об интеграции, а о том, что он обещал перед всем миром не производить больше стали, хорошей или плохой. Впрочем, и другие люди, поднимавшие этот вопрос, получали примерно такой же ответ. Что касается прибылей, то он и так уже снова стал мультимиллионером. Однако Альфрид был именно «производителем стали по рождению, воспитанию и призванию» – это его слова. «Каждый должен заниматься своим делом».

Один предприниматель, хорошо знавший Альфрида, говорил по этому поводу: «Ему следовало продать эти предприятия. Но если вы хотите понять Круппов, надо усвоить: они не сдаются. Он хочет во всем хранить традиции семьи. Мало того, он считает, что Третий рейх отстаивал правое дело, и капитуляция была предательством по отношению к фюреру».

После подписания соглашения с союзниками Альфрид имел возможность с выгодой продать отчужденную собственность. Предложений с немецкой стороны не поступало – для немецких магнатов было делом чести не начинать торгов по этим заводам или шахтам. Однако проявили интерес в Голландии и в Америке. Альфрид отверг их предложения, и банкиры, управлявшие спорным имуществом, с ним согласились – компенсация, по требованию Круппа, должна была составить 70 миллионов, а ему давали значительно меньше. Да едва ли кто из иностранных капиталистов мог бы вложить такую сумму в собственность в чужой стране с враждебно настроенным населением. Был еще такой путь, как акционирование спорных предприятий, что могло бы принести очень большие доходы, учитывая престиж Круппов, но хозяин концерна воздержался и от этого. Макклой с неудовольствием отметил: «Немцы пытались добиться, чтобы я вмешался и помог как-то аннулировать это соглашение, но я всегда говорил, что он пошел на него добровольно и должен его соблюдать». Что касается западногерманского правительства, то оно находилось в затруднительном положении. В обмен на признание полного суверенитета и членство в НАТО, Аденауэр неохотно согласился на признание указа союзников до демонополизации, а значит, и на признание Мелемского соглашения. Понимая, что идет в ловушку, канцлер оговорился, что, поскольку срок действия этого указа должен истечь через несколько лет, он «оставляет за собой право вновь поставить эту проблему в подходящее время».

Года через три Альфрид напомнил канцлеру об этом и отметил в одном из редких публичных выступлений: «Если мы смиримся с тем, что наша огромная интегрированная промышленность начнет сокращаться и распадаться, то едва ли можно ждать, что и другие страны последуют нашему примеру. Чтобы вытеснить немцев с мирового рынка, они будут использовать тот же метод дешевого, эффективного производства, который немцы же и изобрели». Аденауэр знал, что ни один германский канцлер до сих пор не мог успешно состязаться с Круппами. Он и сам считал, что Крупп отчасти прав. Однако канцлер отличался реализмом и не был игрушкой в руках индустриальных магнатов.

Концентрация производства в ФРГ шла довольно успешно. В это время появился газетный отчет о том, что Крупп и Бейц прибыл в Бонн, чтобы просить у правительства помощи по экономическому вопросу. Они хотели снять с себя данное союзникам обязательство о продаже стальных заводов в 1959 году. Пока владелец рассказывал о финансовых трудностях, которые фирма переживала из-за этого решения союзников, Бейц напористо требовал от канцлера ответить: разве Круппы являются гражданами второго сорта и не имеют в Германии права на свободный выбор рода занятий? Канцлер сказал, что ему нужно время для поисков разумного выхода, а Бейц стал грозиться, что они дойдут до федерального суда. Конечно, это были только декларации. Согласно Парижскому пакту 1954 года (ставшему частью западногерманской конституции), ФРГ обязалась уважать Мелемское соглашение. Поэтому в суде трудновато было бы чего-то добиться по этому делу.

Альфрид предпочел использовать, так сказать, суд общественного мнения и закулисные совещания, проводимые в странах Атлантического альянса. Консервативная немецкая пресса вела в это время яростную кампанию, доказывая, что насильственная продажа имущества – вопиющее нарушение прав гражданина ФРГ, что условия договора невыполнимы, а сам договор принадлежит ушедшей эпохе «экономического угнетения Германии союзниками». Бейц требовал возвращения «наших» заводов и шахт и заявил, что его девиз – «Не продавать ни единого камня!». Потом кто-то сказал на собрании промышленников, что «Крупп без стали – все равно что женщина без нижней части тела», – и Бейц тут же присвоил себе это высказывание.

В 1957 году Аденауэр уже открыто поддерживал критиков соглашения о фирме, а Эрхардт вскоре назвал Мелемский договор устаревшим. Сам же Альфрид, в нарушение прерогатив доверенных лиц, назначенных по договору, – Лютера, Любовски и Геца, начал присылать к ним на заседания правления в качестве незваного гостя своего «генерального уполномоченного». «Он приходил из чистого любопытства, узнать новости», – объяснил Крупп. Затем вдруг менеджеров этих фирм стали вызывать в Эссен для финансового и производственного отчета о проделанной работе. Это произошло в сентябре. А еще раньше, примерно за полгода, Аденауэр обратился в Вашингтон, Лондон и Париж с формальным запросом о пересмотре соглашения по концерну Круппа. Французы решили выждать, американцы (ставшие молчаливыми союзниками эссенского магната) согласились, но англичане, все еще питая сильные анитикрупповские настроения, в ответ спросили канцлера, а как, собственно, идут дела с демонополизацией немецкой индустрии, причем захотели узнать подробности. Бейц, человек слова, заявил по этому поводу «решительный протест», но сам Крупп, как человек дела, перешел Рубикон (точнее, в его случае, Рейн). Подождав, пока до новых выборов в ФРГ останется три дня, чтобы общественное мнение полностью было занято предвыборной борьбой, Альфрид спокойно объявил, что Бертольд Бейц назначен председателем холдинговой компании, включавшей в себя отчужденные шахты и заводы Рейнхаузена, что в правлении будут крупповские директора, а штаб-квартира компании переводится из Дуйсбурга в Эссен, в главное управление концерна. Этот ход Круппа был вполне оценен прессой после триумфального переизбрания Аденауэра. Писали, что «Крупп, не спрашивая ничьего согласия, решил возвратить часть своей империи, отторгнутую у него по соглашению».

Прошло еще три года, и много ходов было сделано в этой крупной игре, прежде чем Крупп объявил своим заводским юбилярам, что все его предприятия «теперь снова слиты в одну компанию». Лютер, Любовски и Гец апеллировали в Бонн, но получили ответ, что правительство не находит в действиях Круппа «никаких нарушений действующих соглашений»; весьма любопытный ответ, поскольку этим троим поручено было контролировать 100 процентов акций холдинговой компании. Крупп добился своей цели. Более мелкие бароны, стоя за спиной большого магната, выдвинули лозунг: «Стянуться или умереть», что на их жаргоне означало даже еще более плотную концентрацию производственных мощностей, чем до войны. Когда десяток людей контролировал 90 процентов выплавки стали в Руре, союзнический закон потребовал от семи сильнейших, чтобы они отошли от стали и угля. К концу 1950-х подчинились все. Все, кроме одного, – «номер один» не уступил.

Но были у Альфрида Круппа и другие, не афишируемые цели, связанные с бессмертной мечтой о тевтонской Европе. Теперь он добивался господства на мировом рынке. Журнал «Реалите» писал: «Крупп считает, что прошлое Европы, ее ресурсы и ее техника делают ее несокрушимой в промышленном отношении». Да, это он сказал, но, конечно, Крупп не проговорился корреспондентам парижского журнала, что сам он может сокрушить французских промышленников с их неукомплектованными заводами и недостаточной технической базой. Один из его директоров говорил автору книги: «Де Голль напоминает мне немецкого офицера Генерального штаба. Они думали, что могут руководить нацистами, а де Голль думает, что может контролировать Рур. Париж принял план Шумана только потому, что был уверен – Франция станет экономическим лидером объединенной Европы. Они там полагают, что будут иметь больше влияния, чем господин Крупп».

* * *

Когда Макклою сообщили, что Крупп снова стал богатейшим человеком в Европе, тот ответил: «Ничего удивительного. У него была хорошая база да плюс возрождение всей Германии. Так что это было почти неизбежно». Выпустив Круппа на волю, Макклой дал ему трамплин. Теперь, когда создавался Общий рынок, Альфрид ощутил уверенность, что его цель вполне достижима: ведь Рур занимал ключевую позицию в реконструкции Европы. В журнале «Реалите» появилась статья «Король Крупп», в которой говорилось, что, с точки зрения объединенной Европы, «Крупп даже необходим в Общем рынке для нормального развития завтрашней европейской экономики». Для экономистов-рационалистов, таких, как Жан Монне, Крупп и ФРГ означали практически одно и то же. Другие соседи Германии разделяли эту точку зрения, но им не хотелось иметь ничего общего с тем, что напоминало о дискредитированном рейхе. Но политика США уже традиционно имела в Бонне свою точку опоры. Вложив 12 миллиардов в обескровленный Европейский континент, американцы сочли себя вправе если не заказывать музыку, то, по крайней мере, ее предлагать. Целью американцев было восстановление производства в Западной Европе. Сами они боролись с барьерами между штатами, чтобы создать величайший валовый национальный продукт. Джордж Маршалл решил перенести такой же метод интеграции за океан. Экономисты Старого Света с этим согласились. В стороне осталась только Англия, которой позднее пришлось стучаться в двери Общего рынка.

Согласно первоначальной схеме, Общий рынок был «пятеркой», включая в себя Францию, Италию и страны Бенилюкса – Бельгию, Нидерланды, Люксембург. Все эти страны хорошо помнили нашествие «сверхчеловеков» в стальных шлемах и отвергли участие Бонна. Однако в таком виде союз получался неполноценным, и пять министров иностранных дел незадолго до корейской войны за ужином в Парижском МИДе решили пересмотреть этот вопрос. Когда Альфрид вышел из тюрьмы, в европейских странах, пострадавших и от его рук, старательно изучали довоенные лекции английского экономиста Джона Кейнса, где говорилось: «Данные статистики показывают, что экономическая взаимозависимость между Германией и ее соседями поистине велика».

Как подчеркнул один из участников экономических дебатов профессор Паундс, «наличие угольного бассейна в Руре ставит Западную Германию в чрезвычайно выгодное положении при ведении переговоров». Конечно, американцы могли продавать на Европейском континенте свой уголь, и действительно продавали его, притом дешевле рурских промышленников, но качество американского угля было явно ниже, чем у них. Этот вид топлива тогда пользовался большим спросом во всех европейских странах, где быстро восстанавливалась и развивалась промышленность.

Таким образом, в начале 1959 года «пятерка» превратилась в «шестерку». В Брюсселе, в штаб-квартире Европейского экономического сообщества, представитель Бонна был официально представлен Вальтеру Хальштейну, бывшему офицеру вермахта, который теперь стал президентом Общего рынка. В Руре торжествовали: ясно было, что здешние магнаты приобретут доминирующее положение в новом союзе. Французских промышленников они всерьез не принимали, а два сильных конкурента – США и Англия – находились за его рамками. Бывший рейх, уменьшенный в размерах, был теперь экономически тесно связан с Западной Европой. Экспансия на Восток, в отличие от прежних времен, была теперь неосуществима, и страны Запада могли стать единственными реальными партнерами ФРГ. Конечно, это не означало, что немцы пламенно полюбили свободный мир. Для Круппа и его соотечественников это был брак по расчету, и новые партнеры Германии хорошо понимали, что она может быстро отказаться от этого союза, когда он станет ей невыгодным. Скептики оставались при своем мнении. «Нэйшн» писала, что «Крупп может стать монополистом и принять участие в создании новой агрессивной Германии», а публицист Т. Уайт мрачно заметил, что, если «немцев снова захлестнет океан националистических эмоций, как с ними уже случалось, тогда новый европейский союз окажется бесполезным, и лучше бы его не создавали». Временами кризисы «холодной войны» затмевали тот факт, что при всех противоречиях между Россией и США ни одно их столкновение не переросло в открытый «горячий» конфликт, тогда как Германия представляла единственную великую угрозу миру в XX веке. Если бы Бонн разрушил НАТО, американцы пострадали бы от этого, но не имели бы оснований слыть мучениками. Следует всегда внимательно читать ту часть контракта, которая напечатана мелким шрифтом.

Глава 30

Самый могущественный человек Общего рынка

Альфрид Крупп вошел в Общий рынок как богатейший и самый могущественный промышленник Европейского экономического сообщества. Его концерн был одним из семи крупнейших фирм, имеющих более чем четырехмиллиардный оборот, причем только он один находился в единоличной собственности. Крупп и его сателлиты – рурские промышленники добывали половину угля, потребляемого в ЕЭС, и теоретически Альфрид, просто дав приказ Бейцу, мог бы остановить три из четырех грузовых судов, приходящих в роттердамский порт или покидающих его. Конечно, он не делал ничего подобного. Эти грузы были слишком нужны ему самому. Европейское сотрудничество приносило прибыль, и Крупп с энтузиазмом занялся новым делом. Даже на товарных вагонах поездов, которые курсировали между заводами Круппа, стояло клеймо ЕЭС. Чтобы доказать, что он в первую очередь европеец, Крупп стал приобретать оборудование в других пяти странах, прежде всего – станки во Франции. Конечно, его стали приглашать в Брюссель, на заседания, где фиксировали цены, что вызвало некоторое замешательство в Лондоне.

Однако для самого Альфрида это все было так, между прочим. Главной же для него в это время являлась сложная сделка, которая в случае удачи давала бы ему право на памятник, равный прадедовскому. «Час икс» наступал 31 января 1959 года. Именно к этому утру он обязался избавиться от своих угольных шахт и стальных заводов. Уже пять лет Крупп планировал сделать нечто противоположное, однако его стратегия и тактика были так сложны, что сбили с толку союзников, соотечественников и даже родных и друзей. Разговоры обычно сводились к тому, что Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах – это вам не австрийский ефрейтор, а член четырнадцати аристократических клубов. Он многократно заверял Лондон, Париж, Вашингтон, что принял на себя моральное обязательство и намерен выполнить его. И чтобы человек его происхождения и воспитания оказался способен на вероломство – нет, это невероятно.

Тем не менее Альфрид оказался способен на это. Кстати, при желании можно было догадаться. Вот примеры. Говоря о себе во множественном числе, подобно монархам, Альфрид заявил: «Ускорение экономической интеграции приносит нам не так уж много новых возможностей, но больше риска. И все же мы положительно относимся к Европейскому сообществу в интересах международного сотрудничества». Бессмыслица. На самом деле заравнивание таможенных барьеров несло ему великолепные новые возможности, причем вовсе без риска. Кому, интересно, он морочил голову в Брюсселе? Обращаясь к трем сотням заводских юбиляров (такие собрания стали поводом для политических заявлений), Альфрид снова важно заявил, что не мог бы нарушить слово, данное в Мелеме, и снова говорил, как бы ему хотелось освободиться от этого обязательства. К удивлению тех, кто знал текст документа, Крупп сказал, что договор не имеет обязательной силы. И добавил многозначительно: «Мы хотим вступить в Общий рынок на равных с другими крупными предприятиями и конкурировать с ними». Это был один из первых признаков намерения нарушить слово, первый шаг к тому, что станет известно как «аннулирование подписи Круппа», чтобы подорвать Мелемский «диктат» (в свое время в Германии так именовали Версальский договор) и дать концерну подобающее место под солнцем.

Слишком многое в его речах не совпадало с его делами. Что же он сделал? Он завершил крупные операции по продаже двух шахт за два месяца до истечения пятилетнего ограничительного срока. На Сене и на Потомаке забеспокоились; в палате лордов был сделан запрос. Газета «Ивнинг стандарт» в передовой статье писала: «Какой смысл для англичан потакать Круппу? За прошедшие годы он добился процветания, но ничем не засвидетельствовал, что он стал другим человеком».

* * *

Но Альфрид вовсе не собирался меняться. Англичанам следовало бы также задаться вопросом: кому, собственно, он продал шахты? Шахта «Эншер-Липпе» перешла во владение синдиката «Гибернер», в котором, благодаря финансовой системе Эрхардта, контрольным пакетом владело государство. Имея в виду особые отношения между Эссеном и Бонном, можно было ожидать, что архитектор «экономического чуда» продаст шахту обратно прежнему владельцу.

А вот вторая сделка вообще должна была сильно насторожить промышленный мир, потому что ясно показывала: что-то затевается в Руре по-крупному. Шахта «Константин Великий» всегда была одним из самых доходных предприятий фирмы. Альфрид же решил, как тогда казалось, избавиться от нее, хотя она одна могла обеспечить коксом три четверти металлургических заводов, владельцем которых он считался, несмотря на Мелем. Он передал права в начале 1954 года, менее чем через год после подписания соглашения. Уже чудеса. Однако шахтой теперь владели другие люди. Любой европейский промышленник вытряхнул бы свой сейф за один участок «Константина». Альфрид продал все целиком одной фирме, причем той, которую Большой Крупп (купивший когда-то эту шахту) ненавидел пуще, чем всех оружейников Европы – своих конкурентов. Это синдикат Якоба Майера в Бохуме.

Чтобы понять смысл сделки, надо вспомнить историю этого предприятия. Бывший часовщик Майер еще в 1830-х годах научился производить высококачественную сталь в слитках. Во время Парижской выставки 1855 года обнаружилось, что он является единственным серьезным конкурентом Круппа. Майер был человеком очень благочестивым и предпочитал отливать не пушки, а церковные колокола. Кроме того, он верил в коллективизм и сделал свою собственность акционерным обществом, проведя учредительное собрание в Бохуме. Майер скончался в 1875 году еще не старым, оставив свой капитал лютеранской церкви, поскольку не имел наследника.

В 1933–1945 годах, в рамках проведенного Гитлером принудительного «укрупнения», Бохумский синдикат потерял самостоятельность, став частью «объединенных стальных заводов». Но у крупповцев хорошая память. И Эрнст Шредер подумал, что продажа шахты была профанацией. Его проницательный брат Иоганнес Шредер, соглашаясь, все-таки не мог себе представить, зачем это нужно и что будет дальше. А Бейц, совершеннейший чужак в Руре, вообще ничего не понял, и вот Альфрид его просветил. В Руре всего три фирмы могут делать настоящую сталь. Но завод Круппа разрушен, другие демонтированы, и только Бохумские заводы почти не пострадали от бомбардировок, а потом управляющий убедил англичан, что было бы хорошо сохранить их как память: ведь там делали колокола для церквей. Синдикат выделили из объединения, он снова стал акционерным обществом и быстро добился процветания. По мнению Альфрида, это предприятие могло бы в перспективе послужить ему хорошей компенсацией за потерянную собственность. Бейц, конечно, поддержал патрона, он только не знал, с какого конца можно ухватиться. Альфрид рассказал еще одну старую историю – как в свое время его дед в 1882 году захватил заводы Грузона. Грузон также создал акционерное общество, и Круппы, с их-то деньгами, быстренько скупили все акции конкурента. Вот и Альфрид намеревался в 1959 году не продавать, а покупать, то есть произвести такую же операцию с Бохумским синдикатом. Если бы это удалось, Крупп получил бы и стальной завод, и свою знаменитую шахту.

Это была хитроумная, скользкая и рискованная комбинация, но Крупп уже достиг зенита своего могущества. Он рассказал Бейцу о шведском предпринимателе Веннер-Грене, который когда-то оказывал услуги рейху. Он сотрудничал с Густавом, Альфридом и Шпеером, любил подчеркивать, что он ариец и в 1940-х годах наладил поставки в Германию лучшей шведской руды. Уже после войны, когда Веннер-Грену исполнилось семьдесят лет, его посетили Альфрид и Вера, и Альфрид побеседовал с ним наедине.

Крупп получил обещание, что швед поддержит любое дело своего немецкого партнера. Теперь Крупп имел готовый план и в глубокой тайне проводил новую операцию. Через назначенных им финансовых директоров, без ведома банкиров – «владельцев» стальных заводов и шахт – Альфрид стал постепенно скупать акции Бохумского синдиката. За четыре года было приобретено 27 процентов. Веннер-Грен тем временем приобрел 42, а позже еще 6 процентов. Все эти акции хранились в одной холдинговой компании, которая контролировала немецкую собственность в Швеции до 1958 года, когда Веннер-Грен продал их Круппу. Никто и не догадывался об этом заговоре, тем более что Крупп и его шведский партнер были заядлыми яхтсменами и часто встречались на регатах.

Первый неожиданный результат их встреч появился в феврале 1958 года, когда гендиректором Бохумского синдиката был вдруг назначен Хундхаузен, который оставался членом совета директоров у Круппа. Тогда же в деловых кругах стало известно, что Веннер-Грен владеет почти половиной акций этой компании, а вместе с Круппом они контролируют 75 процентов акций.

Через два месяца Альфрид выступил с очередной речью перед своими юбилярами и заявил, что требования иностранных государств неприемлемы для ФРГ, которая стала суверенной державой, и не допустит больше, чтобы с немцами обращались как с низшей расой. Союзники, особенно американцы, хорошо поняли, что он имел в виду. Теперь это было делом времени. Швед весной передал Круппу свои акции Бохумского синдиката. Альфрид решил действовать окольным путем. Предоставив канцлеру переговоры с союзниками, сам он обратился к высшему руководству Европейского объединения угля и стали, чей международный статус придавал решениям этой организации особый вес в глазах любого правительства. К тому же он знал, что политикой «угля и стали» является концентрация производства и капитала. Крупп просил разрешения на приобретение Бохумского синдиката и получил визу накануне Рождества. После этого он оформил объединение предприятий Бохума и Рейнхаузена под председательством Бейца. Последние бумаги были подписаны уже в январе, незадолго до срока, предусмотренного Мелемским соглашением. Как объявил об этом сам Крупп, «реорганизация концерна практически завершена. Бохумский синдикат занял место бывшего сталелитейного завода – «Гусштальфабрик».

Теперь телеграммы, которыми обменивались Лондон, Париж, Вашингтон, Брюссель и Бонн, были дипломатически корректными, но малосодержательными. Лондон попросил Бонн о вмешательстве. Из Бонна после долгого молчания ответили, что просьба не по адресу, следует обращаться к руководству «угля и стали». Там пожали плечами: об этой сделке не шла речь в Мелемском соглашении, а следовательно, с их стороны не было никакого нарушения. В феврале канцлер Аденауэр обратился к Эйзенхауэру, Макмиллану и де Голлю с просьбой продлить «крайний срок» продажи отчужденного имущества Круппа на год, принимая во внимание его заслуги в экономическом возрождении Германии, хотя, как известно, «экономическое чудо» свершилось без его участия, поскольку он сидел в тюрьме. Союзники решили создать «смешанную комиссию» из немцев, американцев, англичан, французов, под председательством банкира Рейнхардта, президента «Швейцарского кредита». Примерно через год комиссия объявила, что Крупп получает отсрочку на 12 месяцев. Пресса не обратила внимания на это решение, и правильно: оно превратилось в своеобразный торжественный ритуал, который теперь повторялся ежегодно, пока был жив Крупп. (В 1967 году, после его ухода из жизни, концерн выступил с официальным заявлением, что Мелемское соглашение утратило силу, как пережиток эпохи оккупации. Вашингтон и Париж не возражали, а Лондон высказался в том смысле, что этот вопрос «заслуживает глубокого исследования».)

Понятно, что вся эта волокита тянулась только для того, чтобы время притупило воспоминания и успокоило страсти вокруг имени Круппа. Правда, к той зиме 1958/59 года, когда он сделал свой наглый шаг, возмущение уже поутихло. «Ньюсуик» писал просто, что после приобретения Бохумского синдиката «Крупп не только станет крупнейшим в Европе производителем стали, но и возвратит шахту «Константин Великий», позволяющую на 75 процентов обеспечивать углем его предприятия. Эта компания, где работают свыше 100 тысяч человек, вернет Круппу предвоенное состояние в 1,2 миллиарда долларов». По сути, Крупп увеличил более чем вдвое свои довоенные мощности. Заводы в Рейнхаузене были крупнейшим сталелитейным комплексом на континенте, а на предприятиях Бохумского синдиката можно было выплавлять чушки до 380 тонн – в семьдесят шесть раз громадней, чем тот слиток, которым Большой Крупп в 1855 году проломил пол на Парижской выставке и потряс воображение Европы.

Той же зимой Вольф Франк, переводчик на Нюрнбергском процессе, случайно встретился с Альфридом Круппом, катаясь на лыжах в Зальцбурге. Альфрид узнал его и спросил: «Как поживает генерал Тэйлор?» Франк ответил: «Хорошо, герр Крупп, хотя и не так хорошо, как вы». Крупп рассмеялся. Он ценил юмор, а эта шутка оказалась особенно удачной. Еще десять лет назад он не имел почти ничего, а теперь стал самым богатым человеком в Европе. 14 апреля 1960 года на встрече с юбилярами Альфрид объявил, что все его владения объединены в одну компанию.

* * *

В начале 1960-х годов, когда династия Круппов была на подъеме, в Германии вышла брошюра, в которой говорилось, что «в настоящее время личное состояние Круппа составляет не менее 4 миллиардов марок». То есть никак не меньше миллиарда долларов. И действительно, в то время Крупп «стоил» 1 миллиард 120 миллионов долларов – больше, чем накопил Рокфеллер в Америке с ее налоговыми льготами. Состояние Рокфеллера могло быть и больше, но, как верный баптист, он называл свое достояние «Божьим» и основывал университеты, лаборатории и общественные парки. Такую же концепцию филантропии он передал и сыну, так что Джон Рокфеллер-младший посвятил этому жизнь.

В рейхе традиции были иными. Круппы очень редко оказывали благодеяния кому-то за пределами фирмы. Фриц, конечно, порядком выложился на Капри, но то, что он давал острову, было просто взяткой. Густав никому, кроме фюрера, не давал ни пфеннига, а его сын пытался плутовать с ценными бумагами рейха. Следуя традициям, Альфрид неуклонно преумножал собственное достояние. К тому же у Круппа была собственность во всех концах мира. Индекс Доу Джонса его интересовал не меньше, чем американцев, а бюджет британского премьера Макмиллана – не меньше, чем англичан. Он оперировал суммами, превосходящими сделки Морганов и Дюпонов. После выхода из Ландсберга Крупп располагал 120 миллионами долларов наличными, а сейчас вошел в число пяти людей в мире, чьи богатства исчислялись десятизначными числами. Сам Альфрид не любил обсуждать свои доходы с посторонними и на расспросы обычно отвечал с усмешкой: «Люди вообще любят приписывать лишние нули». Бейц также говорил, что пресса все преувеличивает, и частенько повторял: «Мы – мелкие рыбешки».

Человек замкнутый и скрытный, Альфрид Крупп предпочел бы вообще не иметь дела с чужаками, но это исключалось. Он был собственником крупнейшей индустриальной империи и контролировал 120 промышленных городов. Американские бизнесмены считали его главным конкурентом. На одной из встреч с юбилярами он сам объявил: «Сегодня едва ли найдется страна в мире, куда бы мы не поставляли продукцию. Из каждых пяти человек один работает на зарубежные страны». Например, люди Круппа строили фабрики для Мао Цзэдуна или химические заводы в России – в Новокуйбышевске, Сталиногорске, Курске. Под руководством Круппа трудилось больше людей, чем воевало под командованием Веллингтона во время битвы при Ватерлоо, Наполеона III при Седане или Мольтке при Кенигграце. Только в Бразилии почти две тысячи человек производили сталь для концерна и именовались «новокрупповцами». Случалось, что в Африке и Азии местные жители, никогда не слыхавшие об Аденауэре, Эйзенхауэре, Макмиллане, знали о существовании Круппа. Так что едва ли была такая страна, где Крупп мог бы остаться незамеченным, во всяком случае для журналистов: уж они-то не проигнорируют человека, которого постоянно награждают зарубежными орденами или почетными званиями, а его замок посещают главы государств.

В эти годы процветания, когда глава концерна отличался завидным здоровьем, а его сын получал образование в лучших учебных заведениях Европы, сомнения в будущем фирмы казались бы совершенно нелепыми. Теперь, задним числом, этот период воспринимается как странное затишье между, скажем, пожаром и потопом. Уже одиннадцать поколений династии Круппов правили в Эссене, и были основания думать, что Альфрида станут вспоминать как величайшего из них, поскольку он добился целей, которые ставил перед собой еще его невероятно амбициозный прадед. Крупп был владыкой на Общем рынке, и в перспективе его империя обещала стать еще величественнее.

Будучи в Руре, Крупп дважды в день совещался с Бейцем: в десять утра, в конторе, и вечером, за выпивкой, дома. Помощник сообщал о проблемах, а владелец фирмы находил решения. Его манера не менялась: мягкий голос, обманчиво нерешительная интонация, чуть ли не безразличие. Но реплики выдавали подлинного Альфрида, обнаруживая его фантастическую эрудицию в обширной области знаний и деятельности, а кроме того, просто чутье и понимание партнера. Например, одно весьма типичное обсуждение началось с угля. Бейц сказал, что крупповские шахты дают примерно 21 тысячу тонн угля в день. По количеству этого достаточно, но постепенно растут расходы на добычу, а некоторым шахтам уже шестьдесят лет и работать там опасно. Крупп выслушал, кивнул и, достав карту, указал на нетронутые месторождения Рура, Нижнего Рейна и Голландии. Считая, что с рутиной на сегодня покончено, достал карту Испании. «Американцы, – сказал он, – добывают уран-235 здесь, здесь и вот здесь. Наш реактор в Юлихе не может вечно зависеть от Комиссии по атомной энергии. Фирме нужны собственные источники». Располагая аналитическими данными специалистов фирмы по полезным ископаемым Испании, Крупп предложил Бейцу послать изыскательские партии «сюда, сюда и вот сюда», потом он извлек карту Канады и посоветовал Бейцу купить часть акций стальной компании «Альгона» и заняться приобретением месторождений железной руды на плато в Лабрадоре. И с такой же легкостью, будто обсуждал покупку нового гоночного автомобиля, вдруг заявил Бейцу, что подумывает, не приобрести ли Французскую Ривьеру. «Всю?» – остолбенел Бейц. Альфрид сказал, что начать можно с Лазурного Берега. Ему стало известно, что цены на землю в тех краях сейчас значительно снизились, поэтому надо узнать поподробнее о возможностях скупки пляжей, отелей, парков – да всего целиком. Бейц сам рассказал мне об этом и добавил: «В общем, он показал себя во всей красе». Но он таким и был. Крупп еще сказал, что будущее безусловно – за высокими технологиями и специальными сортами стали для высокоточного машиностроения. И вечером Бейц сделал заявление для прессы: «Мы должны смотреть вперед и внедрять новые технологии. Мы должны производить высококачественную сталь, которая всегда в чем-то превосходит то, что есть у других. Тогда другие будут вынуждены покупать у нас».

Альфрид оставался подлинным правителем своей империи, а Бейц постоянно появлялся на людях. Круппа даже нельзя было увидеть, не пройдя через кабинет его первого помощника (что, впрочем, устраивало самого патрона, любившего уединение и тишину). Он работал закрывшись от всех, прямо над головой у него находился большой, написанный маслом портрет прадеда. По словам сына, он был вполне самодостаточным человеком, углубленным в себя; ему не нравилось быть среди людей. Бейц заказал Яну Шпренгеру для своего офиса бюст хозяина. Бронзовое изображение смотрелось почти так же, как живой оригинал, сидящий через холл.

А Бейц – обаятельный, ловкий, умеющий хорошо держаться на официальных приемах – даже производил на некоторых впечатление настоящего хозяина фирмы при номинальном владельце, и Крупп даже хотел, чтобы все так и думали. Однако немногих людей, хорошо знавших действительное положение, было трудно обмануть. Однажды Бейц в разговоре с графом Альфельдт-Лаурицем выпалил: «Я собираюсь действовать как собственник концерна». Граф тогда не поверил своим ушам: «Я решил, что он пьян». Впоследствии он понял смысл слов Бейца – тот должен был действовать как если бы являлся собственником. Эти двое так же хорошо дополняли друг друга, как в свое время генералы Гинденбург и Людендорф.

Многие считали, что, назначив Бейца «генеральным уполномоченным», Альфрид сделал очень удачный ход.

Показать товар лицом – вот уж это Американец умел, как никто другой.

Плодом совместных стараний Круппа и Бейца стали ежегодные ганноверские промышленные выставки-ярмарки. Двести лет такие ярмарки устраивались немецкими промышленниками в Лейпциге, но теперь Лейпциг находился в русской зоне, и понадобилось новое место. Крупп поставлял для ярмарок товары высшего класса, а его подручный занимался организационной работой. Павильон концерна на ярмарке явно доминировал над окружающими. Причем его центральное расположение не было следствием каких-то интриг. Немецкие капиталисты не боролись из-за статуса. Каждый знал свое место, и все признавали фирму Круппа как национальный символ. Павильон концерна возвышался в центре, увенчанный огромным бетонным диском, который, как казалось, завис в воздухе безо всякой опоры. Перед входом стояла стальная колонна с тремя кольцами. А вокруг – 140 флагов королей, шейхов, султанов и президентов, главных заказчиков фирмы.

Внутри павильона были установлены домики, представлявшие все многочисленные фирмы и компании, входившие к этому времени в концерн. Белокурые девушки-гиды, «голубые ангелы» Круппа, показывали гостям огромные фотографии Рейнхаузена, полуэкзотической заморской Руркелы – «Нового Эссена» и инженеров из Рура, работавших в разных концах мира, от Египта до Пенджаба. По залу прохаживались три офицера новой армии ФРГ, чья форма почему-то странным образом напоминала мундиры крупповских охранников, которые в свое время приветствовали по утрам главу концерна у входа в здание администрации. Если оставить в стороне чисто эстетический аспект, этот павильон концерна Круппов можно считать своего рода произведением искусства – может быть, искусства рекламы. Он хорошо отвечал своим целям. Девушки – глаз не оторвать, множество домиков-предприятий создавали впечатление, что нет такой отрасли экономики ФРГ, которая не была бы здесь отражена, обилие флагов льстило национальному чувству и демонстрировало, что фирма Круппа не менее интернациональна, чем ООН, а немецкие офицеры своим видом наводили на мысль о возрождении тевтонской мощи Германии, что пришлось по душе старшему поколению.

Однако посетители не задержались бы тут, если бы все дело было только в театральных эффектах. Они приходили сюда ради изделий самого Круппа. Все, что он делал, было очень солидным. Впечатляли их мощь и даже размеры и вес: 55-тонный ротор, 15-тонная втулка для корабельного двигателя мощностью 1650 лошадиных сил, два огромных вала весом по 50 тонн. Однако главное заключалось в высоком качестве изделий концерна. Здесь стоял, например, прекрасный рефрижератор для перевозки мяса и фруктов, уже с биркой «продано», или кран на грузовике со стрелой в 200 футов. Своего рода шедевром фирмы, как будто сошедшим со страниц романа Жюля Верна, была автоматическая камнедробильная установка, целый завод, управляемый на расстоянии. Эта машина превращала громадные камни в гравий, который можно было смешать с бетоном для создания твердых дорожных покрытий. Эту громадину обслуживал всего один оператор, сидя в будке на расстоянии 100 футов. Покупателей также обслуживали с помощью автоматики – с момента подачи бланка заказа до получения напечатанного на компьютере счета. Но среди многочисленных немецких промышленников, кажется, не находилось покупателей на эту установку. Зато в числе посетителей были министры экономики и главы таких государств, как, например, Камерун, где имелись тысячи миль немощеных дорог, и некоторые иностранцы покупали ее. А продажа хотя бы одной такой установки уже оправдывала всю экспозицию. Выйдя из павильона, люди понимали, что хозяин концерна устроил все это не для того, чтобы просто пустить пыль в глаза. Он делает деньги, преумножая свое огромное состояние.

* * *

Когда телеграфные агентства распространили сообщения, что концерн Круппа входит в число двенадцати крупнейших в мире фирм, причем только он один среди них находится в индивидуальной собственности, то эти сообщения зачарованно прочел и бывший обвинитель на Нюрнбергском процессе Бенджамин Ференц. Женатый на венгерской еврейке (не из тех, что были рабынями в лагере у Круппа), он не переставал следить за бывшими нацистами, сумевшими избегнуть трибунала. Ференц собирал материал и на Альфрида и скоро пришел к заключению, что концерн в Эссене и вправду является суверенной империей. Ею управляли люди, власть которых передавалась по наследству, они принимали в своем замке глав государств, награждали своих подданных, содержали свои войсковые формирования и частные тюрьмы, а в 1923 году даже имели свою валюту. Члены совета директоров с гордостью говорили о «внешнеполитической программе Круппа». Правда, флаг концерна, украшенный тремя кольцами, не висел в штаб-квартире ООН, но ведь и не все независимые страны были членами этой организации. Бонн, в частности, пока не имел туда доступа, но в 1953 году, демонстрируя самостоятельность, боннское государство признало преступления Германии перед еврейским народом в Международном Гаагском суде и согласилось выплатить Израилю 6 миллиардов марок в течение двенадцати лет.

Ференц решил: если это сделал Бонн, то почему не может Крупп? ФРГ выплачивала репарации вопреки серьезным возражениям со стороны арабского блока. Концерн, который вел себя как независимое государство задолго до создания ФРГ, должен признать аналогичные обязательства, тем более что сам Крупп, в отличие от Аденауэра и Эрхардта, еще и обогатился с помощью рабского труда. Он не платил людям денег, скверно кормил и вел их учет в «штуках». Все это американскому юристу было известно со времен процесса, а потом он узнал еще больше, консультируя бывших узников Освенцима, которые теперь жили в Бруклине. Именно он представлял Израиль в Международном суде в начале 1950-х и выиграл дело по иску в полтора миллиарда долларов. Кроме того, Ференц недавно добился от компаний – наследников АО «Фарбен индустри» выплаты по 1200 долларов каждому бывшему рабу-еврею. Ференц чувствовал, конечно, что дело в Эссене будет покруче, но ему уже не терпелось. И вот, собрав все нужные документы, он прибыл в Германию, где ему полагалась бесплатная помощь юриста-консультанта, как и во всех делах в Гааге или с корпорацией «Фарбен», когда речь шла о евреях – жертвах Третьего рейха.

В приемной главного управления его встретила служебной улыбкой очередная девушка – «голубой ангел». В тихой комнате на первом этаже оружейной кузницы не ощущалось никакой угрозы. И сам Ференц казался «ангелу» скучным и безобидным. «Но ожившее прошлое мстит тем, кто забывает о нем», – писал Сантаяна. А уж немцы-то по своему недавнему прошлому могли убедиться, что не все тигры полосаты. Самый страшный убийца из гитлеровской клики Гиммлер производил поначалу впечатление «человека мягких манер и кроткой внешности».

Вот и Ференц решил прикинуться овечкой, взяв на вооружение тактику врага. Бейц, который вышел в вестибюль со словами: «Привет, я Бейц!» – получил обширный доклад, озаглавленный «Принудительный труд еврейских узников концлагерей в концерне Круппа». Там содержались сведения об Освенциме, заводе «Берта», Гумбольдтштрассе и других лагерях, о том, как Крупп отбирал для себя евреев-заключенных, о его отношениях с СС и Шпеером, об игнорировании требований из Берлина по поводу правильного обращения с рабочей силой и т. д. Генеральный уполномоченный был неприятно удивлен. Это было хуже скандала с Отто Скорцени. Он просмотрел весь документ и прочел основные выводы: «Фирма Круппа эксплуатировала труд заключенных без всякой оплаты за работу, даже без компенсации за вред, причиненный их здоровью, лишение свободы, унижение их достоинства. Элементарная справедливость требует, чтобы Крупп, хотя бы и с запозданием, в соответствии с законом возместил ущерб, причиненный по его вине на его предприятиях».

Секретарь вспоминает, что Бейц побледнел, закричал: «Это шантаж!» – и побежал к патрону. Это не было шантажом – по закону ФРГ лицам, признанным виновными в совершении преступлений, могли быть предъявлены гражданские иски о возмещении ущерба. Бонн признавал правомочность решений Нюрнбергского суда, а Альфрид Крупп, хотя и получил помилование, был по суду признан виновным. Но в гражданских исках далеко не всегда доходит до суда, и Ференц надеялся, что Крупп просто передаст вопрос для решения на совещании адвокатов сторон. Судебный вердикт мог бы оказаться строже, чем требование истцов. Исходя из того, что евреи составляли 5 процентов от работников, занятых принудительным трудом, и не все они к настоящему времени остались живы или претендовали на компенсацию, фирма в случае внесудебного решения выплачивала не более 10 миллионов марок (2,5 миллиона долларов). С другой стороны, успех тяжбы мог поощрить и других бывших рабов выдвигать иски против фирмы. Тогда это могло обойтись концерну не менее чем в 50 миллионов, не говоря о тяжелых последствиях, связанных с оглаской.

Если бы Ференц имел дело с каким-то другим военным преступником, то быстро добился бы своего. Но Крупп – это Крупп. Он не вышел к гостю, да и Бейц, вызвав юристов, больше не показывался. Переговоры сопровождались взаимными обвинениями, укорами, антисемитскими высказываниями немцев. Им было что терять, но трудность Ференца состояла в том, что он не мог доставить в Германию свидетелей. Многие из них не поехали бы туда ни при каких обстоятельствах. Как бы ни именовался новый германский канцлер, достаточно того, что Крупп по-прежнему царит в Руре. Страх свидетелей был иррациональным, но ведь они и стали жертвами величайшей вспышки безумия в истории. Ференц понимал их положение и должен был торговаться с адвокатами Круппа.

Процедура получения компенсации была долгой и трудной. На главу концерна оказал давление Макклой, человек, у которого тот был в неоплатном долгу. Макклой передал Круппу, что выступит с резким политическим заявлением, если фирма не уступит. И все же совещания сторон казались нескончаемыми. А дух враждебности сторон был так силен, что дебаты неожиданно перерастали в шумные ссоры. Наследники «Фарбен индустри» согласились создать фонд для бывших рабов нееврейского происхождения. Ференц призвал представителей фирмы Круппа сделать то же самое. В ответ его просто спросили, уполномочен ли он вести переговоры на эту тему, и, получив отрицательный ответ, предложили забыть об этом. Немцы настаивали на том, чтобы составной частью пакта стал отказ организации евреев, которую представлял Ференц, от дальнейших претензий и вообще от всякого критицизма по адресу Круппа. Возможность компенсации за погибших их наследникам была отвергнута. Хотя основные документы фирмы были сожжены в 1945 году, на основании сохранившихся записей ее представители подсчитали, что существует не более 1200 человек, имеющих право на компенсацию. Это означало, что, считая по 5 тысяч марок (1250 долларов) на каждого, вся компенсация обойдется концерну в полтора миллиона долларов. Ференц предположил, что в бумагах могли быть ошибки. И представители Круппа после долгих споров согласились выделить еще миллион. Соглашение было достигнуто за два дня до Рождества 1959 года. К великому неудовольствию американского юриста, немцы постарались нажить на этой «жертве» максимальный моральный капитал. Бейц объявил, что Крупп пошел на это добровольно, «с целью помочь залечить раны Второй мировой войны». Это сработало. Пресса повсюду шумно приветствовала «добровольный жест» Круппа, и принудительная мера превратилась в рекламный триумф.

Поскольку число оставшихся в живых евреев, некогда работавших у Круппа, в то время не было известно даже приблизительно, решили, что в дальнейшим будут производиться дополнительные выплаты в случае выявления таких лиц. Но на деле ожидания тех, кто поверил обещаниям, не оправдались. Накануне Рождества Елизавета Рот прочла статью под заголовком «Крупп согласился заплатить евреям» в нью-йоркском «Джорнал Америкэн». Это сообщение перепечатали газеты многих стран мира, и тогда отыскалось до двух тысяч бывших заключенных только с завода «Берта». К изумлению администрации концерна, везде появлялись живые евреи, имевшие юридически законные притязания.

Одна из причин ошибки в расчетах вскоре обнаружилась. Все были уверены, что бывшие обитатели лагеря на Гумбольдтштрассе, кроме Рот и ее группы, погибли в Бухенвальде. Однако комендант лагеря тогда отказался принять эту партию заключенных, объяснив, что сейчас, когда война вот-вот окончится, он и так не знает, как ликвидировать уже имеющихся у него евреев. Жуткий поезд отправился в дальнейший путь в поисках места, где его пассажиров согласятся принять. Это сделал начальник лагеря в Бельзене (в Нижней Саксонии). Вскоре его освободили англичане, и еврейские девушки остались в живых. Таким образом, из числа евреек, которых все – и сами люди Круппа – считали погибшими, остались в живых 384 человека, и все имели право на компенсацию согласно обещанию Круппа «помочь залечить раны войны». Это сообщение поразило не только обитателей Эссена, но и генерала Тэйлора, и Ференца. У одного человека, адвоката Кранцбюлера, эта новость вызвала настоящий взрыв эмоций. При встрече с автором этих строк, узнав, что 311 претензий из 384 удовлетворены, он заявил: «В Нюрнберге нас обманули! Прокуроры говорили, что выжили только шесть человек. У них были возможности все проверить, и я не поверю, чтобы они там не знали правды! Американцы нам врали!» Он не принимал в расчет, что в хаосе послевоенной Германии могли «пропасть» и тысячи людей.

На деле теперь никто не получил ранее обусловленную сумму 1250 долларов. Администрация концерна снизила ее до 750, затем до 500, а потом деньги, выделенные на это, и вовсе кончились, что и объяснили юристы фирмы в ответ на запрос Ференца. Между тем бывшие узники нееврейского происхождения с интересом читали в газетах об этих событиях. В Бельгии священник Ком говорил мне: «Крупп никогда не признавал своей вины передо мной и ничего не платил мне за работу». Тем, кто обращался в администрацию концерна с жалобами, отвечали, что все претензии удовлетворить не представляется возможным, поскольку слишком много денег выплачено по соглашению с Ассоциацией евреев, пострадавших во время войны. Ее интересы и представлял Ференц. Когда с заявлением о компенсации обратился некий Ванднер, бывший узник, потерявший в результате несчастного случая ногу на заводе «Берта», то он получил ответ: «Мы должны подчеркнуть, что использование труда узников было просто следствием приказов властей, и фирмы, имевшие договор с правительством рейха, обязаны были использовать труд заключенных из-за острого недостатка рабочей силы». Конечно, человеку потерявшему ногу, от этого не легче. Далее в ответе говорилось: «Судьба евреев, бывших узников концлагерей, заставила нас в 1959 году заключить контракт с известной вам Ассоциацией евреев. Поэтому мы вынуждены, к сожалению, сообщить, что не имеем возможности выполнить вашу просьбу».

У евреев, пострадавших во время войны, было только одно преимущество – большая единая организация. Существовала также организация жертв другого этнического происхождения – англосаксов, бывших узников Круппа, имевшая штаб-квартиру в Лондоне. После опубликования рождественских обещаний Бейца ее руководство обратилось с запросом к руководству концерна. Они получили ответ: «На ваше письмо от 7 января отвечаем, что в связи с большими выплатами в пользу евреев мы не в состоянии сейчас делать добровольные пожертвования. Надеюсь, вы нас поймете». Они поняли. Распознав инсинуацию, представители организации отправили письмо Ференцу и Тэйлору. Вообще же эта история вызвала воспоминания о последней ночи Гитлера: как всегда, он нашел, «кого следует благодарить за все это, – международное еврейство и его пособников».

Глава 31

Те, кто на свету

Историю династии Круппов пронизывают повторяющиеся сюжеты, некие главные темы, как в большом музыкальном произведении. В 1960-х годах две темы зазвучали ярче. Второй раз за сто лет могущественному единоличному собственнику мешали банковские интриги и слабость собственного сына, несовместимая с управлением его промышленной империей. Обе эти темы развивались параллельно, подрывая могущество последнего эссенского исполина.

Между тем крупповцы готовились к юбилею, одному из тех событий, которые подданные Германской империи, равно как и империи крупповской, любили с особой нежностью, потому что чувствовали свою общность – прошлую, настоящую и будущую. В приветственном адресе президента ФРГ говорилось: «История вашей фирмы отражает судьбу народа Германии со всеми взлетами и падениями». Готовился юбилей Альфрида Круппа Великого. Однако правнука уговорили изменить дату. Поскольку Круппы официально отказались именоваться производителями оружия, то сочли, что уместно будет отметить в ноябре 1961 года стопятидесятилетие основания Фридрихом Круппом сталелитейного завода. Конечно, в дальнейшем созданное им производство приобрело несколько иной характер, но Альфрид утвердил этот план, расценивая мероприятие как праздник также и в честь Альфреда, родившегося на следующий год после основания фирмы. Боннские власти приняли участие в организации торжества. Канцлер и президент обещали присутствовать на церемонии вместе с рядом дипломатов, в основном из стран Азии и Африки. Гостей должны были приветствовать Крупп с сыном и Бейц. Альфрид лично вникал во все детали будущей церемонии, в которой были задействованы около 500 служащих концерна. Ожидалось до двух тысяч гостей. Для этого был маловат даже Зальбау, и Альфрид создал проект огромного бело-голубого павильона, своего рода надувного «шатра», в котором разместились бы все участники и гости, включая членов правительства и дипломатов. Это сооружение охранялось днем и ночью, поскольку оно было весьма уязвимо. Но практически никто не мог тогда говорить об уязвимости «здания» самого концерна. Годичная прибыль, по свидетельству Иоганнеса Шредера, в то время еще занимавшего свое место, составляла до 5 миллиардов марок. Люди Круппа, проработавшие за границей несколько лет, не узнавали Эссен, разрушенный войной и расцветающий вновь.

Шесть дней продолжалось празднество. В последний день ораторы выступали с речами. Сам Альфрид Крупп обратился к гостям: он не делился с ними планами на будущее, но говорил о славе концерна и Германии в целом, о той великолепной индустриальной империи, которой будет руководить его сын.

Президент Любке заявил, что следует решительно отвергнуть «фальшивые клише», существующие за границей, которые представляют фирму Круппа в черном свете, тогда как зарубежные корпорации, конкурирующие с Круппом, изображаются чуть ли не святыми. Канцлер Эрхардт, последний из ораторов, сказал, что будущее концерна тесно связано с будущим Германии. Подобно Альфриду, он потребовал, чтобы Америка, Англия и Франция отказались от «абсурдного и безнадежно устаревшего» Мелемского соглашения. Формально оно еще существовало, но в Руре уже превратилось в мишень для шуток.

* * *

Золотой осенью 1961 года Дом Круппов достиг удивительного, почти идиллического состояния, когда казалось, что все желания выполнимы. Правда, сам Крупп, как обычно, не чувствовал себя счастливым, но кто из больших людей – гениев, героев или преступников – знал состояние безмятежности? Его не знали ни Александр Македонский, ни Фридрих Великий, ни Наполеон, ни фюрер и ни один из Круппов, которые добились для династии ее нынешнего состояния расцвета. Подобно своему легендарному Зигфриду, они приносили счастье другим. Вальдтраут обрела новую родину в Аргентине. Она пополнела, но оставалась такой же энергичной и каждый год прилетала в Германию и навещала всех своих родных. С Ирмгард они виделись редко. Она воспитывала потомство и помогала мужу управлять баварским имением. От нее обычно приходили вести в связи с рождением нового ребенка. Она нашла себя в семейной жизни и была счастлива. Харальд, страдавший от неприятных воспоминаний, ей даже тайно завидовал. После возвращения домой его около двух лет мучила бессонница от тревоги за своих товарищей, оставшихся в плену. По ночам он не раз повторял про себя строчки из «Трехгрошовой оперы» Брехта:

Теперь во мраке эти.

Другие на свету.

Но видно-то при свете

И не пройти сквозь тьму.

Женитьба и рождение ребенка помогли ему обрести себя. Бертольд также благоприятно влиял на брата. Теперь Харальд был уже не тот, что прежде, – молодой офицер, который хотел завоевать Россию, стал зрелым человеком, своего рода символом надежд новой Германии.

Журналисты ФРГ, ведомые Акселем Шпрингером, делали все, чтобы было забыто бурное прошлое, хотя находились недовольные и протестующие. Один рядовой эсэсовец, осужденный за убийство узника концлагеря, говорят, кричал: «Мы, маленькие люди, расплачиваемся за бонз, которые сидели в рурском замке и отдавали приказы!» История эта не получила широкой огласки. Крикун выглядел недостаточно прилично – все же это был преступник, признанный виновным в судебном порядке.

Тило и Барбара жили в кирпичном доме рядом с виллой «Хюгель» (в бывшем флигеле). Примерно за год до юбилейных торжеств барон закончил писать свои воспоминания, увидевшие свет в 1961 году. Барон и баронесса были людьми приятными в обращении. Переступив порог их дома, гость как бы попадал в ушедшее спокойное столетие, минуя и пошлую новую Германию, и кошмарные годы Гитлера, и период веймарского эксперимента и годы Первой мировой войны. Несмотря на семьдесят лет пребывания в правящих слоях, барон оставался человеком доброжелательным и искренним. Сам бывший нацист, Тило все равно считал эпоху Гитлера «свинской» и скептически отзывался о тевтонском национальном характере. «Знаете, – говорил он, – ведь у нас есть особый бог зависти – Локи. Подобного божества нет у других народов». Барбара возражала: «Это же несправедливо по отношению к немцам!» Барон же восклицал: «Но ведь это правда!»

Однако боги, легенды, вожди – это одно, а вот семья – совсем другое, и даже не явно выраженное критическое отношение к их родне раздражало супругов. Они гордились семьей и любили показывать гостям фотографии своего погибшего сына, своего внука, Берты и Густава.

Для Альфрида Круппа барон и баронесса были единственным воплощением связи с прошлым династии. В 1911 году, когда отмечали столетие фирмы, Тило уже было тридцать три года! Может быть оттого, что они были воспитаны в спокойное время, Тило и его жена не стали озлобленными. Альфрид был злопамятнее, чем они. Он был воспитан на ненависти к врагам Германской империи, погубившим ее, и эта ненависть служила ему утешением. Интересно, что фюрер, который в начале своего правления был национальным идолом, чувствовал себя одиноким, никому не доверял и, по воспоминаниям его единственного друга детства, «повсюду усматривал козни и был в ссоре со всем светом. Я никогда не замечал, чтобы он радостно воспринимал что бы то ни было». Конечно, Гитлер и Крупп далеко не тождественные характеры. В 1960-х годах Альфрид был искушенным и хитроумным борцом, весьма успешным в достижении своих целей. Но и Круппу свойственна была мрачность, и он считал нужным повсюду видеть врагов. Благодаря своей внутренней силе Альфрид стал почти стоиком, и все же ему в жизни не хватало спокойствия и доброжелательности, присущих его матери. Поэтому можно понять, что для него значили Тило и Барбара. Жестокость национал-социализма повернула представления о морали на 180 градусов по сравнению с прежней эпохой. Сопоставим два документа. Гитлер писал в тюрьме Ландсберг: «Я знаю, что сила физического террора заставит подчиниться и отдельных людей, и массы. А сломленный обычно теряет надежду». А барону друг пожелал при окончании Оксфорда: «Защищай алтарь, престол и дом, но помни: алтарь – это жилище высшего, но не убежище для лицемеров, престол должен служить благу страны, а не клике себялюбцев, дом же пусть станет крепостью свободного человека. Всегда будь на стороне бедных и беззащитных».

Крупп видел эту пропасть и пытался навести мосты. Ему так и не удалось дотянуться, хотя его усилия и поддерживало ощущение связи с прошлом – что было страшно важно для него. Ведь там была его земля, та почва, в которую уходили его корни, и то духовное наследство, которое он мог бы передать своему сыну.

* * *

Осенью 1962 года началось грандиозное приключение двух форменных авантюристов, звавшихся Уинстон Черчилль-второй и Арнольд фон Болен, соответственно двадцати двух и двадцати трех лет от роду. Они познакомились и подружились в Оксфорде три года назад, когда оба увлеклись лыжами. Теперь они собирались в путешествие вдвоем на одномоторном самолете, наметив побывать в сорока странах. При этом оба плохо разбирались в летном деле. У внука бывшего британского премьера было классическое образование, а внук Густава Круппа обучался экономике. Издатели журнала «Квин», вспоминая классическое «африканское путешествие» сэра Черчилля, разрекламировали готовившуюся авантюру как «путешествие по стопам деда». Дед действительно побывал в Гане, Того и Южной Африке, но путешествовал по земле и всегда точно знал, где находится в данный момент.

Инструктор умолял обоих молодых людей быть поострожнее, но не был уверен, дошли ли до них его предостережения. Тем не менее, их путешествие, длившееся девять месяцев, завершилось успешно. Потом Уинстон-младший морочил мне голову рассказами типа: «Над Мертвым морем мы находились на высоте 1275 футов ниже уровня моря! Знаете, ведь оно находится во впадине, и его поверхность на 1285 футов ниже уровня моря». То есть они почему-то летели на 10-футовой высоте, забыв, вероятно, что при таком низком полете шквал коварного «хамсина» мог разнести их самолетик и они продолжили бы свое путешествие по дну морскому, где не ступала нога ничьего деда.

Ясное дело, двадцатилетних пилотов такой невидимой опасностью не запугаешь; наверное, только этим и можно объяснить, почему Клаус – отец Арнольда на своем отлично гудящем «мессершмите» пропал над лесом в тот январский день 1940 года, когда на небе не видно было ни облачка – и ни единого вражеского самолета на горизонте. Когда Уинстону позже указали на серьезный риск, он выглядел озадаченно: «Но ведь мы летели в Каир». Как будто не было возможности обойтись без этого 10-футового бреющего полета. Именно такой взгляд на жизнь и делает людей премьерами, «пушечными королями» или покойниками.

Вместе с тем экспедиция принесла обоим чувство удовлетворения, а власти отнеслись к ней почти как к визиту глав государств. Сами имена Черчилля и Круппа обладали известной магией, и оба путешественника получили приглашения от императора Эфиопии Хайле Селассие, короля Иордании Хусейна, президента Сирии и премьера Судана. Президент Египта прислал своего главного советника, и тот показал гостям храмовый комплекс в Луксоре и высотную Асуанскую плотину, которую строили советские специалисты. Все эти почести оба молодых человека восприняли как нечто само собой разумеющееся и рассказывали о них с юмором. Летом Уинстон-младший написал книгу о своем путешествии, а Арнольд опубликовал сборник собственных фотографий, которые напомнили о давнем увлечении «дяди Альфрида».

Так совпало, что Черчилль с Боленом пустились в дорогу 11 ноября – в Англии эта дата считается Днем поминовения, а в Германии – мрачным днем «перемирия», то есть капитуляции в Первой мировой войне. Арнольдов дед Густав так озлобился после событий 1918 года, что начал втайне перевооружать Германию, записал сыновей в нацистские отряды и довел династию до вымирания. Полет же Арнольда и Уинстона для многих стал знаком того, что Европа прощается с враждой.

Но Арнольд не мог унаследовать дом и имя Круппа. В нем жил дух Альфрида, он был прирожденным лидером и самым мужественным среди младшего поколения династии. Но наследником был сын Альфрида Арндт, человек абсолютно другого склада.

* * *

Последний наследник Дома Круппов питал устойчивое отвращение к городам как таковым, но, пока Рио не запал ему в душу, он считал Париж, так сказать, наименее неприятным из них. Печальная история этого «избранного» укладывается как раз в парижскую пословицу: «Испытания делают человека, а везение – монстра». Однако следует быть справедливыми – характер Арндта нельзя рассматривать в отрыве от времени, сформировавшего его как личность, то есть середины XX века. Между 24 января 1938 года, когда он появился на свет, и 20 ноября 1961 года, когда его представили членам правления, как будущего суверена 125 тысяч подданных Эссенской империи Круппа, лежала дистанция огромного размера.

Он родился в год аншлюса в предместье Берлина – столицы величайшей в мире военной державы. Вскоре после его рождения началась война. Его первые воспоминания – это военная форма, духовые оркестры и «Зиг хайль!». Малыш, конечно, ничего не понимал, но настроение чувствовал верно, и ему было неспокойно, а известие о том, что два его дяди погибли, испугало его. Когда Арндту было четыре года, отец развелся с матерью, поскольку родители отца считали, что она ему не пара, и она уехала с ним на озеро Тегернзее. В семь лет он узнал, что среди его близких родственников один попал в плен, другие либо погибли, либо пропали без вести, а дед признан невменяемым. В десять лет в мюнхенской «Вечерней газете» он прочитал, что отец объявлен опасным военным преступником и осужден на тюремное заключение, а его собственность (то есть наследство Арндта) конфискована. Мать утешила сына, сказав, что настоящим преступником был не отец, а дед. Как-то это мало помогало. Но некая закономерность присутствовала. А через три года вообще произошла полная дичь. Альфрида Круппа освободили, вернули ему состояние, и фатерланд провозгласил его великим человеком, правда, неизвестно за какие заслуги. Арндт понял так, что у отца были какие-то общие дела с тем странным типом, который хотел покорить мир, проиграл, велел разрушить всю страну, покончил с собой вместе с женщиной, которая успела побыть его женой всего несколько часов, да еще и приказал – в последнем желании – облить себя бензином и поджечь. Но что бы там ни было, теперь отца превозносили как символ мужества Германии. И вот наконец Арндт встретился с ним, приехав для конфирмации в протестантскую церковь рядом с виллой «Хюгель». Мать, которую он обожал, осталась дома. В этот значительный для подростка момент ее заменяла сексуальная иностранка Вера.

По условиям развода Альфрид и Аннелизе обязались по очереди заниматься воспитанием сына, но на практике это оказалось трудно. Во время войны Альфрид постоянно выезжал в «покоренные страны» по своим делам, потом сидел в тюрьме, а затем снова часто бывал за границей. Отец и сын виделись редко. Сын чувствовал себя дома только на вилле на Тегернзее, у матери, там всегда было весело. Впрочем, со временем мать и сын все реже появлялись дома и все чаще – в Байрейте, на Лазурном Берегу или в Бразилии, где Арндт купил большое поместье с частным аэродромом, чтобы встречать гостей. В Эссене он бывал теперь только по случаю чествования крупповских юбиляров.

На праздновании стопятидесятилетия династии он позволил себе, томясь скукой, неудачную шутку, назвав отца и Бейца «Фау-1» и «Фау-2» (от немецкого «фатер» – отец). Эта шутка была очень болезненно воспринята за границей, где тысячи людей погибли от снарядов «Фау» – немецкого «оружия возмездия».

Впрочем, родные понимали, что у Арндта это вышло не со зла и потом – «он ведь все-таки Крупп». Эти слова характеризуют отношение к Арндту. Они превратились в общее место, отговорку, о которой вспоминали, когда поведение наследника фирмы казалось странным или неподобающим. Если Альфриду Круппу было суждено превзойти достижения своего знаменитого прадеда, то Арндт, названный в честь самого первого Круппа, одиннадцатый наследник, не поддержал славы этого имени. В истории семьи хватало эксцентричных личностей, но последний «будущий Крупп» начал проявлять доселе невиданную черту – полное пренебрежение к будущему своей фирмы. Альфрид, сам воспитанный в жесткой дисциплине, относился к сыну более или менее снисходительно. В марте 1959-го он взял сына с собой в Японию, и биографы семьи окрестили это «первой деловой поездкой» наследника. Вскоре Арндт поступил во Фрейбургский университет. Но его академическая карьера оказалась не такой блестящий, как можно было бы судить на основании брошюр, выпущенных в Эссене.

Безусловно, он был очень способным и уже владел шестью языками, однако ясно и то, что он трудился отнюдь не в полную силу. Раньше он не раз переходил из школы в школу, а теперь за четыре года успел побывать студентом четырех университетов. Родственники уклончиво объясняли, что Арндту приходится часто ездить по делам фирмы, а ведь не во всех университетах есть нужные ему бизнес-курсы повышенной сложности. Отец закрывал на это глаза, считая, что у сына есть все условия, чтобы справиться с учебой, поскольку он стал студентом уже в новой, мирной Германии. Альфрид надеялся, что служащие относятся к делам его сына с пониманием. И напрасно: внутри концерна об Арндте предпочитали не говорить и вспоминали о нем все реже. Сам же он вместе с матерью все больше времени проводил в Бразилии. На ярмарке в Ганновере в павильоне концерна посетителям говорили, что наследник «проходит там долгую практику по обычаям Круппов». По правде говоря, он томился от безделья в своем поместье южнее Рио. Его родные и близкие в Германии как будто вступили в заговор молчания, отделываясь фразами вроде: «Это приятный молодой человек, но о его будущем судить еще преждевременно». Харальд отметил, что его племянник «наделен даром понимания других», а на вопрос, чем Арндт интересуется, после долгой паузы ответил неожиданно: «Геральдикой».

Сам Арндт в интервью газетчикам в мае 1967 года заявил, что интересуется агрономией и хочет создать в Южной Америке образцовую ферму. Правда, он это сказал, защищаясь от журналистов, которые выставляли его просто плейбоем.

Интересно, что он постоянно твердил, что не стремится к известности, и при этом охотно раздавал интервью. Однажды он сказал: «Меня ни с того ни с сего выставили на всеобщее обозрение, как Жаклин Кеннеди или принцессу Сорейю. Но уверяю вас, я вовсе не стремлюсь оказаться в центре внимания, тем более что я не несчастная вдова и не свергнутая шахиня. И вообще отнюдь не злосчастный человек». Наверное, можно принять – как вполне резонное объяснение этого парадокса – эпитет, которым наградили его баварцы: «Самодовольный павлин». Он и правда был очень хорош собой и вдобавок любил появляться в обществе старлеток и настоящих звезд, таких, как Джина Лоллобриджида. Правда, ни одна из его дружеских связей не переросла в роман. Почти все европейцы, которых он брал с собой, отправляясь в Бразилию, были мужчинами.

Об одном его действительном увлечении стало известно от спутницы, сопровождавшей его во время парижских празднеств. Это была фотомодель Ева Гаснер, получившая право на эту поездку, победив в специальном конкурсе, где участвовали 100 девушек. Она рассказывала, что серьги, которые подарил ей Арндт, были его авторской работой. Он любил придумывать ювелирные украшения: его заказы выполняли французские мастера. Большая часть этих вещей составила коллекцию его матери. Что касается занятий сельским хозяйством, то гости его бразильской виллы, например баронесса фон Хольцшуер, не замечали там видимых результатов. Она вспоминала, что «замечательно провела время за роскошным ужином у этого милого Арндта. Там собралось самое приятное общество (следует перечисление титулов и уменьшительных имен), все было очень мило, но особенно хорошо мы провели время в бассейне». Альфред Крупп – Большой Крупп назвал бы все это «расточительством бездельников». Недаром он в 1873 году, уже двадцать пять лет будучи владельцем фирмы, заявил: «Целью работы является всеобщее благо. Тогда труд становится благословением».

* * *

Молодая баронесса фон Хольцшуер не упоминает ни о труде, ни о благе, ни, конечно, о благословениях. Если бы она это сделала, кое-кому это бы могло напомнить вечера, которые лет шестьдесят назад устраивал Фриц Крупп в гроте «Эрмитаж брата Феличе», в обществе своих любовников и ряженых итальянцев, изображавших францисканских монахов. Те оргии на Капри, как и приемы у Арндта, были делом приватным, и в неаполитанские газеты тогда не попал скандальный материал о развлечениях Фрица. («Все-таки он Крупп» – этот рефрен зазвучал именно тогда.) Однако декаданс начала века оказался лишь прообразом того, который наступил во время бурной середины столетия, когда эстетика стала более темной, а культ модной тоски и показного отчаяния принял во многих случаях крайние формы, и при всем этом значительно убыстрились ритмы жизни. Люди этой эпохи жили уже в условиях иной цивилизации, иных отношений, и те, кто часто бывал за границей, могли иметь «супругов» в разных странах. Конечно, везде существовали свои законы, но были люди, которые не интересовались правовыми нормами и нарушали законы сразу нескольких стран. Их фотографии появлялись чуть не одновременно в газетах и журналах типа «Штерн», «Пари матч», «Эпок» или «Лук», и в то же время их могла разыскивать полиция разных государств. Все это получило особенное распространение в высших слоях общества, а Арндт Крупп принадлежал именно, высшим слоям. Наследник миллиардного состояния, имевший дома в разных странах света и собственный аэродром, казалось, в состоянии отгородиться от назойливого, грозящего скандалом внимания журналистов. Однако недаром его сравнивали с павлином. 24 января 1968 года ему исполнилось тридцать лет. Журналисты следили за каждым его шагом, и лучше всего в это время было бы скрыться от глаз публики, но Арндт вместо этого устроил в честь собственного дня рождения пышнейшее празднество – ничего подобного еще не видели в послевоенной Германии.

Конечно, полувековой юбилей Гитлера 20 апреля 1939 года был помпезнее: фюрер объявил этот день национальным праздником, открыл новый автобан и выпустил марку со своим портретом. Правда, гостей у него было поменьше – Гитлер тогда занимался проблемами только что захваченной Чехословакии, – но, во всяком случае, Круппов он принял и радовался подарку от «дорогого Густава» и «верного Альфрида».

У Арндта был настоящий бал, по канонам конца XIX века. Газетные репортажи удивили читателей набором аристократических имен: никто не думал, что в Германии еще есть столько знати. В первом танце с молодым Круппом блистала и принцесса Сорейя – зеленоглазая красавица, дочь немки и персидского шейха, в семнадцать лет ставшая супругой шаха Ирана. После того как шах развелся с ней «ради блага нации», она вот уже несколько лет вела кочевую жизнь, меняя города и курорты и конечно же занимаясь «агрономией» в бразильском поместье Арндта. Сорейя, самая экстраординарная дама в истории немецкой знати, можно сказать, была символом образа жизни Арндта.

…В общем шуме иногда возникают паузы, и во время одной из них группа молодых британцев запела: «А ты веселый добрый парень…» Арндт, со своим обостренным шестым чувством, сбился с ноги, отчего-то взволновался и стал спрашивать, что это за песенка. Но молодые не знали, она была особенно популярной в первый год жизни Арндта и все время звучала по радио. Наверное, так было и в тот день, когда геббельсовское радио цитировало Чемберлена, который сообщил своим соотечественникам, что они «не будут сидеть в окопах из-за того, что в далекой стране поссорились люди, которых мы не знаем». Англия, Франция, Италия и Германия подписали в Мюнхене соглашение, по которому Гитлер захватил Чехословакию. Так были сделаны первые шаги в мировой войне. Арндт тогда сосал свое молоко из бутылочки, но подсознание, видимо, не дремало. Теперь на его балу смеялись, пели и шутили дети «тех людей, которых мы не знаем». В принципе вся его жизнь была одной большой шуткой.

* * *

На другой день в немецких газетах появился фотоснимок «Круппа-младшего» с военным орденом, который ему вручило правительство какой-то неведомой (наверняка недоразвитой) страны. Альфрид, сыгравший столь заметную роль в создании немецкой военной машины, заслужил три креста, врученные ему лично Гитлером, и много наградных знаков, которых, однако, не носил даже во время войны. Теперь же его единственный взрослый сын нацепил какую-то «побрякушку» и появился в таком виде пред газетчиками. Это было признано унизительным и недостойным для чести семьи. Более того, это сочли дурным предзнаменованием.

По рассказам служащих виллы «Хюгель», Альфрид Крупп в те дни долгое время проводил взаперти, слушая Вагнера: «Тангейзер», «Лоэнгрин», «Тристан и Изольда» и «Гибель богов». Финансовое положение его империи было хуже, чем предполагали окружающие, а теперь он получил новый удар. Один из близких друзей Круппа говорил автору этих строк: «Арндт – трудный человек. Беда не в том, что он любит всякие развлечения и просто глупости. Беда в том, что наследник не хочет принимать на себя ответственность за дело. Такое огромное предприятие требует большого трудолюбия и самоотдачи. Конечно, его отцу очень тяжело. Ведь он посвятил концерну всю свою жизнь».

Но главную опасность для Круппов представляла в то время немецкая пресса. Бойкие репортеры «Вечерней газеты» формально не переступали определенной границы, но в их трактовке Арндт представал глупцом. Настоящие неприятности были связаны с журналом «Шпигель». Главный редактор этого еженедельника до сих пор ограничивался отдельными выпадами против Бейца. Но это издание, которое тремя годами раньше нанесло тяжелый удар династии Флика в связи с незначительной семейной ссорой, не могло обойти своим вниманием беззаботного сына Круппа. После затишья, вызванного тем, что «Шпигель» был временно закрыт за нападки на одного из членов боннского правительства, еженедельник сообщил своим читателям, что после смерти Альфрида власти Круппа в Руре придет конец, потому что его единственный сын не имеет ни способностей, ни желания возглавить фирму и предпочитает вести жизнь плейбоя. «Шпигель» довел до всеобщего сведения, что «во время драки в ночном клубе в 1965 году сынок потерял платиновое кольцо с бриллиантом стоимостью в 40 тысяч долларов».

Такого никто еще не писал о наследниках фирмы. Даже Арндт почувствовал себя уязвленным и выступил в печати с заявлением, что считает подобное вторжение в его частную жизнь совершенно неприличным. «Пресса создает неверное впечатление обо мне, утверждая, будто я не способен руководить фирмой Круппов», – возмутился Арндт. Он также уверял читателей, что занимается очень серьезной работой в Бразилии, подчеркивая при этом, что не хотел бы считаться латиноамериканцем: «Моя родина – Германия. Я европеец, я немец».

Его не услышали. Служащие фирмы знали, что Арндт редко появляется в Руре и почти не бывает на самой вилле «Хюгель», не говоря уже о главном управлении. Соответственно, каждая его встреча с отцом теперь сразу привлекала массу журналистов. Поэтому они тщательно скрывали свои встречи. Зимой 1962/63 года они несколько раз виделись в аргентинском имении Вальдграут или на туманном побережье Северного моря, где их яхты стояли неподалеку друг от друга. Однако журналисты, так или иначе, узнавали что-то, и из их заметок Арндт мог заключить, что его не принимают всерьез. «Форчун» прямо высказал общее мнение, что он «не выказывает ни малейшей склонности или способности, чтобы стать шестым владельцем и руководителем фирмы». Ну, раз так, то и Арндт бросил притворство и стал делать заявления типа: «Я не похож на отца, который посвятил свою жизнь делу, может быть того и не стоившему» или: «Мой отец, кажется, работал больше, чем жил, но я не похож на него в этом отношении».

Любой крупповец понимал, что нельзя быть одновременно главой фирмы и гедонистом. А глава концерна сидел в одиночестве, слушая Вагнера и предаваясь тяжким раздумьям о будущем, подобно тому как сто лет назад, в 1868-м, размышлял о своем сыне его прадед. Большой Крупп тогда показал на Парижской выставке свои новые пушки; одну из них – с 50-тонным стволом и снарядами весом почти полтонны – он собирался преподнести в дар королю Пруссии. Но вот сын его тревожил. Фриц был человеком слабым и болезненным, и отец не знал, кого можно будет сделать достойным опекуном наследника, когда в этом возникнет необходимость. Но он хотя бы находился при отце, был предан ему и получил воспитание именно как наследник фирмы, в отличие от Арндта. К тому же и финансовые дела фирмы пошатнулись, о чем знали пока лишь немногие члены правления. У капиталистов иногда бывают огромные долги, как это однажды случилось и с Альфредом, тоже почти за сто лет до того, как в еще более трудную ситуацию попал его правнук. Правда, Альфрид был богатейшим человеком Европы, однако, как это ни парадоксально, он же был и крупнейшим должником ФРГ. Владелец сталелитейных предприятий, локомотивных и химических заводов, электростанций и судоверфей, производитель разнообразной техники для всех регионов мира – он сам был должен около 700 миллионов долларов. Все же его случай в индустриальной истории уникален. Теперь уже не было кайзера, который благоволил к династии Круппов. Да это вряд ли бы и помогло. Династия, которую составили одиннадцать поколений, стояла на грани краха.

Глава 32

Флаг последует за капиталом

Альфрид Крупп, чья жизнь, по его собственному признанию, «никогда не принадлежала ему самому», подошел к кульминации в истории своей династии. Как и у других Круппов, его жизненный путь зеркально отражал превратности судьбы Германии, и во время спада, который переживала ФРГ, когда сам Крупп приближался к шестидесятилетию, он разбил это зеркало вместе с мечтами своих предков. Подобно Гитлеру, Альфрид, по-видимому, чувствовал, что приближению развязки будет способствовать его ближайшее окружение. Его собственный сын проявил полное равнодушие к тому, чем дорожил отец, а теперь и Бертольд Бейц, избранный самим Альфридом помощник, наделал непоправимых ошибок, которые привели фирму и всю семью к краху, потрясшему все столицы. И когда все было кончено, слабый сын и сильный друг стояли рядом над могилой последнего и величайшего из Круппов.

Джеймс Белл, обозреватель «Форчун», подводя итоги четырехсотлетней истории династии, заметил по поводу Бейца: «Поскольку он был по природе торговцем, сосредоточенным на сиюминутной выгоде, а не финансистом, с ним легче всего было бороться при помощи банковских операций». Однако по состоянию европейской экономики (в то время произошло своеобразное повторение кризиса 1873 года) помощнику Круппа прежде всего надо было жить в дружбе именно с банкирами. Рядом с Альфридом поэтому должен был бы стоять такой человек, как Иоганнес Шредер. Он был не просто компетентным финансистом (кстати, одним из пятерки лучших в Руре), но видел суть ошибочных моментов в экономической политике Круппа – Бейца. Альфрид уволил его по совету Американца, причем под нелепейшим предлогом – что Шредер появился без предупреждения в Японии, когда там был Арндт, чем смутил наследника. Тогда Шредер и написал статью под названием «Финансовой крах». Цитирую: «Концерн обычно возглавляет единственный собственник, который может быть талантливым инженером или торговцем и который умеет получать баснословные прибыли. Этот человек не терпит рядом с собой других и смотрит на финансовые дела как на нечто, к несчастью, неизбежное, но не могущее принести неприятности лично ему из-за его выдающихся способностей. Он бывает поражен, когда однажды, несмотря на все свои достижения, оказывается на грани краха».

Шредер, конечно, писал как бы не о Круппе – это было немыслимо, но и маскировался весьма прозрачно, взяв для примера Вилли Шликера, который очень преуспевал во время войны, но переоценил свои силы и стал банкротом. Шредер писал далее, что пренебрежение банково-финансовой системой равнозначно наплевательскому отношению человека к собственной кровеносной системе: он выглядит здоровым, прямо весь светится и глаза сияют, и вдруг – сердечный приступ, тяжелая болезнь, а то и смерть. То есть, если за вашим здоровьем или за вашими финансами нет должного контроля, последствия будут одинаковыми – для жизни и для дела. Конечно, в крайних обстоятельствах забываешь обо всем (вот они опять, слова старого Круппа: «Нужда не знает закона»). Но в нормальной жизни надо понимать разницу между капиталом и деньгами, по-разному использовать долгосрочные и краткосрочные кредиты. Ликвидность – вещь дорогая, но неликвидность обходится много дороже, поскольку угрожает самому существованию фирмы.

Шредер смог предсказать грядущие неприятности примерно за пять лет.

Первый тревожный симптом появился, когда Бейц вернулся из поездки в Болгарию, где он заключил больше выгодных торговых сделок, чем англичане, французы и японцы, и легкомысленно заявил: «Зачем нам Индонезия или Боливия, когда рядом Восточная Европа?» Шредер мог бы на это ответить, что в развивающихся странах Бонн занимался финансированием десять лет и гарантировал его на 80 процентов. Действия же концерна за «железным занавесом» означали бы не только отсутствие финансовой поддержки со стороны правительства, но и официальное неодобрение по поводу торгового обмена с «коммунистическим блоком».

В мае 1958 года Бейц полетел в Польшу, чтобы восстановить там свои связи военного времени. Его так хорошо приняли, что он двинулся еще и в Москву – и навлек на себя гнев Аденауэра. «Старик» выступил с публичным заявлением, что «следует усомниться в национальной надежности господина Бейца».

Это может показаться абсурдным: бизнесмена заподозрили в том, что он красный. Но Конрад Аденауэр, как столп западногерманского антикоммунизма, не мог не обеспокоиться благоприятным отношением, выказанным Бейцу в Восточной Европе. Вдобавок русские и поляки, желая помочь эмиссару Круппа, сделали характерную ошибку. Кремль заявил о доверии к нему, и, несмотря на то что он во время войны постоянно контактировал с германским генерал-губернатором Польши, премьер Юзеф Циранкевич, также из лучших побуждений, объявил, что Бейц «на протяжении двадцати лет показал себя как испытанный друг нашей страны».

Такие заявления укрепили репутацию помощника Круппа среди красных, но в Руре только усилили недоверие бывших нацистов, занимавших в обществе некоторые важные позиции. Даже Аденауэр, никогда не состоявший в партии, поднял вопрос о его патриотизме. Бейц попал в неприятную историю. Тогда впервые он обратился за помощью к патрону, попросив Альфрида выразить протест, что и было сделано. Канцлер пошел на попятный. Он решительно отрицал, что вообще употребил эти слова о «национальной надежности».

Проблема была стара, как политика Пруссии. Германия, занимая центр Европы и стремясь к господству, никогда не могла определиться, с кем дружить. Это уже привело к двум войнам на два фронта. Эта же проблема сыграла свою злую роль и в судьбе Круппа.

Министр иностранных дел ФРГ Хальштейн, ставший впоследствии президентом Общего рынка, исходил из концепции, что его страна не будет поддерживать дипломатических отношений с теми государствами, которые признают ГДР (за исключением России, как оккупационной державы). Правда, дипломаты союзников узнали, к своему огорчению, что правящие классы Германии восприняли этот пункт как обоснование возможности торговать с Россией больше, чем с Англией, Францией или Америкой. Бейц нарушил «доктрину Хальштейна», потому что его фирма в этом случае была готова представлять свою страну. В правительстве находились, однако, влиятельные люди, которые хотели бы, чтобы концерн разведал пути возможного сотрудничества между ФРГ и странами советского блока в Восточной Европе, причем эти связи должны быть не просто торговыми, но и (хотя неявно) дипломатическими, чтобы можно было постепенно отказаться от «концепции непризнания». Однажды автору этих строк сообщили, что господин Бейц не сможет с ним встретиться, поскольку находится в Москве и беседует с Хрущевым; обсуждались не торговые, а политические вопросы, и по возвращении Бейц сразу поехал для доклада в Бонн и только потом уж в Эссен. В этом еще раз проявилась двойственность восточной политики Германии. Временами этим грешил даже Гитлер, самый последовательный русофоб в немецкой истории.

Весной 1939 года Риббентроп, направляя в Москву нового посла, натаскивал его в том смысле, что «между рейхом и СССР нет реального противоречия интересов… Можно даже утверждать, что при решении германо-польского конфликта мы готовы, по возможности, рассмотреть интересы России». Судя по комментариям Гитлера к докладам Риббентропа, он никак не мог определиться. Но снятие напряженности в отношениях со Сталиным его тоже привлекало. Немецкий посол получил инструкции передать Молотову, что рейх «готов возобновить нормальные политические отношения с СССР и не имеет по отношению к нему агрессивных намерений». В ту последнюю мирную весну это было правдой. Если от такой почти шизофренической двойственности в своей восточной политике не могли избавиться ни Бисмарк, ни кайзер, ни даже Адольф Гитлер, то тем более трудно было бы ожидать такого трюка от бывшего коммерсанта и страхового агента.

* * *

Бейц считал, что нашел на Востоке золотую жилу. Альфрид, который некогда управлял заводами на Украине и лучше других знал промышленность этой страны, мог бы дать ему полезный совет, но был озабочен проблемой с Арндтом. В 1949 году во время умеренного спада рурские промышленники уже поворачивались лицом к Востоку. Восемь лет спустя пришел новый спад, и это средство опять показалось привлекательным. Бейц пытался отшучиваться, когда на него слишком давили. Однажды, рассказывая о хозяевах Кремля на приеме в Бонне, он поднял брови и прошептал в комическом изумлении: «У них ногти такие же чистые, как у нас с вами!» Аденауэр не принял тона и холодно спросил: «Отчего у вас нет красной гвоздики в петлице, господин Бейц?» Тогда Бейц начал что-то нести насчет «наведения мостов между Востоком и Западом» и вообще – он не понимает, что плохого в том, чтобы пожать руку заказчику, который готов тебе заплатить за оборудование 50 миллионов марок. А под конец заявил: «Пусть Аденауэр занимается дипломатией, а мы будем торговать, не обращая внимания на политические проблемы и на смену правительств».

В администрации концерна его слова вызвали бы аплодисменты, но во дворце Шаумбург они были встречены ледяным молчанием. К счастью для Бейца, там присутствовал сам хозяин концерна. Крупп спокойно сказал: «Наши интересы в странах восточного блока не имеет смысла оценивать с политической точки зрения. Они чисто экономические. Мы продаем продукцию в восточные страны не по политическим причинам, а ради того, чтобы дать работу немецким рабочим». Альфрид в этом смысле был похож на отца, который кричал: «Только без политики!» – и в то же время финансировал Гитлера. Но аргумент Круппа показался убедительным. Никто в правительстве не стал с ним спорить, и разговор перешел на пустяки. А вот Бейца не простили, конечно. Он стал удобным козлом отпущения, и когда над Руром снова сгустились тучи, то принести в жертву его репутацию оказалось даже выгодно. Это случилось менее чем через десять лет. Производители стали во всем мире переживали один из тяжелых и затяжных кризисов. Казалось, выход только в сокращении производства. Однако, согласно сообщениям прессы, «в 1965 финансовом году генеральный директор вложил 82 500 000 долларов в угольные и стальные холдинги фирмы… Он не закрывал весьма убыточные эссенские шахты «Амали» и «Хелен» до 1966 года. В 1965 году автозавод понес потери в 5 000 000 долларов. Помимо автозавода, среди терпящих убытки предприятий, также стальные холдинги, Бременская судоверфь и предприятие «Фрид. Крупп Универсалбау».

Один обозреватель, сравнивая эти данные с торговлей представителя Круппа за «не слишком «железным занавесом», написал: «Создается впечатление, что Бейц, посредством своей суперторговли в Восточной Европе, вытесняет Круппов из большого бизнеса ради азартной игры». Да, так казалось и, вероятно, так оно и было. Сколько ни обвиняй Бейца, но нельзя забывать, что в основу концерна был положен монархический принцип, а самодержец не может полностью уйти от ответственности, свалив вину на тупого вассала. Надо учитывать и другие обстоятельства. В то время де Голль отрезал Круппа от рынков Западной Европы, не дав ему возможности долевого участия в работе авиагиганта «Конкорд», а большинство бизнесменов США игнорировали рекламные объявления во всех американских журналах под заголовком «Крупп – символ лидерства в области индустриального прогресса». Это подталкивало Бейца к торговле с Востоком, да и канцлер ФРГ стал пользоваться торговыми операциями для прикрытия дипломатических миссий. Сам глава концерна отсутствовал довольно часто. Был случай, весной 1963-го, когда он решил завершить очередной визит в Южную Америку долгим морским путешествием и плыть спокойно на яхте «Германия-V», снимая по пути фильм, – а в конторе как раз в эти дни нуждались в нем просто отчаянно. И он по-прежнему со страстью отдавался гонкам на своем любимом «порше», не позволяя никому и пальцем коснуться руля. Но его азарт игрока – совсем другая вещь, чем просто любовь к развлечениям и приключеням, которая отличала Арндта. Альфрид – это умный, сильный и искусный руководитель. Однако и он сделал грубую ошибку, приняв Бейца за Йенке, успешно служившего его деду и прадеду. Так он потерял Шредера и осложнил работу его преемникам.

Во время большого спада 1966–1967 годов Герман Абс, ведущий банкир ФРГ и близкий друг Круппа, обратился к промышленникам страны с просьбой пересмотреть статьи расхода и избавиться от расточительства. Но Крупп не мог выполнить его просьбы. Также он проигнорировал предостережение одного из своих экономистов, который отметил, что угольное и стальное производство становится опасным для фирмы. За последние четыре года фирма вложила в этот сектор около 300 миллионов долларов, в то время как зарубежные покупатели вели с ФРГ ценовую войну. Аналогичная ситуация сложилась и в угольном секторе. В Руре скопились запасы угля, который не покупали, хотя его производство обошлось в 20 с лишним миллионов долларов. Экономист воздержался от замечания, что этого могло бы не быть, если бы глава концерна придерживался условий Мелемского договора.

Бейц предлагал закрыть локомотивный завод, но Крупп отказался, заявив: «Мой прадед производил части паровозов, а мы будем собирать локомотивы. Прибыль – дело важное, но мы не можем отказаться и от своей социальной ответственности». Он показал собеседнику газетные брачные объявления, где обычно указывали желательный род занятий будущих женихов и невест. Многие незамужние женщины и вдовы писали, что предпочитают рабочих и служащих концерна Круппа. Патрон напомнил Бейцу: это оттого, что на фирме люди имеют надежную работу, хороший заработок и приличную пенсию. После этого он удалился в свой кабинет.

Однако предупреждающие голоса звучали все громче. Абс и его коллеги-банкиры представили Круппу сравнительные данные по экономике ФРГ за 1966–1967 годы и за предыдущую зиму. Сокращение составило в октябре 6 процентов, в ноябре – 9, в декабре – 1,8, в январе – 4,1, в феврале – 4,6 и в марте – 7,4 процента. Газетчики издевались над понятием «экономическое чудо», толкуя об «экономическом сползании», депрессии, деградации и даже об «экономическом обмороке».

На них, может быть, можно было бы не обращать внимания, но мрачные предсказания исходили не только от прессы. Преемники Шредера были встревожены происходящим. В других компаниях владельцы искали выход в акционировании, а владелец концерна по-прежнему полагался на личное состояние и банковский кредит. Однако при тогдашнем состоянии экономики кредиты давали неохотно. Уже и граф Лауриц беспокоился о собственности фирмы в Бразилии – бразильское государство стало очень нестабильным. Крупп же просто ответил, что сын при очередной встрече говорил ему о «колоссальных успехах» в Бразилии. Он только не сказал, когда именно Арндт бывал на сталелитейных заводах фирмы в Южной Америке.

После этого Крупп уехал в Африку на сафари, дав пищу для журналистских толков. Газетчики гадали, что же случилось с главой концерна, который в такое трудное время уехал охотиться на слонов. Боннский корреспондент «Нью-Йорк таймс» предупреждал, что следует ждать плохих новостей из Эссена, а корреспондент «Форчун» передавал, что Крупп, «по мнению ряда экспертов, упустил свой шанс, не избавившись от стальных и угольных холдингов, как было условлено на переговорах с союзниками четырнадцать лет назад. Убытки от стального и угольного секторов в 1966 году исчисляются миллионами долларов».

* * *

Круппа обвиняли в военных преступлениях, в верности нацизму, но никогда – в измене традициям династии. Готовясь встретить свое шестидесятилетие, он продолжал труды по поддержанию фамильной империи. За пять лет до этого Альфрид, кажется, совершенно разочаровался в сыне. Сам Арндт, появившись на баварской вилле, сказал в интервью, что отец уговорил его отказаться от права на имя Круппа. И еще любопытное заявление: «Мне давно известно, что сделали Форды со своей компанией, и я восхищаюсь их решением». Знал он об этом, скорее всего, от отца. Зимой 1962/63 года Бейц по поручению Круппа побывал в Америке и посетил контору бывшего верховного комиссара Макклоя, который, по сути, принадлежал к тем же социальным кругам, что и Альфрид. Под давлением Макклоя Крупп выплатил символическую компенсацию бывшим узникам лагерей. Теперь он хотел услуги от американского банкира – фирме нужна была консультация по вопросам создания фондов (эта практика была мало известна в Германии). Макклой отправил Бейца к своему коллеге Стоуну, в то время сотруднику Фонда Фордов. Потом Бейц ненадолго заезжал в Вашингтон для консультации с Робертом Кеннеди.

В декабре 1965 года репортеры агентства Рейтер сообщили, что по указанию из Эссена руководители компании «Металлургические и горные предприятия Рейнхаузен» согласились на их формальное слияние с Бохумским союзом. Новая компания должна была теперь называться «Фрид. Крупп Хюттенверке А.Г.» – акционерное общество. Это был первый шаг к созданию Фонда Круппов. Но для реорганизации в такой огромной промышленной империи требовалось немало времени. Было решено, что для окончательного оформления новой компании потребуется еще год. Предполагалось завершить эту работу к лету 1967 года.

Круппу это решение далось нелегко. Как всегда в трудных случаях, он обратился к запискам Альфреда. А тот мало что знал о фондах, хотя они с XVI века существовали у бенедиктинцев. К тому же Большой Крупп был решительным противником акционирования, так как был уверен, что акционеры разбазаривают капитал компаний, а кроме того, в таких обществах практически невозможно соблюдать секретность, на которой он был просто помешан, считая ее одним из условий успеха бизнеса. Альфрид Крупп хотел найти выход из затруднительного положения через развитие торговли на Востоке и вдруг наткнулся на послание прадеда времен Франко-прусской войны: «Я рассчитываю на национальный дух каждого из наших людей, которые должны быть озабочены только положением нашей страны и полезностью для фатерланда нашей фирмы, которая может стать неоценимым достоянием государства».

Дом Круппов всегда был национальным институтом, а не просто средством по извлечению прибыли. И последний из его руководителей решил, что должен сделать для Германии еще одно большое дело.

* * *

В истории всех трех рейхов звучал мотив воссоединения. Нет ничего странного в скрытой политике ФРГ по отношению к Восточной Европе, начатой в результате контактов фирмы, которые были одобрены Бонном. После того как прошел шок поражения, главным национальным вопросом для немцев стала возможность воссоединения с потерянными восточными землями. Западные союзники не могли бы помочь в этом деле. Но вот Бисмарк и Большой Крупп пусть каждый на свой манер, но показывали дорогу. И Бертольд Бейц был намерен двигаться дальше к восточному горизонту. К 1958 году он довел объем торговли с восточным блоком до 10 миллионов долларов. Основным его покупателем была Москва. Анастас Микоян, вновь появившийся в крупповских документах через тридцать лет после того, как приветствовал барона Вильмовски в своих южных степях, прилетел в ФРГ – и прямо к Бейцу. Он напомнил, как Хрущев пообещал всему миру перегнать Америку, и сказал, что это было бы возможно при технологической помощи Запада. Микоян заявил, что в СССР товары Круппа пользуются широкой известностью, и добавил: «Хитрый предприниматель всегда держит на огне два утюга».

«Сближение» началось с выплаты фирме 2 702 702 золотых рублей, сопровождаемой словами премьера Хрущева: «Советский Союз имел в прошлом хорошие торговые связи с фирмой Круппов». Неясно, имел ли он в виду пшеничное фиаско барона или Курскую битву. Но главное состояло в том, что рублевый поток устремился на Запад и что Хрущев, подобно Александру II, пил водку с немцами. Первый визит Бейца в Кремль имел большой успех. Хрущев распорядился вычеркнуть имя Круппа из московских списков военных преступников и прекратить всяческие обличения по его адресу. В марте 1959 года, когда Хрущев посетил ярмарку в Лейпциге, где были представители фирмы, оттуда спешно убрали плакат с надписью: «Уолл-стрит, Рокфеллер и Крупп – поджигатели войны». Хрущев выразил сожаление, что «не смог встретиться с господином Круппом лично», выпил за «успехи и процветание компании» и просил передать Альфриду Круппу «свои наилучшие пожелания».

Конечно, ради Хрущева могли дать распоряжение убрать плакат, но за всем же не уследишь. На Востоке неприязнь к Круппам была еще достаточно сильна. Автор этих строк как раз в то время побывал в Восточном Берлине в историческом музее и видел там картину «Альфрид Крупп на скамье подсудимых». Она действительно изображала Альфрида во время Нюрнберского процесса, но ловкий художник превратил американских негров-охранников в русских, и, конечно, белых. Пояснительный текст гласил, что Крупп был осужден советским судом как военный преступник, но помилован капиталистом Макклоем. Там также говорилось, что «в настоящее время военные преступники освобождены западными державами и сейчас занимают важные позиции внутри режима, существующего в западной зоне». Но как бы ни относились к этому посетители музея, а Хрущев и Аденауэр имели свои соображения. Сильные рейхсканцлеры в истории Германии со времен Бисмарка всегда проводили независимую внешнюю политику, и «старик» тоже сам определил, как он считал, наиболее выгодное направление экономического сотрудничества. Он решил последовать по пути, проложенному Бейцем. Крупп же порадовался вместе с членами правления. Он напомнил им, что в прежние временя капитал обычно следовал за флагом, теперь же будет наоборот – флаг последует за капиталом.

Глава 33

Крупп умер!

Можно спорить о мотивах восьмидесятичетырехлетнего канцлера, но для тех, кто его хорошо знал, загадки здесь не было. Оценивая обстановку, он понимал, что на Англию теперь рассчитывать не приходится. Эйзенхауэр, с которым германского канцлера связывала личная дружба, вскоре должен был покинуть Белый дом, а де Голль пытался использовать немца в своих интересах. Кроме того, Запад дважды за последний год наносил удары ФРГ. В мае был подписан советско-английский торговый договор сроком на пять лет, предполагавший уже за первый год увеличение торгового оборота на 50 миллионов долларов, а в августе союзники решили «заморозить» разделение Германии на пять лет, собравшись на конференцию, куда немцев даже не пригласили.

Западная пресса широко освещала деятельность заместителя Круппа на Востоке и строила догадки, можно ли это связывать с официальной политикой страны. По мнению «Балтимор сан», «Бейц, очевидно, не имел официальных полномочий, но, поскольку Круппы во многом отождествляются с Германией, его визиты, конечно, обращают на себя особое внимание». Лондонская «Таймс» подчеркивала, что Бейц «тесно сотрудничает с д-ром Аденауэром», а «Нью-Йорк таймс» ссылалась на утверждение самого Американца, что торговля с Восточной Европой может и должна привести к более широким контактам.

Между тем сам Альфрид Крупп осенью объявил о том, что ведутся переговоры с целью заключения нового экономического договора с СССР. Еще через полгода он сообщил на встрече с юбилярами, что удельный вес стран – сателлитов Советского Союза в зарубежной торговле фирмы составляет 6 процентов, и эта доля будет расти. Так и произошло. В 1966 году на долю ФРГ, представленной в первую очередь Круппом, приходилось до половины торгового оборота Общего рынка с Восточной Европой. Для немецких промышленников «полномочный представитель» превратился в творца нового «экономического чуда». Весной 1967 года пресса отметила, что «благодаря его усилиям экспорт фирмы Круппа в страны восточного блока возрос с 5 до 23 процентов». С цифрами, конечно, не поспоришь.

И тут в «Шпигель» появилось неожиданное сообщение: «В течение шести недель министры и банкиры скрывали под буквой «К» некий секрет… Наконец, новое правительство Кизингера обнародовало факт, что крупнейшая немецкая компания, находящаяся в единоличной собственности, попала в финансовую переделку».

Немедленно откликнулся «Капитал»: «31 декабря 1968 года единоличная фирма «Фрид. Крупп, Эссен» перестанет существовать. С этого времени частная компания с единственным собственником во главе будет преобразована в фонд. Решения будут приниматься не правлением, а административным советом».

Новости бизнеса редко печатаются на первых полосах, но эта новость напала во все газеты как важнейшая. Что же произошло? Ведь Альфрид и его сын сохранили всю лично им принадлежавшую собственность, так же как и другие члены семьи. Непосвященным казалось, что могущество Круппов даже возросло. Ответ на эту загадку можно найти у Шредера, некогда писавшего, что ликвидность может быть дорогой, но еще дороже обходится неликвидность, особенно когда превращается в угрозу существованию фирмы. Теперь концерн лишился своих ликвидных активов, а вместе с ними и источника силы. Бейц мрачно прокомментировал случившееся: «Мы стали жертвой стечения обстоятельств».

В каком-то смысле это верно: без кризиса 1966–1967 годов империя Альфрида могла бы благополучно существовать и дальше, как жила империя Альфреда Великого до биржевого кризиса 1873 года. Каждый кризис обнаруживал слабые места концерна, и причиной всегда была чрезмерная экспансия. Каждой весной европейские промышленники, вернувшись из Ганновера и Лейпцига, жаловались, что Бейц оттесняет их от самых выгодных восточных сделок, предлагая партнерам особые условия. Действительно, пока концерн лидировал в экономике ФРГ, красные получали четверть долгосрочных инвестиционных кредитов, покупая только 4,1 процента немецкого экспорта. Такое «чудо» не могло продолжаться вечно, и, когда оно пришло к концу, Крупп попал в ловушку, которую ему, сам того не желая, готовил Бейц и, возможно, вполне сознательно, Хрущев.

Сыграло свою роль и то обстоятельство, что Эрхардт во многом основывал свою экономическую политику на долгосрочных займах, а потом сразу пришла пора платить по счетам. В первую же зиму правления Курта Кизингера началось ежемесячное падение ВНП. Рост производства находился на самой низкой отметке за послевоенный период, и экономика ФРГ ощутила тяжелый удар. Падало все – производство, инвестиции, потребление и мораль. Уровень капиталовложений в промышленность упал на 15 процентов, а продажа акций на бирже сократилась всего за месяц на 6 процентов. Росли только два зловещих показателя – стоимость жизни и безработица (со 150 600 до 501 300 человек). Никто не знал, как с этим бороться. Кизингер предложил программу общественных работ и новый доход на сверхприбыли, но многим в Германии это напомнило мероприятия Брюннинга во время Великой депрессии, который на деле добился только клейма «голодный канцлер» и роста влияния экстремистских партий. В тот год, перед тем как инспекторы получили доступ к конторским книгам концерна, угроза общей финансовой катастрофы в стране была вполне реальной.

В свое время эссенский гигант легко получал кредиты солидных банков, и ничего удивительного: для немцев обслуживание «национальной оружейной кузницы» было делом чести. К тому же никто и мысли не допускал, что Бонн не поддержит концерн Круппов перед угрозой банкротства. Между тем фирма перестала быть уникальной. Крупп уже не был крупнейшим производителем стали в Европе.

Компании «Феникс-Рейнрур» и «Тиссен-Хютте» слились и обогнали его по объему производства. Депрессия в судостроении поразила его верфи в Бремене, производство грузовиков и локомотивов тоже становилось убыточным. Со всеми этими проблемами можно было бы справиться, если бы не кредитный кризис. Но в поисках новых покупателей в восточных странах Бейц снижал тогда цены на 20–40 процентов, и основой компании было лишь тающее состояние Альфрида. Немецкие банкиры чувствовали какие-то мелькающие признаки кризиса, но именно промельки, не более. Он теперь имел с этими странами ежегодный оборот в 200 миллионов долларов, но все эти дела были просто разорительными, слишком дорого приходилось платить за каждую русскую копейку, чешскую крону, китайский юань, албанский лек. Они знали только данные, которые публиковались согласно Мелемскому соглашению. Однако в целом по фирме давно существовала традиция не открывать бухгалтерских книг посторонним, и Альфрид Крупп ее придерживался. Даже его могучий союзник Абс не имел доступа к финансовым документам концерна.

Сам Крупп, каждый год выступая перед юбилярами, говорил о миллиардных оборотах фирмы, но не упомянул, например, о том, что в 1967 году его долги превысили 50 миллионов долларов. До поры до времени его собственное состояние по большей части оставалось неприкосновенным, но быстро росли проценты по долгам. Тучи продолжали сгущаться. По мере разрастания кризиса деньги давали все неохотнее. Один из помощников Круппа, встревоженный всем этим, решился на беспрецедентный шаг – сделал заявление от своего лица: «Наша ошибка в том, что мы продаем продукцию за границу, предлагая все более льготные условия, в то время как для победы над конкурентами достаточно качества наших товаров». Лондонская пресса в ноябре заметила «призрак банкротства, снова замаячивший над Круппом». Вдобавок Крупп упустил благоприятный момент для продажи угля. Предыдущая зима в Европе была очень суровой, и на уголь поднялся спрос. Однако новая зима оказалась значительно мягче.

Альфрид стал принимать запоздалые меры. Одним росчерком пера он уволил 8800 горняков, с горечью отвернувшись от традиционного для концерна патернализма. Чтобы спасти лицо владельца, это решение было официально приписано Бейцу. Сам Бейц объявил о добровольном сокращении своего жалованья (четверть миллиона долларов в год) на 5 процентов и призвал к тому же самому 55 тысяч других служащих фирмы. Потом Крупп закрыл четыре шахты в Эссене, бременские доки и дортмундское отделение завода «Крупп-Дольберг». Таким образом, предполагалось сэкономить около 20 миллионов долларов в год. Но поскольку долги теперь стали выше прибылей, концерн попал в финансовые тиски.

* * *

Сам Альфрид не считал, что время единовластного правления прошло. Хотя Арндт страшно разочаровал его, Крупп так ничего и не сделал для создания фонда. А планы, которые он обсуждал со своими директорами, существовали лишь для прикрытия. Бутафорский фонд должен был замаскировать его собственную фирму, где он оставался бы единственным настоящим собственником и которую сын, если бы, конечно, переменился, мог бы унаследовать так же легко, как и все остальное. Финансовый кризис был ужасным, но ведь случались же кризисы и раньше. Немецкое правительство спасло Альфреда в прошлом веке, Густава в 1920-х годах и самого Альфрида пятнадцать лет назад. Хладнокровный анализ показывал, однако, что надеяться особенно не на кого. И пока Крупп таким образом играл в сквош сам с собой, близкий друг размышлял о трагической ноте в его трудностях: «Альфрид задет за живое и глубоко огорчен. После войны он согласился, чтобы союзники его арестовали… И в семье он не слишком удачлив – эти его два развода и единственный сын, которого совершенно не интересуют дела отца. Так он и стал одиноким, ранимым человеком, несущим бремя великой традиции…»

Альфрид любыми путями стремился сохранить фамильную фирму. Не раз Бейц подкидывал ему планы превращения концерна в акционерное общество, и столько же раз владелец концерна их отбрасывал. Но тут произошли непредвиденные события. До сих пор Альфрид надеялся на незыблемость своих взаимоотношений с немецкими властями, что было традицией для концерна. Однако в новой конституции, принятой в мае 1949 года, таилась для него настоящая волчья яма, причем совершенно незаметная. В соответствии с конституцией был создан Высший налоговый суд, заседавший в Мюнхене. Немецкие промышленники не обращали особого внимания на эту инстанцию. Между тем суд был наделен огромными правами – его решения не подлежали обжалованию. И вот 17 ноября 1966 года он вдруг открыл огонь по Круппу. Как говорили осведомленные люди, «это явилось неожиданностью даже для Бонна».

Решение суда, вступавшее в силу в первый день нового года, гласило, что акционерные общества по-прежнему будут освобождены от федерального налога на сделки, однако это больше не будет касаться предприятий, находящихся в единоличной собственности. Для Круппа это означало годичный налог в 15 миллионов долларов. Правда, сохранялись некоторые льготы, связанные с налогом на наследство, но факт оставался фактом – был формально отменен закон 1794 года, служивший династии щитом, о том, что «собственник имеет право установить такой порядок наследования, при котором промышленная часть его собственности не подлежит разделу и всегда переходит к одному наследнику». Круппа лишили иммунитета, которым семья пользовалась и при кайзерах, и при Гитлере.

Вдобавок к этому через шесть недель после постановления суда, в начале января следующего года, пять банков, основные кредиторы Альфрида Круппа, потребовали от концерна полного и конфиденциального отчета. Финансовый директор Зеегар (преемник Шредера) вынужден был предоставить требуемые данные, и у банкиров, включая Абса, голова пошла кругом: «Фирма задолжала 263 банкам, кредиторам 2,5 миллиарда марок. Вместе с открытыми кредитами о отсроченными долгами общая сумма долга составит 5,2 миллиарда. В прошлом году концерну пришлось выплатить около 300 миллионов марок по процентам, и он понес убытки на 50 миллионов, тогда как в 1965 году прибыль фирмы составила 60 миллинов марок».

Банкирам оставалось лишь молиться о предотвращении нового кризиса. Они понимали, что долго держать случившееся в секрете невозможно. От Круппа зависело благосостояние почти полумиллиона человек, а последствия возможного банкротства фирмы для экономики страны в целом было бы трудно переоценить. Любая мелочь могла вызвать тяжелые последствия. И как раз в январе того же года Бейц попросил новый кредит в 25 миллионов долларов. Обеспокоенные члены кредитного комитета почтительно попросили о доступе к бухгалтерским книгам, но им Крупп ответил отказом. Эти люди никогда не были его союзниками. Они стремились превратить его фирму в корпорацию и сами хотели стать акционерами. Кредитный комитет информировал пятерку крупнейших банкиров, союзников Круппа, что не собирается рисковать и оставляет все риски, связанные с фирмой, на их усмотрение. После их отказа, в феврале 1967 года, президент Карл Блессинг предложил 75 миллионов долларов обеспеченного правительством экспортного кредита в обмен на серьезные изменения в управлении концерном. И опять напрашивается историческая аналогия: почти сто лет назад, тоже в условиях жестокого кризиса, Бисмарк и Вильгельм I заставили Альфреда Круппа отдать его драгоценную «Гусштальфабрик» под опеку Прусского государственного банка. Разница, собственно, лишь в том, что наблюдателем тогда был назначен человек Круппа, а теперь Альфриду пришлось иметь дело с министром экономики – профессором Карлом Шиллером, видным ученым и социал-демократом. Именно этого человека, а вовсе не Американца должен был бы выбрать последний «пушечный король» своим Йенке, своим вторым «я», но это исключалось из-за политических убеждений: Шиллер был не только социал-демократом; он бросил рейх и фюрера в трудный час, отгородившись от войны стенами университетских аудиторий. Зато теперь он считался в своей сфере одним из самых выдающихся умов.

По неписаным законам вызывать Альфрида Круппа в Бонн, как обычного гражданина, не полагалось, потому министр сам позвонил ему и явился в главное управление в Эссене. Во время этой встречи министр прямо объявил, что если Крупп хочет помощи правительства, то должен и преобразовать концерн в корпорацию на основе акционирования. Сам Шиллер потом говорил: «Крупп едва ли был доволен, но, как мне показалось, я его убедил».

На самом деле Крупп получил то, что хотел, – поддержку правительства. А вот что оно получит взамен, было неясно, потому что после этого глава концерна на какое-то время скрылся из вида, – по официальной версии администрации, он снова отправился в Африку на охоту.

Это исчезновение (напоминающее исчезновение Альфреда во время кризиса 1866 года) случилось в самое неподходящее время. В прессе уже появились сообщения о крупповском «эффекте разорвавшейся бомбы». Вместо хозяина оставался все тот же «верный оруженосец» Бейц, чья и без того шаткая позиция осложнялась трениями с финансовыми тузами, которые даже вида его не выносили.

Решающая встреча состоялась 6 марта 1967 года в Дюссельдорфском «Дрезденер-банке» входившем в число пяти партнеров фирмы. Присутствовали Бейц, Шиллер, Блессинг и 28 крупнейших финансистов Германии. Формально в совещании могли бы участвовать президенты 200 с лишним банков и страховых компаний, но для всех кредиторов Круппа в «Дрезденер-банке» просто не нашлось подходящей комнаты. Там было принято основное решение по проблеме концерна, и на следующий день министр экономики устроил пресс-конференцию. Шиллер согласился гарантировать концерну 75 миллионов долларов из «экспортного кредита». Банкиры согласились отсрочить выплату основных долгов до конца следующего года и даже предоставить Круппу под государственные гарантии 100 миллионов долларов нового кредита. В случае правильного сведения баланса фирмой в декабре 1968 года должно было возобновиться нормальное экспортное финансирование. Земля Северный Рейн – Вестфалия брала на себя обеспечение долговременных займов. Таким образом, в обескровленную фирму вливали свежую кровь – в общей сложности 150 миллионов долларов, или 600 миллионов марок, причем в разгар общенационального кризиса, когда среди старых крепких «баронов фабричных труб» каждый день кто-то становился банкротом.

Очевидно, ожидались и ответные уступки Судя по всему, Альфрид имел важные приватные переговоры, прежде чем вылететь в джунгли. Он, правда, написал собственноручно «декларацию о намерениях» по преобразованию фирмы в акционерную компанию. Это звучало бы революционно, если забыть, что, когда фирма переходила к нему в 1943 году, она уже была «акционерным обществом», где 159 999 акций принадлежали Берте Крупп и одна – ее сестре Барбаре. Конечно, это бы не устроило министра Карла Шиллера. Он объяснил журналистам, что к 15 апреля Крупп должен назначить наблюдательный совет из шести человек для реорганизации концерна, а с 31 января 1968 года семья перестанет его контролировать. «Фрид. Крупп, Эссен» превратится в корпорацию. В самом начале будет один держатель акций – Альфрид, но в течение двух-трех лет будут допускаться партнеры, а впоследствии корпорация откроется для других инвесторов.

Шиллер подчеркнул, что данная акция носит исключительный характер, и не стоит ожидать, что таким образом создается прецедент для других бизнесменов. Кроме того, «все это делается только силами немногих банков», а правительство даже не будет представлено в наблюдательном совете. Один немецкий репортер взял интервью у Штрауса, министра финасов:

«В о п р о с. До сих пор правительство избегало благотворительных акций. Что же особенного в деле Круппа?

О т в е т. Крупп пострадал от последствий войны больше других. А после освобождения из заключения он проявил великодушие к рабочим, оставшимся без места после войны, и оказывал им денежную помощь.

В о п р о с. Можно ли сказать, что правительство таким образом платит своеобразный долг национальной благодарности?

О т в е т. Фирма Круппа – самый важный для нас концерн, находящийся в индивидуальной собстовенности.

В о п р о с. Вы попросили Круппа опубликовать баланс своей фирмы?

О т в е т. У нас нет для этого законных полномочий. И Крупп не обязан это делать.

В о п р о с. А что, если Крупп не выполнит поставленных ему условий?

О т в е т. Мы исходим из того, что фирма выполнит договорные обязательства».

Иностранные корреспонденты сделали вывод, что и боннское правительство выполняет свои обязательства перед династией, которая всегда сохраняла верность государству и сыграла особую роль в истории немецкой промышленности. Газетчики повторяли сочиненные кем-то куплеты:

Стоит на Рейне город Бонн.

И дал понять недавно он:

«Экономическое чудо»

В стране сошло на нет покуда.

Висит на волоске бюджет,

Уже волнуется народ,

И только Круппу горя нет —

Ему казна кредит дает.

* * *

Альфрид Крупп получил деньги, но такой ценой, которая не приснилась бы Альфреду Великому и в страшном сне. Теперь уже не было единственного собственника. Правнук, живущий в иное время, вынужден был совершить отречение.

Официальная церемония преобразования прошла на вилле «Хюгель» 1 апреля, в день, который в Руре, как и везде, считается днем розыгрышей. Но в тот день сотрудники и руководители концерна не были склонны веселиться. Да и погода, скорее осенняя, чем весенняя, не располагала к этому. Оставалось около четырех месяцев до шестидесятилетия владельца фирмы. Казалось, Альфрид быстро постарел за последнее время. Несколько секунд он молча стоял перед собравшимися, седой, костистый, измотанный человек.

Он сказал, что помнит о социальной ответственности своей семьи и гордится ею. Исходя из своей ответственности и «в соответствии с экономической необходимостью времени», он принял решение о преобразовании концерна в акционерную компанию. В заключение заявил, что «выражает благодарность банкам, правительству и Бейцу за помощь», а также сыну Арндту «за проявленное им понимание необходимости реорганизации». На этой прощальной церемонии Альфрид Крупп практически в последний раз выступил в роли главы концерна и за руку попрощался со своими гостями и помощниками.

Недели через две Альфриду следовало объявить о создании наблюдательного совета. Как и следовало ожидать, в него вошли Абс и Крюгер из «Дрезденер-банка». Кроме того, были названы профессор Людвиг Райзер, Бернард Тим, исполнительный директор одной из ведущих химических корпораций Общего рынка, доктор Лейсинк, консультант правительства по науке и развитию, и президент Союза металлистов ФРГ Бренер. В списке было также имя Бертольда Бейца, однако, к удивлению многих наблюдателей, совет не утвердил личного выбора экс-владельца фирмы. Вместо этого был избран бывший работник фирмы Круппа, сын одного из рурских магнатов, сорокасемилетний Гюнтер Фогельзанг. Он участвовал еще в реорганизации Бохумского синдиката. Его назначили главным советником. Не страдающий избытком эмоций Фогельзанг определил свою задачу следующими словами: «Вот поставим диагноз, и я пропишу пациенту лечение». Тогда же Крупп подписал документ, согласно которому причитающийся Арнду доход в четверть миллиона долларов в год должен обеспечиваться основным промышленным производством фирмы, и после кончины самого Альфрида Арндту должна быть выплачена аналогичная сумма в Аугсбургском отделении крупповского финансового управления.

Новый совет взялся за дело. Из ближайших целей не делали тайны: надо избавиться от бывшего главного администратора, а затем от угля и от стали – именно в таком порядке. Бейц, игравший долгое время роль босса и действовавший от имени Альфрида и даже от имени государства, утратил былое положение. Он мужественно воспринял происшедшую перемену, заявив в одном из интервью: «Через три-четыре года мы будем (он всегда говорил «мы», имея в виду себя и Альфрида) – мы будем даже рады, что сейчас приняли такое решение, хотя бы и под внешним давлением… Лекарство бывает горьким, но хочешь поправиться – пей. Мы с господином Круппом и сами уже восемь лет работали над созданием фонда, и провели бы это дело первоклассно! Потом вмешались внешние силы, и без нас результат оказался не блестящим. – Потом Бейц приободрился и закончил уверенно: – Ну ничего, из этого мы выйдем более сильными, чем прежде».

Он снова ошибся. Его собственное будущее не обещало ничего «блестящего», а Крупп, чья судьба тем летом находилась в центре споров среди бизнесменов, журналистов, политиков всего мира, никак не мог бы выйти «сильнее, чем был прежде», потому что не собирался выходить «из всего этого».

* * *

Незадолго до летнего солнцестояния Альфрид Крупп составил завещание. Душеприказчиками Крупп назначил Арндта, Бейца и одного из своих адвокатов, фон Шенка. В воскресенье 30 июля 1967 года в десять часов вечера Альфрид Крупп скончался. Это была самая утомительная ночь для крупповской пресс-службы со времен кончины Фрица в 1902 году. Теперь, как и тогда, им понадобилось двенадцать часов, чтобы сочинить информацию для прессы, но все равно были расхождения. Единственное, в чем они сходились с раздражающим постоянством, так только в том. что роскошный, изысканный, оформленный в стиле модерн особняк Альфрида в парке именовали «домиком». Причина же смерти оставалась загадкой. Один писал, что он умер скоропостижно, другой – что Крупп страдал неизлечимой болезнью, третий – что Альфрид вообще ничем не болел. Вроде бы он уже две недели не выходил из комнаты, и рядом была только сиделка. Сын его Арндт только что давал очередное интервью, в котором критически отозвался о пользе следования семейным традициям. Арндт был светским молодым человеком, «гражданином мира», а немцем лишь по имени. Настоящие немцы соблюдали свои традиции, и в понедельник во всей Рурской области в знак траура были приспущены национальные флаги и флаги концерна Круппов. Из разных районов страны и из-за границы присылали письма с выражениями соболезнования на имя «нового хозяина», хотя никто не знал точно, кто теперь является хозяином.

Сочувствие оказалось выше политики и идеологии. Были послания от президента, рабочих лидеров, профсоюзных деятелей. Они считали, что «жизнь и труды Альфрида Круппа неразрывно связаны с судьбой нации», что Крупп обладал выдающимися способностями и был «прогрессивным предпринимателем, сознающим свою социальную ответственность».

Настроения самих крупповцев отражали такую же растерянность, как и пресс-релизы фирмы. «Герр Крупп умер!» – кричали друг другу в цехах. Были люди, которые думали, что теперь придет конец и всей фирме. Обнаружилась и резкая разница в поколениях. Рабочие помоложе пожимали плечами и говорили, что, если не будет работы здесь, они пойдут искать новую; но старшие были огорчены по-настоящему. Многие задавались вопросом: «Что же теперь будет?» Пока что был мрак. По семейной традиции гроб с телом установили в большом зале замка, в изголовье горела свеча, высочайшая, но единственная. Рядом в почетном карауле стояли шахтеры Круппа, в торжественно-траурной одежде. Приходили родные – по одному или по двое. Поодаль стоял в одиночестве Бейц, неосознанно скрестив руки на груди – в точности как у Альфрида. Американец плакал. В среду открыли двери для всех. Тысячи людей пришли бросить последний взгляд на своего бывшего хозяина (а для многих это был и первый взгляд).

Похороны Альфрида Круппа состоялись в четверг. В замок было допущено около 500 официальных лиц, включая делегацию из Бонна и группу профсоюзных лидеров. Вокруг собралась огромная толпа народа. В зале произносили речи или зачитывали телеграммы и письма с соболезнованиями, присланные отовсюду из Западной Германии и редко – из других мест. Председатель бундестага Герштенмайер имел основания заявить, что говорит не только от лица власти, но и от имени всей страны, которая «должна быть признательна семье Крупп за все, что было сделано для нас за полтора столетия». По гудку, подхваченному всеми заводами Рура, 125 тысяч рабочих концерна прекратили работу в цехах, шахтах и доках, чтобы почтить память последнего представителя династии Круппов. Он был похоронен на том же фамильном кладбище, где и Альфред Великий, рядом с памятником прадеду. Музыканты убрали в футляры свои инструменты, шахтеры содрали плюмажи с касок. Арндт, барон и баронесса фон Вильмовски и все остальные члены семьи удалились, скрытые пеленой дождя.

Кладбища лучше не посещать ночью или в сумерках. Долгая история династии была столь насыщена мелодраматическими событиями, что даже при свете дня может показаться, будто сюда являются тени Круппов: вот Антон, сын первого Арндта, хвастается, что продал тысячу ящиков ружей во время Тридцатилетней войны, и требует свое наследство; а это Фридрих Крупп – умерший в нищете основатель фирмы; а над всеми – тень «пушечного короля» Альфреда, который люто ненавидел корпорации, считая акционеров просто паразитами. Возможно, Альфрид возразил бы на это, что его прадед не всегда следовал своим принципам, что злоключения его потомков связаны с деятельностью фюрера, а именно такого человека хотел бы видеть у власти Большой Крупп, и вообще Альфрид Крупп – далеко не худший представитель своей семьи, просто в нем воплотились как сильные, так и слабые ее стороны.

В середине октября вторая жена Альфрида, последняя женщина, носившая имя Круппа, умерла в больнице Лос-Анджелеса. Ее коллекция русского искусства была распродана на аукционе.

Жизнь шла своим чередом, и 29 ноября 1967 года было объявлено о создании фонда «Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах». 2 января 1968 года закончилось преобразованию концерна в акционерное общество; оно получило все активы и долги Круппа. Фогельзанга утвердили в качестве генерального директора, Абс стал председателем наблюдательного совета. Конечно, они ожидали, что их новое предприятие по значению не уступит таким корпорациям, как «Тиссен» или «Фольксваген». Но вот таинственные, почти священные книги Круппа открылись перед ними, и стало понятно, что надежды пока что не оправдываются. Состояние дел было таково, что предприятие едва могло платить налоги в течение четырех лет минимум. Конечно, оно приносило прибыль, однако выяснилось, что только после выделения полагающегося Арндту годового дохода в полмиллиона долларов совет имеет право заниматься другими обязательствами по долгам, включая правительственные. Выходило так, что тысячи бывших крупповцев должны трудиться преимущественно ради того, чтобы самый заметный плейбой Рура мог тратить полмиллиона долларов в год на «хлеб и зрелища».

Образно говоря, когда воды потопа схлынули, то оказалось, что самые плодородные земли уже заняты Арндтом Вторым. Празднуя свою победу над толпами Западной Германии, он заявил, что предпочтет экзотические радости в изгнании тяжким обязанностям, которые столетиями возлагала на себя его семья. А в общем – все к счастью. Всю долгую историю династии Круппов пронизывают кривые усмешки судьбы, но под занавес произошло нечто уж совсем парадоксальное. Арндт мог бы, подобно отцу, стать самым могущественным человеком в Общем рынке. За отказ от наследственных прав он был вознагражден просто огромной пожизненной рентой. Самое смешное, что источником его «наследственного права» был «закон о Круппе». Другими словами, Арндт, игрок, повеса, любитель острых ощущений, мог весело и спокойно смотреть в будущее благодаря специальному акту, изданному около четверти века назад и до сих пор не утратившему силу. Настоящим патроном Арндта Круппа, обеспечившим его существование, по сути, оказался Адольф Гитлер, фюрер Третьего рейха.

Эпилог

Серебро старого зеркала

В этом городе почти каждая улица хранит память о времени владычества Круппов. В эпоху Общего рынка многое здесь, конечно, изменилось. Однако внимание стороннего наблюдателя невольно привлекают появляющиеся здесь в обеденное время иностранные рабочие – поляки, итальянцы, французы, греки и др. Исследователь профессор Паундс утверждает, что они живут и работают «в условиях немногим лучших, чем у иностранных рабочих во время войны». Но это преувеличение. Эти люди пользуются свободой передвижения и даже получают зарплату. Рабство в Германии ушло вместе с фюрером. Зато Паундс верно отметил, что районы, разрушенные войной, перестроены заново и их не всегда можно узнать. Например, сестры Рот нашли бы место, где находился прежде их лагерь, но уже не нашли бы завода «Вальцверк-2» и не отыскали бы бакалейщика, в чьем доме они в свое время нашли приют. Они могли бы посетить еврейское кладбище, на котором уже бывали, но с удивлением увидели бы на воротах стальные засовы крупповского производства. Они понадобились для того, чтобы оградить территорию от хулиганов, но это мало помогает, поскольку она превратилась в место развлечений местной подвыпившей молодежи.

Впрочем, Елизавета и Эрнестина никогда сюда и не возвращались, в отличие от отца Кома и Поля Леду. Побывав на том месте, где раньше находилась закрытая территория Дехеншуле, они порадовались тому обстоятельству, что место, где прежде содержали рабов, превратилось теперь в детскую площадку.

Что касается местных немцев, то они никогда не вспоминают о преступлениях времен войны, и редко сюда приезжают гости, которые могут об этом напомнить. Бывшие рабы живут не очень-то долго. В пятьдесят лет они уже страдают всеми болезнями, которые к другим людям приходят на двадцать лет позже. Кроме того, как отмечают психологи, все они страдают эмоциональными нарушениями и хронической бессонницей.

Генерал Тэйлор однажды с горечью заметил: «Большая часть американских бизнесменов считают, что Дюпон или другой американский промышленник на месте Круппа поступили бы так же». Сам он стал человеком неуловимым и кроме консультаций в фирме выступает также с лекциями для студентов. Мистер Вилкинс, участник суда над Круппом, хорошо известен своей юридической практикой в штате Вашингтон. Помощник Тэйлора Рэгланд также юрист и работает в столице. Мистер Макклой получил известность как член комиссии Уоррена после убийства Кеннеди. Он по-прежнему считает, что материалы процесса не надо издавать на немецком языке, чтобы не ворошить прошлое. А вот адвокат Кранцбюлер, наоборот, выступает с лекциями о Нюрнбергском процессе. Он говорит, что это был американский фарс, и в доказательство приводит документ Макклоя о помиловании Круппа. Свидетелей того, что происходило во время войны, становится все меньше. После исчезновения инженера Заура никто не может подтвердить, что Крупп оказывал давление даже на Шпеера, чтобы получить от правительства иностранную рабочую силу.

Многие участники нашей истории с тех пор ушли в небытие; а такие люди, как Анна Деринг, служившие в зловещем лагере Бушмансхоф, никогда не знали особенно много. Многие до сих пор благополучно живут в Южной Америке, а Крюгер, артиллерийский офицер, воевавший против Англии, стал бригадным генералом в Западной Германии и техническим консультантом Технологического института в штате Массачусетс.

Многие служащие Круппа военного времени, как, например, Герман Гобрекер, продолжают работать в обновленном концерне. Лезер оказался в числе пенсионеров, но для пожилых людей из окружения Круппа он все также остается сомнительной личностью. Сам он на это не обращает внимания. Благодаря своим способностям менеджера он стал промышленным консультантом и часто работает за пределами Рура. Его брак был бездетным, но с женой у него до сих пор прекрасные отношения. Фриц фон Бюлов – второй после Круппа обвиняемый на процессе – также не пользуется в городе хорошей репутацией. Американские обвинители могли считать виновным в злоупотреблениях по отношению к иностранным рабам самого Круппа. Однако для местных жителей, преданных династии, это невозможно, а потому они предпочли осуждать старого патриция, который был «правой рукой» Круппа. Фон Бюлов сейчас также пенсионер и любит посещать Бертольда и барона фон Вильмовски. Он по-прежнему остается членом Эссенского клуба на Кайзерхоф.

* * *

Гость Эссена, интересующийся прошлым Круппа, мог бы найти в центре города здание городского архива и получить у архивисток фрау Мюллер и фрейлейн Шпренгер сведения о династии купцов, промышленников и бюрократов, которые правили в Эссене в XVII–XX веках. За все это время они строили свою империю и вели счет каждой марке и пфеннигу. Неподалеку от этого здания на углу Лимбеккерштрассе и Финхоферштрассе стоит торговый центр с небольшой доской из нержавеющей стали, на которой написано: «Здесь стоял дом, где родился Альфред Крупп-старший (26 апреля 1812 – 14 июля 1887)». Недалеко от этого места, рядом со старинной церковью XI века, стоит и памятник, сооруженный в честь этого человека. Альфрид-младший, который позаботился о реконструкции этой площади, перестроил также Штаммхаус, что дало возможность восстановить оригинальную обстановку, присущую германским зданиям в период между битвой при Ватерлоо и Франко-прусской войной. На улице Альтендорферштрассе, 30 можно найти одно из немногих предприятий Фирмы, уцелевших после английских бомбежек, где и сейчас продолжают плавить сталь по старым крупповским рецептам. Здесь же есть нечто вроде небольшого музея, где можно видеть фотографии предприятия в 1860-х и в 1960-х годах. В Эссене готовятся к столетнему юбилею Франко-прусской войны. В связи с этим, конечно, вновь будут чествовать железного канцлера Бисмарка, чей барельеф можно увидеть на площади, носящей его имя – Бисмаркплац. Он изображен рядом с прадедом Альфрида Круппа-младшего. Над их головами изображен также ангел с венком, сплетенным в честь победы. Памятник Фридриху Круппу (1854–1902), который стоит на территории больницы, построенной его дочерью, не украшают фигуры ангелов. Да и сам он не похож на триумфатора, и кажется, будто этот человек, которого мы видим перед собой на постаменте, уже предчувствует, какой конец его ждет. Принимая во внимание могущество, которым обладали в этих краях Фриц и Вильгельм, кажется странным, что их памятников практически не сохранилось и воссоздать их облик можно только на основе силы собственного воображения.

Что касается Берты, сделавшей своим призванием благотворительность, то о ней здесь напоминает очень многое: и больница, и дом-интернат, и кирпичное здание на улице Беренбергер, 12, где она провела свои последние дни. Память о ней сохранилась даже на силезском заводе, построенном в ее честь, которым теперь управляют польские коммунисты. Ездить туда вряд ли стоит, но имеет смысл посетить Мариенталь, также связанный с ее именем. Берлин, конечно, тоже был тесно связан с судьбой династии Круппов. Еще сохранилось старое здание, где одно время жил Альфред-старший и которое находится недалеко от театра Максима Горького. На улице Линден, в нескольких кварталах от Берлинской стены, сохранился отель «Бристоль», где останавливался Фриц Крупп, а на улице Принц-Альбрехт-штрассе сохранились развалины бывшей гестаповской тюрьмы, где когда-то томился в заключении Лезер. На Потсдаммерплац есть здание, где в свое время Густав Крупп вел тайные переговоры о будущем перевооружении Германии.

Вспоминая о кровавых событиях в Эссене, нельзя не удивиться тому, как легко люди забывают о прожитом. В те шестнадцать лет, которые прошли от вторжения французов в Рур до вторжения вермахта в Польшу, казалось невозможным, что жители Эссена забудут о жертвах драмы 1923 года. Однако на тринадцати каменных крестах есть только имена и даты (последняя дата у всех одна и та же). Из сотрудников кладбища сейчас никто точно не знает, кем были эти 13 человек. Это и понятно, ведь во время войны погибли миллионы людей. Даже на одной из схем кладбища ошибочно указано, что эти люди, погибшие в Великую субботу, были будто бы жертвами бомбежек. Когда автор указал но эту ошибку старшему смотрителю, человеку еще достаточно молодому, тот сначала удивился, а потом пожал плечами: какая разница?

Девизом послевоенного поколения стали слова: «Это было не при нас». Это означало падение накала, связанного с «холодной войной». Конечно, здесь нет такого равнодушия, которое было у Арндта, но старые вехи постепенно уже забываются. На Эссеннерхоф американские бизнесмены поднимают бокалы за фирму Круппов. Растут и ширятся коммерческие связи между ФРГ и Бельгией, Нидерландами и Люксембургом, и все чаще можно встретить рекламные плакаты: «Посетите славный Роттердам». Улицу Адольфа Гитлера снова переименовали в Кетвигштрассе. Бывшие концентрационные лагеря, принадлежавшие фирме, постепенно были срыты бульдозерами (также сделанными на заводах Круппа). На этом месте сейчас возникли новые жилые кварталы, и о евреях сейчас уже не говорят, тем более что их осталось так мало. Еще в последние годы жизни Альфрида его старинная фирма стала превращаться в безликую корпорацию. Сам же хозяин концерна в это время выглядел как анахронизм. Патриархальный стиль правления, свойственный Круппам, ушел в прошлое. Как отметил Фогельзанг, «сейчас, в эпоху менеджеров, и управление, и ответственность имеют коллективный характер». Для старых служащих компании все эти перемены были ударом и принесли горькое разочарование. Старинный дух концерна оживает только по воскресеньям, когда на виллу «Хюгель» приходят посетители, осматривающие ее как музей. Для Рура, как и для всей Федеративной Республики, началась новая жизнь.

* * *

И все же за всеми этими переменами и новизной скрывается таинственное прошлое Эссена. Подобно серебру старого зеркала, оно сверкает при ярком освещении. На Гильденплац можно еще услышать шарманку, и толпа зрителей, людей немолодых, собирается, чтобы послушать старые военные марши. Иногда кто-нибудь восклицает: «Эх, если бы Паулюс совершил прорыв под Сталинградом!» Другие понимающе кивают. Как заметил один коммерсант, «они все еще считают, что Эссен – столица мира». Проезжая мимо памятника Бисмарку, шофер такси говорит о нем: «Это один знаменитый генерал». На Бюргплац есть памятник местным уроженцам, погибшим в двух мировых войнах, который венчает фигуру героя, вооруженного луком и стрелами. Конечно, жители Эссена вовсе не думают, что вермахт располагал именно таким оружием, но такова дань традиции. Немцы всегда видят реальность сквозь некую романтическую призму. Витражи на вилле «Хюгель» хранят символы Круппов, правивших в Эссене в разное время: фигуру арийского рыцаря в золоченой броне и латинский девиз: «Берегись грифона». Грифон существо мистическое – полулев, полуорел. Если бы они существовали, то вполне могли бы обитать в старинных германских лесах, где тевтоны воевали с римлянами еще во времена Тацита. Конечно, грифон лишь жутковатый фантастический образ из легенд, но эти старинные леса еще существуют и занимают около трети страны. Даже в Руре неожиданно можно найти зеленые рощи, особенно по берегам рек. В одном из таких районов есть вершина Черная Елена, с которой открывается интересный вид. Трудно поверить, что массив крупповских заводов, загрязняющих воду и почву, находится недалеко от этих живописных мест. Но и здесь сохранилась память о семье Крупп. Здесь находился один из их домов, а также гимназия, в которую ходил Альфрид-младший. Неподалеку от горы находятся также дома, где жили многие потомки Альфреда Круппа-старшего, которые нередко обедали и обменивались новостями в ресторанчике на Цурплатт.

Члены этой знаменитой семьи живут воспоминаниями, и легко можно себе представить, как перед их мысленным взором возникают события прошлого, словно на кинопленке, прокручиваемой назад. Вот Альфрид на скамье подсудимых в Нюрнберге, вот фюрер, торжественно шествующий по коридорам старинного замка и приветствуемый собравшимися. Затем снова Альфрид-младший, только что вступивший в СС. За этим могли бы последовать сцены свадьбы Густава и Берты Крупп, страшной смерти Фрица или его же собственной юности, когда он был потрясен тем, что по состоянию здоровья не был принят в знаменитый полк принца Карла. Затем появляются сцены Франко-прусской войны, где такую большую роль сыграла артиллерия Круппов. Все дальше и дальше уходит лента памяти ко временам Антона, Георга, Вильгельма и Фридриха Круппов, а также валькирий этой семьи – Катарины, Хелен, Гертруды. Перед мысленным взором людей, вызывающих прошлое, проходят кровавые сцены Тридцатилетней войны и «черной смерти». Картины жизни Средних веков, когда еще не существовало династии и знаменитого леса, в котором некогда произошла битва германцев с римскими легионами, когда люди жили в своих лесах и верили во множество мистических сил и таинственных знамений, а центральной фигурой был древний арийский воин в грубой одежде из шкур, вооруженный копьем и всматривающийся в даль в ожидании врага.

Приложение

Хронология династии Круппов

1587 Прибытие Арндта Круппа в Эссен

1599 «Черная смерть»: подарок судьбы для Арндта

1618–1648 Тридцатилетняя война. Антон Крупп продает оружие – по тысяче стволов в год

1811 Основано сталелитейное производство Фридриха Круппа

1812 Фридрих копает траншеи для солдат Наполеона

Рождение Альфреда Круппа

1816 Крупповские штыки для Берлина

1826 Смерть Фридриха

1838 Альфред шпионит в Англии

1836–1842 Альфред делает свои первые цельнокованые мушкеты

1847 Пруссия получает первую стальную пушку Альфреда

1851 Дебют на выставке в лондонском «Кристал-палас»

1855 Крупповский стальной монстр проломил пол на выставке в Париже

1866 Пушки Круппа приносят Пруссии победу над Австрией

1870 Cедан: орудия Круппа громят Наполеона III

1871 Первый обстрел Парижа

1878 «Бомбардировка наций»

1886 Рождение Берты Крупп

1887 Смерть Альфреда

«Королевское турне» Фрица

1900 Фриц строит флот для кайзера

1901 Составлены чертежи подводной лодки «U-1»

1902 Самоубийство Фрица

1906 Свадьба Берты и Густава

1907 Рождение Альфрида: праздник в империи Круппа

1909 Создание «Большой Берты»

1914 «Большая Берта» крушит Бельгию

1916 Верден: шедевр Круппа

Ютландия: Крупп против Круппа

Густав и Людендорф совещаются

1918 Густав обстреливает Париж

Прощальное явление кайзера в Эссене

1919 Густав назван военным преступником

Союзники демонтируют завод

1920 Волнения рабочих в Эссене

Густав начинает тайное перевооружение

1923 Французская оккупация Рура. Чужие в замке

Кровавая суббота в управлении

1925 Фон Зект инспектирует заводы

1926 Миссия союзников покидает Эссен

Сконструирована танковая армада – 1940 машин

1928 «Подпольное производство» начинается

1929 Огневые испытания флота

1930 Гитлер посещает завод

1931 Альфрид присоединяется к СС

1931–1932 Новое вооружение демонстрируют армии

1933 Крупп финансирует Гитлера

Густав назначен фюрером индустрии

1935 Гитлер провозглашает «военный суверенитет»

1938 Путч в Австрии: Крупп вознагражден

Альфрид после войны в Испании быстро идет в гору

1939 У Густава случился первый инсульт

Альфрид пишет свой первый годовой отчет

1940 Клаус погиб на войне

Альфрид обстреливает Англию через Ла-Манш

1942 Альфрид становится генеральным директором

1943 Первый мощный налет британской авиации на Эссен

Битва на Курской дуге: бедствие для Круппа

«Закон о Круппе»: Гитлер оказывает честь Альфриду

1944 Крупп отправляет Ротшильда в газовую камеру Освенцима

Арест Барбары

Харальд попадает в плен к русским

У Альфрида 100 тысяч рабов

1945 Американцы захватили Рур и взяли Альфрида

Экберт убит на войне

Берта и Густав интернированы

Выселение Барбары и барона

1946 Второй демонтаж заводов

1948 Трибунал в Нюрнберге признает Альфрида военным преступником

1950 Cмерть Густава

1951 Комиссар Макклой освобождает Альфрида

1953 Альфрид снова правит в Руре

1955 Харальд возвращается из плена

1957 Смерть Берты

1963 Альфрид Крупп – самый мощный промышленник Общего рынка

1967 Крупп построил первый в Германии ядерный реактор

Финансовый крах фирмы

Арндт II выбирает легкую жизнь

Смерть Альфрида – последнего из Круппов

1968 Семейного концерна отныне не существует

Content

Уильям Манчестер
Стальная империя Круппов. История легендарной оружейной династии

Пролог Наковальня Рейха

Глава 1 Город за стенами

Глава 2 Наковальня была его письменным столом

Глава 3 «Пушечный король»

Глава 4 Более эффективно, чем марка «X»

Глава 5 Смотрите, что сделала наша армия!

Глава 6 Большой Крупп

Глава 7 Остальное – мой дух

Глава 8 Кровавый принц

Глава 9 Оскар Уайльд второго рейха

Глава 10 «Пушечная королева»

Глава 11 Истинный Крупп

Глава 12 Последняя любовная битва

Глава 13 Стонущая земля

Глава 14 Мы наняли Гитлера

Глава 15 «Фюрер всегда прав!»

Глава 16 Быть эсэсовцем – большая честь

Глава 17 Эй, грабь, круши!

Глава 18 Альфрид командует в бункере Круппа

Глава 19 Кто все эти люди?

Глава 20 Сами боги бессильны

Глава 21 «NN»

Глава 22 Нужда не знает закона

Глава 23 Гибель богов

Глава 24 Я здесь хозяин

Глава 25 «Крупп… вы признаны виновным…»

Глава 26 Верховный комиссар Джон Макклой

Глава 27 «С немцами обращаются как с неграми»

Глава 28 И вот уже весь мир

Глава 29 Не продавать ни единого камня!

Глава 30 Самый могущественный человек Общего рынка

Глава 31 Те, кто на свету

Глава 32 Флаг последует за капиталом

Глава 33 Крупп умер!

Эпилог Серебро старого зеркала

Приложение Хронология династии Круппов