Куртис Кейт

Антуан де Сент-Экзюпери. Небесная птица с земной судьбой

Вступление

Биография – почти всегда опасная затея, когда дело касается того, кто умер не больше пятидесяти лет назад. Но поколения, увы, тают, и люди с годами не молодеют. Мне хочется вспомнить Сент-Экзюпери. Хотя он умер в 1944 году, пройдут годы, а скорее десятилетия, прежде чем многие письма, написанные им близким, еще живущим среди нас или уже умершим, будут изданы. Но намного раньше почти всех, кто знал его при жизни, уже не будет рядом с нами, и они не смогут поделиться своими воспоминаниями. Выходит, риск подобного начинания с самого начала оправдан целью этой своего рода спасательной операции по сохранению дорогих воспоминаний.

Мне не посчастливилось лично знать Антуана де Сент-Экзюпери. Когда он был в Нью-Йорке в 1942 году, я только поступил в Гарвард, в последующие годы войны он попал на север Африки, я же был отправлен в Англию в составе подразделений армии США. Поэтому эта книга не работа «свидетеля» – это работа историка. Историка, который стремился заполнить пробелы биографии Антуана (о нем написано немного по-английски и очень много по-французски), расширив представление о нем в различные периоды его жизни через восприятие его современников, родственников и сослуживцев.

С одной стороны, я полагаю, что большинство из них немедленно согласилось бы: Сент-Экзюпери – индивидуальность, поскольку был писателем. Нет ничего труднее для приговоренного писать из «вторых рук», чем передать обаяние конкретного человека, особенно если тот действительно обладал способностью буквально околдовывать людей. Фокусник, чьи натруженные руки землепашца могли выполнять карточные фокусы на одном уровне с великим Гудини. Андре Моруа когда-то сравнил мастерство Антуана-рассказчика с Шахерезадой из сказки. Джон Филлипс, работавший фоторепортером «Лайф», называл его Пикко делле Мирандола XX столетия. Другие уподобили его Леонардо да Винчи или человеком времен Ренессанса, всепоглощающе любопытным, если не всезнающим.

– Сент-Экс? – однажды переспросил меня генерал Рене Буска и протянул мне карикатуру, на которой «Пепино» нарисовал себя. «Mais il savait tout faire», – не было ничего, что он не умел бы делать. Один из его самых близких друзей, доктор Жорж Пелисье, захотев воздать ему должное после смерти, не смог найти ничего лучше, чем пятигранник, «Пять ликов Сент-Экзюпери», или пять аспектов его индивидуальности: Сент-Экс – летчик, Сент-Экс – писатель, Сент-Экс – человек, Сент-Экс – изобретатель и Сент-Экс – фокусник. Список мог бы быть расширен, и Пелисье мог столь же оправданно назвать свою книгу «Семь ликов Сент-Экзюпери», добавив Сент-Экса – юмориста и Сент-Экса – мыслителя. Да, это все о нем, «читал немного, но знал и понимал все» (цитируя Пелисье), был мыслителем в самом глубоком понимании этого слова и использовал карточные фокусы, словесные загадки, шахматные игры и комические рисунки, чтобы маскировать самые глубокие переживания.

Обладавший столькими талантами, проживший насыщенную приключениями жизнь, этот пионер неба превратился в легенду. В его собственной стране католики и другие конфессионеры в поиске «героя своего времени» поддались соблазну подчеркивать «Сент» в его имени и возводить его на пьедестал. Обстоятельства его жизни не всегда соответствовали этому возвеличиванию, но его творения – да. Так или иначе, но Сент-Экзюпери нужно в конечном счете оценивать в связи с написанным.

Не нужно читать Данте, не говоря уже о Жиде, Франсуа Мориаке или Грэме Грине, чтобы понимать – добродетель изначально несет в себе меньше интереса, чем порок, и это почти всегда так. И в этом – скрытое предупреждение, но Сент-Экзюпери, и это так характерно для него, пренебрег постулатом. Не желая быть втянутым в эти споры, он посвятил все свое творчество изучению таких основных человеческих достоинств, как храбрость, решительность, настойчивость, ответственность, великодушие, самопожертвование, лояльность и любовь. И это в век всеобщего неверия! Ему грозило полное неприятие, особенно со стороны нового поколения субсартрианских последователей Декарта, которые, независимо от своих возможностей, стремились к главному – не дать себя одурачить добрыми намерениями. «Сент-Экс? Да это скаутское движение!» – выкрикнул несдержанный молодой парижанин мне в лицо не так давно. Французский Киплинг, почти Баден-Пауэл, написавший полдюжины книг, и все на тему «Если». Жан-Франсуа Ревель насмехался над его «банальностью, управляемой задницей», и назвал его «человеком-кукушкой, заменившим человеческий мозг двигателем от самолета». Жан Кау, этот энфант терибле (ужасный ребенок) французской журналистики, отрицал его работы как «большой обман наших времен», «героико-гуманистические безделушки, венок пустых идей, достигший высшей точки во вполне сентиментальном идеализме». Жорж Фрадье, писавший в «Фигаро литерер», вынужден был признать, что не выносит маленьких принцев: «Принцев вообще. Но прежде всего, маленьких принцев, с их белокурыми завитками. Их голоса, звучащие наподобие флейты, их очаровательные капризы, их учтивые вздохи и их красивые смерти». Другой критик, Жан-Луи Бори, даже поднял вопрос: «Может ли читатель спасти Сент-Экзюпери от Сент-Экса?» Его главный тезис состоял в том, что стало культом «это божество в синей униформе, чье имя было сокращено для удобства ежедневного употребления… Этот увлеченный профиль сделан для ханжеских медальонов, подобных тем, которые соответствующие молодые люди добропорядочной католической буржуазии носят на груди у основания шеи».

Цель этой книги – вовсе не намерение ответить на все приведенные обвинения, которые в действительности открывают нам скорее их авторов, а не Сент-Экса. Но его работы двадцать пять лет спустя после его исчезновения (где-нибудь между Корсикой и Альпами в июле 1944 года) продолжают пробуждать горячие споры, – и это неоспоримый факт, свидетельствующий о их сильном воздействии. Ведь только «мертвые» книги не порождают никаких дебатов. Это – также дань его многосторонней индивидуальности, которая последовательно расстраивала тех, кто любит присваивать себе право классифицировать людей в опрятных коллекционных ящичках, например «правом» или «левом», «архиреакционеров» или «подлинных революционеров».

Рожденный в знатном и благородном семействе, имеющем привилегированный доступ к дворцовой жизни с начала XX столетия, Сент-Экзюпери был одним из тех благословенных «детей богов», как их любил называть Томас Манн. Но его героями не стали такие героически проверенные образцы, как Гете или Толстой, – ими стали Достоевский и Ницше, «дети ночи». Это был один из многих парадоксов, отличающих этот парадоксальный мир. Антуан был человек действия, ненавидевший упорные упражнения, поэт, преднамеренно отвернувшийся от рифмы и ограничивший себя прозой. Он обладал незаурядным математическим талантом, но осуждал культ математики, атеистом, отчаянно желавшим верить в Бога. В своих действиях он совершеннее Жан-Поля Сартра, но слово «участвует» встречается только дважды, или, возможно, трижды во всех его письмах. Он стал одним из великих французских стилистов XX столетия, но не был и не желал быть профессиональным писателем. Это, конечно, было и остается непростительным оскорблением тем «субинтеллектуалам» (как нравилось называть эту категорию литераторов Юджину Ионеску). Они инстинктивно распознают в нем то, что терпеть не могут: вторжение одаренного постороннего, чья жизнь (так уж получилось) была – какое оскорбление! о, какой позор! – намного ярче, чем их собственная. Как написал Жильбер Кесброн по поводу этих хулителей: «Сент-Экзюпери, как вы знаете, был по специальности летчик, и больше ничего. Почему же тогда он связал свою жизнь с писательством? Он не понимал, что это – территория, охраняемая теми, кого она кормит, для тех кальмаров, присосавшихся к скале, имеющих только чернила, чтобы защитить свое завистливое и ядовитое племя, и на чьей территории столь неблагоразумно рисковать. Их священный шестиугольник обозначен Галлимаром – «Экспресс», «Нувель обсерватер», ресторан «Липп» и кафе «Флор». Это – их джунгли и их рай: «Планета людей пишущих».

Ну, почти как китайские мандарины, они хотели бы отлучить Сент-Экзюпери, называя его второразрядным автором «нечитабельных книг». Но не столь разборчивая читающая публика, и во Франции и за границей, признала его как одного из великих авторов. Никто – ни Марсель Пруст, ни Луи-Фердинанд Целин, ни Андре Жид, ни любой другой из восьми французов, награжденных Нобелевской премией за литературу в XX столетии, за единственным исключением Альберта Камю, – не превзошел летчика по продаже книг за границей. Во Франции его успех был еще необычайнее. Согласно списку бестселлеров, составленному энциклопедией «Кид», Сент-Экзюпери – единственный французский автор прошлого столетия, чьи три книги вошли в первую десятку («Ночной полет» – на четвертом месте, «Планета людей» – на восьмом, «Маленький принц» – на девятом).

Печально известно, что популярность – штука переменчивая, но кажется маловероятным, будто некая новая мода или «волна» способна изменить позиции Сент-Экзюпери, занятые им во французской классике. Его популярность за пределами Франции еще выше, в отличие от Сартра, Мальро или Камю, поскольку он писал в лирическом и поэтическом стиле, привлекающем лучших переводчиков. Трудности возникали с англосаксонскими читателями, болезненно относящимися ко всему новому, что приходит из Франции.

«Для нас не важно, была ли книга написана в библиотеке или доме, пользующемся дурной славой, но мы не хотели бы, чтобы она исходила от группы бесплодных позеров, кто никогда не жил действительно стоящей жизнью». Ричард Олдингтон написал эти слова более двадцати лет назад, в то время когда Жан-Поль Сартр и Поль Валери могли рассчитывать только на внимание горстки американских интеллектуалов. Но «Ветер, песок и звезды» и «Полет на Аррас» читались в это же время сотнями тысяч. «Как все мы знаем, Сент-Экзюпери – пионер героических дней первопроходцев-авиаторов ныне уже отдаленной и легендарной эпохи. В этом и скрыта опасность. Есть много книг по авиации, написанных летчиками, часть из них хорошая, но большинство – посредственные изделия оплаченных бумагомарателей, эдакого пролетариата популярной литературы. Я чувствую, что мы должны назвать Сент-Экзюпери среди самых великолепных писателей, но не только потому, что он передал нам собственный опыт с такой преданностью, опуская при этом даже самые допустимые технические подробности, но и потому, что его моральные и интеллектуальные цели наделяли смыслом и достоинством его действия. В этом – различие между авантюристом и героем».

Олдингтон, по общему признанию, умел размахивать топором, круша все налево и направо, как он и продемонстрировал позже в своей книге о Т.Е. Лорансе. Но его мнение, которое мы здесь привели, существенно. Я оставляю за читателем право самому решать, каким был Сент-Экзюпери, но в одном уверен: он был много больше, чем просто авантюрист.

Куртис Кейт

Глава 1

Липы Сен-Мориса

Внутри кабины – невыносимая жара. Но это обязательно каждый раз перед вылетом. Такая работа хороша для зимы, но совсем не для этого пекла, установившегося в конце июля. В этот утренний час (еще только пробило восемь) жара пока не давала о себе знать в полной мере, но утепленного летного комбинезона, в который он только что втиснулся, было достаточно, чтобы на лбу выступил липкий пот. Обременительным казался и надувной спасательный жилет, стягивавший грудь, и кислородный баллон, привязанный к левой голени, необходимый только, если придется выбрасываться с парашютом на высоте 30 тысяч футов. Очаровательная перспектива для летчика, которому в одиночку едва удавалось закрыть крышку кабины, не говоря уже о том, чтобы ее открыть!

Единственное, от чего ему повезло избавиться, так это от револьвера 45-го калибра. Его, в соответствии с инструкциями, полагалось иметь при себе на случай, если самолет подобьют над вражеской территорией. Как и его боевые товарищи, также освобождавшиеся от ненужной тяжести, он с трудом представлял себя в роли голливудского героя, успешно отстреливающегося от отделения немецких солдат. Будет чудом, если он вообще сумеет выжить при падении. Он давно перестал верить в чудеса, но кислородный баллон – совсем другое дело. В отличие от револьвера, этот баллон оставался символом спасения, спасательным кругом, созданным для высот стратосферы. Этот груз стоило носить, чтобы соблюсти видимость и заверить других, да и самого себя в соблюдении правил игры. Своего рода дань, что приходится платить тем обрядам, без которых, будь то война или мирное время, ничто в этой преходящей жизни не имело твердой структуры или хотя бы опоры. Материальный эликсир, он напоминал больше цепи и чугунный шар заключенного, тягостная память о недолговечности его феодального владения. Попав в кабину, он терял свою свободу. Он смахивал, как сам однажды написал, на курительную трубку в ее мешочке. Ему было тесно, как раку в панцире. Он становился пленником своего тела, но оно само было зажато в этот металлический панцирь. Так капитан на своем суденышке зависит от его капризов.

Присев на левое крыло самолета, лейтенант Реймон Дюрье, офицер действующей армии, в последний раз проверял ремни парашюта, переговорное устройство и систему подачи кислорода. Функционирование створок камеры было уже проверено. Ничего нельзя отдавать на волю слепого случая, хотя Дюрье прекрасно знал, как часто именно за случаем оставалось последнее слово.

Удостоверившись, что все в порядке, он помог закрыть крышку кабины, с которой пилот не справлялся самостоятельно, поскольку после катастрофы в Гватемале с трудом поднимал левую руку выше плеча. Покончив с этим, Дюрье скользнул взглядом по крылу и дал отмашку механику. С резким кашляющим ревом заработал сначала первый, затем второй двигатель, и сильный поток воздуха, подобно невидимым косам, пригнул траву. Упакованный в свое снаряжение, совсем как лошадь-тяжеловоз в сбрую, пилот почувствовал, как напрягся корпус машины. Многочисленные приборные щитки… На лбу пролегли морщины, появлявшиеся каждый раз, когда он оставался один на один со своими мыслями, а не занимался, например, карточными фокусами или хохотал над злополучными товарищами по эскадрилье, вынужденными неподвижно сидеть за столом, в то время как полный кувшин воды опрокидывали им на голову.

Наконец он поднял руку к микрофону, прижатому к подбородку.

– Колгейт, Голоштанный Шесть запрашивает вышку… – неуклюже начал он на ломаном английском. – Разрешите рулежку и взлет?

– О'кей, Голоштанный Шесть. Рулежку и взлет разрешаю.

Команду, судя по акценту, подал американец из палатки управления полетами, расположенной в полумиле от самолета, на краю взлетной полосы.

Краткая дрожь прошла по корпусу самолета, и тело Дюрье отозвалось на нее собственной дрожью, как только механик выбил из-под колес башмаки. «Лайтнинг» (номер 223 группы аэрофотосъемки 2/33) стартовал по грязи и траве до конца поля, где начиналась перфорированная металлическая полоса. Она служила взлетно-посадочной для «спитфайеров», за штурвалами которых сидели британцы, и «лайтнингов», управляемых французами и американцами. С начала войны небольшое летное поле для энтузиастов летного дела использовалось в военных целях, и за исключением самолетов только лачуга с одной стороны и одинокий ангар неподалеку остались признаками реальности поля. Спустя одну-две минуты «лайтнинг» поплыл в воздухе, повторяя своей траекторией рельеф побережья, подобно хищной птице на охоте. В жаркий полдень самолет ясно отражался бы в спокойных водах лагуны Бигулиа, но на этот раз ниже скользила его тень, словно изображение в мутном зеркале. Слева возвышались скалистые горы в своем яростном блеске, баюкая окрашенные охрой крыши деревень-крепостей, которые обостренная мудрость столетий взгромоздила на вершины предгорий на почтительном расстоянии от населенного сарацинами берега. Бастия, с ее стоящей в отдалении генуэзской колокольней, уплыла назад и оказалась вне поля зрения со своими огромными валами, уязвимыми с воздуха, как устрица в открытой раковине. По правому борту над морем плавно проступили скалистые массивы архипелага Эльба и Лигуриан.

Впереди, всего в тридцати минутах полета, если верить карте, лежала земля Франции, которую он оставил в 1940 году, отдаленная от него уже сорока четырьмя месяцами.

«Я так стар, так много я оставил уже позади».

Это произошло четыре года назад, когда он играл в прятки с «мессершмиттами» и бросал вызов зенитной артиллерии. С высоты в десять километров он разглядел темное пятно на поверхности земли, которое оттуда абсолютно ничего для него не значило. И все же оно вполне могло оказаться огромным загородным домом, совсем таким, в каком ему приходилось однажды жить… И двое дядюшек прохаживаются по полутемной прихожей, «неспешно внушая ребенку смысл какого-нибудь понятия, столь же трудно вообразимого, как необъятность морей». И на мгновение его мысли вернулись в прошлое… «когда я был маленьким мальчиком…». Это напоминало начало сказки: «Давным-давно…» «Когда я был маленьким мальчиком… Слишком много воды утекло со времени моего детства. Детство – это обширная земля, из которой прибыл каждый из нас!» А он сам, откуда он родом? И в ответ прозвучало с невозмутимостью эха: «Я – из страны моего детства». Из страны размером не больше чем полутемная прихожая и все же необъятной, как сама Вселенная. Из страны, над которой он скоро пролетит на все той же абстрактной высоте в тридцать тысяч футов. Эта земля его детства появится, чтобы ласково и нежно поприветствовать его, радуя гладким пространством воды с едва переливающейся рябью, с бликами белых пляжей, похожими на мазки кисти художника, ниже холмистых сгибов, и Поркероле и Йере, дрейфующими по морю, подобно опьяненным левиафанам. А потом он ощутит невидимое присутствие шато «Ла Моль», затерявшегося в окружающих его дубах и елях. «Ла Моль», увитый стелющимися побегами с нежными розовыми цветами, со старой башней под черепичной крышей, где один из героев Дюма, шевалье де Ла Моль, однажды принимал у себя королеву Марго. Паула, гувернантка из Тироля, очаровывала детей своими сказками на сон грядущий.

А следом, по счастливой случайности не закрытый облаками, проплывет залив Эслерель и Агай, этот драгоценный резной перстень в одной из его так похожих на пальцы рук бухт. Агай (уже само название переполнено радостью!), где Консуэла поразила все его семейство кроваво-красными розами в блестящих иссиня-черных волосах под свадебной мантильей. Если ему посчастливится, он сумеет различить там старые стены морского форта, но только на мгновение, поскольку они неумолимо промчатся под ним и останутся где-то позади и вне его поля зрения, словно чья-то невидимая рука вытянет из-под него этот вздыбленный ковер. Волнами откатившись назад, холмы перейдут в горные цепи и горные хребты, сердито обнажившие отточенные грани своих клинков навстречу ему. И по мере приближения к Аннеси он будет еле сдерживать себя, чтобы не ринуться вниз и хоть издали кинуть взгляд на кажущийся с такой высоты просто пятнышком Сен-Морис и его темные липы. Сен-Морис, который его замученная долгами мать вынуждена была продать много лет назад… Слишком много воспоминаний осталось там, но только воспоминаний. О пикниках на берегу Эн, с его зеленоватыми горными водами, стремительным бурлящим потоком, с множеством водоворотов, несущимися к Роне. И всего в нескольких километрах вниз по течению – Лион, зажатый между двумя реками. Самый солидный, самый буржуазный из всех французских городов…

В первый раз они покинули квартиру в Лионе, когда ему не исполнилось и четырех лет, и воспоминания об этом кажутся очень смутными. Разве лишь Фурвьер, с его базиликой, высоко на холме, куда они направлялись на воскресную мессу, поднимаясь на позванивающем фуникулере. Двигаясь по туннелю и через турникет, он обычно глазел на стены, где пестрели рекламные объявления, что-то вроде «Льняные простыни Гирардота отлично успокоят страдания, боли и раны». Странно, почему все-таки эти слова произвели столь глубокое впечатление на ребенка? Тридцать лет спустя они выплыли на поверхность из сокровенных глубин его подсознания, когда его друг Гийоме, считавшийся пропавшим без вести, вернулся, подобно призраку, посетившему страну мертвых. «И вскоре после этого я привез тебя к «Мендозе», где белые простыни обволакивали тебя, подобно бальзаму». Бальзам для тела. Бальзам для души…

* * *

Взлетная полоса далеких военных лет давно исчезла под широкой бетонной полосой. На самолеты «Эр-Франс» из Ниццы или Парижа садятся и взлетают с нее несколько раз в день. И сверкающее новое здание аэропорта заменило крохотный, выкрашенный в оранжевый цвет контрольно-диспетчерский пункт, построенный вскоре после его исчезновения. И теперь только мемориальная доска, окруженная клумбой, напоминает, что «отсюда летчик и писатель Сент-Экзюпери отправился 31 июля 1944 года в свой последний боевой вылет».

Память о месте его рождения в Лионе сохранилась лучше, поскольку дом номер 8 по улице Альфонса Фошье все еще стоит. Овальная мемориальная доска над скромным дверным проемом сообщает нам, что «здесь, 20 июня 1900 года, родился Антуан де Сент-Экзюпери». Улица тогда называлась дю Пейра в честь генерал-лейтенанта, первого сенешаля, но в 1909 году отцы города решили, что он имеет меньше прав на признание, нежели выдающийся акушер, в честь которого она и называется до сих пор. В расположенном на углу рю дю Плат доме первоначально квартировали солдаты короля, и фигурные и треугольные перемычки окон – подлинные свидетели XVII столетия, равно как и глубоко въевшиеся сажа и копоть, покрывающие стены дома.

Его родители занимали третий этаж, и именно в этом доме Антуан провел первые годы своей жизни. Какие бы воспоминания он ни сохранил о тех годах, все они были полностью вычеркнуты из памяти и вытеснены более яркими впечатлениями поздних лет, и он никогда, похоже, не выказывал и не лелеял в своем сердце никакой особой привязанности к городу, где появился на свет. Его родители не принадлежали к коренным жителям Лиона, и их временное пребывание в этом городе можно считать совершенно случайным.

Его отец, граф Жан де Сент-Экзюпери, вырос в Ле-Мансе и мог бы так никогда и не встретить молодую девушку, ставшую впоследствии его женой, если бы в 1896 году «Компани дю Солей» – страховая компания, на которую он работал, – не послала бы его в Лион в качестве инспектора.

Мать Антуана, урожденная Мари Бойе де Фонсколомб, происходила по отцовской линии из семьи, длительное время принадлежавшей к самым знатным аристократическим кругам Экс-ан-Прованса. Его бабушка по материнской линии, урожденная Алиса Романе де Лестранж, происходила из старинного рода Виваре, различные ветви которого подарили миру архиепископа, папского посланника, аббата-реформиста ордена траппистов, посла, гофмейстера суда, множество рыцарей и даже маршала Мальтийского ордена крестоносцев. Виваре – типичное и весьма распространенное имя для той холмистой области, которая простирается по правому берегу Роны между Вьенном и Балансом, ближе к Лиону, чем к Эксу или Марселю. Это объясняет, почему тетушка Алисы де Романе, Габриэлла де Лестранж (двоюродная бабушка Мари де Фонсколомб и, таким образом, прабабушка Антуана), предпочла выйти замуж за дворянина из этой области, графа Леопольда Трико. Брак наградил ее загородным домом приблизительно в двадцати милях к северо-востоку от Лиона, а также квартирой на площади Белькур. Именно в этой квартире, почти сразу же по прибытии в город, Жан де Сент-Экзюпери был представлен Мари де Фонсколомб.

Всего в нескольких ярдах от углового дома на рю дю Плат находилась просторная площадь, с тенистыми деревьями и изысканными особняками XVII и XVIII столетий. Одним из самых интересных был особняк под номером 1, чей декоративный балкон нависал над мостовой, и плоская крыша, покрытая коричневой черепицей, напоминала горделивые фасады домов Италии или Испании. Здесь, на втором этаже, графиня Трико жила с размахом и с тем шиком, который сделал ее дом одним из самых фешенебельных салонов Лиона. Вечер среды традиционно превращал особняк в «открытый дом». В этот день любого пришедшего гостеприимно встречали и приглашали на обед, конечно, при условии, что он был достаточно успешен в делах и ему удавалось получить надлежащее представление.

За пятнадцать лет до рождения Антуана Габриэлла Трико потеряла мужа, и, в дополнение к прочим печалям, ее единственная дочь умерла от дифтерии в возрасте трех лет. Она любила молодежь и была счастлива заполнить образовавшуюся пустоту заботой о своей крестнице и внучатой племяннице, Мари Фонсколомб, а после брака девушки с Жаном де Сент-Экзюпери – об их постоянно увеличивающемся потомстве. Ведь появлению на свет Антуана предшествовало рождение двух его сестер – Мари-Мадлен (рожденной в 1897 году) и Симоны (1898 года рождения). После него в семье прибавился еще один сын – Франсуа (в 1903 году). Самая младшая из сестер Антуана, Габриэлла, еще не родилась, когда в марте 1904 года Жан де Сент-Экзюпери умер после продолжительной болезни, в те годы считавшейся неизлечимой. Столь схожая горькая вдовья доля еще больше сблизила тетю и овдовевшую племянницу, чью семью старшая из дам теперь воспринимала как свою собственную. Всю зиму Антуан и его сестры бывали в салоне графини Трико на площади Белькур. Незадолго перед Пасхой Габриэлла покидала квартиру в Лионе и вместе с внучатой племянницей и ее детишками выезжала в свое имение в Сен-Морис-де-Реманс.

Трехдневное путешествие проходило на омнибусе – попыхивающем и выпускающем клубы дыма местном поезде, составленном из ярко окрашенных вагонов (желтых – для второго класса), в которые можно было взобраться прямо с перрона, потянув за большую медную ручку на двери купе. По тем же самым путям, что теперь используются оснащенными дизельными двигателями поездами, эти необычного вида старинные паровозы с угольными топками, пыхтя, ползли мимо бесконечной вереницы лесных складов Бротте и северо-восточных предместий Лиона. За Мексимье омнибус грохотал по металлическому мосту, перекинутому через зеленые воды Эн, и снова тянулся по земле еще три мили до небольшой станции Лейман, где контролер исполнял также функции смотрителя при шлагбауме на железнодорожном переезде, поднимая и опуская шлагбаум. А дальше уже поджидали ландо и Анри Жэнтон, кучер, чтобы остающуюся милю пути дотрясти все семейство по дороге, окаймленной живой изгородью из ягодных кустарников, прямо к поместью Сен-Морис.

В расположившемся на небольшом холме с видом на широкую долину с клеверными пастбищами и пшеничными полями селении Сен-Морис-де-Реманс сейчас появилось электричество, асфальтовое шоссе и несколько четырехугольных зданий с водопроводом, но во всем остальном оно мало изменилось за минувшие годы. Старые черепичные крыши с огромными карнизами, нависающими над землей, связывают архитектуру этого селения с Савойей, расположенной на востоке, а под раскидистым каштаном на площади – неправильной формы пространстве земли между платанами с пятнистой корой – местные жители все еще собираются, чтобы поиграть в шары, как в любой другой деревне Прованса. От площади, прямо за рестораном гостиницы, которая оказалась не в состоянии удостоиться ни значка «вилка», ни даже «кровать» в путеводителе Мишлена, начинается дорога, ведущая к юго-западной окраине деревни, где в обрамлении сараев и прочих сельскохозяйственных построек находится вход в частные владения. Здесь Антуан провел самые счастливые месяцы своей юности.

Направо от ворот, когда вы входите в передний двор, еще можно увидеть каретный двор с высокой крышей. Но крошечного шале, когда-то расположенного налево от ворот, которое Жан де Сент-Экзюпери превратил в свой офис и которое его вдова Мари позже использовала как студию для своих картин, уже не существует. Нет и веранды у входа, где графиня Трико любила наслаждаться послеполуденным солнцем и чудесной картиной, открывавшейся за воротами на долину, и видневшимися вдали горными хребтами Шаламонт и Бублань. С этой стороны дом, с его сероватыми стенами и довольно нескладной шиферной крышей, смотрится более внушительно, чем если бы архитектор развернул его спиной к дороге. На самом же деле эта часть дома была достроена уже в XIX столетии к сложившемуся ансамблю. Из сада или со стороны парка можно увидеть, как удачно оттеняет она изящную симметрию особняка времен Людовика XVI.

Украшенная изогнутым порталом по центру, чтобы сломать прямую линию плоских и широких крыш и двух террасных крыльев в палладианском стиле, вошедшем в моду во Франции XVIII столетия, эта более старинная часть была первоначально построена, чтобы обеспечить подходящее жилье для второго сына. Ибо основное родовое имение семьи Трико расположено на четыре мили вверх по долине, в Амберье. Оно было и остается более значительным и величественным зданием, с солидным каменным балконом во всю длину фасада. На первом этаже – не меньше тринадцати окон, угрюмо взирающих с увитой плющом стены. И вид из того здания куда более захватывающий, ибо шато в Амберье расположено на холме, сторожащем вход в скалистые ущелья, простирающиеся в восточном направлении к Кюлозу, озеру Бурже и Эксле-Бен. В XIX столетии обеспокоенное, подобно многим другим благородным семействам, революционными переворотами, которые могли положить конец старому режиму, графское семейство Трико было вынуждено отказаться от особняка, построенного в Сен-Морисе, на долгие годы. Но во время Второй империи они восстановили большую часть древнего богатства, и им удалось заново обрести дом незадолго до смерти графа Леопольда в 1885 году. Заядлый путешественник, граф часто отсутствовал целыми месяцами, в то время как его жена, графиня, нигде и никогда не чувствовала себя счастливее, нежели в родных стенах. Будучи гостеприимной хозяйкой и обожая царствовать в обители, полной домочадцев, она сделала Сен-Морис вторым домом для своей крестницы и внучатой племянницы намного раньше, чем та сочеталась браком с отцом Антуана.

Пройдя с веранды сквозь стеклянные двери в освещенный холл, вы начинаете ощущать незатейливое обаяние этого дома.

С раннего утра прогретый проникающим во все уголки солнцем, заливающим черно-белый мраморный пол через французское окно в дальнем конце, дом жарким летом после полудня постепенно остывал, по мере того как солнце клонилось к закату. С сумерками он, как правило, погружался во всепоглощающую тьму, нарушаемую лишь мерцающей керосиновой лампой, и это было одновременно и таинственно, и немного страшно. Но все же дети, с тем возбужденным желанием ощутить себя взрослыми (тайное вожделение юности), оставались сидеть после обеда в кожаных креслах или на дубовых сундуках, слушая своих дядюшек, беседующих о мире, казавшемся им более обширным, так как оставался для них неизвестным. Прохладная прихожая входила в число владений детей с гораздо большим правом, чем гостиная, куда их допускали только во время еды или званых вечеров и куда взрослые удалялись для игры в бридж, в то время как малышей отсылали наверх спать. Четыре дубовых сундука, тщательно натертых пчелиным воском, каждый высотой в два фута и длиной в три ярда, выставленные вдоль стен, по своей высоте были самым подходящим местом для сидения, и еще их использовали для хранения игрушек, а также множества нот и книг. Некоторые из этих игрушек делали сами дети, и иногда это приводило к довольно неожиданным последствиям для их компании. Например, однажды дети открыли сундук и в ужасе отшатнулись при виде вырезанных из картофеля кукольных лиц, на которых выросли светящиеся в темноте побеги.

Мебель в Сен-Морисе не относилась, если можно так выразиться, к какому-то определенному стилю и совершенно не соответствовала сомнительным вкусам той эпохи. Но это – тот факт, который ребенок мог бы осознать намного позже. В глазах молодого Антуана расположенная налево от прихожей гостиная с потолком, составленным из резных квадратов из древесины грецкого ореха, и массивным итальянским буфетом была наполнена готической таинственностью.

В другом конце вестибюля, у каменной лестницы, ведущей на верхние этажи, размещались три комнаты первого этажа, занимаемые Мари де Сент-Экзюпери и двумя ее старшими дочерьми. Справа небольшой коридор вел в салон, и его закрытые ставнями окна также выходили в парк. За ним находилась библиотека, а далее – бильярдная. Темный коридор, куда можно было попасть через небольшую дверь, сделанную в резной до самого потолка дубовой панели, прямо посередине вестибюля, вел к малому салону, «странноприимной комнате», ризнице и, наконец, к часовне, тройное окно которой венчалось крошечным тимпаном, представляющим собой двух ангелов, держащих маленького ребенка над точной копией шато, и надписи: «Earnos et Nos» («Позвольте нам также идти»). Ведь здесь, как и в большинстве других французских семейств того времени (особенно в сельской местности), вечерняя молитва после обеда была частью ежедневного ритуала. В то время как слуги входили в часовню со двора, личная горничная графини обычно посылала свою маленькую внучку в салон, чтобы объявить: «Госпожа графиня, настало время молитвы». С подсвечником в руке, графиня возглавляла процессию в часовню, где она одна имела право на подушку, подарок приюта, который она поддерживала в Лионе, в то время как остальной части компании приходилось довольствоваться малым, и они молились на жестких скамьях из дуба или деревянных стульях. Некоторые молитвы произносились на латыни, и величественная престарелая дама полностью, абсолютно спокойно, игнорировала при этом грамматику и лексику. Пение графини, зачастую откровенно фальшивое, также было источником тщательно скрываемого веселья молодежи. Дети всегда остаются детьми, и они получали от молитв удовольствие, но наибольший восторг вызывали у них попытки подслушать ее исповедь.

– Отец мой, я не могу простить себе, я произнесла проклятье.

– О, госпожа графиня, несомненно, имела на то причины.

Соблюдение обычаев было не столь уж утомительным занятием, и такое уважительное отношение к традициям, кажется, впечатляло юного Антуана. У него воспитывалось уважительное отношение к обрядам и ритуалам, которые создают упорядоченную структуру в противовес бессистемному хаосу иного существования. «Чтобы существовать, надо окружить себя традициями, и эти традиции необходимо сохранять», – написал он в своей первой книге. Испытанным временем истинам матушка-настоятельница этого небольшого мирка воздавала должное каждый вечер из чувства ответственности за исполнение своих патрицианских обязанностей. Ее можно встретить, таинственным образом воплотившуюся в Берберского вождя, патриарха Ветхого Завета, короля-философа, чьим сыном Сент-Экзюпери вообразил себя в своей последней работе «Цитадель».

«И обряды во времени – то же, что дом в пространстве… Таким образом, я бреду от праздника к празднику, от годовщины до годовщины, от урожая винограда до урожая винограда, так же, как я шагал еще ребенком от палаты совета до палаты отдыха… В глубинах дворца моего отца, где каждый шаг имеет значение».

Роскошным дом в Сен-Морисе, возможно, и не был, но он оказался достаточно просторным, чтобы удовлетворить запросы своих многочисленных обитателей. Так, второй этаж принадлежал «Большому Жану», близкие называли его «Нана». На третьем этаже располагалась графиня и ее преданная служанка, вдовью половину отвели детям. Там все казалось гораздо меньше, чем в других частях дома. Низкие квадратные окна, закрытые решетками, чтобы удержать молодежь от желания вылезти на балюстраду и спасти от падения с крыши. Здесь молодой Антуан, его младший брат Франсуа и их младшая сестра Габриэлла занимали две смежные комнаты, стены которых были оклеены радужной цветной бумагой. Комната мальчиков в прохладные дни отапливалась крошечной фарфоровой печуркой, чье уютное пыхтение осталось одним из самых драгоценных воспоминаний детских лет Антуана. Именно в этой комнатке, освещенной светом большой керосиновой лампы, свисающей с потолка, он начал покрывать листы бумаги своими первыми рисунками, которые позже превратились в очаровательные иллюстрации к «Маленькому принцу». Здесь он также хранил небольшую шкатулку, украшенную гобеленом, куда, как задумчиво отметит его мать спустя годы, «он часто прятал письма, которые забывал посылать мне». Но это было уже после того, как он научился писать и когда наполненный сказками мир детства начинал рушиться под коварными атаками действительности. А тогда шкатулка становилась настоящим волшебным сундучком, полным сокровищ, куда маленький светловолосый мальчик торжественно прятал свои талисманы и тайны. И подобно Синей Бороде или тому, кого он представлял на месте Синей Бороды, слушая волшебную сказку, он откроет шкатулку и будет говорить матери или няне: «Мадам, вот перед вами сундуки. Я положил туда отдохнуть умирающие закаты».

Дети составляли своеобразное и очень живое трио, но заводилами были, конечно, эти двое мальчишек, Тонио и Франсуа, которые вечно ссорились и шумели. «Они были, надо признаться, невыносимы, – вспоминает Симона, их старшая сестра, – но ведь именно так, вероятно, и должны вести себя двое мальчишек, полных жизни, когда рядом нет отца, чтобы держать их в узде. Они воевали между собой и никого не слушались. По утрам на их этаже начиналась безумная беготня. Антуан, как правило, отказывался умываться и, извиваясь, вырывался из рук робкой гувернантки. Он бегал туда-сюда голышом, поддразнивая ее. Или, если Франсуа отказывался слушать очередную его историю, напевая дразнилку: «Ты дурак, Флонфлон, ты дурак», он набрасывался на брата и пускал в ход кулаки, изо всех сил колошматя его. Обычно они ели не за общим столом, а со своей гувернанткой и младшей сестрой, но, как правило, пронзительные крики и неистовые протесты: «Нет, не буду я есть эту вашу морковь!» – все равно нарушали мирный процесс у взрослых. Иногда моя мать, разгневавшись, решала строго наказать их и направлялась отшлепать их… домашней туфлей. Но это безобидное орудие, да еще в ее совсем не жестокой руке, не причинявшее им никакой боли, только вызывало у мальчишек очередной приступ хохота».

Гувернантку, которой ценой неимоверных усилий приходилось держать в узде этих бойких детей, звали Маргарита Чапей. В деревне Сен-Морис все называли ее «мадемуазель Маргарита». Но Антуан и его сестры предпочитали называть ее Муази – детским производным от «мадемуазель». Ее вздохи и ее любимая фраза: «Как все плохо», служившие источником бесконечных забав для детей, позже нашли отражение в «Планете людей», в известном эпизоде, где старая гувернантка, «совсем как крыса», бесшумно скользит от одного «мрачного платяного шкафа к другому, все проверяя отбеленное полотно, разворачивая, переворачивая, пересчитывая его. «Ах, мой бог, какое несчастье!» – восклицает она при малейшем признаке изношенности, в котором для нее воплощается угроза незыблемости домашнего уклада. А затем тут же спешит примоститься у лампы, чтобы починить эту напрестольную пелену ее алтаря, залатать эти паруса, и не было для нее служения выше, чем эта неустанная работа во славу ее великого Бога, этого трехмачтового судна».

Сравнение дома с судном, плывущим по волнам времени, то и дело появляется в произведениях Сент-Экзюпери и, кажется, берет начало с посещений чердака дома в Сен-Морисе в юном возрасте. «В дождливые дни, – вспоминает его сестра Симона, – мы, по обыкновению, играли в шарады или исследовали чердак. Не обращая внимания на пыль и падающую штукатурку, мы обшаривали трещины в стенах и простукивали балки в поисках кладов, а в том, что клады существуют в каждом старом доме, мы не сомневались. Очарование этого поиска спрятанных там, по нашему твердому убеждению, сокровищ Антуан пронес через всю жизнь». Или, как сам он написал в своей первой книге, «мы, бывало, находили прибежище среди балок чердака. Огромные балки защищают дом бог знает от чего. О да, от времени. Время – враг дома. Мы хранили его в заливе со всеми традициями и обрядами прошлого. Но только мы, среди тех огромных балок, знали, что этот дом спущен на воду подобно судну. Только мы, посещая укромные уголки и бастионы дома, знали, где просачивается вода. Мы знали, через какие отверстия залетали птицы, чтобы найти себе погибель. Мы знали каждую трещину в деревянной конструкции. Внизу беседовали гости и танцевали очаровательные дамы. Какая обманчивая безопасность! Внизу, без сомнения, разносили ликеры официанты в черном с белыми перчатками. А мы в это же время там, наверху, наблюдали, как ночь просачивается через трещины в крыше и как звезда, одна-одинешенька, падает на нас через крошечное отверстие».

После дождя, когда воздух был особенно ясен, дети со второго этажа могли пристально разглядывать ели, липы и каштаны в конце сада и даже увидеть очертания далеких сине-серых пиков вокруг Гренобля. Несколько ближе, в лесу у Ла-Сервета, на его темном зеленом горном хребте виднелся таинственный куб замка, утонувший среди деревьев.

Аромат влажной травы и свежего навоза доносился с прилегающих полей, принесенный ветром, пролетающим сквозь сосны и переносящим звуки деревенского колокола. И хотя подрастающим детям больше нравилось отправляться на прогулки, перебираясь через речушку Альбарин или к какой-либо тихой заводи реки Эн (вообще-то довольно бурной в своем течении), парк в две сотни ярдов в длину и еще больше в ширину оставался их королевством, достаточно обширным для юных фантазий и жажды странствий.

Каждый ребенок имел свой кусочек мха, листвы и отдельный, выстроенный им самим «дом» в зарослях сирени в самом отдаленном конце парка. В этих домах были даже очаги, сделанные из неотесанных камней, на которых – в облаках дыма и пламени, угрожавшего в любой момент сжечь эти хрупкие сооружения, – дети соперничали друг с другом в приготовлении блинов или картофеля. Мальчишки отполировали до блеска стволы великолепных темных сосен и соорудили себе хижины на нижних ветках. Мимма (прозвище старшей сестры Мари-Мадлен) и Симона устроили кроличьи бега сквозь кусты роз. А ведь был еще огород, налево от дома и за пределами липовой аллеи, занимающий больше трех-четырех акров. Здесь Эжен Бушар, садовник, помогал детям выращивать «свои» овощи, которые они позже продавали – по непомерным ценам – взрослым.

Особая нежность к животным и цветам отличала всех детей, начиная со старшей, Мари-Мадлен, которая прекратила обрезать цветы, потому что не хотела видеть, что они страдают. Позже она даже написала восхитительную детскую книгу под названием «Друзья Биш». Биш – ее другое прозвище, а ее друзья – это сова, лиса и хорек.

Их любовь, как часто случается с детьми, была поразительно собственнической. Ручную черепаху привязывали к поводку, чтобы выводить ее на прогулку.

– Скажите мне, Паула, – обращался маленький Антуан к тирольской гувернантке, – каково было быть медведем? Или львом? Или слоном?

И Пауле приходилось описывать свои предыдущие инкарнации, как если бы они имели место. Даже самые скромные существа становились объектом особого внимания. Однажды, когда мать неожиданно поднялась наверх в комнату для игр, маленький Франсуа приложил палец к губам:

– Мама, тише, я слушаю музыку мух.

Утро ее дня рождения – всегда большое событие – начиналось со стука в дверь. Это дети принесли подарки. На сей раз Биш (Мари-Мадлен) и Моно (Симона) принесли книгу. Франсуа пришел с восхитительным белым камнем, а Диди (Габриэлла) – с подушечкой для игл, на которой, с помощью домоправительницы, своими маленькими ручками сделала десять стежков. Антуан поздравил ее своими стихами:

Бог дал тебе красу и стать,

И ты нас радуешь, стремясь очаровать!

Она со слезами радости на глазах поцеловала их и сказала, что сегодня будет пикник под каштанами в лесу. Они устроят бега для улиток, этих крошечных рогатых созданий, которых Антуан и Франсуа тренировали всю прошлую неделю. Затем пойдут к друзьям на чай. Пикник прошел восхитительно, вспоминала Мари де Сент-Экзюпери, «но когда дали старт, улитки отказались двигаться. Чтобы различать их, улиток покрасили в различные цвета, и краска, вероятно, душила их».

Разместившись на краю лужайки или в прохладной сени лип, убрав пряди темных волос под широкие поля соломенной шляпы, Мари де Сент-Экзюпери работала за своим мольбертом, в то время как дети играли и шумели вокруг нее. Очаровательная семейная фотография, сделанная около 1905 года, запечатлела Мари с еще очень маленькой дочерью Габриэллой на руках. Антуан, небрежно высовываясь из коляски, наклоняется вперед, и густая метелка белокурых волос закрывает его сестер Симону и Мари-Мадлен, которые смотрят на него с неодобрением. На другой фотографии того же времени запечатлена молодая вдова с убранными в прическу длинными волосами и ниспадающей на лоб челкой, в изящном платье с оборочками, весь крой которого, от темного банта сзади до воротника стоечкой у подбородка, твердил о том, что она словно сошла с портрета Ренуара. Темноволосая и темноглазая, она была и тоньше и выше сестры своей матери, а врожденное изящество ее внешности оттенял след долгих душевных страданий, вызванных ранней смертью мужа и несчастьями старшей дочери, с возрастом все больше мучившейся от приступов эпилепсии.

Дети Мари, начиная с Антуана, преклонялись перед ней. Она вся источала любовь к ним и считала невозможным, как бы ужасно они себя ни вели, бранить их. «А когда она хотела нарисовать нас, – вспоминает ее дочь Габриэлла, – она говорила: «Сидите смирно, а я буду рассказывать вам сказку». И неугомонный ребенок тихонько замирал, пока мать, которая была не только художником, но и поэтом, рисовала его, и он (или она) оставался рядом ровно столько, сколько она того желала.

Как всегда, своевольный маленький Антуан не мог дождаться своей очереди. Пьер Шеврие, которому посчастливилось сойтись с ним ближе в дальнейшем, оставил нам очаровательную зарисовку: пятилетний мальчик, с необыкновенными, золотистыми волосами, за что его иногда называли «король-солнце», настойчиво двигается вокруг крошечного кресла под зеленым сукном так, чтобы оказаться рядом с матерью в тот момент, когда она присядет. «Мама, расскажи мне сказку!» И спешащая мать чувствовала себя обязанной в двадцатый раз повторить историю про Иосифа и его братьев или снова рассказать про Ребекку и Вейла. Очень веселило взрослых, когда эти истории, как правило чудесным образом преобразованные, пересказывались другим братьям и сестрам. Так, однажды маленький Франсуа пересказывал историю Авраама: «И затем обратился Исаак к Аврааму и сказал: «Мой отец, где – твари? Я не вижу ни одной, чтобы принести в жертву». И Авраам ответил ему: «Сын мой, ты и есть это животное».

Поэтесса и художница, мать Антуана была также незаурядным музыкантом. В юности она играла на гитаре, а ее брат Юбер вместе с ее гувернанткой аккомпанировали ей на мандолине. Ее отец, Шарль Бойе, барон де Фонсколомб, прославился как не лишенный таланта композитор, а дедушка, Эммануэль, игравший на органе в Экс-ан-Провансе, сочинял мессы, которые исполняются и сегодня. И Мари, и ее младшая сестра Мадлен (частый гость в Сен-Морисе) унаследовали семейный талант и стали как композиторами, так и пианистками. Они также хорошо пели (Мари – контральто, ее сестра – сопрано) в женском хоре деревенской церкви, где мать Антуана играла на фисгармонии во время воскресной мессы.

Один раз в неделю молодая преподавательница музыки по имени Анна-Мари Понсе приезжала из Лиона в омнибусе, и ее встречал в Леймане кучер. Ее отец, известный горожанин, а одно время – директор Лионской оперы, организовал в городе премьеры «Лоэнгрина» и «Смерти валькирии» – с масляными лампами и свечами, поскольку электричество было еще неведомо горожанам. Частая гостья на «вечерах по средам» у графини де Трико, она учила племянницу хозяйки петь романсы Шумана и финалы музыкальных циклов Рейнальдо Хана, ставшего тогда модным. В Сен-Морисе ей пришло в голову учить музыке не только Мари и ее сестру Мадлен (которая была тогда еще не замужем), но и детей. Антуана обучили игре на скрипке и на фортепьяно. Сохранилась забавная более поздняя фотография, где он, одетый в совсем неподходящие к случаю бриджи и сапоги для верховой езды, мечтательно играет на скрипке. Похоже, все вокруг понимали, что его дарования по части музыки скромнее, чем у других, и он никогда не достигнет виртуозности своего брата Франсуа, унаследовавшего музыкальный дар Фонсколомбов. Хотя Антуан мог добросовестно сыграть мелодию на фортепьяно, но впоследствии предпочитал развлекать компанию, катая апельсины или яблоки вдоль клавиатуры со словами: «Теперь признайтесь, разве это не напоминает Дебюсси?» И вполне естественно, что в то время, как его мать любила Шумана и романсы, любимым композитором Антуана стал Бах.

Но одна страсть все-таки владела юным Антуаном, и страсть эта называлась – поэзия. Здесь также легко обнаружить влияние его одаренной матери. Вряд ли милая Паула, тирольская гувернантка, или преданная, но педантично-сухая Муази могли способствовать не по годам рано проявившейся у мальчика любви к одам и сонетам.

Ему исполнилось только шесть лет, когда он написал свою первую поэму, а к семи годам он уже сделал набросок оперы в пяти актах! Однажды ночью, вспоминала его сестра Симона, где-то после одиннадцати часов, когда дети улеглись в свои кровати, раздался стук в дверь. В дверях стоял Антуан, одетый в рубашку и обернувший вокруг талии что-то похожее на одеяло или скатерть.

– Я пришел прочитать свои стихи, – заявил он пораженным сестрам.

– Но, Тонио, мы спим…

– Ну и что? Вставайте! Мы идем к маме.

– Но мама тоже спит!

– Мы ее разбудим! Вот увидите, все будет в порядке!

Мама попротестовала для проформы, но последнее слово осталось за Антуаном. Это было длинное слово, так как юный упрямец удерживал небольшой круг покачивающихся спросонья голов и осоловевших от сна глаз вплоть до часу ночи чтением своих вдохновенных строф.

Переполненный поэзией, он имел соперника в лице сестры Симоны, о которой мать позже заметила: «Вот у нее-то действительно рождались идеи». Она была на два с половиной года старше, и это давало ей, по крайней мере в ранние годы, преимущество, пока Антуан не начал ходить в школу, приобретая, в свою очередь, «классическое» образование. Именно мать настаивала на изучении Симоной латыни, к ужасу своих родственников и родни мужа, справедливо полагавших, что это лишь пустая трата времени при надлежащем воспитании молодой леди. Сказки, короткие истории, романы – все использовалось ими для выискивания сцен, которые можно было бы разыгрывать как шарады или как пьески для развлечения старшего поколения. Если (это случалось довольно часто) под руку попадались кузены, проживавшие в резиденции, их задействовали как дополнительных «рабочих сцены». Анна-Мари Понсе вспоминает один случай, когда Антуан с сестрами и кузенами решил поставить пьеску под названием «Телефон». Антуан играл главную роль – роль мужа, который, попивая кофе со своими друзьями, звонит своей жене, только чтобы убедиться: их виллу грабят бандиты. Кофе и спиртное дети решили использовать настоящие. Сен-Морис владел известными на всю округу запасами коньяка и марочных вин, включая гордость семейства, известную как «Святая вода Лестранжей». В начале второго акта подали поднос с кофе и бутылку этого вина. И в тот миг, когда Антуан стал открывать бутылку, чтобы обмыть отвратительную новость – его жена на вилле подверглась нападению бандитов, – из зала раздался крик: «Ой, они взяли мою «Святую воду»!» Вскочив с кресла, графиня Трико бесцеремонно взошла на «сцену» и удалилась с ликером, полностью разрушив замысел удрученного актера.

Невысокая, слегка полнеющая леди с круглым лицом, графиня Трико не была столь свирепа, как предполагали многие, глядя на Т-образную трость в ее руках, с которой она ходила. Блеск ее ярких синих глаз выдавал здоровое остроумие, но, в отличие от известной маркизы Крег, оптимистки XVIII века, когда-то определявшей житейскую мудрость как искусство потакать алкоголикам, графиня не проявляла благородного терпения в общении с дураками или занудами. Полковник Сент-Дидье, сосед-картежник, живший на противоположной стороне долины, был, в конце концов, вынужден наносить визиты в Сен-Морис без своей жены, которую графиня находила смертельно скучной.

– Я вижу, что мне суждено быть вашим последним альфонсом, – упрекнул ее как-то полковник, но графиня, откинув назад голову в своей широкополой шляпе, обрамленной вуалью, только громко рассмеялась.

Другим постоянным визитером в резиденции был местный священник. Отец Монтессуи был назначен в Сен-Морис-де-Реманс в 1899 году, за год до рождения Антуана. Он совсем не походил на простоватого прелата, которого, казалось бы, должна была иметь столь маленькая деревушка, и едва ли заслуживал озорное приветствие, придуманное детьми:

Кюре, начисти башмаки

И давай-ка нас венчай!

Ждать нам больше не с руки —

Стынет страсть, будто чай!

Он не нуждался в напоминании вытирать ботинки у входа в салон, поскольку был хорошо сведущ в делах мирских, провел значительную часть своей жизни в Париже и даже пережил осаду 1870 года, о которой отец Монтессуи, если его попросить, мог рассказывать с душераздирающими подробностями. Хроническая болезнь горла заставила его уехать «в ссылку» к более здоровому воздуху Сен-Морис-де-Реманса, где он и познакомился с графиней Трико, вскоре обнаружившей в нем превосходного партнера для игры в бридж. Правда, как игрок он был слишком хорош, и однажды графиня не смогла удержаться от укора в его адрес: «Вы отлично зарабатываете на свое проживание, господин кюре. Вкусно едите, славно пьете мою «Святую воду» и еще побеждаете в картах». Обиженный до глубины души, кюре отказался посещать имение, и настал черед графини искать пути-дороги к нему. Отчаявшись воссоздавать нужный квартет за игорным столом из кого-либо еще, она, наконец, послала одного из своих любимых племянников, Юбера Фонсколомба, сообщить оскорбленному викарию, что соберется особенно азартная компания, если он согласится возвратиться за стол. Выбор посланника был замечателен, поскольку еще в молодости Юбер Фонсколомб имел колдовской талант очаровывать тетю пожеланиями в своих рождественских открытках: «Дорогая тетя, снег покрывает землю, но он не сможет заморозить мое сердце». Или вот что он писал, благодаря ее за более чем щедрый подарок: «Вам не следовало бы бесплодно лить воду на неблагодарное растение». Молодой эмиссар блестяще преуспел в своей миссии. Полностью обезоруженный его страстной речью и образностью выражений, смягчившийся святой отец согласился возобновить свои посещения шато.

После лета, проведенного в Сен-Морисе, неизбежно наступало некоторое ухудшение бытовых условий, связанное с необходимостью возвращения в переполненную лионскую квартиру. Однако после смерти мужа в 1904 году Мари де Сент-Экзюпери получила приглашение своей матери проводить зимы в шато «Ла Моль», принадлежавшему ее мужу (дедушке Антуана по материнской линии) Шарлю де Фонсколомбу. Расположенное приблизительно в двадцати милях от залива Сен-Тропе, в сердце дикого и безлюдного региона, известного как «Цепь Мавров», это шато было древнее и во многом колоритней, чем поместье Сен-Морис. Фундаменты его двух круглых башен (первоначально их было четыре) относятся к XII столетию, когда монахи аббатства Сент-Виктор в Марселе вознамерились построить убежище, где они могли бы скрываться от посягательств жестоких пиратов-сарацинов, промышлявших на побережье. От монахов собственность перешла в руки различных родовитых семейств. Перед самой Французской революцией ее владельцем был Жозеф Жан-Батист Суфрен, маркиз Сент-Тропез и Сент-Канн, который переуступил шато Эммануэлю Оноре Ипполиту Бойе де Фонсколомбу. Его наиболее известный обитатель – шевалье де Ла Моль, которого увековечил Дюма в романе «Королева Марго». В честь неверной супруги короля Генриха IV, которую ее любовник привечал здесь некоторое время, одна из древних башен замка по сей день известна как «башня королевы Марго».

И сейчас путешественник, двигающийся по шоссе, идущему со стороны Сен-Тропе, может видеть этот замок, горделиво взирающий на земли, простирающиеся сразу за «его знаменитостью». Издали он выглядит несколько обделенным растительностью, но бледные камни и плиты башен все же прикрыты тенью роскошного платана, который посадила еще мать Антуана более шестидесяти лет назад. Уже нет прекрасных розовых и белых побегов, укутывающих фасад, и деревьев и кустарников, огораживающих террасу, где Сент-Экзюпери играл ребенком. Но в салоне, по странной случайности обойденный временем, впрочем, как во многих старых провансальских домах, сохранился для восхищенных взоров потомков известный портрет предка Фонсколомба, написанный Ван Лоо.

Здесь по ночам в своей кроватке маленький Антуан мог слушать перестук капель дождя, принесенного влажным восточным ветром, который хлестал по увитым побегами стенам, или гудящие в беспокойных ставнях жестокие порывы ветра, разгонявшего облака и наполнявшего ночь ледяными звездами. В хорошую погоду дети радостно забирались в семейный дилижанс под управлением извозчика и ехали до станции Ла-Фу, где пересаживались на узкоколейку и проезжали несколько миль до небольшого порта Сен-Тропе, который в то время был лишь небольшой рыбацкой деревушкой у стен разрушенного замка сарацинов. Однажды, узнав, что на паровозе едет его тезка Антуан, машинист позволил четырехлетнему мальчугану прокатиться в кабине паровоза. В течение многих дней после этого любой клочок бумаги или картона в шато «Ла Моль» превращался в поезд. На этом приобщение к чудесам современного транспорта не завершилось, и на следующий год каждый обломок скалы вокруг шато становился автомобилем, которым Антуан управлял так, как если бы ехал на лошади.

Особую память сохранил он о юных радостях Рождества, когда царил «свет рождественской елки, музыка полуночной мессы, мягкость улыбок окутывала подарки священным сиянием». Ибо даже день, когда солнце, и пчелы, и цветы полны были радостного удивления, не шел ни в какое сравнение с волшебным таинством ночи. «И когда луна вставала на небосклоне, – написал Антуан в одной из первых книг, – вы брали нас за руки и просили прислушаться к звукам земли, они давали нам уверенность, с ними было так хорошо. Вы были так надежно защищены этим домом в роскошном облачении из окружавших его земель. У вас были особые отношения с дубами и липами, отарами овец, что мы называли вас принцессой. Постепенно ваше лицо смягчалось, как все вокруг, чтобы предаться ночному отдыху. Фермер пригнал животных. Вы знали об этом по свету отдаленных огней в конюшне. Громкий звук – закрывают водоводы. Все было в порядке. Наконец и семичасовой экспресс промчался в сумерках и исчез, подобно лицу в окне спального вагона, освобождая ваш мир от всего, что беснуется, движется и знаменует зыбкость окружающего мира. И ужин, накрываемый в столовой, слишком большой и плохо освещенной, где вы (а мы, словно шпионы, наблюдали за вами) становились королевой ночи».

Это могли быть его мать, сестра, кузина, приехавшая гостья или его первая детская любовь. Не имеет значения кто, но место узнаваемо – Сен-Морис-де-Реманс. После аварии в аргентинской сельве Антуан де Сент-Экзюпери оказался в гостях в ветхом особняке, где змеи вползали через отверстие под столом в гостиную. Возможно, кто-то другой, обладающий не столь романтической душой, испугался бы, но не Антуан, который внезапно унесся назад, в очарование своей юности. «Переходя из одной комнаты в другую, будто там все было намазано миром, я вдыхал запах старой библиотеки, который ценнее всех ароматов мира. Больше всего я любил смотреть, как переносят лампы. Настоящие тяжелые лампы… Их несут из одной комнаты в другую, как во времена моего самого раннего детства, и они отбрасывают изумительные тени на стены. Мы подняли снопы света и смели потолки над нами черными пальмами».

Как только ночная тьма начинала сгущаться, лягушки оглушали окрестности своим кваканьем и фонарщик Сен-Мориса отправлялся в путь со своим небольшим прутом и лестницей, зажигая масляные лампы одну за другой. Он также не был забыт, когда молодой Антуан растворился во взрослом Сент-Экзюпери. Спустя годы он вновь появляется, этот безымянный фонарщик, в «Маленьком принце». И когда Маленький принц спрашивает его, почему он делает свое дело, тот отвечает с простотой, которую графиня Трико инстинктивно поняла бы: «Так надо». Таков приказ.

Вначале было слово… Но оно было приказом, и первая обязанность человека – повиноваться.

Глава 2

Поэт и проказник

Осенью 1909 года Мари де Сент-Экзюпери покинула Сен-Морис-де-Реманс и переехала со своими пятью детьми в Ле-Манс. Антуану, к тому времени уже успевшему освоить азы французской грамматики и арифметики в дневной школе в Лионе, исполнилось девять лет. Настало время отсылать его в Нотр-Дам-де-Сен-Круа, семинарию ордена иезуитов, в которую в свое время поступили его отец Жан в 1872 году и его дядя Роже в 1877 году. Дедушка Антуана, Фернан, после своей вынужденной отставки с государственной службы в 1871 году осел в Ле-Мансе. Ле-Манс также стал домом для нескольких его тетушек.

Первоначально семья происходила из районов, расположенных намного южнее, хотя если кто-то хочет поговорить о корнях генеалогического древа, то следы их теряются где-то в Средних веках, за исключением ветви семьи Метусела. Первым из носивших фамилию Сент-Экзюпери, или, точнее, Экзюпериус, принято считать епископа города Тулузы, жившего в V столетии, чьи останки или то, что считается его останками (включая митру), захоронены в склепе, построенном из красного кирпича в стиле базилики Сент Сернан (датируемой несколькими столетиями позже времени епископа). Он, очевидно, был в хороших отношениях с Сент-Жеромом, который сделал ему посвящение в своих «Комментариях к Книге Захариаса», поддерживал дружескую переписку с папой римским Иннокентием I. Документальные свидетельства о том, оставил ли он после себя потомство, отсутствуют, поскольку его имя, если придерживаться истины, являлось скорее личным именем, а не родовым именем, так же, как и в случае с другим Экзюпериусом, известным ранее и служившим наставником у племянников Константина Великого. Латинское происхождение этого имени (ex-superius (превосходящий других), или, если еще углубиться, ex-superance, побеждающий), очевидно, как и у множества других ранних французских святых, подобно Сернану (сокращение от Saturnmus), Сильвиусу, Илаиру (общительный) и тому благословлявшему веру Фидису из Ажена, который впоследствии превратился в Сент-Фу из Конке и Санта-Фе из Новой Мексики. Хотя он не стал объектом сопоставимого по значимости культа. Сент-Экзюпери длительное время равно почитался с Сент-Сернаном, первым епископом-мучеником из Тулузы. Да и спустя четыре или пять столетий память о его добрых делах была все еще достаточно сильна, чтобы вдохновлять прихожан (или, во всяком случае, священников) общины, расположенной где-то на полпути между Виши и Лиможем, выбрать его своим покровителем в те безумные времена Содома и Гоморры, вслед за крушением империи Карла Великого.

Но если добропорядочные селяне считали, будто достойное место их покровителя Сент-Экзюпери в иерархической лестнице святых окажется достаточным, дабы уберечь их поселок от жертв, насилия и разрушений, то они, увы, ошибались.

Было слишком наивно надеяться на это в те темные и бесправные годы. К тому же городок Сент-Экзюпери, как он стал к тому времени именоваться, имел несчастье оказаться на спорной пограничной полосе между двумя землями – Лимузин и Овернье. Расположенный на плато в двух лье от города Уссель, он, вероятно, представлял достаточный стратегический интерес для Генриха II Английского после брака последнего с Элеонорой Аквитанской. В результате городок превратился на несколько веков в арену битвы между французскими и британскими рыцарями. На господствующей высоте был построен замок, но, что достаточно любопытно, ни один из его обитателей, с 1248 года до наших дней, не носил фамилии Сент-Экзюпери. Один из них, некто Марсель Америго, перейдя на сторону британцев, использовал крепость для хранения добра, добытого неправедным путем, был захвачен в плен французами и казнен в Париже в 1392 году. Замок был разграблен победителями и снова предан огню в 1454 году. Восстановленный и отреставрированный поздними поколениями, он получил свой окончательный приговор в 1791 году, когда ярые революционеры из Усселя уничтожили все, кроме камней, позже использованных для строительства новых зданий.

Это все, что касается географии.

Исторически же первое упоминание о местном землевладельце по фамилии Сент-Экзюпери обнаружено в инвентарной книге, которую вели в монастыре Ла-Сольер, в епархии Бривс, где сказано, что «в 1235 году Раймон де Сент-Экзюпери, шевалье, лично передал настоятелю монастыря Ла-Сольера источник Лодерье и разрешение прорыть канал через его землю». Последующие документы указывают, что он и его потомки стали владельцами земель, расположенных в округах Сент-Фероль и Сент-Жермен-ле-Вернье, добрых пятьдесят миль к юго-западу от родного городка Сент-Экзюпери, откуда, возможно, они происходили. Согласно одному из найденных пергаментов, внук Раймона, Гийом де Сент-Экзюпери, получил 740 су от своего брата Гуго и сестры Петронеллы, которым завещал все свое имущество, «на посещение Гроба Господня», как написано на причудливом языке ок (местный лангедокский диалект южнофранцузского провансальского языка, до сих пор используемый жителями тех мест). Нет иных свидетельств, подтверждающих, что Гийом действительно совершил паломничество к Гробу Господню в Святой земле, но это дало достаточно оснований поздним поколениям настаивать, что семья происходит от участников крестового похода – во Франции непременное условие подтверждения благородного происхождения.

Не то чтобы эти факты имели какое-либо значение. Позже Сент-Экзюпери приобрели замок Мирмонт, вблизи Морьяка, оказавшийся ближе к их прародине. Но последующие поколения, кажется, продолжили все тот же дрейф в юго-западном направлении, подальше от Лимузина и Овернье в глубь Перигора и Дордони. В XVII столетии Жан Бальтазар де Сент-Экзюпери смог похвастаться гордым титулом сеньор де Руфиньяк – провинции, которая с тех пор стала Меккой для паломников, любящих посещение гротов. Один из замков семейства, находившийся во владении Сент-Экзюпери в течение пяти столетий, расположен в Ле-Фрейсе, который стоит ближе всех к Лассо и его доисторическим фрескам. Дедушка прадеда Антуана, Жорж Александр Цезаре, родился в Муассаке, и в течение нескольких столетий старшие сыновья этой ветви семейства могли называть себя графами де Сент-Аман и занимать замок в провинции Кагор.

В основном они, похоже, оставались типичными представителями сельского дворянства, владевшего богатой лишь камнями и изрытой пещерами землей Аквитании. Сохранилось предание (или, скорее всего, легенда), будто прелат с фамилией Сент-Экзюпери обладал значительным влиянием в совете при Марии-Антуанетте, где его высоко ценили как восхитительного и обаятельного собеседника. Этот чаровник в любом случае не был одним из предков Антуана, в отличие от галантного Жоржа Александра Сезаре де Сент-Экзюпери, который отплыл на борту «Тритона» в 1779 году и участвовал в сражении против Родни на Антилах. Он вернулся годом позже в Йорктаун, как раз чтобы стать свидетелем капитуляции Корнуоллиса – этот эпизод он описал своему командиру, герцогу де Ларошфуко (потомку известного автора «Максим»). Его героические деяния как ветерана американской революции не помогли ему в 1793 году, когда он был арестован приспешниками Робеспьера и заточен в тюрьму недалеко от Бордо на девятнадцать месяцев вместе с женой, дочерью французского капитана военно-морского флота, так как она считала, что должна разделить его участь. Позднее они перебрались в Париж, где их сын, Жан-Батист, был назначен чиновником в Военно-тыловом ведомстве Людовика XVIII. У придворного оказалась неплохая деловая хватка. Это доказывает хотя бы такой факт: Жан-Батист избавился от не приносившего дохода замка в Сент-Аман, приобретя взамен собственность недалеко от Марго, в стране вин Бордо. Горечь расставания с титулом и парой башенок, которую он, возможно, испытывал, удалось благополучно утопить в больших бочках вина «Мальскот-Сент-Экзюпери», справедливо уважаемого знатоками.

Единственный сын Жана-Батиста Сезара де Сент-Экзюпери, Фернан, стал дедушкой Антуана. Отказавшись от залитых солнцем виноградников Бордо после того, как Луи Наполеон назначил себя императором Франции в 1851 году, Фернан оказывал услуги кое-кому из придворных министров и был назначен субпрефектом четырех различных департаментов. Связывавший свое благополучие слишком тесно с теми, кто правил при Второй империи, он вынужден был распрощаться с административной деятельностью в сентябре 1870 года, накануне своего тридцать седьмого дня рождения.

После Франко-прусской войны Фернан на некоторое время отошел от дел и проживал в Турене (окрестности Тура), где его бабушка по фамилии Ташро когда-то унаследовала поместье. Но все еще полный жизненной энергии, он бросился на поиски чего-то менее сомнительного, чем политика или война, и, наконец, нашел занятие по душе, создав страховую компанию с веселым названием «Компани дю Солей» («Солнечная компания»). Работа, возможно, была лишена блеска, но она давала чувство уверенности и безопасности в той, вероятно, казавшейся упавшему духом империалисту слишком шаткой и сомнительной республике. Он определил себе место жительства в Ле-Мансе, в то время как сыну Жану (отцу Антуана) было позволено «перебеситься», отдав дань увлечениям молодости, на службе в драгунах в Туре. По мере того как звон шпор и блеск эполет стал мало-помалу приедаться, усатый кавалерист-рубака начал прислушиваться к благоразумным родительским советам и согласился вложить свою долю в ценные бумаги с золотым обрезом «Компани дю Солей», предоставив своему младшему брату Роже возможность заняться шагистикой, которую тот и начал постигать в офицерском училище в Сент-Сире. Судьба, видимо, избрала его для встречи и последующей женитьбы на темноволосой и жизнерадостной Мари де Фонсколомб, поскольку страховой компании вдруг понадобилось отправить будущего отца Антуана с бумагами в Лион.

Еще в молодости Фернан де Сент-Экзюпери щеголял широкой темной бородой лопатой, наподобие вошедших в моду у поколения Авраама Линкольна и Гарибальди. С тех пор она полностью поседела, как и все больше сужающиеся островки волос на висках и за ушами. Вместе с массивной головой это придавало ему патриархальный облик. Он старался проявлять властность, как и положено этакому «отцу семейства», главе аристократической семьи, где было семеро детей, и бывшему должностному лицу эпохи Второй империи. Взращенный в преобладающе матриархальной обстановке, молодой Антуан не привык к таким проявлениям патриаршей власти, и это приводило к частым недоразумениям во время их встреч. «Моего дедушку и Антуана, – вспоминал позднее один из его кузенов, – роднила одна черта: как все выходцы из средиземноморских провинций, они любили поговорить. Но мой дедушка хранил глубокое убеждение: слово имеют право получать только взрослые, в то время как детям следовало лишь покорно их слушать, не перебивая. Антуан же вовсе не считал, будто молчание – удел юности. Этот конфликт мнений стал причиной многочисленных взаимных обвинений и упреков, поскольку у Антуана всегда был наготове рассказ или обстоятельные пояснения».

Мари де Сент-Экзюпери, похоже, тоже с трудом приспосабливалась к семье своего умершего мужа и нагонявшему тоску провинциальному городу Ле-Манс. Дом, покрытый серой штукатуркой, который она и пятеро ее детей занимали на углу улиц Клос-Марго и Фонтен, представлял собой одно длинное помещение (хотя и состоявшее из нескольких вытянутых в длину друг за другом комнат), и в нем оказалось не намного больше места, чем в их квартире в Лионе. Позади дома находился сад величиной с почтовую марку, где нашли уголки лишь для нескольких вьющихся роз, пары плодовых деревьев и лужайки в двадцать ярдов – жалкой пародии на просторный парк в Сен-Морисе.

В сотне ярдов по этой же улице находился дом Поля Готье, студента дневного обучения, который вместе с Антуаном ходил в колледж Сен-Круа. Поскольку прогулка до школы занимала обычно двадцать – двадцать пять минут, мальчики, как предполагалось, должны были встречаться в 7.30, чтобы успеть на занятия, начинавшиеся в 8 часов. Но почти каждое утро, между шестью и половиной седьмого, раздавался звонок в дверь. Услышав его, горничная Готье из Бретани произносила: «Это, должно быть, месье Антуан». Она открывала дверь, и маленький школьник с непослушной копной волос и слегка приспущенным правым веком спрашивал: «Скажите, который сейчас час?» Иногда добавлял извиняющимся тоном: «У нас дома нет часов». В действительности в небольшом доме на углу улицы Клос-Марго часы были, но маленький Антуан рос слишком щепетильным и не желал признаться, что они не ходили.

Готье, в течение двух лет сидевший в одном и том же классе, вспоминает приятеля «круглолицым, со вздернутым носом, улыбчивым и в то же самое время резким и угрюмым, плохо причесанным, со взъерошенными волосами, с почти всегда криво повязанным галстуком и торчавшим воротником формы – словом, не отличавшимся аккуратностью школьником из числа тех, кто, подобно многим другим, имеет чернильные пятна на пальцах». Однокашники окрестили его Татаном – производное от «Антуан». Прозвище вызывало в нем меньше возражений, нежели Лунатик, присвоенное ему позже за его манеру ходить глядя в небо и лунатическую мечтательность, в которую он мог впасть средь бела дня.

До нас дошли два ранних письма Антуана, написанные в первый год обучения в колледже Сен-Круа. Второе из них стоит воспроизвести, поскольку явная пронзительность его описания посещения бенедиктинского аббатства Сольсмес – неясное тогда еще предчувствие многообещающего литературного таланта. Письмо написано в начале лета 1910 года, когда его мать возвратилась в Сен-Морис-де-Реманс, оставив сына на попечение гувернантки и теток Анаис и Маргариты, сестер его отца, которые жили недалеко от них в премилом доме времен Директории.

«Дорогая мама,

Мне бы так хотелось увидеть вас снова. Тетя Анаис пробудет здесь месяц. Сегодня я ходил с Пьеро в дом пансионера Сен-Круа. Мы выпили чаю и много смеялись. Утром в школе я причастился. Вот что мы делали во время паломничества: без четверти восемь нас всех собрали в школе. Мы построились и отправились на станцию. На станции мы сели в поезд до Сабля. Там пересели на конку. До Нотр-Дам-дю-Шен набралось более 52 человек в одном вагоне. Собрались лишь школьники, некоторые разместились на крыше, остальные внутри, вагоны были очень длинными, и каждый тянули две лошади. В вагоне мы много шалили. Всего было пять вагонов: два – для мальчиков из хора и три – для школьников. По прибытии в Нотр-Дам-дю-Шен мы прослушали мессу, а позже пообедали…

После обеда мы посетили могилы святых, затем пошли в церковную лавку и кое-что себе купили. После этого 1-я и 2-я группы, и я в том числе, пошли пешком в Сольм.

В Сольме мы продолжали идти к подножию аббатства. Оно показалось огромным, только мы не смогли посетить его, потому что у нас не было времени. У подножия аббатства мы нашли много осколков мрамора. Большие и маленькие… Я набрал штук шесть и выкинул еще три. Там был обломок приблизительно полтора на два метра. Ребята смеялись: положи его себе в карман. А я не смог даже его подвинуть… Потом мы выпили чаю на природе в Сольме. Я написал вам восемь страниц.

Позже мы пошли за благословением и построились рядами для пути на станцию. Там мы сели в поезд, чтобы возвратиться в Ле-Манс, и вернулись домой в 8 часов вечера. Я был пятым по сочинению по катехизису.

До свидания, моя дорогая мама. Целую вас от всего сердца.

Антуан».

Эта экскурсия доставила ему исключительное удовольствие, на время спасла от нудных и утомительных занятий, вгонявших в тоску. Приблизительно половина из 250 мальчиков, посещавших колледж Сен-Круа, являлись пансионерами, но Антуан к их числу не относился. Его сверхчувствительная натура, похоже, страдала от того скрытого презрения, с которым пансионеры относились к приходящим на день слушателям. Дисциплина в классной комнате была суровой, и Антуана регулярно наказывали за пассивность и апатию, пятна чернил на пальцах, недостаток внимания и безразличие во время занятий, за невероятный наклон крышки парты, нещадно переполненной книгами, записными книжками и различными бумажками, отчего она едва закрывалась. Его преподаватели из ордена иезуитов, начиная с аббата Перу, с буравчиками глаз, придирчивого сторонника строжайшей дисциплины, муштровавшего учеников пятого года обучения по латыни, греческому и французскому, видели мало пользы в его фантазиях и склонности отвлекаться от темы и чаще всего грубо обрывали их. Годы спустя воспоминания об этом унижении оставались все так же ярки и живы в памяти Антуана, когда он написал матери: «Вы – единственное утешение, когда взгрустнется. Будучи ребенком, я часто приходил домой со своим тяжелым ранцем на спине в слезах от наказаний, помните, как это было в Ле-Мансе? И вы заставляли меня забыть обо всем, лишь обнимая и целуя».

Четвертый класс требовал меньше усилий, несносный Перу уступил место аббату Марготта, который был менее дисциплинированным и более одухотворенным. Мальчики называли его Удав: время от времени он не мог сдержать широкие зевки. Но поводов для зевания во время его занятий у самих ребят было немного. Сын скромного плотника, он сумел продвинуться до вершины академической лестницы, получив требуемую лицензию на преподавание, по мере этого продвижения пристрастился к литературе, особенно французской, и своей увлеченностью охотно делился со слушателями. Макс де Виллутре, еще один однокашник Сент-Экзюпери, очень живо и ярко вспоминает энтузиазм своего наставника в отношении французской литературы XVII столетия и его неистощимые рассуждения о Мольере.

Аббат Лоне, отвечавший за третий класс, являлся классицистом, чья огромная эрудиция отвечала прозвищу Кесарь, которым его наградили школяры. На фотографии, сделанной в 1914 году, он стоит в окружении шестнадцати мальчиков из Сен-Круа (включая Сент-Экзюпери) в жестких воротниках, как у студентов Итона, с повязанными шейными платками Лавальера и прусской синей форме с золотыми пуговицами. Разглядывая этого коротко стриженного человека с бескомпромиссным взглядом, вы не заметите признаков даже самой слабой тени улыбки на его мрачном морщинистом лице. И все же мы можем быть благодарны этому неулыбчивому прелату за то, что однажды он захотел проявить остроту ума и дал своим ученикам необычную тему сочинения: «Расскажите о злоключениях цилиндра». Тринадцатилетний Антуан с удовольствием отдался теме, и этот образный рассказ стал первым ясным признаком его будущего таланта.

«ОДИССЕЯ ЦИЛИНДРА

Я родился очень давно на большой шляпной фабрике, где делали шляпы всех видов. За нескольких дней, предшествовавших моему появлению, я подвергся всем видам обработки, чтобы не сказать – пыток: я был уменьшен, растянут, отлачен. Наконец, однажды вечером, меня отправили вместе с моими братьями самому известному шляпнику в Париже и там поместили в витрину. Я оказался одним из самых красивых цилиндров на стенде. Я так сиял, что женщины, шпионившие за мной, не забывали восхищаться своим отражением в моем блеске. Я был настолько изящен, что ни один модно одетый джентльмен не прошел мимо, не бросив на меня алчного завистливого взгляда. Я спокойно ожидал своего часа, когда стану блистать в свете.

И вот красиво и богато одетый джентльмен вошел в магазин. Преисполненный заботливого внимания продавец сделал все, чтобы покупатель восхитился моими братьями, затем продемонстрировал меня, намного дольше, чем других: разве я не был самым красивым? Наконец клиент выбрал меня, повертел, осмотрел и купил. Из кармана он вынул бумажник, так богато украшенный, что продавец продал меня за двойную цену. Его жизненным принципом было – никогда не упускать своего шанса… или банкноты.

На следующий день я наслаждался блестящим выходом в свет. Мой владелец, одетый с отменным вкусом господин, надел меня, чтобы идти в клуб. Все его друзья восхищались моими восемью отражениями, моей изящной формой и прочими достоинствами. В течение нескольких месяцев я вел восхитительное существование. С особой заботой я сохранялся и чистился! Преданная прислуга, отвечавшая за гардероб моего господина, проявляла похвальную заботу обо мне. Я бывал отполирован каждый вечер и заново отполирован по утрам.

Однажды вечером я узнал, что извозчик собирается жениться. Мой хозяин, который пожелал сделать ему подарок, отдал меня ему, и с того момента я прикрывал иной череп. Увы! Моя жизнь полностью изменилась. Трижды в первый день я проездился по пыли и грязи, и – о, жестокая судьба! – меня даже не почистили. Переполненный справедливым желанием отомстить, я подсел, да так, что возница больше не смог надеть меня на голову! Тогда однажды он взял меня под мышку и продал всего за шесть су какому-то продавцу одежды. Это был жуткого вида старик-еврей, слегка изогнутый нос выделялся на его лице, носившем отпечаток лживости и злобы. После того как меня почистили, я был снова выставлен в витрине, но на сей раз небрежно подвешенный на грязной веревке. «Матье! Заходи!.. Ты искал шляпу для парадного выхода; тебе повезло, есть такая, которая будет тебе очень к лицу!» И Матье купил меня, Каролина же, его жена, пришла в восторг от моего блеска. Только по воскресеньям я выходил из дому, и лишь тогда, когда на небе не было ни облачка. Так по цене два франка и сорок пять сантимов, отданных за меня, я приобрел особую заботу о себе.

Но однажды во время прогулки Каролины и Матье по набережной Сены сильный порыв ветра сорвал меня с головы хозяина, и я полетел, подобно птице. После нескольких мучительных секунд ужасного полета я приземлился на реку и тихо поплыл в обществе рыбы, с испугом смотревшей на меня, как на новую модель лодки. Внезапно я почувствовал, как меня подтягивают длинным шестом и вытаскивают на набережную. Затем ободранный старьевщик схватил меня нетерпеливыми жадными руками, и скоро я подвергся новым пыткам в темной, грязной лачуге, которая, как оказалось, была магазином главного шляпочника-поставщика двора их величеств королей Африки.

И вновь я был упакован, и так, обернутый в мягкую бумагу и уложенный в картонную коробку, путешествовал несколько дней. В одно прекрасное утро я открыл глаза на свет, и страх пронзил меня от вида множества неизвестных темнокожих существ. Большую часть их лиц занимали огромные губы, а единственной одеждой были старомодные купальные трусы и кольца в носах и ушах. Чуть в стороне на коробке из-под бисквитов восседал один из этих странных людей. В руке он держал скипетр, сделанный из щетки-сметки, потерявшей все свои перья, а на спине у него красовалась шкура льва, которого он, без сомнения, однажды убил с храбростью, равной его гигантским размерам. Я был с уважением подхвачен двумя черными руками: меня объял ужас, и, только заметив, что руки не красятся, я несколько ободрился. Затем я был водружен на вершину черной массы, являющейся королем. И здесь я провел еще несколько счастливых дней. Иногда чрезмерно горячее солнце плавило лак, которым я был покрыт, а практичный ум моего владельца порой подсказывал ему использовать меня как кастрюлю… Но я все еще живу достаточно комфортно, украшая голову ужасного Бам-Бума, самого сильного правителя в этих краях.

Я пишу эти строки на склоне моих дней с надеждой, что они достигнут берегов Франции. Французы должны знать, что я живу в стране, где головные уборы никогда не выйдут из моды, и, когда, вопреки всему, я переживу свою полезность, то буду надеяться на уважение к себе как к реликвии, которая украшала макушку моего прославленного хозяина Бам-Бума II – короля Нигера.

Антуан де Сент-Экзюпери».

Аббат Лоне, очевидно, подпал под обаяние этого необычного рассказа, поскольку поставил за него сначала 13 баллов, позже изменив их на 12 (из 20), добавив сухой комментарий: «Хорошо. Слишком много грамматических ошибок. Стиль иногда тяжеловат». Без сомнения, рассказ утрирован и полон предвзятости, что характерно для школы, где учились дети из высшего света. Но передача настроения и скрытый юмор налицо – как в описании порыва ветра, вмиг сорвавшего цилиндр, птиц, скипетра из щетки-сметки, растерявшей перья, и этих протянутых к цилиндру рук, чья устрашающая чернота не стиралась, подобно грязи, и не красилась.

Как и следовало ожидать, мальчик, рожденный сыном графа, чей дедушка служил самому императору, Антуан де Сент-Экзюпери воспитывался в католической и монархической традиции. Его тетя Анаис была камеристкой герцогини Вандомской (сестры бельгийского короля Альберта), тогда как отделение французского Красного Креста, к которому принадлежала его мать и который возглавляла мать одного из его однокашников (мадам Шапе) были, в сущности, отличительными свойствами благотворительной деятельности аристократии, испытывавшей гораздо больше доверия к «трону и алтарю», чем счастливую судьбу народной республики. В Европе повсюду еще господствовал старый порядок, монархический или имперский, и Франция являлась скорее радикальным исключением, нежели правилом. В ее собственном доме царил разлад – не только из-за аферы Дрейфуса, хотя и это само по себе было плохо, но также из-за триумфа воинствующего антиклерикализма, который в 1905 году привел правительство Комбе к изданию декрета об отделении церкви от государства.

Последствия чувствовались повсюду, и не в последнюю очередь в стенах колледжа иезуитов Сен-Круа, который проиграл начатый им самим судебный процесс, пытаясь выиграть время. Это поражение, произошедшее на втором году обучения Антуана, вероятно, не причинило молодому Сент-Экзюпери сильного огорчения. Предполагался переезд из зданий барачного типа, которые школа занимала на улице Нотр-Дам (помещения были отданы штабу 4-го военного округа), в заваленные листвой угодья бывшего монастыря капуцинов. Но пришлось бы долго искать среди многочисленных отцов-иезуитов, управлявших школой, хоть слабую симпатию к безбожному режиму, обрушившему на них столько горести. Те же самые антиреспубликанские убеждения разделяло большинство мальчиков в Сен-Круа, почти все они были выходцами из высших слоев общества. Они также, что естественно, разделялись молодым Антуаном, который даже основал комитет роялистов, где стал председателем. Однажды, когда его попросили сделать запись в альбом для автографов Поля Готье, он взял перо и написал, словно шевалье Байард: «За Бога, короля и прекрасную даму».

Шесть лет, проведенные Сент-Экзюпери в Ле-Мансе, были далеко не самые счастливые в его жизни. К немногим ярким воспоминаниям, сохраненным им с той поры, относились ежемесячные прогулки, которые его семья устраивала в шато «Пассе», в пятнадцати милях к северо-востоку от города. Взбираясь на местный поезд – «трубач», как дети в шутку его называли, пересекавший местность змеевидным маршрутом со множеством станций по пути следования, – они выходили на станции у деревни Силь-ле-Филипп и шли к шато. То было внушительное, с высокой крышей здание, с двумя роскошными крыльями, построенными в классическом стиле Людовика XIII, окруженное просторными полями и небольшим озером, где дети плавали, крича и смеясь, на лодках или участвовали в псевдовоенно-морских баталиях. Владелец замка, граф де Синети, сам имел несколько внуков, которые учились в колледже Сен-Круа, а также внучку, Одетт де Синети, милую светловолосую девочку с яркими синими глазами и очаровательной улыбкой.

Она считалась чем-то вроде признанной красавицы среди ровесников, и всякий раз, когда она приходила на воскресную службу в часовню колледжа Сен-Круа, превращалась в центр внимания для мальчишеских глаз и становилась причиной многих, далеко не божественных переживаний. По мере того как мальчики заполняли часовню, одетые в нарядные воскресные костюмы, она наклонялась к младшей сестре Антуана, Габриэлле, сидевшей рядом с ней на скамейке: «Посмотрим, повернется ли Ксавье (или Жан-Клод, или Пьер)… и посмотрит ли на меня». И когда неспособный обуздать свои чувства подросток смотрел в их сторону, обе девочки хихикали с язвительным удовлетворением.

И хотя Одетт де Синети была старше Антуана больше чем на два года, пришел и его черед, и он проводил часы в ее обществе, читая ей наизусть поэмы и обсуждая с ней потрясающее новое изобретение – аэроплан. Сохранилась очаровательная фотография ее сестры Рене, танцующей старинный испанский танец павана с Антуаном в саду ее матери в Ле-Мансе. Рене – в пастушьем наряде Марии-Антуанетты (почти весь сделан из бумаги), а ее партнер – в парике XVIII века и жабо, нацепленном на его школьную форму, в то время как младший брат Рене Элизар, в парике и бриджах, проказливо выглядывает между ними.

«Антуан любил природу, – вспоминает Одетт, – и он мог долго разглядывать мотылька или бабочку. Очень сочувствовал всякому живому существу. Никогда не помышлял убивать животных, а если замечал птицу, прыгающую рядом, то обязательно спрашивал: «Скажите, о чем она думает прямо сейчас»?»

В небольшом альбоме Одетт, которые по моде того времени имели молодые барышни, Антуан записал ей два стихотворения. В одном («Смерть лебедя») описание предсмертной песни птицы, в другом («Крик охотника») – смерти оленя.

Вот громко слышен рог. Вот стихнул он вдали —

И стон, дрожа, несут леса за край земли,

А на траве, что вся в крови,

Олень – он умирает. Рог кричит: «Живи!» —

Гудит, поет… А человек, охотою счастливый,

Встает, глядит окрест – спокойно, горделиво.

Юноша далеко не Жерар де Нерваль или даже Ламартин. Но две заключительных строфы, описывающие охотника, гордо поднимающего голову («счастлив победить животное»), уже предполагают глубоко сокрытое чувство Сент-Экзюпери, которое проявит себя в описании победы над быком в знаменитой главе, посвященной мужеству, в «Планете людей».

Первое юношеское увлечение, кажется, воодушевляет его на поэтическое творчество, поскольку чуть позже, в том же 1913 году, Антуан решил выпустить частный журнал под названием «Эхо третьего», составленный из материалов, переданных одноклассниками. Тщательно переписанные на листы красивой бумаги, они склеивались вместе в небольшую книжку. Согласно воспоминаниям Клода де Кастильона, одного из иллюстраторов журнала, последний, в подражание тогдашним еженедельникам, даже популяризировал экстравагантные рецепты приготовления пищи и публиковал рекламные объявления, подобные вот такому: «Скажем «нет» ниткам и булавкам, поддерживающим ваши брюки. ПОКУПАЙТЕ фигурные скрепки!» Несколько поэм Сент-Экзюпери были включены в первый выпуск, который, как оказалось, стал и последним. «Он передавался из рук в руки, – вспоминает Макс де Виллутре, – и поскольку вызывал прилив веселья, а читался на занятиях, то тайна просуществовала недолго. Журнал был изъят на уроке аббата Деробера, который не выносил Сент-Экзюпери – подстрекателя, как он обычно называл этого ученика за мальчишеские шалости. Издание конфисковали, и мы никогда не увидели его снова. Никто не знает, что с ним сталось».

* * *

28 июня 1914 года эрцгерцог австрийский Франц-Фердинанд с супругой были убиты в Сараеве, и не прошло и полутора месяцев, как пять основных государств Европы оказались уже в состоянии войны. Это изменило жизнь континента: последствия военных действий ощутили даже в самых забытых его уголках. Прежде чем закончился август, убили дядю Антуана Роже де Сент-Экзюпери: он погиб, подняв в атаку пехотный батальон в Мессене. Двое из кузенов матери Антуана, Гай и Роже де Лестранж, чьей верховой ездой так часто восхищались жители Сен-Морис-де-Реманс, отправились на фронт верхом на своих лошадях и никогда не возвратились. Сама Мари, после окончания курсов Красного Креста в Ле-Мансе, была назначена старшей медсестрой в госпитале, устроенном на вокзале в Амберье. Едва тяжелые обязанности легли на ее плечи, пришло письмо от ее друга-скульптора, которого она сильно любила. «Я уезжаю на фронт, унося в своем сердце все, что так долго в нем покоилось». Она стояла вся в слезах, когда подошел начальник станции и сказал: «Мадам, поезд, полный раненых, вот-вот прибудет. Поступила просьба о носилках – случаи столбняка». Она больше никогда не видела своего друга-скульптора. Международная катастрофа, позже ставшая известной как Первая мировая война, началась.

Она задела Антуана, как и всех остальных. Он провел не очень счастливый предвоенный год в Ле-Мансе. Они с братом Франсуа жили у своей тети Маргарет на улице Пьера Белона, в милом доме времен Директории. Но на следующее лето все мысли о возвращении в Ле-Манс, который, впрочем, никто в семье особенно не любил, пришлось оставить. Вместо этого Мари де Сент-Экзюпери решила перевести обоих сыновей в другую школу иезуитов, расположенную ближе к дому: колледж Нотр-Дам-де-Монгре, расположенный в Вильфранш-на-Соне к северо-востоку от Лиона. Он понравился двум мальчикам не намного больше, чем колледж Сен-Круа в Ле-Мансе. После одного несчастного семестра мальчиков оттуда забрали.

Факт их пребывания там едва бы стоил упоминания, но сохранились воспоминания об этом кратком периоде в школе двух одноклассников Антуана, продолживших обучение и ставших впоследствии священниками. «Он не был первым в своем классе, не блистал и в учении, – рассказывал отец Луи Барджон Элен Элизабет Кран в 1951 году. – Он оказался хорошим малым, его все любили, но он особенно не выделялся среди остальных. Он был прежде всего мечтателем. Я помню его, обхватившим рукой подбородок, задумчиво не спускавшим глаз с вишневого дерева за окном. Мы называли его «Зацепи Луну носом». Я сохранил впечатление о нем как о скромном мальчике, который был оригинален, но не производил впечатление книжного червя. Все это перемешивалось со случайными взрывами радости, изобилием чувств. Антуан писал стихи. Я вспоминаю, прежде всего, одну его поэму о смерти лебедя, явно навеянную Ламартином. Стихи, конечно, были стихами подростка, полного романтизма и некоторой наивности. Но мы восхищались поэмой».

Албан де Шерфаньон, другой из его одноклассников в Монгре, позже вспоминал его как «очень одаренного мальчика, но, возможно, не очень последовательного в своей работе. Я вспоминаю, как… он писал эпические поэмы с большим воодушевлением, о войне и, особенно, о Вильгельме II, дополняя их карикатурами. Они были оригинальны и очень жизненны. Он имел экстраординарную способность сочинять и рисовать»…

Одна из этих поэм о кайзере сохранилась, в отличие от рисунков, которые первоначально иллюстрировали ее. В ней немецкий император изображен ликующим от созерцания Реймса в огне.

Вот маршал рядом с ним. Он грозно говорит:

«Что уцелело здесь? Ведь все вокруг горит». —

«Собор, о сир». – «А госпиталь?» – «Пылает». —

«А ваша армия, мой сударь?» – «Отступает».

Новость, что армия панически отступает, в то время как Реймский собор был сохранен, вызывает у кайзера приступ страшной ярости. «Измученному, ему предстоит ужасная ночь», и он приказывает начать бомбардировку.

И дрогнул рот. И побледнел, глядит в упор.

«Приказ: чтоб завтра был разрушен и собор!»

Эхо творчества Ламартина, как можно заметить, в данном случае уступило интонации героических битв Расина и Виктора Гюго, но нельзя сказать, что это благоприятно сказалось на результатах.

Школа, куда Антуана с братом затем перевели, называлась Вилла-Сен-Жан, во Фрибуре. Ряды преподавателей в лицеях и даже католических колледжах редели по ходу военных действий, и Мари де Сент-Экзюпери справедливо предчувствовала, что обоим ее сыновьям будет лучше под небом нейтральной Швейцарии. В отличие от Сен-Круа в Мансе и Монгре, находившихся в ведении ордена иезуитов, Вилла-Сен-Жан управляли отцы ордена марианистов, поддерживавшие тесные связи с известным колледжем Станислава в Париже. Многие из его преподавателей – начиная с отца Франсуа-Жозефа Киеффера, основателя школы, – были выходцами из Эльзаса, предпочитавшими скорее эмигрировать во Францию или Швейцарию, чем продолжать жить в пределах границ рейха кайзера Вильгельма. Эта мысль нашла отражение в книге, написанной на рубеже столетий и названной «Почему победа досталась англосаксам?». Французы все еще страдали от поражения во Франко-прусской войне, к которому добавилось унижение, испытанное в 1898 году в Фашода. Если британцы побеждали, а французы позорно проигрывали, то это объяснялось только некоторым превосходством в англосаксонской образовательной системе. Французские образовательные методики необходимо было обновить за счет контакта с другой культурой, и Фрибур, расположенный в зоне влияния двух языков (немецкого и французского), казался идеальным местом для эксперимента.

Само лечение, как часто случается, имело мало общего с первоначальным диагнозом. Сельский стиль в архитектуре построек Вилла-Сен-Жан (красные крыши цвета герани, ржавчина от гвоздей на деревянных наличниках и балконах) – дань публичным школам, таким, как Регби Мэтью Арнольда. Такие же спальни первого этажа с фарфоровыми кувшинами и ваннами в отдельных, отгороженных деревянной сосновой перегородкой клетушках (сорок клетушек на сорок постояльцев, каждая с кроватью, крепящейся к стене, и прикроватным столиком с ночным горшком в нижнем ящике). Но в остальном школа больше отражала приветливую индивидуальность своего основателя. Он был аккуратным, невысоким человеком с короткой стрижкой и, несмотря на возраст, чисто выбритым подбородком. Очки в металлической оправе, с которыми он никогда не расставался, не могли скрыть добрый свет его голубых пытливых глаз, и даже если отец Киеффер становился жестким в обращении, он оставался все таким же дружелюбно настроенным педагогом. Он верил в необходимость максимального контакта между преподавателем и учениками, независимо от того, сидел ли он за «немецкими» или «английскими» столами в столовой (по-французски, как предполагалось, говорили лишь за десертом или на игровой площадке). И сам он не стеснялся взять в руки ракетку по воскресеньям, проворно прыгая по корту в своей сутане. Его кабинет был всегда открыт для любого из учеников, если у того появились проблемы или обиды, которыми надо бы поделиться. Также не существовало высоких оград или заборов, отделявших школу и парк от окружающего мира, и любой прогульщик мог скрыться там, если бы захотел. Идея, как бы парадоксально она ни звучала, состояла не в требовании беспрекословной дисциплины, а в том, чтобы заставить полюбить школу и безболезненно ее принять. Идея нашла отражение и в школьном девизе, который Киеффер много лет назад вычитал у шевалье Байарда: «Со всей душой». Девиз позже вызывал ироническое восхищение Сент-Экзюпери в противопоставлении с «Быть Человеком» – патетическим стоическим принципом, свойственным всем школам иезуитов, где ему довелось учиться.

Расположенные на залитых солнцем высотах Пероля, школьные строения вытянулись напротив старинного города Фрибур, с его старинными бюргерскими домами, приземистой соборной башней и фортами Вильгельма Теля, стоявшими на страже мостов по другую сторону речного водопада. На севере и востоке, когда небо было ясным, виднелись заснеженные пики Бернского Оберланда, мечтательно гревшиеся под ясным голубым небом. Лес был полон аромата сосен и вязов и чередовался с футбольными полями и площадками для игры в теннис. Любой желающий мог исследовать запутанные тропинки или крутые склоны, покрытые лесом, спускающиеся к ленивым зеленым водам Сарина, напоминавшим зимой замороженный пирог, покрытый достаточно толстым льдом, по которому можно было кататься на коньках.

Но все же Сент-Экзюпери так просто не сдавался. Переполненный болезненными воспоминаниями о Ле-Мансе и Монгре, он прибыл в Вилла-Сен-Жан в непокорном состоянии духа.

На старости лет Поль Мишод, учившийся с ним в одном классе, оставил для нас яркое описание своей первой встречи с Сент-Экзюпери, которое хотя, конечно, и содержит неточности, но заслуживает того, чтобы его процитировать.

«Это случилось между 9 и 10 часами вечера в начале января 1915 года, когда я оказался на платформе станции Фрибур. Я съел несколько бутербродов в поезде и чувствовал, как кусок застрял в горле, когда я присоединился к другим школьникам, собравшимся там до меня. Воспитатель повел нас пешком до школы.

Меня сразу же повели в большой спальный корпус, освещенный тусклым светом ночника, и показали клетушку из смоляных сосновых досок, которую я должен был занять. Это была моя первая ночь как пансионера, и я немного расстраивался. Я сразу же залез в кровать и уже задремал, когда я увидел темную фигуру у кабины по соседству.

– Ты новенький?

– Да.

– Откуда приехал?

– Из Шамбери.

– А раньше жил в пансионе?

– Нет, никогда.

– Нет ничего хуже! Это помойка. Здесь два ужастика – Череп и Омар. Они воспитатели. Ты увидишь, действительно мрачные и…

Прежде чем он закончил фразу, белый занавес в одном углу спальни отдернулся, и я услышал голос воспитателя:

– Сент-Экзюпери, вы будете завтра наказаны. Оставьте вашего соседа в покое.

Темная фигура исчезла в своей кабине, но минуту-другую спустя показалась снова.

– Ты видел? – прошептал мальчик, свешиваясь вниз. – Это был Череп – настоящая мертвая голова…»

Память устраивает странные шутки, и, когда доктор Поль Мишод описывал этот случай в апреле 1966 года, Сент-Экзюпери не было в живых уже более двадцати лет, а с того времени, как они некогда вместе учились в школе, прошло полвека. На самом деле Сент-Экзюпери не мог появиться на Вилла-Сен-Жан раньше ноября 1915 года, к тому времени Мишод пробыл там почти год. Таким образом, весьма вероятно, скорее это Мишод начал вводить в курс дела вновь прибывшего относительно Черепа и Омара, нежели наоборот. Правда это или нет, но Сент-Экзюпери частенько попадало, и он получал выговора за то, что нарушал ночной покой своих соседей или их якобы покой.

Настоящее имя Черепа, этого не склонного к юмору преподавателя математики, на голове которого едва ли оставались хотя бы одиноко торчащие волосинки, было Гийо. Одного ученика отчислили за высказывание, что у учителя череп иезуита, но прозвище закрепилось. Что касается Омара, то он отзывался на восхитительное имя Клод. Он преподавал английский язык, и его фанатичная англомания проявлялась даже в том, как он с английским акцентом говорил по-французски, предпочитал держаться строго и, как он считал, имел очень британские манеры: носил рыжую бороду и замечательные бакенбарды, торчащие строго горизонтально из-за его щек, подобно антеннам ракообразного.

Эти два блюстителя дисциплины, как оказалось, не были столь грозными, хотя, возможно, сначала Сент-Экзюпери и боялся их. По крайней мере, они оказались не опаснее, чем остальные преподаватели, начиная с аббата Гиллу, преподававшего философию в старших классах. Известный больше как Зизи из-за своей манеры произносить сочетание звуков «s's» как «z's», он пунцово краснел всякий раз, когда кто-либо из мальчиков задавал ему смущавший его вопрос. Или Папаша Симон – преподаватель рисования, который вполне удовлетворялся поверхностным взглядом на творения своих питомцев и носил прическу из всклокоченных волос на манер Джорджа Бернарда Шоу. Или Фриц, приветливый малый с копной густых волос и таких же густых усищ, подстриженных как у охотников, преподававший физику и химию и помогавший мальчикам собирать радиоприемники из наборов деталей. Был еще Валь, преподаватель немецкого и естествознания, широкоплечий австриец с козлиной бородкой в стиле Генриха IV. По слухам, он вступил в орден марианистов и помог отцу Киефферу в создании школы в 1903 году после несчастной любовной истории в Вене. Его прозвали Папа. Он очень нравился ученикам, которых он выводил на длинные прогулки и развлекал там многообразными познавательными рассказами о флоре и фауне, иногда продолжавшимися и за столом в местной таверне. Был среди преподавателей и не знавший усталости Франсуа-Ксавье Фридблатт, выходец из Эльзаса, на все руки мастер. Он успевал преподавать физику, неорганическую и органическую химию, а также астрономию, организовал и проводил занятия хора в часовне, самостоятельно тренировал более спортивных ребят в плавании, катании на коньках и санках, научил их играть в футбол, баскетбол, хоккей, теннис.

Сент-Экзюпери, больше любивший прогулки по лесу, оказался безразличен к большинству этих спортивных состязаний, да и к занятиям он относился без особого энтузиазма.

Он вырос необычно высоким и широкоплечим мальчиком, но этот неожиданный рывок в росте и физическом развитии только усугублял ощущение неуклюжести, от которого он страдал еще в Ле-Мансе. Те, кто учился с ним в школе, часто пользовались случаем, чтобы посмеяться над его неспособностью заменить соскочившую цепь велосипеда или отремонтировать проколотую шину. А однажды он потерял равновесие так неловко, что при падении ручка тормоза проделала глубокий порез на его правой щеке, оставив крошечный шрам, который не рассосался до конца жизни.

Среди тех, с кем молодой Антуан быстро подружился на Вилла-Сен-Жан, был мальчик по имени Шарль Салль, приехавший тоже из Лиона. Бабушка и дедушка Салля, по любопытному совпадению, имели дом в Шатильон-ла-Палю, расположенном на той горной гряде, пересекающей долину, которой графиня де Трико могла восхищаться, сидя на веранде и распивая чаи в Сен-Морисе.

Салля даже когда-то отправляли, подобно Антуану, изучать в частном порядке латынь к тому же самому викарию в Бублоне (по соседству с Шатильоном), имевшему обыкновение баловать своих летних учеников грушами в своем саду. И все же эти двое впервые встретились, лишь когда Сент-Экзюпери пришел в столовую в Вилла-Сен-Жан и сел рядом Шарлем.

В отличие от своего нового приятеля, Салль был хорошим учеником, он упорно занимался, и его успехи регулярно отмечались в «Золотой книге», куда записывали имена лучших учеников Сен-Жан. Он не смог припомнить, чтобы хоть раз его поразили академические достижения Антуана, хотя бы во французском языке, в котором он позже так преуспел. Школьные архивы свидетельствуют о том же, по крайней мере отчасти. Ибо в первый год обучения в Вилла-Сен-Жан Антуану все же удалось стать вторым (из 25 учеников) по сочинению на французском языке и пятым – по латыни, а в выпускном году он был вторым (из 10 учеников) по физике и химии и третьим по философии. Но эти благостные успехи, единственные, на которые он оказался способен, фактически сводились к нулю его посредственными результатами по другим предметам.

В Вилла-Сен-Жан учащимся, завершившим первый класс с хорошими результатами в учебе, предоставляли желанную привилегию переезда из спальни в «La Sapinière» (буквально «сосновник» по названию материала, из которого был построен дом для двух последних классов) на второй этаж, где они могли наслаждаться индивидуальными комнатами по соседству с некоторыми преподавателями. Если результаты в учебе или поведение после переезда ухудшались, ученикам приходилось возвращаться в общую спальню. Процесс насильственного лишения привилегий был известен среди мальчиков как «выпадание из салона». Поскольку Сент-Экзюпери, как нам кажется, не совершал большого количества подобных спусков, то лишь по той простой причине, что он редко попадал в «салон». Чаще всего он находился ближе к самому концу списка своих одноклассников по успеваемости (два последних класса) по результатам классных работ: 38-й из 39 в ноябре 1915 года, 40-й из 40 в марте 1916-го, 38-й из 38 в июне того же года. Эти далекие от блеска результаты очевидны и на втором году его обучения, поскольку школьные книги упоминают его в общем списке, как 48-го из 48 в ноябре 1916 года и 37-го из 40 в мае 1917-го. Но именно в тот год – известный как год философии – он поселился наконец в отдельной комнате – такая привилегия автоматически предоставлялась ученикам последнего года обучения.

Поведение в учебных классах сильно влияло на результаты ежемесячных аттестаций. Школьные записи свидетельствуют, что Антуан отличался недостатком внимания, определявшим предельно низкую оценку 50 (поскольку отметка 70 или 75 давалась за образцовое усердие). Его упрямое нежелание говорить по-немецки за столом регулярно оценивалось как «неудовлетворительно». Его неоднократно призывали к порядку: Антуан разбрасывал хлебные крошки и дерзил по-французски. Даже 9-е место (из 20), которое он занимал в течение 1915 – 1916 годов по сочинению на французском языке, он поделил с шестью другими учениками. Да и в любом случае это не было особо выдающимся результатом.

Удивительным на фоне его дальнейшей судьбы, когда ему приходилось ориентироваться и лететь над огромными территориями земного шара, кажутся его 4 балла по географии – самая низкая отметка среди всех изучавших этот предмет.

В 1916 – 1917 годах его успеваемость определялась 11-м местом (из 20) и была средней по классу по физике и химии, средней по философии и ниже средней по религиозным наукам. Но его 7-е место по естествознанию и истории и его 6-е место по географии снова оказались самыми низкими результатами в классе.

Очевидно, что большую часть времени во Фрибуре его мысли блуждали где-то вдали. В частности, мы можем судить об этом по тексту захватывающего душу письма, отправленного им Анне-Мари Понсе во втором семестре. С ним он прислал первые строфы либретто для оперетты под названием «Зонтик», на которые, как он нежно надеялся, его старая учительница музыки сочинит мелодию. Сюжет был по-детски прост: герой, молодой человек, входит в кафе и видит изящный зонтик в гардеробе. Он предполагает, что зонтик принадлежит молодой девушке, которую представляет себе не только красивой, но и тоненькой, как тростинка, робкой, ласковой и нежной. Он садится за столик около гардероба, чтобы не пропустить ее лучистое появление, и половина Парижа, начиная с удалого полковника и кончая стайкой молодых парижских швей, проходят мимо него… Но, наконец, о, ужас ужасов! Появляется бабища с волосатой губой и в тошнотворной зеленой шляпе, хватает зонтик и выходит с ним на залитую дождем улицу.

Сюжет, должно быть, показался автору несколько легкомысленным и слабым, поэтому, когда поднимается занавес, то не мечтательный молодой человек, а хор «августейших» пьяниц заполняет плетеные стулья бульварного кафе.

А мы все жрем этот мир —

Серьезно, важно жуем.

Глаза наши цвета дыр.

Мы солнце, как пойло, пьем.

Прикинемся-ка давай

Героями: пусть нам несут

Бутылку, стакан, каравай —

Не завтра наш Страшный суд!

Возможно, что от его работы души веет некоторым атавизмом. Веселая ассоциация солнца, выходящего из подвала, возвращает нас к винным бочкам «Малескот Сент-Экзюпери» в подвалах его дедушки Сент-Экзюпери и страховой деятельности его дедушки в «Компани дю Солей». Но очевидно, Антуан читал слишком много Ростана, и эта первая неистовая строфа была все еще длинным щелчком кнута Сирано под хвостами мужей-рогоносцев.

Это младшие братья Гаскони —

Карбона, Кастель-Жалу —

Бесстыдники и драчуны,

Забияки, каких поискать…

Но возвратимся к «Зонтику»…

Официант, вызванный принять заказы от пьяниц, немного испуган, когда они все заговорили одновременно. Между тем слышится их речитатив:

Мы курим блаженно,

Созерцая прелестных дам мимохожих,

Мы жуем нашу мирную пищу,

Радость мирскую ценя,

Мы ждем без досады —

Законопослушные граждане —

Официантов, что должны обслужить нас,

Соблаговолив…

Остальное неразборчиво. «Эти страницы завершают первую часть, – информирует либреттист будущего композитора. – Мы достигли места, где как раз предполагается появление Аглаи и полковника. Напишите мне, если необходимо, чтобы я размножил текст без изменений, или я сделаю это в начале каникул. Я приеду в Вербное воскресенье». Антуан продолжает и спрашивает, понравилось ли ей вступление, сочинила ли музыку, смогла ли разобрать его почерк и «где, когда и как это будет поставлено?». Композитор, увы, не написала и такта. Но шальные эти вирши позабавили ее так сильно, что она хранила это неудавшееся либретто даже после смерти их автора.

Полдюжины поэм Сент-Экзюпери, оставшиеся нам с той поры – в значительной степени благодаря доктору Полю Мишоду, – свидетельствуют об огромном воздействии на юное воображение трагедии войны 1914 – 1918 годов. Благоприятное преимущество по сравнению со строжайшими правилами в колледже Сен-Круа в Ле-Мансе, запрещавшими чтение газет, – разрешение учащимся в Сен-Жан читать газеты. Ежедневные коммюнике с фронта даже наклеивались на доску объявлений в комнате для игр «сосновника». На вести с фронта реагировали страстно и тревожно, и едва ли хоть один месяц не приносил горестную новость о гибели в бою очередного выпускника. Настроения в школе царили решительно профранцузские. Всякий раз, когда состав интернированных проходил через Фрибур, мальчики, сгрудившись, приветствовали солдат-фронтовиков и офицеров, которые пересекли швейцарскую границу, или бежавших из какого-нибудь немецкого лагеря для военнопленных. Генералу По, когда он проезжал через город, оказали просто безумный прием. Военный героизм был темой дня, и в одной из поэм Антуана под названием «Горечь» нашло отражение чувство юношеского разочарования от необходимости пересидеть на тихой школьной скамье эпоху борьбы, а не находиться в гуще битвы.

Он суров, хоть молод еще —

О, какие его года!

Он шепнул ей: «Люблю горячо!» —

Так, как шепчут все и всегда…

Рабской жизни крикну я: «Нет!»

Против пошлости я восстаю!

Грому пушек я дал обет —

Я романсы мещан не пою!

Эти стихи, написанные еще до его шестнадцатилетия, – первое, еще не очень твердое утверждение идеала спартанца, декларации сущности человеческого бытия, в противовес Сирано, которое позже он подробно развил в своих книгах. Но этот мальчик, рожденный поэтом до мозга костей, был в то же самое время слишком чувствителен к красоте и к тем сокровищам красоты, которые спасают цивилизацию от ужасов и потрясения отвратительной резни. В поэме под названием «Разочарование» двадцатилетний французский часовой, пристально вглядываясь в ночь, стоит, подсвеченный вспышками пулемета, сменяющимися темнотой. Так и с мечтами человека:

И слушает солдат смятенный сердца стук:

Летят мечты, как птицы, – завтра канут в бездну,

Погрузятся во мрак, пустой и бесполезный…

Другая поэма, «Военная весна», где описывается битва на реке Изер, заканчивается следующими словами: «О, почему мы должны погибать в цветах?», эхом глубоких переживаний Рупера Брука: «…На полях Фландрии, где растут маки». И в еще одной поэме с названием «Золотое солнце» красный цвет кровавого заката связан с идеей о мире, который гибнет:

Ты каждый день распахиваешь времени врата,

Светило золотое! Чья рука швыряет

Тебя в зенит, слепящий диск, Акрополь озаряя,

Чтоб ощутили люди: се есть красота…

……………………………………………

О, как мир близок, бедный, к гибели своей.

Интонация этих строк отражает влияние Бодлера. «Дамский поэт» (как он сам себя называл при жизни), естественно, не фигурировал в учебных планах по литературе Вилла-Сен-Жан. Но тайные списки его поэтических произведений передавались из рук в руки, и его стихи даже открыто обсуждались на внеклассных занятиях с отцом Гоерунгом, либерально настроенным молодым священником, преподававшим французскую литературу в старших классах.

Первой книгой, действительно увлекшей молодого Антуана, стали сказки Ганса Христиана Андерсена. Позже он открыл для себя Жюля Верна. И спустя годы он признался в интервью «Харпер Базар»: «Я никогда не испытывал тяготения к чистой беллетристике и читал сравнительно немного таких произведений. Первые романы, которые привлекли меня, вышли из-под пера Бальзака, особенно понравился «Отец Горио». В пятнадцать я познакомился с творчеством Достоевского, это стало огромным открытием для меня. Я сразу почувствовал, что столкнулся с кое-чем громадным, и продолжал читать все, что он написал, одну книгу за другой, как я поступил и с Бальзаком. Мне было шестнадцать, когда я впервые открыл для себя ряд поэтов. Конечно, я был убежден, что и сам был поэтом, и в течение двух лет писал стихи, как безумный, подобно остальным юнцам. Я поклонялся Бодлеру и должен стыдливо сознаться, что я знал наизусть всю «Графиню де Лисль» и «Эредии», а также Малларме. Но даже теперь я не отказался бы от прошлого».

Спустя годы после того, как он покинул Сен-Жан, он мог все еще заставить застолье или салон хохотать до упаду, пересказывая Виктора Гюго или Малларме на скрежещущем металлом акценте фрибуржцев. Но постепенно его собственная поэтическая страсть иссякла. Однажды вечером в Сен-Морисе после того, как он прочитал несколько своих поэм подруге матери, она спокойно заметила: «Вы их хорошо декламируете. Но мне следует их прочитать самой». Антуан был повержен. Позже, когда другой друг семьи, доктор Гение, отругал его за жертвование точным значением слов в угоду рифме, он понял, что они правы, и распрощался с поэзией. Хотя природный дар оказался слишком сильным, чтобы так просто отступить. В итоге его проза, когда наконец она вырвалась наружу, пылала поэтическим свечением.

* * *

Последние месяцы пребывания Сент-Экзюпери во Фрибуре омрачены усиливавшейся болезнью брата Франсуа, страдающего ревмокардитом. Его отвезли на родину в Сен-Морис-де-Реманс, где в июле 1917 года он скончался. Чувствуя приближение конца, он позвал Антуана к своей кровати и, зардевшись юным румянцем, пояснил:

– Я бы… хотел составить завещание.

Завещание? Мальчик, которому едва исполнилось четырнадцать лет? Но он вложил столько серьезности и такой мужской гордости в свою последнюю волю, что годы спустя его старший брат не мог вспоминать об этом без слез. «Если бы он был отцом семейства, он передал бы мне на выучку своих сыновей. Если бы он стал военным летчиком, он бы оставил все книги по пилотированию мне для сохранности. Но он был ребенком. Все, чем он мог распорядиться, – пароход, велосипед и пневматическое ружье».

Франсуа был похоронен на небольшом кладбище Сен-Морис-де-Реманс, в усыпальнице, выстроенной над могилой графа Леопольда де Трико, и где всего три года спустя предстояло найти вечный покой Габриэлле де Трико.

Для смены обстановки Антуана и его сестер отослали тем августом в Карнак, на южное побережье Бретани, где сестра их отца Амиси имела виллу. Ее муж, майор Сидней Черчилль, несмотря на свою английскую фамилию и воинское звание, был по духу больше французом, чем британцем. Живое воплощение дружественного союза между государствами (которое он так приветствовал), он происходил от английского дедушки, захваченного в плен во время наполеоновских войн и закончившего войну женитьбой на француженке. Рожденный во Франции и воспитанный иезуитами в Париже, Сидней Черчилль был на три четверти французом и, несомненно, предпочел бы сделать карьеру на своей родине по материнской линии, не откажи ему военная академия Сен-Сир в приеме по причине слабого зрения. Британцы, не столь щепетильные в этом вопросе, приняли его в Сандхерст, после окончания которого он принимал участие в боевых действиях в Бирме, Южной Африке (войне с бурами) и, наконец, на Западном фронте. Его жизнь – пример активной жизни, полной приключений, о которой всегда мечтал молодой Антуан. Правда, в глубине души его собственные помыслы тянули его к морю больше, чем на сушу. Его героем в то время был капитан Немо, и, подобно создателю этого образа, Жюлю Верну, он превыше всего страстно желал путешествовать и посмотреть мир. Август выдался солнечным, и Антуан, редко занимавшийся спортом, полюбил плавать в Атлантике. Но к его крайнему неудовольствию, тетя, страшась еще одной трагедии в семье (после смерти Франсуа), не позволяла ему выходить с рыбаками на лодках под парусом.

Морская соль еще не сошла с его губ, когда он отправился в Париж осенью того же года для возобновления занятий. Грязь и вонь траншей отбила охоту к соблазнам военной профессии, и ему хотелось стать моряком. Во Фрибуре он изучал классические науки: греческий язык, латынь и философию – и достаточно преуспел в этих предметах, чтобы сдать бакалаврские экзамены. Действительно, когда Поль Крессель, приехав домой в отпуск, предоставленный ему на фронте, познакомился с Антуаном в Лионе, то был поражен молодым человеком, с одинаковой заинтересованностью обсуждавшим Канта, Бергсона и Фому Аквинского и расспрашивающим бывшего драгуна о новом военно-воздушном роде войск, куда тот только что перевелся. Эти два года в Вилла-Сен-Жан, возможно, не сделали из него ученого, но они, по крайней мере, пробудили в нем интерес к философии, с годами усиливающийся. Но сиюминутные желания Антуана оказывали на него сильное воздействие, и ни схоластика великих доминиканцев, ни глубокие думы мудрецов из Кенигсберга не могли помочь в его новом выборе, который он для себя сделал. Чтобы поступить в военно-морской колледж в Бресте, ему было необходимо изучить высшую математику – гипофлотскую (элементарный курс) и флотскую (продвинутый курс), как этот двухлетний курс именовался на школьном жаргоне. Он соответственно регистрируется как вольнослушатель лицея Сен-Луи, расположенного на бульваре Сен-Мишель, через дорогу от Сорбонны. И скоро его преподавателем в счислениях и логарифмах становится великолепный знаток своего дела по фамилии Паже, более известный своим ученикам как Кью-кью Прим.

Если судить по письмам, которые он писал матери в Амберье и своему другу Шарлю Саллю, к тому времени призванному во французскую армию, занятия строились интенсивно, приблизительно по десять часов математики в день. Новая среда обитания Антуана была далека от насыщенных воздухом просторов Вилла-Сен-Жан, и он с трудом привыкал к тесному четырехугольнику, куда их выпускали на переменах. Со свойственным ему преувеличением он описывал их Саллю, размером «десять на десять метров». В действительности на территории колледжа росло восемь платанов, хотя участок не мог превышать пятидесяти ярдов в ширину и в длину. Даже если допустить, что не все 1800 учащихся заполняли этот пятачок (другое преувеличение Сент-Экзюпери), то он все-таки не то место, где легко наслаждаться такой роскошью, как футбол или теннис. «Но, – утешал он себя, – мы можем оттачивать свое остроумие друг на друге, повторяя каждые десять секунд: «Эй, ты, болван, разве не видишь, что это мои ноги?» Мы можем также швырять водяные бомбы из окон или совершать набеги на классные комнаты кандидатов в политехническую школу (политехов) или минеров (основной контингент) и приводить в полный беспорядок все их вещи в тайной надежде обнаружить по возвращении, что они сделали то же самое с нашими вещами. На войне, в конце концов, как на войне».

В лицее Сен-Луи слушателей делили на несколько групп, исходя из предполагаемых высших учебных заведений, куда их готовили. Группа Сент-Экзюпери состояла приблизительно из сорока кандидатов, подобно ему, готовившихся к поступлению в военно-морскую академию и, таким образом, носивших прозвище «водоплавающие» (хотя термин был игрой слов: от слова nolle, означавшего «флот», а на жаргоне – «вода»).

Собиравшихся поступать в военную академию Сен-Сир прозвали киркадетами, в дополнение к ним были и трудолюбивые мулкадеты, готовившиеся к поступлению в политехническую школу, и минеркадеты, упорно стремившиеся в Центральную инженерную школу. Каждая группа отличалась своим корпоративным духом, но поскольку всех объединял один и тот же «тягач», борьба за верховенство приобретала форму сражения служб, поделившая сторонников по фактической принадлежности к будущим родам и видам войск. Так, многие из мулкадетов призывались в дальнейшем в артиллерию, а многие из минеркадетов – в инженерно-саперные войска.

Однажды, прогуливаясь по четырехугольнику двора, каланча киркадет начал задирать «водоплавающего» по имени Анри де Сегонь, который хоть и был более шести футов ростом, выглядел меньше гиганта. Перспективы для Сегоня казались мрачными, и все шло к просьбе о помощи, когда длинная рука и большое туловище возникли между драчунами. Это был Антуан де Сент-Экзюпери, чьи шесть футов три дюйма роста казались угрозой для хулигана. Укрощенный внезапным удвоением сил противника, киркадет, надувшись, отступил, оставив поле боя за двумя «водоплавающими». Инцидент был тривиален, но он положил начало дружбе, ставшей одной из самых крепких и теплых за всю жизнь Антуана.

Он, как обычно, проявлял свой непослушный характер и свою невосприимчивость, что обеспечивало его множеством наказаний. («Вы будете переписывать фразу… двести раз» и т. д.) Он жаловался на одного из преподавателей в письме к своему другу Саллю, описывая «надсмотрщика над рабами» как «методичного тирана». Чтобы спасти друга от шести часов принудительного переписывания, я послал ему на днях телеграмму, срочно вызвав его по фальшивому адресу на другой конец Парижа в учебное время. Хитрость, кажется, сработала, и ликующий сачок развил этот первый успех с фальшивыми официальными письмами, отправленными друзьями из Лиона, Ле-Манса, отовсюду. Зато наказания удвоились и утроились. Он попросил Салля направить поддельный вызов через почтовый ящик в Гренобле, но если бы это и привело к какому-нибудь результату, то, вероятно, к учетверению наказания.

Потребность в подобных безумствах в лицее Сен-Луи объяснима, и не только по причине педагогической тирании и отсутствия отдыха. Обычно кипучий Латинский квартал был в то время погружен во тьму. Парижу пришлось познакомиться с полным мраком Второй мировой войны, но везде были защитные фиолетовые лампы. «Вечера теперь тоскливы, – писал Антуан своей матери, – весь Париж погряз во тьме. Трамваи светят фиолетовыми лампами, лампы коридоров в лицее Сен-Луи фиолетовые, все весьма жутко… Если взглянуть на Париж из окна высокого дома, он напоминает большую склянку чернил, не увидишь ни проблеска света, ни языков огня из-за всеобщей светомаскировки, это удивительно. А если и есть ярко освещенные окна, они задернуты тяжелыми занавесками».

Сколь мрачной ни была бы война, Париж все же сохранил многое из прежнего блеска и самого своего духа. Шумные заседания в сенате и палате представителей (ставшие основой возвращения Клемансо к власти) пародировались слушателями Сен-Луи, которые спровоцировали свой «министерский кризис». В новом «кабинете» – в значительной степени благодаря влиянию своего друга Анри де Сегоня – Антуан был назначен P.D.M. (префектом надувающих губы). Главные усилия этого нового «правительства», похоже, направлялись на стимуляцию деятельности C.D.О. – руководителя оркестра (вице-начальника по делам «галдения»), который, надо признать, применительно к занятиям в классе отвечал за неистовый гвалт.

И при этом Париж не стал менее опасным для целомудрия молодых юношей, хотя и превратился в город без света. Мрак, в который погружалась столица с наступлением ночи, усиливал и без того чрезмерно хищное обаяние женщин, чей поношенный облик мог бы быть подвергнут серьезной проверке при дневном свете, а отток мужчин на фронт привел к тому, что молодые щеголи превратились в высоко ценимый товар. Профессионалкам составляли конкуренцию дилетантки, готовые внести частицу своего патриотизма. Соблазнительницы частенько оказывались слишком очаровательны, чтобы быть отвергнутыми, и, судя по одному из писем, несколько однокашников Антуана уступили искушению. Добропорядочная мадам Иордан, которую Мари попросила присматривать за подвергавшемся угрозе моральным состоянием ее сына, усердствовала в распространении морализирующих буклетов. Их Сент-Экзюпери, послушный долгу, передавал своим школьным товарищам, перечитывавшим брошюры под взрывы хохота, сопровождавшимся неподдельным ступором. Они могли себе это позволить, поскольку Венера позаботилась о проблеме собственными силами, медленно распространяя отраву, носившую ее сладострастное имя. «Я пришел к выводу: Париж – менее гибельный город, чем многие провинциальные свалки, – в конце концов написал домой Антуан. – Мои товарищи, которые действительно бурно проводили время по своим родным городкам, здесь в некотором смысле остепенились из-за опасения повредить здоровье чувственными играми».

Весной 1918 года большинство старшекурсников были выселены из тесного помещения на бульваре Сен-Мишель и размещены в покрытом зеленью университетском городке лицея Лаканаль, в южном пригороде Ско. «Большая Берта» обстреливала площади, и всегда существовала опасность, что один из ее массивных снарядов может попасть прямо в лицей Сен-Луи и уничтожить несколько сотен «водоплавающих» или киркадетов одним ударом. Требовалось также положить конец прискорбной привычке лицеистов взбираться на крышу, чтобы понаблюдать ночной фейерверк. Ско на поверку оказался лишь чуть менее уязвим, чем Латинский квартал, поскольку случайные снаряды залетали и сюда. «Это равноценно нахождению в середине среднестатистического урагана или шторма в открытом море, – написал матери Антуан, которая, должно быть, сильно разволновалась, прочитав дальше: – Это замечательно. Только не следует выходить за порог, потому что шрапнель накрывает площадь целиком, да и одной картечины достаточно, чтобы сровнять человека с землей. Мы нашли несколько штук в парке».

Обстановка того времени не особенно способствовала сосредоточенному изучению наук, и у восемнадцатилетнего Антуана в Париже, кажется, не особенно развился вкус к учению по сравнению с Ле-Мансом или Фрибуром. Его плодотворное воображение продолжает создавать новые формы школьного терроризма – подобно взрывам зажигательных бомб в комнате для занятий. «В течение тех военных лет, – вспоминал Анри де Сегонь, – наши лицеи и колледжи столкнулись с проявлениями недисциплинированности отдельных слушателей. Ободренные примером своих преподавателей, погибавших за родину на фронте один за другим, почувствовавшие отсутствие жесткого контроля со стороны родителей, занятых куда более тяжкими печалями и неприятностями, вдохновляемые подвигами наших братьев и желанием показать, что мы тоже на что-то способны, мы вкладывали всю силу героического настроя в изобретение и осуществление наших беспутных проделок. Я сомневаюсь, что в профессорской памяти есть с чем сравнить настрой в классах 1918 года». Гигантский всплеск эмоций упал на день, когда пришло сообщение о перемирии 11 ноября 1918 года. Согласно воспоминаниям Сегоня, он и Сент-Экс (как его звали одноклассники) неистово бушевали в тот день.

Признаки мира, кажется, сделали немного, чтобы охладить вкус к бурным проявлениям радости. Было установлено, что подвалы под Бастилией на бульваре Сен-Мишель имеют выход в большой туннель для сточных вод, где содержатели игорных домов потворствуют удовлетворению в подземелье страсти к игре в бридж. Выход был через люк на рю Куйа, на противоположной стороне бульвара. Стало правилом проводить там время, избегая классных занятий. Миновав туннель, Сент-Эксу оставалось только вскарабкаться по металлическим ступеням и с чьей-то помощью извне открыть тяжелую крышку люка, после чего он оказывался на свободе и мог наслаждаться часом или двумя манкирования занятий. Однажды, когда они уже поднимались по лестнице и открывали тяжелую металлическую крышку, Сегонь, стоявший выше на ступеньках, понял, что их раскрыли. Один из их преподавателей подошел со стороны улицы со своей дочерью и наблюдал за стараниями учеников с нескрываемым любопытством. Отпустив крышку, Сегонь бросился вдоль улицы, в то время как Антуан, желая узнать, что же произошло, высунул голову сквозь наполовину открытый люк. К счастью, вечерело, и у преподавателя не оказалось достаточно времени, чтобы опознать странное видение, провалившееся назад, подобно чертику из табакерки. Позже, во время переклички, Сент-Экс уже находился на своем обычном месте в классной комнате, причем его брови были сурово сведены от невероятной сосредоточенности на изучаемом материале.

В январе 1919 года Антуана перевели из лицея Сен-Луи в школу Боссюэ, расположенную с другой стороны Люксембургского сада. Его мать, возможно, решила, что ему необходима более строгая дисциплина и что отцы из ордена иезуитов, управлявшие Боссюэ, больше подходят для этой цели, нежели светские преподаватели лицея Сен-Луи. Поскольку в Боссюэ не давали определенных знаний, Антуан продолжал посещать занятия в Сен-Луи, но в Боссюэ он ел, спал и отсиживал долгие самостоятельные занятия (первое из которых начиналось рано, в 7 утра). Сегонь вспоминает своего друга «немного диким, полным капризности, недовольного жизнью, угрюмого и погруженного во внутренний мир размышлений. Он не легко заводил друзей, и это причиняло ему боль, поскольку он любил быть любимым».

В большом зале для самоподготовки в Боссюэ Анри и Сент-Эксу позволили иметь индивидуальные столы. Следует учитывать, что большинству других слушателей дозволялось пользоваться лишь общими скамьями за длинными столами для домашней работы. Вероятно, этот фаворитизм объяснялся целью ослабить тлетворное влияние этих двух картежников, но, скорее всего, так поступили из-за их возраста: Сегоню и Сент-Экзюпери предстояло провести в неволе три года, углубленно изучая математику. Недисциплинированный Антуан превратил свой стол в образец беспорядка. Ленивое ковыряние в бумагах, безуспешные попытки привести в порядок необычайную массу печатного материала, запиханного в ящик стола, переполнили чашу терпения аббата Женевуа, который после неоднократных замечаний приказал Сент-Эксу занять место за общим столом. Следующий час или два были посвящены внеучебному стихосложению, поскольку, когда аббат возвратился после занятий, он нашел всю доску исписанной парой любопытных стансов. «Одиссея цилиндра» теперь превратилась в «Оду маленькому столу».

Я в самом дальнем углу

Пыльного класса стоял.

Учитель – руки в мелу —

Урок свой нудно вещал.

Я будто негр почернел,

Состарясь от тяжких трудов:

Кто только за мной не сидел —

За столом добрых ста годов!

Но день настал. И я был

Вознагражден судьбой.

Хозяин новый любил

Меня: то гости гурьбой,

То настежь – в сад – окно,

То ворох стихов, бумаг…

Недолго лилось вино:

Враг похитил меня впотьмах.

Далее шло еще несколько строф, но сущность их состояла в просьбе: «Принц (кличка, данная аббату его учениками), верни назад мой маленький столик».

Святой отец проявил достаточно черствости и велел другому школьнику стереть бессмертные каракули с доски. Он вполне мог и обидеться, приняв на свой счет упоминание о «враге», прервавшем «тяжкие труды», свидетелем которых как раз и был отдельный стол, а что касается артистического гения, создавшего беспорядок под крышкой парты… чем меньше слов, тем лучше. Но он оказался достоин того царственного титула, которым его наделили, великодушно позволив печальному Антуану восстановиться в правах на свою неприбранную «ящерицу».

Но за отсутствие прилежания наступает расплата, и в конечном счете обоим друзьям пришлось заплатить за недостаточное рвение к учебным дисциплинам. Сегонь, за свои грехи предварительно сосланный в провинциальную школу в Бретани, провалился на экзаменах в военно-морскую академию, так же, как и Сент-Экс. Едва были объявлены результаты, как паника охватила лицей Сен-Луи. «Пожар! Пожар!» – кричал кто-то, когда пожарники ворвались в дом. Они перевернули все вверх дном, но не смогли найти никаких следов возгорания. Это и понятно. Вызов по телефону – последняя школьная шалость Антуана, великий финал в длинной цепочке его пирровых побед в битве с администрацией.

Неудача была достаточно предсказуема, но много позже, когда его настигла популярность, тот же самый неугомонный проказник не смог воспротивиться искушению сыграть шутку и со своей собственной биографией. Он сумел сдать письменный экзамен, но потерпел неудачу на устных. Но дабы сохранить иллюзию, будто гении непогрешимы, – иначе они не гении! – рассказывал, что он провалил сочинение по французскому языку, сдав чистый лист бумаги в ответ на вопрос: «Опишите беды жителя Эльзаса, возвратившегося после войны в родную деревню». Вовсе не житель Эльзаса, Сент-Экс посчитал нечестным отвечать на подобный вопрос. И это звучало из уст человека, который так трогательно описал злоключения цилиндра и тяжесть утраты стола!

Анри де Сегонь (а кому, как не ему, следовало знать правду) признает, что «Эльзасская история» – полная ерунда. Так же, как и другая восхитительная утка Сент-Экзюпери, которой он дал жизнь в одной из бесед с молодым журналистом. «Это правда, – поинтересовался журналист, – будто на экзаменах в военно-морскую академию вы получили единицу по французскому языку?» Едва ли могла существовать подобная отметка, поскольку 20 баллов были максимальной оценкой. Но мысль о единице так поразила Сент-Экзюпери, что он ответил: «Конечно!» И его байка стремительно разнеслась.

Все это, конечно, произошло позже – после того, как его признали мастером французской прозы. А во времена тех неудач ему было совсем не до шуток. Он посвятил три года тщетным усилиям стать моряком, а поскольку ему уже исполнилось двадцать, рассчитывать еще на одну попытку больше не мог по возрасту.

Вынужденный сделать крутой поворот, осенью 1920 года он записался слушателем по классу архитектуры в школе изобразительных искусств. Антуан провел там пять малозначимых месяцев, проживая в дешевом гостиничном номере на рю де Сен, недалеко от бульвара Сен-Жермен. По правде говоря, то время, когда он не сгибался над чертежной доской, он проводил у Жарре, в кафе на углу рю Бонапарт и набережной Малаке. Здесь почти каждый день он встречал Бернара Ламота и других учащихся школы за ленчем, состоящим из бутерброда. Хотя его мать посылала ему все, что только могла, она была далеко не богатая вдова. Поэтому его скудного содержания никогда не хватало больше чем на месяц, и бывали дни, когда, не имея средств оплатить ветчину, ему приходилось довольствоваться половиной багета, обильно намазанного горчицей. «Имейте кусок хлеба, чтобы было на что намазать горчицу», – стандартная шутка в школе изобразительных искусств.

К счастью, у него имелись родственники, такие, как троюродная сестра матери, графиня де Тревис (урожденная Ивонна де Лестранж), которые были счастливы предложить ему бесплатные обеды, хотя ему претило слишком злоупотреблять их гостеприимством. Бывали и случайные заработки, наполнявшие его карманы желанной мелочью. Со своим другом Сегонем он нанимался в массовки в опере Жана Ноге «Кво вадис?». Сегонь, изображавший красного гвардейца, с садистским удовольствием нападал на своего друга Антуана (исполнявшего роль христианина) с деревянным мечом. Но позже, когда Сегоня отсылали в отдаленный угол сцены, Антуан получал приятную возможность отомстить (исполняя роль черного гвардейца), разгуливая по поверженному телу святого Бландина, зверски убитого мученика. Это была не гениальная опера, не лучше «Зонтика», который он намеревался написать с Анной-Мари Понсе. И театр невелик. Но подобно «Телефону», поставленному для матери и тети в Сен-Морисе, или роли Диафуаруса, которую Антуан исполнял во Фрибуре в «Мнимом больном» Мольера, это было забавно. Краткий отдых среди месяцев тяжелой бестолковой рутины.

Будущий писатель любил рисовать и имел дар художника, но не был действительно уверен, что хотел бы стать архитектором. Если его тянуло к морю, за этим стояла тяга к грандиозным приключениям. Если его очаровывали соборы, то из-за непостижимой таинственности, окружавшей все внутри них, и бескрайним небесам, куда уносились их шпили. Остальное несло печать рутины, а он ненавидел обыденность.

Занятия прервались весной 1921 года по вполне прозаичной причине: Антуана вызвали для прохождения воинской службы. Для того, кто не имел ни склонности, ни способностей к военной службе, это могло означать два года неволи. Но для него наступило освобождение.

Глава 3

Крещение небом

Однажды в Сен-Морис-де-Реманс охваченный паникой Антуан ворвался в комнату, где сидели сестры и мать, с криком: «Он умер! Умер!» Все бросились во двор: гувернантка из последних сил удерживала Франсуа, лицо которого было залито кровью. Братья экспериментировали с паровым двигателем. Двигатель взорвался, ранив Франсуа в лоб; из маленькой, но глубокой ранки хлестала кровь. Энергии это, правда, у исследователей не поубавило.

Интерес Сент-Экзюпери к механике, похоже, стал пробуждаться в очень раннем возрасте. Учительница музыки Анна-Мари Понсе вспоминает его прирожденным изобретателем, очарованным котлами и поршнями. Он мог часами рисовать схемы воображаемых двигателей, затем допекал кюре, который когда-то преподавал математику, пытаясь выяснить его мнение. Еще ребенком он, соединив провода и коробки, соорудил для себя простейший телефон. Но больше всего Антуан гордился еще одним своим «изобретением» – летающей машиной. Он натянул пару старых простыней на рамки из бамбуковых палок, соединил их вместе и приделал к раме от велосипеда. Изобретение тщательно скрывали от взрослых, детей же, которые должны были засвидетельствовать драматический момент разбега и взлета на липовой аллее, переполняло любопытство, а не сознание важности происходящего. Антуан долго яростно крутил педалями, но, чтобы оторвать покрышки от земли, необходимо было сначала построить наклонный скат.

Сказать точно, когда именно юный Антуан впервые проявил активный интерес к аэропланам, невозможно. Двадцать лет экспериментирования с безлошадными экипажами в конце концов привели к появлению автомобиля, и в 1905 году аэроплан был уже не за горами. Бензин взял верх над паром, снабдив человека тем, чего были лишены Дедал и Леонардо да Винчи. Затем последовала бурная эра самых немыслимых экспериментов, вызывавшая головокружение от успехов, когда в какой-то момент казалось, словно в мире нет ничего невозможного. «Бесчисленное множество экспериментов, – читаем мы у Габриэля Вуазана, одного из ученых-изобретателей, наводнивших мир той поры, – вело к разработке и даже постройке самых разнообразных аппаратов, совершенно неспособных летать».

Один из таких экспериментаторов, чокнутый гений по имени Флоренси, настоял, чтобы Вуазан построил для него двигатель, соединенный пистонным клапаном с парой машущих крыльев. Даже Луи Блерио, впоследствии вошедший в историю авиации, потерял много драгоценного времени, работая над аппаратом с хлопающими крыльями, который он назвал «orthoptere» (к этому семейству принадлежат кузнечики grass-hoppers). Некоторые проекты требовали двух, трех, а то и четырех крыльев. Октав Шанут, которого можно назвать кем угодно, только не тронутым, разработал проект шестикрылого планера, а затем и восьмикрылого «многоплана». Но вскоре и этот рекорд был побит творением (разработка Эскевилли), заслуживающим того, чтобы получить название «максиплан», поскольку обладал не менее чем двенадцатью крыльями, нанизанными на концентрические эллипсы. Многие из этих хитроумных и экзотических новоизобретенных приспособлений лишь на йоту ушли от воздушных змеев, например первые ячеистые творения Вуазана, на создание которых его вдохновили модели австралийца Лоренса Харгрейва, в свою очередь представлявшие собой реконструированные в XIX столетии образцы ранних китайских моделей. Лишь немногие оптимисты, напрягаясь и потея, надеялись подняться в воздух без моторов и пропеллеров на своих «авиетках» – новое имя для велосипедов с крыльями по бокам, которые соревновались в парке Принцесы в 1912 году и вполне могли вдохновить юного Сент-Экзюпери на испытания его собственного аэровелосипеда.

В одном мы можем быть уверены: юношеский интерес Антуана к летательным аппаратам значительно стимулировался переездом семьи в Ле-Манс в 1909 году. В июле 1908 года Вильбур Райт пересек океан и открыл мастерскую на автомобильном заводе «Леон Боле» в Ле-Мансе. Переселение этого янки-пионера стало существенным подарком для страны, которая внесла значительный вклад в развитие авиации, так же, как когда-то автомобилестроения. До сих пор некоторые французы утверждают, будто первым человеком, когда-либо оторвавшимся от земли на аппарате тяжелее воздуха, были вовсе не Вильбур или Орвиль Райт, а гениальный мечтатель и фантазер по имени Клемент Адер. Ему в октябре 1890 года фактически удалось подняться на фут или два над землей и пересечь поле на удивительной машине с крыльями, как у летучей мыши, приводимой в движение пропеллером на паровой тяге. Это заявление, скорее всего, послужит продолжением к бесконечным дебатам, хотя Адер заслуживает похвал и по другим причинам. Например, он ввел в обиход само слово «авиация» (в противовес слову «аэронавтика»), что подтверждает его пророческий интерес к птицам. Нельзя отрицать помощь, которую оказывал братьям Райт в их первооткрывательских трудах Октав Шанут, французский инженер, сотрудник железнодорожной компании «Балтимор & Огайо рейлроад». Он поддерживал важную переписку с Фердинандом Фербером, первым европейцем, оторвавшимся от земли (в мае 1905 года) на моноплане с двигателем внутреннего сгорания.

Этот ранний энтузиазм в области аэронавтики вряд ли кого-то удивлял в стране, давшей миру Жюля Верна, велосипед, черно-белую фотографию, радий, воздушный шар Монгольфьера и аэродинамическую лабораторию, созданную на авиационном поле в Шале-Медон, близ Парижа, где полковник Шарль Ренар изобретал первые простейшие приборы для измерения толчковой силы пропеллеров и возможности поднятия тяжести поверхностей. Характерным побочным детищем его энтузиазма стал аэроклуб Франции, созданный еще до конца XIX столетия (в 1898 году) в фешенебельном здании окнами на площадь Согласия. Знаменитость этого клуба – энергичный бразилец Альберто Сантос Дюмон, возглавлявший веселую гонку своих товарищей (этакую неугомонную смесь преуспевающих промышленников и богатых спортсменов) в конструировании, наполнении газом и последующем уничтожении внушительного числа воздушных кораблей и воздушных шаров. Другой знаменитостью стал граф Жорж де Кастильон де Сент-Виктор, дядя Клода де Кастильона (одноклассника Сент-Экзюпери по колледжу Сен-Круа) и его старшего брата Рэймона де Кастильона, учившегося на два года старше. Как и большинство первых членов аэроклуба Франции, граф относился к числу пламенных aerostiers (экзотическое название, выдуманное тогда же для изменяющих облака эмуляторов). Среди своих исследований он мог назвать несколько вояжей в стратосфере, в том числе те, когда аэростат доставил его в Киев, и другой, когда продырявленный аэростат упал где-то посередине Средиземного моря, из вод которого его своевременно выудило судно сопровождения.

С упрямством, свойственным любому страстному увлечению, aerostiers не могли заставить себя поверить ни в то, что воздухоплавательного новичка могло ждать будущее, ни вовремя поприветствовать этого выскочку – аппарат тяжелее, чем воздух. Их чувства разделяли юные члены локального аэроклуба, созданного пансионерами колледжа Сен-Круа в подражание парижскому. Его основал Роже де Леж, мать которого являлась наследницей большого состояния в Бразилии. Это позволяло юному школяру мечтать о том дне, когда и он, совсем как Сантос Дюмон, начнет пилотировать воздушные шары и аэростаты. В сущности, все еще не оперившиеся птенцы клуба считали, что будущее воздухоплавания принадлежит дирижаблям и аэростатам. Хотя существовало исключение – мальчик Ронсин, посвящавший все свое свободное время конструированию хитроумного устройства с крыльями, как у летучей мыши, явно вдохновленный творениями Адера. Хотя Антуан де Сент-Экзюпери и знал о существовании такого клуба в стенах колледжа, он туда не вступил. Во-первых, Антуан был на два-три года моложе основателя клуба, к тому же (и это значительно важнее, по воспоминаниям Рэймона де Кастильона) «этому препятствовало то, что он не принадлежал к числу пансионеров», живших в интернате. Возможно, сожалеть об этом не приходится, и даже наоборот, ведь в дальнейшем интересы юного Антуана оказались сосредоточены на менее модном, но более перспективном направлении. Антуан относился к числу приходящих учащихся колледжа, и на него не распространялось железное правило, запрещавшее обитателям пансиона иезуитского колледжа читать газеты. Его энтузиазм впервые расцвел в 1909 году, скорее после, нежели до эпохальной демонстрации полета Вильбура Райта в Ле-Мансе, и, без сомнения, облегчил ему возможность определиться с его привязанностью и присягнуть аппаратам тяжелее воздуха.

В аэроклубе Франции основным защитником этих аппаратов выступал Эрнест Архидиакон, преуспевающий торговец, когда-то посодействовавший «Серполле» запустить в производство автомобили, приводимые в движение паровым двигателем. Информация, которую Октав Шанут переслал ему из Соединенных Штатов об аппаратах братьев Райт, пробудила его интерес. В распоряжении Архидиакона находился планер, построенный в Шале-Медон аж в 1903 году. Но, ощущая себя слишком старым для пилотирования, он передал это дело двадцатитрехлетнему мастеру на все руки по имени Габриэль Вуазан, накопившему значительный опыт, летая на своих планерах «харгрейв» в долине реки Соны.

С того момента (пусть братья Райт, вероятнее всего, этого даже не почувствовали) и французы приняли участие в гонке. В марте 1905 года Эрнест Архидиакон вел свою машину через поле в Исси-ле-Мулино (южные предместья Парижа), буксируя планер, созданный Вуазаном. Когда автомобиль набрал скорость, планер подскочил в воздух на высоту 30 футов, подняв мешок с гравием весом 100 либер, помещенный в центр для балласта.

Планер не выдержал испытания сильным толчком вверх, хвост оторвался от крыльев, и вся конструкция с треском рухнула наземь. Архидиакон благоразумно решил проводить последующие испытания на Сене. И в июне того же года вуазановский планер «харгрейв», разгоняемый катером с мотором в 28 лошадиных сил, воспарил на высоту 40 футов и пролетел расстояние в 600 ярдов. Так навсегда и всем было доказано существование необычайной подъемной силы, которой обладали немного наклоненные плоскости, если они приобретали определенную скорость. В тот день Сантос Дюмон, наблюдавший за происходящим с берега реки, отказался от дирижаблей и переориентировал свой спортивный интерес на аэропланы. Луи Блерио, другой зритель, разместил у Вуазана заказ на модель такой же ячеистой конструкции.

Несколько месяцев спустя уже полдюжины французских конструкторов работали в этой области. В любое мгновение один, казалось бы, незначительный штрих мог позволить кому-то из них достичь желаемого и завоевать награду, предназначенную Архидиакону (50 тысяч франков или 10 тысяч долларов). Этого добьется первый, кто пролетит на аппарате тяжелее воздуха по замкнутому кругу длиной в один километр. Сантос Дюмон, первым поднявшийся в воздух (в ноябре 1906 года), привел в трепет шикарную толпу в парке Багатель в Булонском лесу, преодолев расстояние в 220 метров на высоте примерно в 12 – 15 футов, но ткнулся носом в землю. Проблема приземления, это становилось ясно, оказалась столь же важной, как и вопрос взлета. Отказавшись от поплавков, слишком уж бороздивших воду, Габриэль Вуазан, впервые в истории авиации, снабдил свою новую модель колесами. И в марте 1907 года его брат Шарль сначала успешно поднял в воздух, а затем приземлил странного вида ячеистое создание после короткого полета на расстояние в 80 ярдов. Следующей осенью другое творение Вуазана – биплан, снабженный левавассёровским мотором «Антуанетта», способным достигать 40 лошадиных сил и весившим всего 70 килограммов, преодолел 350 ярдов, а в январе 1908 года прославленный автогонщик и механик Анри Фарман пролетел на своем «Вуазане» над 550-метровом скаковым кругом на летном поле Исси-ле-Мулино минуту и 28 секунд. Вожделенный приз «Deutsch-Archdeacon» был завоеван, и новая эра, эра практической авиации, началась. К тому моменту, когда Вильбур Райт поднялся в небо над Ле-Мансом летом 1908 года, он мало чему мог научить французов. Секреты набора высоты, поворотов, крена, сохранения равновесия в воздухе, снижения и приземления перестали быть для них тайной. Оставалась одна проблема – создание моторов, достигающих больше лошадиных сил на один килограмм веса, и разработка более крепких рам для их крепления[1].

Фердинанд Фербер даже сделал Райту выговор за наличие переднего руля у его двухпропеллерной машины, что, по его словам (и вполне резонным), одинаково ненужно и опасно.

Тем не менее, первые полеты Вильбура Райта в Ле-Мансе произвели сенсацию. Слава об этом соотечественнике Томаса Эдисона пришла сюда задолго до его появления, и 8 августа толпа энтузиастов воздушных полетов собралась понаблюдать за дебютом этого пионера из штата Огайо в небе над Францией. По времени (которое тщательно фиксировал Луи Блерио) полет длился 1 минуту 15 секунд. Каждое последующее представление выполнялось значительно лучше, но выступлению не хватало блеска, поскольку этому препятствовали чересчур ограниченные размеры ипподрома «Hunaudieres», заставлявшие самолет уходить в крен для разворота каждые 12 секунд. Райт добился разрешения перевезти свою двухпропеллерную машину в военный лагерь «Auvours», на пару миль на восток, где были установлены опоры на расстоянии пяти километров, дабы определить точную дальность полетов. Леон Болле, производитель автомобилей и по совместительству президент аэроклуба департамента Сарте, сам лично перевез не имевший колес аэроплан Райта (он взлетал на деревянных полозьях по специальному желобу) на новое поле, где 3 сентября Райт взмыл на своей машине на 11 минут. Тремя днями позже скульптор Леон Делагранж над летным полем Исси-ле-Мулино пролетал на своем «вуазане» уже почти полчаса, но уже менее чем через неделю и его рекорд был побит Орвилем Райтом, находившемся в небе 57 минут во время демонстрационного полета, организованного, дабы произвести впечатление на войска связи Соединенных Штатов в Форт-Майрс. Не желая дать себя превзойти, Вильбур Райт побил рекорд своего младшего брата уже через одиннадцать дней (21 сентября), оставаясь в воздухе беспрецедентные час и 31 минуту. Этот полет, свидетелями которого стали празднично одетые зрители (среди них были американский посол во Франции, пионер воздухоплавания Поль Тиссандье и многочисленные официальные лица), принес Вильбуру Райту Кубок Мишлена 1908 года и 20 тысяч франков (4 тысячи долларов) плюс премию в 5 тысяч франков, выделенную ему аэроклубом Франции. Этого бросившего вызов гравитации авиатора спустя пару дней чествовали и потчевали на шикарном банкете в Ле-Мансе, где также присутствовали Луи Блерио и граф Жорж де Кастильон, дядя одноклассника Сент-Экзюпери, Клода.

Хотя юному Антуану и не довелось стать свидетелем ни одного из этих ошеломляющих событий, когда год спустя он попал в Ле-Манс, в городе о них все еще говорили. Роже де Синети, кузен прекрасной Одетт, ездил туда верхом. Разряженные горожане толпой стекались к лагерю «Auvours» кто верхом, кто в экипажах. Мелькали дамские шляпки и мужские котелки. Лишь бы не пропустить одно из этих эпохальных представлений! «Лошадь впрягли так, – вспоминал Роже, – чтобы она могла оттащить Райта в поле. Любопытнее всего было наблюдать за авиатором, который, как казалось, сидел на крыле и управлял своей немыслимого вида машиной, пока та планировала над соснами и зарослями кустарника. Но самое смешное – когда элегантные господа в цилиндрах опускались на четвереньки, чтобы не пропустить момент и удостовериться, что полозья машины Райта прямо на их глазах оторвутся от земли».

Той же осенью Вильбур Райт с легкостью, приводившей всех в замешательство, побил все полетные рекорды. 10 октября он поднял с собой в воздух сенатора Поля Пэйнлеве на 1 час 9 минут полета, и это тоже явилось очередным «впервые в истории». Незадолго до Рождества он проделал 99 километров за 1 час 53 минуты, затем взобрался на рекордную высоту в 460 футов. На этом этапе воздухоплавательной гонки американцы, похоже, добились неодолимого лидерства. И все же французы буквально дышали им в затылок, и менее чем за два года все рекорды Райта оказались сокрушенными.

Слава Райта все еще не покидала своего зенита, когда юный Антуан поступил в колледж Сен-Круа. У нас есть свидетельство Роже де Синети, что Сент-Экзюпери несколько раз отправлялся на прогулку к месту исторических полетов (теперь отмеченное монументом) в «Auvours». Его двоюродный брат Ги де Сент-Экзюпери (сын дяди Антуана – Роже), учившийся на класс старше в Сен-Круа, утверждает, будто Антуан был настолько потрясен экспериментами Вильбура Райта, что «часами пытался изобрести стабилизатор, и это, согласитесь, невероятно для десятилетнего мальчика! Его энтузиазм был неисчерпаем. Кузен обычно показывал мне свои проекты, пускаясь в долгие объяснения, ничего не говорившие мне, но очаровывавшие меня порывистой убежденностью». Скептики из аэроклуба Роже де Леж, эти Фомы неверующие, могли сколько угодно смотреть сверху вниз и воротить носы от этих «неосуществимых» замысловатых творений, но уже становилось ясно, что будущее – за аппаратами тяжелее воздуха. Автомобильный салон 1908 года в Париже уже воздал должное этому грядущему, выделив отдельную секцию «Гран Паласа» для экспозиции шестнадцати различных моделей аэропланов. Как только спустя девять месяцев Луи Блерио благополучно пересек Ла-Манш, и авиатору, и его самолету (со сложенными крыльями) было предложено прошествовать вверх по авеню Опера буквально с королевскими почестями, после чего видавшую виды, потрепанную бурями машину доставили в Национальную консерваторию искусств и ремесел, этот Пантеон французского технического гения, дабы сберечь в назадание потомкам. Тем же летом 1909 года 150 тысяч энтузиастов отправились на «Неделю Шампани» – воздушное ралли, организованное недалеко от города Реймс, и подбадривали себя хриплыми возгласами вперемежку с оглушающей какофонией свистулек, велосипедных звонков и автомобильных рожков, наблюдая за тем, как Анри Фарман обставлял Полхама и Латхама, пролетев 180 километров без посадки. Даже триумф Глена Куртиса, завоевавшего кубок «Гордон Беннет» (последний подобного рода трофей, полученный американцами на много лет вперед), оказался бессилен противостоять всплеску интереса публики, достигшего своего пика на авиационном празднике в октябре, когда поезда больше не справлялись с наплывом неистовых любителей, а все пребывающая толпа едва не линчевала машинистов и кондукторов.

Нетрудно представить, какой юношеский пыл могли вызывать у Антуана де Сент-Экзюпери подвиги авиаторов. Самые необузданные фантазии Жюля Верна начинали реализовываться и даже в некотором отношении превосходили его выдумки. Клод де Кастильон вспоминает, как Антуан в школе проводил немало часов за «научными изысканиями, связанными с расчетом характеристик крыла по подъему веса», в то время, когда ему, несомненно, следовало сконцентрироваться на более «серьезных» предметах. Первый и единственный выпуск журнала «Эхо третьего», осуществленный им в 1913 году, появился с эффектной обложкой, изображающей светящийся аэроплан, прорывающийся сквозь темноту ночи. Одетт де Синети, если на нее не обрушивался град поэтических декламаций, приходилось выслушивать восторженные хвалебные панегирики во славу аэроплана. А когда Антуан появился в Вилла-Сен-Жан в ноябре 1915 года и уселся рядом с Шарлем Саллем, его первыми словами были: «Я поднимался в аэроплан! Вы даже не представляете впечатления. Потрясающе!»

Это произошло во время летних каникул 1912 года. В нескольких милях к востоку от Сен-Морис-де-Реманс открылось небольшое летное поле на равнинной бесплодной пустоши у подножия лесистых холмов, окружающих Амберье. Оседлав свой велосипед, Антуан, как правило, направлялся по пыльной тропинке мимо стогов сена и клевера и стремительно вырывался на поле, где уже начали появляться первые ангары для самолетов, напоминавшие палатки.

Там он часами наблюдал за механиками, колдующими над моторами, и начинающими пилотами, которых обучал азбуке полетов лионец по имени Морис Кольё. Однажды к ним присоединился темноволосый спортсмен с густыми бровями и ухарски закрученными усами, который по моде чемпионов той поры носил задом наперед клетчатую шапочку для гольфа так, чтобы козырек прикрывал высокий ворот его свитера. В прошлом механик, Жюль Ведрин в одночасье стал национальным героем, достигшим славы, не меньшей, нежели «Beaumont» (победитель первых состязаний «Бук-Рим» 1911 года) и Ролан Гарро. В мае 1911 года он оказался единственным пилотом, благополучно завершившим первые и, возможно, самые изнурительные из когда-либо проводимых состязаний между Парижем и Мадридом, оказавшихся роковыми для французского военного министра и чуть не стоивших жизни Гарро. Ведрин закрепил свой успех, установив в декабре новый мировой рекорд по скорости. В полете на моноплане «депердюссен» он достиг скорости 167 километров в час. Для юного Антуана, которому только-только исполнилось двенадцать, этот энергичный завоеватель призов должен был казаться полубогом. Но мальчик набрался смелости и приблизился к нему. И небожитель, пораженный интересом, сияющим ярким блеском в глазах мальчугана, посадил его в кабину позади себя. Еще несколько мгновений – и они оказались в воздухе, жужжа над удлиняющимися тенями тополей и пшеничными снопами и загонами для скота, в золотых лучах заходящего солнца.

Это событие настолько глубоко взволновало Сент-Экзюпери, что он сочинил стихотворение. Скорее всего, оно предназначалось аббату Марготта для публикации в летнем каникулярном издании, которое он обычно составлял о своих коллегах по Сен-Круа. Но, как и злополучный журнал, оно пропало. Остались только три строфы:

И вечер овевал дыханьем трепет крыл,

И мерный ритм баюкал душу, усыплял, манил,

И пальцами прозрачными светило нас касалось…

Три хрупких столпа на месте руин исчезнувшего храма. Вряд ли это был образчик высокой поэзии, но строчки о «песне мотора… убаюкивающей спящую душу» уже обнаруживают чувство мистического восторга, охватывающего его каждый раз, когда Антуан забирался в кабину самолета.

* * *

Первая мировая война, как и множество военных конфликтов до и после нее, послужила колоссальным стимулом для развития технологии, и не в последнюю очередь в новой области – аэронавтике. В 1913 году братья Сегуин выступили с новой версией увеличенной мощности их знаменитого мотора «гном», названным так из-за своей поразительной компактности, а год спустя, буквально перед самым началом военных действий, Клерже и Салмсон выпустили двигатель для аэропланов, способный развивать мощность в 200 лошадиных сил. Большинство двигателей для аэропланов, выпускаемых до этого, обладали мощностью от 50 до 70 лошадиных сил. Существовало общепринятое мнение, что, как только эти новые «гиганты» появятся, они своей вибрацией разрушат корпус любого аэроплана, на который их решатся установить. Для этих мрачных опасений существовала некоторая почва. Так, легкий «гном», крепившийся подвижно и вращающийся вместе с пропеллером вокруг жестко зафиксированного вала, время от времени «шел вразнос», уходя в самостоятельный полет вместе с лопастями пропеллера, вызывая понятный ужас у пилота. Если летчику и удавалось увернуться от удара, то он внезапно для себя оказывался за рычагами управления уже не самолета, а планера. Но существовавшие на заре самолетостроения сомнения были решительно опрокинуты в пользу тяжелых моторов. И еще до окончания войны и «Мерседес», и «Испано Суиза» начали производить двигатели, достигающие мощности в 200 и более лошадиных сил. Братья Сегуин и Луи Рено создали двигатели на 300 лошадиных сил. А яркий и колоритный изобретатель Эттор Бугатти (оказавший в свое время помощь Ролану Гарро в создании первого в мире пулемета, стреляющего через винт) экспериментировал со спариванием двух 8-цилиндровых двигателей – монстром в 16 цилиндров, способным развивать мощность в 400 лошадиных сил.

Так еще раз было доказано, что необходимость – родная мать изобретательности. И к 1914 году трудолюбивые и усердные немцы, занятые преодолением рекорда Ролана Гарро по высоте полета, поднялись сначала до отметки 23 тысячи, затем 24 тысячи футов и сохраняли превосходство над французами и британцами. Они вступили в войну, разместив на линии фронта 251 аэроплан по сравнению с 63 аэропланами британской армии и 156 – французской. И если союзникам все же удалось сохранить свое присутствие в воздухе и их не смели немцы в первые же месяцы военных действий, то только благодаря искусству Адольфа Пегуда, которого можно считать отцом воздушной акробатики. Только в 1917 году французский инженер по имени Бешро, работавший в «Societe de Production Aeronautigue de la Defense» (сокращенно SPAD), добился успеха в создании биплана, способного развивать скорость свыше 200 километров в час. Невероятная скорость для тех дней. Немцам удалось приблизиться к этому достижению лишь через год, с появлением «Фоккер D VII». Но даже тогда ореол славы, обволакивающий таких асов, как Жорж Гинеме и Рене Фонк, во многом достигался лишь благодаря их виртуозному мастерству и как пилотов, и как стрелков.

В одночасье авиационные подразделения французской армии (мы еще не можем назвать их воздушными войсками) приобретают славу, затмевая когда-то самые престижные части – кавалерию, но они еще столь молоды, что не разработали для себя даже единой формы. Это приводило к комическим ситуациям: всякий раз, когда офицерам-пилотам и наземному обеспечению приходилось участвовать в парадах, их строй пестрел разноцветными мундирами и головными уборами от темно-серых стрелковых (к пешим стрелкам принадлежал и Ролан Гарро) до небесно-голубых пехотных. Недисциплинированными они выглядели (да, впрочем, чаще всего и отличались этим) частично оттого, что эти подразделения приходилось организовывать наспех, из разношерстных представителей других родов войск, частично вследствие схожести первых воздушных схваток с рыцарскими поединками, ну и также за счет духа безрассудной храбрости, насквозь пропитавшего эти вновь созданные подразделения армии. В каждом проявлялась такая же отчаянная доблесть, бравада и такое же гусарство, с какими кадеты из Сен-Сир в белых перчатках и кавалеристы в эполетах вступали в битву в августе 1914 года.

Отголоски той неразберихи с налетом романтичности военных лет встречались еще в апреле 1921 года, когда Сент-Экзюпери призвали на обязательную военную службу сроком на два года. По просьбе Антуана его определили в воздушные войска и направили во 2-й авиационный полк, в то время базировавшийся в Ньюдорфе, южном пригороде Страсбурга. Как призывник, он не обучался летному делу, это право резервировалось за пилотными офицерами, завербованными на военную службу. Ему предстояло стать пресмыкающимся или землепоклонником. Так образно называли на новом жаргоне представителей наземных аэродромных служб. Он становился неофициально человеком второго сорта, и это униженное положение усугублялось официальной классификацией подразделения – авиационные рабочие, о которых идет речь, наряду с наземным составом и механиками, включали еще и стрелков.

Его обучение началось с традиционной чистки картошки и рутины постовой службы, общей для армий всего мира. Непомерно большое количество времени (так казалось Сент-Экзюпери, который не отличался спортивным телосложением и не особенно интересовался спортивными занятиями) посвящалось общей физической подготовке, кроссам по пересеченной местности, футболу. И все это под пристальным безжалостным взглядом жестокосердных сержантов, получавших злобное наслаждение, отправляя «тунеядцев» на гауптвахту, где камера с сырой соломой заменяла казарму и кровать. Это оказалось похуже да и посложнее любого интерната, и Антуан начал с того, что все стал воспринимать как курьезную шутку.

«Мои собратья по дортуару – милая и симпатичная компания, – писал он матери. – Тщательно подготовленное сражение подушками. Я стал одним из них, и это уже кое-что. Мне удается раздавать больше ударов, нежели принимать самому».

Система все же не являлась чрезмерно жестокой, вероятно, из-за новизны этого рода войск. Ничего еще не было отлажено, и прошло немало дней, пока Сент-Экзюпери выдали форму. «У них для нас все еще нет облачения, – написал он домой. – Мы бродим повсюду в нашем гражданском одеянии и выглядим крайне глупо». Впрочем, когда его, наконец, переодели, положение не улучшилось: куртка оказалась так коротка, что его длинные руки торчали из рукавов на несколько дюймов выше запястий, в то время как мешковатые бриджи жалостливо свисали над неровно накрученными обмотками. Французская армейская форма того времени, как позже написал один из его собратьев-призывников, Марсель Мижо, вообще казалась достаточно нелепой; но на Сент-Экзюпери она смотрелась на редкость бестолково.

День начинался в шесть утра, но длился с перерывами с двенадцати до половины второго и с пяти до девяти, когда авиационные рабочие имели свободное время и могли заниматься чем угодно. Торопливо поужинав в столовой, Сент-Экзюпери обычно отправлялся в Страсбург на трамвае. На самой лучшей улице города Антуан снял комнату у дружелюбного страсбуржца по имени Гарри Майер, ни слова не знавшего по-французски. Там новобранец принимал ванну, заваривал себе чашку чая и с удовольствием задумчиво курил вдали от суматохи шумной казармы, с ее спорами и криками, куда ему предстояло возвратиться к девяти вечера. В комнате имелась даже горячая вода, два платяных шкафа, где у него висела гражданская одежда, такая неслыханная роскошь, как центральное отопление, которую он больше ценил в холодные апрельские вечера, нежели потом, в июне, когда Страсбург задыхался от духоты и зноя долины Рейна.

С самого начала его положение на службе отличалось неопределенностью, и Антуан получил ряд привилегий. Было несколько странно, что обладатель бакалаврской степени оказался среди «прочих» (британцы придумали великолепное определение), да еще в военной шеренге.

Да еще титулованный от рождения, который мог бы, если бы только пожелал, называться графом. Двое из его офицеров – капитан де Билли и майор де Фелигонд, принадлежавшие к аристократии, – достаточно щепетильно отнеслись к создавшейся нетрадиционной и нелогичной ситуации и решили, что, по крайней мере, его «превосходное» образование можно использовать в благих целях на пользу дела. Поскольку Антуан всегда был отнюдь не самым посредственным учеником в школьном курсе физики, далеко продвинулся в освоении математики и, несомненно, фанатично увлекался всем, относящимся к полетам, он легко мог взяться за чтение курса лекций по аэродинамике и физическим явлениям, происходящим в двигателях внутреннего сгорания. «Только подумай, – писал Антуан матери, – я собираюсь начать преподавать в ожидании, пока меня самого начнут учить летать… Вот смеху-то! Ты можешь представить меня в роли педагога?»

Как способ избежать чистки картошки и унылых часов в карауле это было, по крайней мере, шагом вперед. Но перспектива проводить время у классной доски не внушала радостных надежд беспокойной душе. Единственное, о чем он мечтал, – подняться в воздух, совсем как ветераны войны и воздушные асы, выделывавшие фигуры высшего пилотажа, «мертвые петли Нестерова» и «бочки» над летным полем Ньюдорфа на своих «ньюпортах» и «спадах». Летные навыки, полученные ими в военное время на авиабазе в По, в Пиренеях, были в самом буквальном смысле аварийной программой, разработанной, дабы закрыть бреши в эскадронах, несущих ужасающие потери. Программа состояла в следующем. Ученика пилота посылали в воздух после того, как он несколько часов обучался летать, и там, на высоте 6000 футов, заставляли снижать обороты двигателя. Чтобы ввести самолет в штопор, авиатор-новичок вынужден был до упора отжать руль вперед, одновременно нажимая на штурвал правой либо левой ногой (в зависимости от направления вращения в штопоре). Затем, по мере того как он возвращал штурвал в нормальное положение, он оттягивал рукоятку и медленно «выжимал газ», чтобы не дать самолету нырнуть. Те, кто справлялся с задачей, писал Марсель Мижо, становились летчиками-истребителями, те, кто не сумел, – трупами. Тех же, кто отказывался от перспективы вертикального жертвоприношения и предпочитал спокойно снижаться, переводили в пилоты-бомбардировщики или делали воздушными наблюдателями.

В Истре, близ Марселя, выбранном армией в качестве основной тренировочной базы для нового пополнения пилотов из-за ее щедрого прованского солнца, доминировали те же самые жестокие стандарты. Обучение строилось по столь суровому принципу, аварии случались так часто, что к 1921 году база приобрела зловещую славу «исправительной тюрьмы для мертвых уток». Новому летному полю в Ньюдорфе, начиная с конца 1918 года (после повторного перехода земель Эльзаса к Франции), первоначально предоставили право обучить своих пилотов на месте. Но после катастрофы, в которой погиб инструктор, право обучать новых военных пилотов осталось только за Истрой и некоторыми базами в Марокко (где условия для полетов были даже лучше, чем в Южной Франции). Это обстоятельство поставило Сент-Экзюпери перед выбором: либо добровольно отправиться служить в Марокко, либо попытаться получить лицензию гражданского пилота, накапливая свой полетный опыт в течение свободных от службы часов. Первый путь не стоил бы ему ни пенни, но заставил бы его прослужить еще один дополнительный год в армии, обязательный для всех добровольцев. Второй путь означал оплату трехнедельного экстенсивного курса в размере 2000 франков (приблизительно 200 долларов), причем без всяких гарантий.

Сент-Экзюпери принял достаточно типичное для него решение – он схватил быка сразу за оба рога. Он начал с медицинской комиссии, прохождение которой требовалось для всех пилотов и оказалось сопряжено для него с определенными сложностями. Если верить Марселю Мижо, Антуан сначала предстал перед полковым врачом, благодушным приветливым тупицей с моржовыми усами, спросившем его: «Итак, скажите мне, какого цвета мои брюки?» Брюки были малиново-красные с черными лампасами по бокам. Антуан не удержался и, повернувшись, обратился шепотом к следующему в очереди, достаточно внятно, чтобы расслышал усатый медик: «Скажи, какой это цвет?» – «Дальтоник!» – взорвался майор, бесцеремонно оборвав шутку. Когда напуганный Сент-Экзюпери предстал перед второй, более авторитетной комиссией, он был осторожнее. Затем он вызвался служить добровольцем в Марокко, предпочитая, если уж придется, провести три года службы летая, нежели потратить два на земле. Наконец, с согласия и при поддержке своих офицеров, он договорился частным образом обучаться у гражданского пилота, служившего в местной компании воздушного транспорта, которая в то время пользовалась летным полем в Ньюдорфе совместно с армейскими воздушными силами. Чтобы собрать необходимую сумму, ему пришлось несколько раз настоятельно обращаться к матери, и без того испытывавшей денежные затруднения, которая, как выяснилось, в тот момент, весьма кстати для сына, заняла деньги у своего банкира.

Распорядок дня Сент-Экзюпери теперь приобрел беспокойный темп. Чтобы соответствовать требованиям, предъявляемым к гражданским пилотам для получения лицензии, ему пришлось выполнить до 100 полетов приблизительно за три недели. Это означало три, а то и четыре вылета в день, и в дополнение к часам, которые он проводил в воздухе, тренируясь вращать пулемет, сидя за спиной летчика, пилотирующего их двухместный истребитель «спад-эрбмонт». Первый из этих внеурочных полетов обычно выполнялся незадолго до восхода солнца, когда сырая болотная трава еще пропитана росой. «Я летаю по утрам, когда безветренно и тихо, – писал он матери. – Мы приземляемся по росе, и мой мягкосердечный инструктор собирает маргаритки для «нее». Потом он садится на ступицу колеса, довольный всем в соответствии со своим идиллическим видением мира». В сравнении с перехватывающими дыхание, выворачивающими наизнанку кругами, вытворяемыми «спад-эрбмонт», медлительный «фарман», принадлежавший «Компани трансаэрьенне», медленно и неуклюже двигался в воздухе, вывозя инструктора и его ученика на загородную прогулку совсем как «отец семейства», «когда и листок не пошевелится, и когда (он не мог удержаться и не добавить) двигатель все же соблаговолит повернуться». Ибо столь часто двигатель упирался, и драгоценные часы тратились впустую, нетерпеливый новичок тем временем сгорал от нетерпения и волновался… «Благоразумные и величественные повороты. Мягкие, не требующие усилий легкие приземления – ни тебе вращений, ни петель, – писал он, выражая свое отвращение, – но подождите, пока я все же поведу «эрбмонта», вместо того чтобы быть вечным на нем пассажиром… Ах! Какой самолет!»

За то, что Антуан позволил себе двухминутную передышку в то время, когда ему следовало скальпировать картофель, он получил несколько дней сырой соломы на гауптвахте и был отправлен на базу на две недели. Его насыщенный до предела график жизни теперь предоставлял ему мало времени для скоротечных визитов в Страсбург за горячей ванной и чашкой чаю.

Ему предстояло отбыть в Марокко в середине июня, но объединенные усилия друзей в Париже и поддержка офицеров в Ньюдорфе привели к отсрочке отправки на несколько недель. Это дало Сент-Экзюпери шанс закончить гражданское обучение. Но и тогда он оказался на волосок от неудачи. «Все время, остававшееся до отправки к месту службы, я пытался получить лицензию, увеличив вдвое количество полетов, – писал он Шарлю Саллю. – Но постоянные поломки моего аэроплана вынуждали меня терять часы в бесцельном ожидании, и я в ярости скрежетал зубами».

Вероятно, эти повторяющиеся поломки спровоцировали инцидент, которому предопределено было стать сюжетом одной из излюбленных баек в репертуаре Сент-Экзюпери. Согласно наиболее апокрифической версии, этот случай имел место раньше, когда пилот-новичок налетал всего лишь час 20 минут. Скорее всего, все произошло уже ближе к завершению его трехнедельного ускоренного курса, когда он приобрел некоторые навыки. Однажды утром он оказался перед ангаром, напоминающим тент-палатку, в котором компания «Transaerienne de l'Est» держала оба своих аэроплана. Инструктора поблизости не оказалось. Может быть, он в тот день заболел или, зная, что «фарман» в очередной раз забарахлил, просто-напросто не удосужился появиться. Рядом с «фарманом» стоял биплан «сопвит», на котором (согласно байке) Сент-Экзюпери никогда не летал. Механик, по всей видимости убежденный, что этот неоперившийся пилот вполне справится с управлением незнакомым механизмом, помог ему вывести самолет из ангара, после чего скрупулезно поведал Антуану об эксцентричных особенностях «сопвита» – двигателе, вращающемся вместе с пропеллером, и двух кнопках дроссельного контроля (скорости), который должен быть отрегулирован вручную, чтобы обеспечить надлежащую смесь воздуха и топлива.

Когда настала пора привести в движение пропеллер, двигатель моментально заработал, в отличие от упрямого «фармана». И началось… Антуан отправился в свой первый самостоятельный полет, оказавшийся совсем не простым. Ибо длился он дольше общепринятого времени, да и забрался пилот выше, чем положено. Позже он поведает своему другу Саллю, как в воздухе он внезапно сообразил, что ничего не помнит и понятия не имеет, каким образом посадить машину. «Каждый раз, когда я смотрел вниз и видел, как стремительно приближается ко мне земля, я хватался за рукоятку и взмывал обратно в небо».

Рычаги управления, судя по всему, оказались более чувствительными, нежели у похожего на жука допотопного «фармана», и нужен был определенный срок, чтобы привыкнуть к ним. Наконец, имелся двухкнопочный топливный контроль, который, в случае неотрегулированности, останавливал двигатель из-за недостатка топлива или душил его, если не поступал воздух. Опасаясь, как бы двигатель не заглох, завершив полет фатальным исходом, Сент-Экзюпери, очевидно, кормил двигатель слишком щедрой смесью, заставляя его икать и изрыгать пугающие клубы черного дыма. «Я до сих пор не понимаю, как мне удалось вернуться на землю», – признавался он позже Саллю. Но он возвратился. Самолет пережил не меньшее испытание, чем пилот, который в какое-то мгновение решил, будто машина объята пламенем и пробил его последний час. Его инструктор, возможно, даже оказался на месте, дабы стать свидетелем приземления. Но со временем в рассказе появились новые подробности – надо отдать должное таланту писателя. Свидетелем приземления оказался не кто иной, как командир части, полковник, приветствовавший чудом оставшегося в живых замечанием: «Сент-Экзюпери, вы никогда не разобьетесь в самолете, поскольку это могло уже случиться сегодня!»

«Подвиг» в любом случае имел счастливый конец: новичок получил лицензию, ради которой он столько старался.

* * *

В начале июля, после трехдневного отпуска в Париже, Антуан отплыл из Марселя в Касабланку. Он был более, нежели когда-нибудь, склонен получить квалификацию военного летчика, а в Марокко обладателей гражданских лицензий допускали к тренировочным полетам без обязательного смертельного трюка, которому подвергались практиканты в Истре.

После Страсбурга – с его деревянными закусочными, музеями и собором – Антуан испытал потрясение, оказавшись выброшенным на свалку на пыльной окраине города, который только-только начал расширять свои границы при французском правлении. Первая реакция Сент-Экзюпери на Касабланку – этакая смесь колдовских чар с отвращением. Он послал матери фотографии бесплодной пустоши, окружающей его: море, камни, и «единственных деревьев в округе – больших, печальных кактусов. Диди (его сестра Габриэлла) была бы счастлива здесь. Это место кишит отвратительными, трусливыми и злыми дворнягами. Они бродят по окрестностям друг за другом, вид у них противный и глупый. Но чтобы понаблюдать за ними ближе, надо отправиться в дуар, мусульманское селение, где они живут в своих сделанных из грязи и соломы будках, прилепившихся позади полуразрушенной стены. По вечерам можно видеть роскошных мужчин и съежившихся, старающихся остаться незамеченными женщин. Они выделяются загадочными тенями на фоне красного неба и, медленно растворяясь, исчезают, совсем как стены. Желтые собаки злобно воют. Сонные верблюды выщипывают жалкое подобие травы среди камней, а ужасные маленькие ослы спят. Можно было бы сделать какие-нибудь красивые снимки, но ни один из них не стоит маленьких красных селений Эн, с повозками сена и зеленой травой, на которой пасутся родные невзрачные коровы».

«Начались первые дожди, и ручьи потекли из носа, и вас клонит ко сну… Продуваемая всеми четырьмя ветрами, лачуга стонет подобно судну, и дождь затопляет нас, и все вокруг немного напоминает Ноев ковчег.

Внутри каждый молча устраивается на ночлег под белой москитной сеткой, и казарма теперь напоминает католическую школу для девочек. Ты, наконец, привыкаешь к этой мысли и уже готов превратиться в робкую, застенчивую и очаровательную монастырскую послушницу, как тебя грубо будят несколькими крепкими ругательствами».

«Касабланка, – писал он Шарлю Саллю, – это быстрорастущий город с высокими зданиями и роскошным кафе, переполненными прожорливыми поселенцами, проститутками и сутенерами. Эта Касабланка вызывает у меня глубокое отвращение.

К счастью, есть еще арабский город. Окруженный высокой стеной, он укрывает за ней свои яркие нарядные небольшие палатки и многоцветие товаров, выставленных на продажу, уличных торговцев сладостями, которые бродят повсюду с большими медными подносами и предлагают вам яркие красные меренги или синюю нугу».

Матери он отослал даже более лиричное описание своих первых посещений арабской части города. «Я выторговал сокровища у одетых во все белое евреев. Они стареют среди золотых бабушей и серебряных поясов, скрестив под собой ноги, в фимиаме «Салам Алейкум» их многоцветных клиентов…

Я видел, как везли по улице какого-то убийцу. Его всю дорогу били палками с такой силой, чтобы он прочувствовал свое преступление на глазах у мрачных еврейских торговцев и маленьких, закрывающих лица фатим. Преступник ехал с опущенными плечами и с разбитой головой. Поучительное и нравоучительное зрелище. Он был весь красный от крови. Его мучители выли над ним. Ткани, в которые они укутали себя, то взвивались вверх, то спадали вниз, каждый из них яростно выкрикивал вину преступника. В этом было столько варварства, и это было роскошно. Маленькие туфли без задника и каблука – бабуши – не сдвигались с места, так же как и серебряные пояса. Некоторые настолько малы… Им придется еще долго ждать, прежде чем они отыщут свою Золушку. Некоторые были настолько шикарны, в пору самой фее… Но какие очаровательные крохотные ножки они должны иметь! И пока крохотные бабуши рассказывали мне о своей мечте – ведь для золотых бабушей подходят только выложенные мозаикой плиты, – незнакомка, укутанная покрывалом, сторговалась и унесла их от меня. Все, что я сумел разглядеть, были огромные глаза… Я только надеюсь, о золоченые бабуши, что то была самая юная из принцесс, и живет она в саду, наполненном бормотанием струящихся вод».

Настроение этих писем преднамеренно игриво, и с каждой страницы проглядывает улыбающаяся тень Ганса Христиана Андерсена, писателя, которого Антуан искренне и преданно полюбил с первой книги. Безлюдный и заброшенный вид из окон казармы наполнял все его существо ностальгической тоской по зеленой траве и зеленым деревьям Сен-Мориса. «Зеленый цвет питает душу, – писал он домой, – он поддерживает кротость нравов и душевное спокойствие. Лишите свою жизнь этого цвета, и вы очень скоро очерствеете и ожесточитесь». Но стоило пересечь ворота старой мусульманской части города, и вся суровость – забыта. «Ах, если бы я только умел рисовать акварели! – восторженно писал он матери. – Какой цвет, какой цвет!»

И такой же буйный восторг, как и прежде, охватывал его каждый раз, когда он поднимался в небо. Это заметил капитан Рене Буска, в то время командовавший военно-воздушным подразделением в Таза, когда однажды заходил на посадку на летное поле в Касабланке. К своему удивлению, он увидел, как биплан «Бреге-14» заставляют выполнять несколько петель на немыслимой, захватывающей дух высоте в 1200 футов. Мало того что самолет не был вообще предназначен для выполнения акробатических этюдов, но нормальной высотой, предписанной для этой фигуры высшего пилотажа, считалась высота в 6 тысяч футов, на которой у пилота оставался шанс вывести самолет из пике, если что-нибудь не задастся.

«Кто, скажите на милость, этот безумец?» – спросил капитан после приземления. И в ответ услышал: «Этот парень проходит подготовку у капрала – его зовут Сент-Экзюпери». Вряд ли Рене мог предположить тогда, что еще не раз услышит о нем, а когда однажды судьба сведет их вместе, они даже подружатся.

Подобные выходки, похоже, не помешали стажеру капрала получить долгожданное повышение по службе. Это означало, что он мог отправиться из Касабланки в более величественное и живописное место – город Рабат, где провел неделю, сдавая экзамены на чин младшего офицера. Вместе с Марком Сабраном, с которым был знаком еще со школы во Фрибуре и по Парижу и который в то время служил офицером в рядах французской армии, Антуан отправился с визитом к капитану Приу, предпочитавшему жить в старинном арабском доме в мусульманской части города. Молочная белизна арабских домов очаровала Сент-Экзюпери и стала источником неизменного восторга. «Ты словно на полюсе и бредешь среди снегов, так серебрится в лунном свете эта часть арабского города… Дом капитана, затерявшийся в лабиринте арабских домиков, стоит на задворках мечети Удайа. Над внутренним двором его дома на фоне чистого неба возвышается минарет, и если ты, отправляясь вечером из салона в гостиную, захочешь полюбоваться звездами, услышишь призыв муэдзина и можешь даже разглядеть его, как из глубины колодца».

Даже пейзаж постепенно терял резкую суровость по мере того, как летний зной остужался до томного тепла осени, на этой широте предвосхищающей весну. «Теперь, когда Сабран здесь, в Касабланке, когда мы каждым субботним вечером отправляемся в Рабат, откуда возвращаемся только в понедельник утром, жизнь течет намного легче и спокойнее. А Марокко, эта ужасная дикая местность, внезапно украсила себя яркой свежей зеленью и превратилась в трепещущую степь, усеянную красными и желтыми цветами, равнины оживают одна за другой».

«Завтра утром надо проделать на три сотни километров больше, – тогда же пишет он в другом письме. – После обеда спим из-за сильной усталости. Послезавтра предстоит долгий путь на юг. Я отправляюсь к развалинам Касбатодиа. Почти три часа лету (многокилометровый путь) и столько же обратно. В полном одиночестве… Жду с нетерпением».

Вечером, при мирном свете лампы, Антуан учился ориентироваться по компасу. Разложив карты перед собой на столе, сержант Боило объясняет: «…Когда вы достигнете этой точки (и наши прилежные головы склоняются над перекрещивающимися линиями), вы поворачиваете на 45 градусов на запад… Далее вы увидите деревню. Проходите справа от водоема и не забудьте внести поправку на силу ветра и погрешности компаса после поворота…» Я смотрю отсутствующим взглядом. Он толкает меня. «Будьте внимательнее… Теперь 180 градусов на запад, пока не пересечете вот это… Не так много ориентиров, чтобы зацепиться… Легче всего следовать вдоль дороги».

«Сержант Боило предлагает мне чай. Я выпиваю чашечку чаю мелкими глотками. «Если я потеряю дорогу, – думаю я, – придется приземляться на мятежной территории. Как часто мне рассказывали: «Если ты выберешься из своей крошечной клетки и окажешься перед женщиной, и поцелуешь ее в грудь, с этого момента ты спасен. Она станет обращаться с тобой, как мать. Они дадут тебе волов, верблюда, и они женят тебя. Это – единственный способ спасти свою жизнь».

«И все же полет – слишком простое задание, чтобы надеяться на такие неожиданности. Однако этим вечером я полон мечтаний. Я не отказался бы принять участие в долгосрочной миссии в пустыне».

Сент-Экзюпери всегда был ночной совой, и после вечернего инструктажа сержанта ему еще хватало энергии написать длиннющее письмо матери. На сей раз он сочинял его, сидя на кровати в казарме. В другой раз он примется за письмо в гостях у капитана Приу, в его «восхитительном салоне в мавританском стиле, погрузившись в огромные диванные подушки, с чашкой чаю передо мной и с сигаретой во рту…». Позже это будет на борту парохода компании «Навигасьон Паке», который доставил его домой во Францию в следующем январе. «Я расположился в столовой и с удовольствием наблюдаю, как официанты накрывают столы. Какое достойное занятие! К сожалению, обед подойдет к концу во время заката, и это испортит мой десерт… Я действительно не могу пожаловаться на свое пребывание в Марокко. Я провел дни ужасающей скуки в глубинах подгнившей лачуги, но теперь, оглядываясь назад, я вижу жизнь, полную поэзии».

Антуану де Сент-Экзюпери исполнился двадцать один год, и он провел двадцать один месяц на военной службе. Они поведали ему намного больше о путаном хаосе, царящем во взрослом мире, чем он успел узнать за годы учебы в школе. Они также открыли ему простейшие азбучные тайны картежных трюков и ловкости рук, к изучению которых он только приступил в Страсбурге под руководством сослуживца, на гражданке работавшего фокусником. Он еще не полностью оперился как пилот и не возмужал как писатель. Но в его случайных набросках в письмах к матери и Шарлю Саллю проблески гениальности, подобно ориентирам в пустыни, становятся все более заметными.

Глава 4

По воле волн

Из Марселя Сент-Экзюпери сначала направился в Истру, мрачное исправительное учреждение тюремного типа для обреченных новичков, где они выполняли свои полеты на антикварных учебных аэропланах «кадрон», чьи дряблые крылья из полотна тревожно изгибались в небе. Обучение, полученное им в Марокко, освобождало его от таких черных хозяйственных работ, как очистка взлетно-посадочных полос от камней (бетонные взлетно-посадочные полосы еще не изобрели). И Антуану предоставлялась возможность пройти заключительные испытательные полеты, не подвергая себя смертельной опасности. Он получил чин капрала в начале февраля 1922 года, и его направили на другой аэродром в Авод, близ Бурже, где он провел еще шесть месяцев в учебных полетах, чтобы получить чин офицера. Ему присвоили звание младшего лейтенанта в октябре, а после того как налетал определенную норму часов на еще одной базе недалеко от Реймса, Сент-Экзюпери получил место в Версале, совсем близко от Парижа.

Военно-воздушные силы Франции еще только формировались, будь то структура министерства, ее позвоночник или мозг – «Эколь де л'Эр». Сама мысль, будто кто-либо мог стать офицером для этого нового непонятного рода войск, избежав мучительной четырехлетней шлифовки, была все еще слишком новаторской, чтобы быть слишком легко принятой высшими военными чинами. Но при такой постоянно меняющейся ситуации, полной лазейками, как сыр гриер, генерал Баре, поднявшийся до высшего офицерства, пообещал Сент-Экзюпери, что его тогдашний резервистский чин будет приравнен и учтен, если он решит продолжить карьеру в воздушных войсках Франции. И хотя Антуан не испытывал никакой особой любви к военной жизни как таковой, перспектива продолжить летать была слишком соблазнительна, чтобы отказываться от предложения. И он ощущал нечто похожее на радость, когда его перевели в 3-й воздушный полк, базировавшийся в Бурже.

Режим, который ему предстояло соблюдать в течение этого испытательного периода, отнюдь не отличался жесткостью. От него требовалось рано утром появиться на поле, и, чтобы не потерять форму, ему разрешалось один или два раза взять самолет. Остальное время, часто лучшую часть дня, он мог заниматься всем, чем заблагорассудится. От Ле-Бурже до Парижа было совсем ничего, и Антуан с восторгом возобновил дружеские отношения, зародившиеся еще в лицее Сен-Луи и школе Боссюэ. Анри де Сегонь, также не сумевший поступить в военно-морское училище в Бресте, в конце концов предпочел занять должность в Счетной палате. В то время он все еще продолжал жить в апартаментах своей матери на улице Петра I Сербского. И когда Антуан не находил лучшего места, где бы скоротать несколько часов свободного времени, он направлялся к приятелю. По-видимому, досуга у него оказалось предостаточно, поскольку вскоре мама Сегоня стала жаловаться на это огромное обездвиженное тело, которое она день за днем обнаруживала неуклюже распластавшимся на канапе, оказавшемся, как и все остальные лежбища в его жизни, коротковатым для его длиннющих ног. Другой приятель, с которым Антуан и Сегонь сошлись в выпускном классе Боссюэ, Бертран де Соссин, больше был известен в кругу друзей как Би-Би или Би в квадрате. Их дружба особенно окрепла в один из дней стачки, на какое-то время полностью парализовавшей столицу. Чтобы как-то справиться с ситуацией, правительство обратилось за помощью к волонтерам и слушателям Сен-Луи. Все, как один, откликнулись на призыв. Будучи патриотами, они проявили готовность на время отложить привычное их классу праздно-беспечное ничегонеделание. Сегоню, который так или иначе приобрел шапочное знакомство с двигателями, доверили руль, пока Антуан и Би-Би компостировали билеты. Это было незабываемое утро (начавшееся в 7 часов), и прежде, чем Сегонь пресытился своими отчаянными попытками доломать доверенную ему механику, он умудрился опрокинуть повозку с апельсинами, щедро засыпавшими весь бульвар Сен-Жермен. Три мушкетера продолжали смеяться над этим, когда младший из них, Би в квадрате, привел своих проголодавшихся собратьев по оружию домой на ленч.

Квартира Соссина располагалась в величественном особняке на улице Сен-Гийом, номер 16, известном больше как отель «Креки», по проживавшей здесь в XVIII веке маркизы, любившей острословие. Это был один из тех роскошных домов, которых так много в квартале Сен-Жермен, с большим внешним двором впереди и великолепными парадными воротами. По традиции литературно образованная публика выделяет веселую маркизу, поскольку в этом доме жили Ламартин и Эрнест Ренан, философ и историк. Марсель Пруст часто появлялся в гостиных этого дома и в саду, так же как его друг Рейнальдо Хан, чья задумчивая манера перебирать клавиши рояля в салоне могла приводить Пруста в восторженное состояние духа, свойственное эпохе короля Эдуарда. Граф Анри де Соссин был композитором-любителем, чьи музыкальные вечера высоко ценились такими искусными мастерами, как Равель, Пуленк и Габриэль Форе. В гостиной существовала даже специальная лоджия, куда вела внутренняя лестница, за балюстрадой которой гости могли влюбленными глазами следить за пианистами и певцами в свои перламутровые лорнеты. В процессе викторианской «модернизации», предпринятой, чтобы заставить музы совсем уж чувствовать себя как дома, старинные деревянные панели времен Людовика XVI почти исчезли за завитушками и рюшками занавесок и множеством китайских ширм, оживляемых птицами и цветами. Стены сочились водопадами парнасской живописи, углы заполнялись цветистым нагромождением полированных столиков, диваны еле различались в тусклом свете, отбрасываемом лампами, утопавшими в рюшах абажуров. Короче, каждый заставленный чем-нибудь дюйм пространства служил своего рода прибежищем, которое Робер де Монтескью (прототип барона Шарлуса Марселя Пруста) и другие судьи элегантности конца века могли томно и лениво одобрить. Нагота считалась в ту пору одним из особенно тщательно оберегаемых достоинств. Ее надлежало тщательно укрывать на пляже или в ином месте, и даже потолок следовало закрывать необъятным гобеленом, в чьи пышные средневековые глубины парящий слушатель мог легко погружаться, слушая Шумана, испытывая в дальнейшем лишь резкую судорожную боль в шее. Венчающим штрихом служила люстра, подвешенная на цепи на алебарде, торчащей из стены, как если бы ее держал железной хваткой невидимый страж Ватикана (будь она закреплена по центру потолка, пришлось бы испортить ножницами великолепное убранство самого потолка).

У Бертрана де Соссина, последнего из пяти детей, было четыре сестры, из которых лишь старшая, Бланш, помнила то довоенное время, когда Пруст часто посещал их дом. Но его призрак, не говоря уже о его друзьях, все еще частенько витал там. Самая младшая из сестер, Рене, на год или два старше Антуана, похоже, виртуозно владела скрипкой и часто выступала на званых музыкальных вечерах, которые ее отец по-прежнему любил устраивать. На одном из таких вечеров (а случилось это приблизительно в то время, когда Сент-Экзюпери познакомился с этой семьей) образовалось трио исполнителей, причем на фортепьяно играл Ивонн Лефебюр, а Луи Фурнье вторил Рене на скрипке. Некая мадам Шаландон из Лиона должна была петь что-то из произведений Равеля, и зрелый стареющий маэстро любезно вызвался подготовить ее к выступлению. Поскольку Равель тогда жил в Монтфорт л'Амари, приблизительно в двадцати милях к западу от Парижа, концерт назначили не на пять часов, как обычно, а на более раннее время, чтобы дать композитору возможность добраться до дому на поезде в тот же самый вечер. Не успел концерт завершиться, как наступил драматический момент: двери открылись, и, проскользнув мимо дворецкого, в зале появилась графиня Грефюль – перья, вуаль, взмах перчаток, – «выход на сцену», который Рене Соссин вспоминает как «совсем по Прусту». Равель сидел в первом ряду, беседуя с Анри де Соссином. Тот подскочил с заметным волнением:

– Как грустно, мадам! Концерт только что завершился.

– О, музыка меня мало волнует, – ответила пожилая гранд-дама, протягивая ему свою костлявую руку для поцелуя. – Я приехала ради вас, дорогой граф.

Вопреки ее идиллическому портрету, воссозданному Прустом в образе герцогини Германт, графиня Грефюль еще раз продемонстрировала настоящий талант высказываться совершенно невпопад. Равель был крайне удивлен ее последующими излияниями:

– Дорогой мэтр! Я понятия не имела, что вы здесь!

И инцидент стал любимой историей, рассказываемой в кругу друзей Соссинов.

Другим, и в чем-то даже более колоритным семейством, с которым Антуан познакомился во время учебы в Боссюэ, была семья Вильморин. В отличие от Соссинов, они принадлежали к финансовым кругам и владели изящным особняком XVII века, самое старое крыло которого было построено еще Людовиком XIV для мадемуазель Ла Вальер там, где когда-то располагалось селение Верьер-ле-Бюиссон, ставшее с тех пор южным пригородом Парижа. Они также занимали почтенного возраста особняк на углу рю де ла Шез и рю де Гренель – в пределах пешей прогулки от школы Боссюэ. Одновременно с Сент-Экзюпери в лицее Сен-Луи обучался Оноре д'Этьен д'Орве, дальний родственник семьи его матери через Лестранжей. Мать Этьена д'Орве оказалась в девичестве Вильморин, и Антуан, таким образом, являлся и этой семье дальним родственником. Неизвестно, кто впервые привел Сент-Экзюпери в дом на рю де ла Шез. Впрочем, так или иначе, целая группа однокашников из Боссюэ нашла туда дорогу. Время от времени это напоминало стихийное бегство мальчишек, обычно возникавшее в тот момент, когда дневные занятия в Сен-Луи заканчивались, и длившееся вплоть до начала вечерних классов в Боссюэ. Это стало такой установившейся практикой, что, говорят, аббат Дибилдос, баскский прелат, возглавлявший школу Боссюэ (мало заботившийся и интересовавшийся Сент-Экзюпери, отметим мимолетом), однажды спросил, подняв шутливо бровь: «Интересно, что там такое есть у этой мадам Вильморин, заставляющее всех этих мальчишек каждый раз мчаться туда?»

Атмосфера дома на рю де ла Шез побуждала школьников стремиться туда, удирая от чрезмерной строгости педагогов и иезуитских наставников, царившей в классных комнатах и пансионе. Все в доме было элегантно, но не чопорно-богато, не вульгарно, а с легким оттенком декадентства, придававшим семейному духу вольнолюбие, столь же язвительно циничное, как у Вольтера. Вильморины, которым нравилось подчеркивать, что они происходили от внучатого племянника Жанны д'Арк, спасли себя от бедности, настигшей слишком много лучших семейств в XVIII столетии, развивая свой интерес к ботанике, преобразованный последующими поколениями в самое преуспевающее предприятие по производству семян во Франции. Присущее членам семьи любопытство, соединенное с готовностью внедрять новшества и экспериментировать, превратило сад в Верьере-ле-Бюиссон в садоводческое чудо, своего рода миниатюрные сады Кью, заполненные редкими видами африканских кустарников и гималайских сосен и странных восточных вьющихся растений. Филипп де Вильморин, умерший незадолго до знакомства Антуана с его семейством, унаследовал и развил семейный интерес к ботанической генетике (сохранилась его фотография, на которой он держит лупу над пшеничным колосом) и объездил большую часть мира в поисках гибридов. Приятельствуя с Сашей Гитри и Полем Клоделем, он чувствовал себя легко и свободно в среде поэтов и драматургов и, отличаясь красотой и утонченностью, почти сам того не желая, пользовался успехом у женщин и разбил немало женских сердец.

По крайней мере, в этом отношении его жена Мелани была в каждой черточке ему под стать. Темноволосая и темноглазая, с овальным лицом, близким к классическому совершенству персонажей Джорджоне или Ингре, она ослепляла и поражала своей красотой. Ее семья Гофриди де Дортан, пожалуй, отличалась еще большей знатностью, нежели Вильморины, и, как писала позже ее дочь: «Благодаря своим предкам, она родилась в лесу генеалогических деревьев, трепещущих своими геральдическими листьями: титулы налево, титулы направо, титулы сзади, сверху – везде. Они окружают ее, чтобы наполнить ее существо смутной ностальгической тоской по миру роскошных теней, оставленному ради жизни в семье торговцев зерном и рождения детей».

Одну из ее сестер, вышедшую замуж за парфюмерное богатство, называли «хорошенькая парфюмерша», но для блистательной Мелани Вильморин нельзя придумать ничего лучше, чем «прекрасная садовница». Рождение шестерых детей ни в коей мере не затуманило совершенство ее внешности, и когда, после смерти мужа, она переехала в город вместе со своими многочисленными чадами, это была очень веселая вдова, управлявшая домом на рю де ла Шез. Послы, министры и даже члены королевских семей пылко соперничали, добиваясь ее благосклонности, и в редкий день здесь не удавалось столкнуться в вестибюле, если не в самой гостиной, с каким-нибудь видным политическим деятелем или светским львом. «Я никогда не обманывала моего мужа, – однажды заметила красавица Мелани и добавила не менее задумчиво: – Короли, в конце концов, в расчет не идут».

Разделенный на множество небольших квартир, с черными лестницами, беспорядочными коридорами, полуэтажами и антресолями, где приглушенные смех и шепот терялись позади древних стен и великолепных старинных дверей, дом на рю де ла Шез, был создан (даже в большей мере, нежели Сен-Морис-де-Реманс) для сосуществования обворожительно несоизмеримых миров. Мир молодости четырех мальчиков и двух девочек начинался на втором этаже, где веселые забавы, озорные проказы и непрестанные интриги и козни тайно поощрялись Леоном Юбером, консьержем, заправлявшим секретной почтой (которую маман, как предполагалось, не видела) и из чьей каморки дети могли звонить по телефону в город. Но соседствующие миры, хотя и различные между собой, часто сливались воедино во время еды, когда дети на равных, на дружеской ноге общались с министрами и политическими деятелями, изумляясь их тщетным усилиям вникнуть в тайны дипломатии и государственных дел. Поль Пэйнлеве, математик, премьер-министр и покровитель ранней авиации, величественный Леон Берард, с его необычной беарнской страстью к латинским и греческим изречениям, Даниель Винсент с жесткой щеткой черных усов, Эдуард Эриот, мэр Лиона и восходящая звезда в Радикальной социалистической партии, – все они были завсегдатаями на рю де ла Шез. Как и многие другие, слишком многочисленные, чтобы всех их назвать. Порой возвратно-поступательное движение приобретало столь интенсивный характер, что вело к комическим столкновениям, холодным поклонам и надменным прикосновениям к шляпам на лестнице.

Таковым предстал сей экстраординарный уклад жизни этого семейства перед Антуаном, впервые переступившим порог их дома во время своей учебы в Боссюэ. Сюда он снова вернулся осенью 1922 года. Наряду с четырьмя братьями – Роже, Анри, Оливье и Андре – в семье росли две дочери, младшая из которых, Луиза, как и Сент-Экзюпери, сочиняла стихи. Высокая, с темно-рыжими волосами и карими глазами, она обладала бледной прозрачной кожей, привлекавшей его внимание. Хотя она не отличалась почти безупречной красотой своей матери – черты ее лица, и особенно зубы, были слишком грубоваты, – восполняла это тем не поддающимся объяснению качеством, которое может определяться только словами «чаровница Вильморин»: очаровательной смесью воодушевления, непочтительного самомнения и ничем не сдерживаемых причуд. Жан Кокто, познакомившийся с ней дюжину лет спустя, описывал ее следующим образом: «Высокая, восхитительная девушка с хрипловатым голосом и немного угловатыми движениями школьницы… От смеха морщится кожа ее носа и поднимается деспотичная губа над ослепительными зубами… Доверчивое, совершенно простодушное, наивное, некультурное создание… Мадам Вильморин владеет красным воздушным шаром, который уносит ее от Земли и несет туда, куда она только пожелает».

Описание это, вероятно, столь же справедливо и для более молодой Лулу, с которой Сент-Экзюпери подружился в начале 20-х годов. Она не делала никаких попыток проявить мнимую эрудицию. И именно отсутствие претензий на культуру, внезапное удивление и аппетит, с которым она набрасывалась на любое открытие, удовольствие, получаемое ею от каждой новой вещи, присущая ей беззаботная непосредственность, с которой она, казалось, говорила или делала все, что приходило ей в голову в данный момент, делало ее обаяние неотразимым. Мало кто из мальчишек, познакомившись с ней, не подпал под ее чары. Сначала был сражен Бертран де Соссин, потом, в свою очередь, и Антуан де Сент-Экзюпери, хотя и обладал преимуществом более старшего возраста.

Это было, как легко догадаться, горячее ухаживание и одно из тех, на которое, к немалому удивлению ее братьев, Лулу отвечала взаимностью. Из-за отсутствия роз, для которых он был слишком беден, юноша ублажал ее одами и сонетами, которые она принимала с полагающейся благосклонностью, совсем как мадам Рекамье слушала юного Шатобриана. Серьезное заболевание бедра почти обездвижило ее, пока Антуан находился в Марокко, и даже теперь на рю де ла Шез ей приходилось проводить в постели большую часть времени. Болезнь не сказалась на ее обаянии и только подстегнула пылкое рвение ее молодых поклонников, которые пробирались наверх в ее комнату, мимо чопорных глаз мадемуазель Петерманн, ее гувернантки и дуэньи, дабы выказать свое запинающееся преклонение. Но всех влюбленных вскоре заслонил пылкий молодой Антуан. Брат Луизы позже так описывал происходившие события: «Она испытывала к нему своего рода страсть, которую можно объяснять большим обаянием, исходившим от него, и его рассказами о поэзии вообще и о своих собственных стихах». Большая часть его стихов, видимо, утеряна, но, возможно, Сент-Экзюпери намеренно уничтожил их позже, когда решительно перешел от стихов к прозе. Одно из них называлось «Город», и в нем, по воспоминаниям Анри Сегоня, ночные огни сравнивались с созвездиями.

Спеши мечтать и жить. Давно уж полдень пробил.

И грозный мрак идет со склонов мощных гор.

Вот две уцелевшие строчки. «Carpe diem» Вергилия было здесь преобразовано в «Carpe somnium», а Ронсардовы «Mignonne… cueillez votre jeunesse» – в приглашение отобрать мечты у ярко светящихся склонов высокого полудня.

К недоумению ее братьев, которые не понимали, что такого она нашла в большом, неуклюжем пилоте, Луиза уступила этому поэтическому огневому валу и согласилась отдать своему «кузену» руку. Мать, не понимавшая ни слова во всем этом поэтическом пустословии, считавшая Антуана невыносимо скучным и, что намного хуже, относительно безденежным, неодобрительно смотрела на их отношения с самого начала. Но они обручились и даже объявили о помолвке официально. Мать Антуана, находящегося в затруднительном положении, послала своему влюбленному сыну для подарка невесте старую семейную реликвию – украшенное сапфиром и крошечными бриллиантами обручальное кольцо. Но подарок, тщательно и критически осмотренный братьями, помог мало, и лед, образовавшийся вокруг их отношений, не растаял. Вильморины привыкли жить на широкую ногу, а тут было ясно одно: у жениха Лулу за душой ни гроша! И что за профессия такая – пилот! Она станет женой пилота! Со всеми вытекающими неприятными последствиями, без привычных удобств и радостей. Переезжая – вот это да! – с одной нагоняющей тоску базы на другую, из одного бесцветного гарнизонного городка в другой, такой же безрадостный, по прихоти каких-то далеких и, весьма вероятно, столь же бестолковых военачальников. И это, помимо всего прочего, постоянно рискуя остаться вдовой. Ибо стоит только этому молодому велеречивому пилоту оказаться в воздухе, его ничто, похоже, не сможет обуздать. Он готов сотворить в воздухе несколько диких петель, а затем летать на бреющем полете над полями и лугами с такой скоростью, что волосы становятся дыбом даже у слушателей его рассказов! И все это лишь бы поразить, ослепить своих приятелей из отряда в Ле-Бурже, которые наблюдают за его полетом! Для Вильморинов, так же, как и для Соссинов, он относился к числу уже приговоренных к смерти. Мрачное прозвище, выдвигаемое в качестве веского довода, чуть было не оправдало себя в один из воскресных дней в начале 1923 года.

Двигатель самолета Антуана вышел из строя во время полета над окрестностями Ле-Бурже, и он упал на краю поля.

Его вытащили без сознания из-под обломков самолета и доставили в госпиталь Гийемин, где ему потребовалось несколько недель, чтобы оправиться после травмы черепа и преодолеть частые приступы головокружения.

Для Луизы Вильморин и ее семейства мораль оказалась предельно ясна: если она предполагает оставаться помолвленной с Антуаном де Сент-Экзюпери, ему предстоит выбрать профессию с меньшим риском сломать себе шею. Ей не хотелось самой сообщить ему их волю, и она послала свою старшую сестру Мари-Пьер (Мапи) в госпиталь, чтобы передать ему записку, содержащую ультиматум. Серьезный удар для Антуана, для которого полеты служили редкой радостью. Сначала он отказался воспринимать ее слова всерьез. И как только покинул госпиталь, снова забрался в кабину, стремясь доказать себе, что случившееся с ним несчастье не сказалось отрицательно на его нервах, воля его не ослабла, и он по-прежнему сумеет летать, в дождливые и солнечные дни, сквозь туман или облака. Но на рю де ла Шез он столкнулся с решимостью, ничуть не уступавшей его собственной. Его поставили перед выбором, и очень мучительным выбором. Но на какие жертвы он не пошел бы ради Лулу? И в конце концов, после долгих душевных терзаний он согласился отказаться от своей карьеры летчика и уйти из армии.

Экс-пилот теперь столкнулся с явной дилеммой. В его двадцать три возобновлять прерванные когда-то занятия архитектурой в Школе изящных искусств было уже, в сущности, поздновато. Это означало бы еще три года учебы перебиваться на те гроши, которые его мать, живущая в постоянной нужде, могла бы, возможно, посылать ему в качестве некоторого подспорья. Полагаться на щедрость семейства его невесты – немыслимо. Ему предстояло найти работу, в этом, по крайней мере, Вильморины сумеют ему посодействовать. И правда, именно один из поклонников Мелани де Вильморин, министр Даниель Винсент («этот друг поэтов, столь великолепно исполняющий их стихи», как сказал о нем Леон-Поль Фарг), подобрал Антуану работу в качестве контролера продукции на производстве в компании, производящей плитку и управляемой «Societe Generale d'Entreprise». Расположенная совсем близко от Елисейского дворца и британского посольства, в доме номер 56, по рю дю Фобур-Сент-Оноре – превосходное местоположение. Но этот закуток вместо офиса, не больше пяти квадратных ярдов, где-то на пятом этаже был столь же угнетающе мрачен, как и внутренний двор, куда выходило окно, и его работа, состоявшая из просмотра отчетов и проверки цифр. Бывал лишь один момент буйной эйфории, наступавший в начале каждого месяца, когда он получал свой чек по зарплате. Расточительный, как всегда, он приглашал друзей в «Прунье», чуть дальше по улице, где, сильно напоминая некоего гран-синьора, приобщал собравшихся гурманов к спартанской диете из икры и шампанского. Несколькими днями позже эйфория уступала место отчаянию, когда обезумевший Антуан рылся в пустом бумажнике… И еще одно взволнованное письмо уходило в Сен-Морис с патетическим обращением к матери прислать ему денег. В августе Луиза внезапно почувствовала потребность в свежем горном воздухе и, покинув Верьер, в сопровождении преданной мадемуазель Петерманн, отправилась в Ренонвильер (в Юрские горы Бернеса). Была ли эта поездка действительно вызвана необходимостью оправиться от гриппа, как она объясняла, или тайным желанием ненадолго отдохнуть от родных, по-прежнему сохранявших молчаливую враждебную настроенность против ее помолвки, но с которыми она срослась, как срастаются пуповиной? Вероятно, оба эти соображения правильны, и с тем грациозным инстинктом, который так часто руководит женским сердцем, она, вероятно, чувствовала потребность в испытательной загородной поездке вдвоем, где они могли провести вместе своего рода предсвадебный медовый месяц. Сезон летних отпусков был в разгаре, и Антуану не составило труда взять отпуск на работе. Но по обыкновению, ни гроша в кармане… Жених вынужден был продать свой фотоаппарат, чтобы присоединиться к своей любимой, поселившейся в шале местного священника. Самые жаркие дни уже прошли, и в пышной зелени долины гор, где они подолгу гуляли, прозрачный воздух звенел свежестью даже в полдень. Они собирали горечавку и делали букеты из синих, фиолетовых и желтых цветов. Наступило 25 августа, день святого Луи, который всегда праздновался в Верьере с подарками и связками цветов в обертках, нечто вроде Рождества поздним летом. Но давайте послушаем, как Луиза Вильморин рассказывает свою историю щебечущим полетом слов:

– О, какой очаровательный букет!.. Святой Луи, день моего святого. О, какие прелестные заверения! Я отвечаю на них, я нахожу отклик в себе, я несу ответственность за свои ответные обещания. Нескладные, похожие, нескончаемые? Да, они – бесконечны.

Подобно всем обрученным, мы живем одновременно и в настоящем, и в будущем. Безусловно, мы строим планы, но часто все мысли Антуана сводятся к его полетам.

Он рассказывает мне о возвышенных или ужасающих моментах, проведенных им между небесами и землей, в то время как я размышляю о том, как обставить наш будущий дом, и прерываю его рассказ, чтобы поинтересоваться у него, нравится ли ему обивка с гвоздиками.

– Канапе перед камином, это всегда так здорово, не правда ли? Особенно зимой, и даже больше осенью, когда шипят сырые дрова.

– Да, да… Но пойдем же.

– Куда ты хочешь пойти?

– Прогуляться. Ты увидишь.

И мы ускользаем. За несколько су мы садимся на крошечный поезд. Я осторожно усаживаюсь, чтобы не смять юбку, снимаю свои белые хлопчатобумажные перчатки, и в то время, как он смотрит на птиц, облака и небесные потоки, я рассматриваю на шале аккуратно подвешенные занавески, небольшие садики и растения на набережной. Затем, не спуская друг с друга глаз, мы делимся нашими наблюдениями и достигаем блаженства. Погода серая, воды озера унылы, с черными отражениями, этот час полон мрачных предчувствий, и в тени деревьев холодно.

– Давай купим немного шоколада, чтобы согреться, покурим и зайдем посидеть внутри станции. Смотри, какие там симпатичные афиши, – предлагает он мне.

Люди, прощающиеся на перроне, целуются, не стесняясь. Свист локомотива – сигнал для возбужденных объятий, и в момент прощания возлюбленные судорожно цепляются друг за друга и не отпускают объятий. Мы знаем, что лукавим, и тоже обнимаемся.

Антуан уже начинает терять волосы. Это волнует его, да и меня тоже. Кажется, есть какие-то эликсиры для волос, которые творят чудеса и которые можно отыскать в превосходных аптеках Женевы. Приближается сентябрь. Увы, он уже наступил. До свидания, Бернес Юрский, до свидания, месье пастор. Мы возвращаемся в Париж поездом.

– Давайте сделаем крюк, – говорит Антуан.

– Крюк? Какое безумие! Почему крюк? – волнуется мадемуазель Петерманн, сопровождавшая нас и опекавшая меня.

Я отвечаю:

– Уф, уф… Лосьон для волос… Важно… Лысина… Бедствие…

И с этими словами мы отбываем в Женеву, где останавливаемся на ленч на берегу озера.

– Слушай, это военный оркестр? – спрашивает Антуан, вскакивая на ноги и потянув меня через улицу.

Военная музыка! Подобно всей молодежи, рожденной перед 1914 годом, мы – патриоты. Наши гувернантки имели обыкновение петь: «Sentinelles ne tirez pas, c'est un oiseau qui vient de France» («Часовые, не стреляйте, эта птица летит из Франции»). Мы знаем слова «Sambre et Meuse» и «Marche Lorraine». При звуках военных маршей слезы наворачиваются на наши глаза. Мы дрожим при мысли о французском флаге, границах Рейна и укутанной в креп статуе города Страсбурга на площади Согласия в Париже, этом жалобном напоминании о востоке. Музыка приближается, поглощает меня, переполняет все мое существо, и я кричу сквозь рыдания: «Да здравствует Франция!» – и тут только различаю флаг Швейцарии. О, позор мне, изменщице… То был Женевский полк, возвращавшийся с полевых маневров.

Блаженная, но короткая идиллия… Вместе с осенью ей пришел конец на меланхолической ноте, подобно звукам затихающего рожка охотника. В Париже ничего не изменилось, и вежливо-неодобрительная атмосфера по-прежнему встречала Антуана в Верьере. Между тем что-то перерождалось в самой Луизе. Будучи почти на два года моложе Антуана, она оставалась эмоционально еще не готова для замужества. Она все так же была прикована цепью к Верьеру, слишком предана духу семейства Вильморин, чтобы суметь взглянуть прямо в лицо разлуке с близкими. Когда-то, очень давно, мать необдуманно отдала любимую куклу Луизы дочери своей подруги, не понимая степень привязанности к этой игрушке своего ребенка. Эта потеря оставила в душе Лулу чувство безутешной, тяжелой утраты – сопоставимой с болью, которую испытывал Кейн из фильма Орсона Уэллса «Гражданин Кейн». Но теперь речь шла не о кукле – под угрозой потери был весь мир Верьера. И рю де ла Шез, где беседы настолько остроумны и обеды настолько живые, что официанты, как правило, поспешно убегали с подносами на кухню, боясь лопнуть со смеху в присутствии гостей. Ей предстояло покинуть мир этого дома с мужем, который не совсем вписывался в этот мир, не был членом ее клана и едва-едва мог содержать себя, не говоря уж о жене.

Разрыв напоминал бегство. Однажды, когда Антуан зашел на рю де ла Шез, Луизы там уже не оказалось. Она уехала, не сказав ему ни слова. Только позже он узнал, что девушка убежала от него в Биарриц. Жестокий удар… Антуану потребовались недели, чтобы оправиться, и, как мы увидим, потрясение оставило кровавые следы в его произведениях. Позже они помирились и снова стали друзьями. Бедняга даже написал ей множество писем, наполненных философскими размышлениями, проницательными и яркими, – о ней столько же, сколько о себе. «Ты столь нуждаешься в мире, где ни один жест не оставляет следа, ты испытываешь почти животный страх, когда оставляешь свой след на песке», – писал он ей. После чего добавлял, причем смена его метафор могла порадовать самого Ганса Христиана Андерсена: «Ты сотворена для жизни в океанских глубинах, где все неподвижно». В мире, столь отличном от его собственного, где все находилось в состоянии постоянного движения.

* * *

В том октябре его сестра Габриэлла вышла замуж в Сен-Морис-де-Реманс за молодого человека из Истрель по имени Пьер д'Агей. Приезд домой по случаю этого семейного торжества, на котором присутствовал и его друг Шарль Салль, – один из немногих ярких моментов в череде мрачных событий того года. Антуан был восхищен выбором своей сестры, но счастливое завершение помолвки сестры неизбежно усиливало его печаль от менее удачного развития его отношений с Лулу.

Единственным утешением для него стали его друзья – начиная с Ивонны де Лестранж, троюродной сестры его матери. Будучи на двенадцать лет старше его, она заменила ему старшую сестру, и он частенько находил убежище в ее прелестной квартире в квартале Малакуа, рядом с Французским институтом и роскошной библиотекой Мазарини. Еще его старинный приятель по Марокко, в квартире которого вблизи от Бют-де-Шамон он устраивал себе недолгий привал, и его друзья по Боссюэ, Анри де Сегонь и Бертран де Соссин. Прозвище последнего Би в квадрате, похоже, в тот период подходило ему, как никогда раньше: теперь он носил расклешенные брюки морского кадета, так как, в отличие от Сент-Экса и Сегоня, упорно потрудившись, добился, чтобы его приняли в Морскую академию в Бресте. Его появление в Париже сейчас ограничивалось периодическими увольнительными, предоставляемыми кадетам. Но в доме номер 16 на рю Сент-Гийом Антуана всегда ждал теплый прием, пусть даже только сестер Соссин. Чтобы доставить ему удовольствие, Рене доставала свою скрипку и играла его любимого Баха. Или они выходили за ворота и направлялись по улице направо, до пересечения с бульваром Сен-Жермен, где могли присесть и побаловать себя ромовой бабой в фешенебельной кондитерской «Дам Бланш» или опустошить кружку, а то и две, пива в небольшом баре-ресторанчике «Липп».

«Я вспоминаю одну его привычку, – писала Рене де Соссин об Антуане спустя годы, – возможно, самую знакомую мне: зажав сигарету между указательным и третьим пальцем, он держит коробок спичек той же левой рукой. Чиркает спички правой рукой, наконец, одна из них вспыхивает и освещает его снизу, затем мерцает и гаснет. Его атлетическая фигура и лицо, как у «Жиля» Ватто, возникали из темноты, затем снова в нее погружались. Времени хватало, чтобы начать фразу или сонет, отстоять свою позицию страстным, хотя и приглушенным голосом, но его оказывалось слишком мало, чтобы принять решение и прийти к выводу. К тому же он никогда не настаивал, поскольку у нас не складывалось одинакового мнения. И Антуан снова выступал на сцену. Пепельница вскоре до краев заполнялась спичками, образующими крошечную жаровню под его нетронутой сигаретой».

В своем отношении к Сент-Экзюпери семья разделилась.

– Какой замечательный мальчик! – считал отец.

Но мама Рене и обе ее старшие сестры (третья давно была замужем и не жила с ними) поражались нередкой для него молчаливости. Это был крепостной вал, который он возводил, как и многие юноши, пытаясь защитить свое внутреннее «я» от этого непостижимого мира. Но вал легко преодолевали те, кто действительно хотел узнать его лучше, да временами разводной мост опускался, и чувства потоком устремлялись наружу из-за вала, совсем как вода в половодье.

Образец такого прорыва – самое первое письмо, написанное им Рене Соссин, напечатанное с ее великодушного согласия вместе с целой кипой других его писем через несколько лет после его исчезновения. Поводом для письма послужила лекция, которую Анри провел в клубе «Альпин» для величественных пожилых дам, заполнивших зал. Для службы в армии Сегонь выбрал полк альпийских стрелков, и головокружение от высоты так и осталось с ним на всю жизнь. «Он держал переполненный зал в напряжении, – вспоминал позже Антуан, – рассказывая, как люди взбираются на вершины, подобные готическим церковным шпилям. Он выплескивал свой героизм с небрежностью, заставлявшей пожилых дам дрожать». Их аплодисменты, ради которых они не щадили рук, затянутых в перчатки, и их бархатистые восторженные приветствия еще звучали в ушах, когда лектор и его три друга, и среди них Сент-Экзюпери и Бертран Соссин, отправились отпраздновать триумфальное завершение несколько напряженного сеанса. Они посетили сначала одно, а затем другое из их любимых бистро близ Сен-Жермен-де-Пре. И скоро они уже не могли припомнить, сколько заведений они обошли… Когда пришло время прервать вечеринку, кое-кто из них все еще сумел бы проикать «Сент-Женевьева», название скромного пансиона, где Антуан тогда жил, но никто уже не мог вспомнить и, того хуже, произнести членораздельно «Понятовский», – это заковыристое название бульвара, где располагался тот пансион. Бесполезно было обращаться к Сент-Эксу, к тому времени уже витавшему где-то в ином месте… Сегонь, еще не потерявший полностью способности ориентироваться, вызвался оттащить друга в квартиру своей матери, где обмякшего приятеля уложили на ковер. Опасаясь, что того может стошнить, Анри поставил у головы Антуана тазик с водой, затем отправился на кухню поставить чай. Вернувшись, он увидел, что лицо друга погружено в воду, и оттуда раздаются странные звуки. «На помощь! На помощь! – булькал он. – Я тону!»

Вероятно, чтобы доказать, пусть только самому себе, что он был трезвее епископа весь тот праздничный вечер, Сент-Экзюпери позже написал письмо своей подруге Рене де Соссин, в действительности представлявшее собой образец литературной критики, вдохновленной, среди прочего, коротким рассказом об ее сестре Лауре, который он несколько дней по забывчивости носил в кармане. Антуан чувствовал, что семья Соссин вполне могла бы обойтись день, а то и два без его близорукого присутствия. Итак, он сел в кафе и начал писать, и уже не мог удержаться и не поддразнить своего друга Анри, посмеиваясь над его бьющей через край риторикой, все еще звеневшей в ушах, со всеми этими «величественными вершинами», к которым в эйфории от прикосновений розового рассвета он добавлял «приторные, как джем цвета, подобные каплям смолы. Остроконечные пики были розовыми, горизонты – молочными, камни все – медово-цветные и золотые в первых всполохах утра. Весь пейзаж казался съедобным. Слушая его, я думал о трезвости твоей истории. Нужно работать, Ренетта. Тебе очень хорошо удается выявлять особенность каждой вещи, заставляя ее жить своей собственной жизнью…». И он продолжал дальше, отстаивая кредо, под которым с удовольствием подписался бы Владимир Набоков: «Следует учиться видеть, а не учиться писать. Написанное – лишь следствие увиденного. Когда видение отсутствует, используемые эпитеты подобны слоям краски: они добавляют случайные украшения, но не показывают, не выявляют существенное… Нужно спросить себя: «Как я собираюсь передать свое впечатление?» И объекты оживают через ту реакцию, которую они вызывают в нас, они описаны до самых глубин. Только это больше не игра…» После он добавлял нечто совсем уж по Набокову: «Взгляни, как самый несвязный из монологов Достоевского дает нам впечатление необходимости, логики и связности. Связь внутренняя… Никому не дано создать живого литературного героя, лишь наделяя его теми или иными качествами, пусть положительными, пусть отрицательными, и на этом развивая сюжетную линию. Герой должен испытывать человеческие чувства. Даже простая эмоция, такая, как радость, слишком сложна, чтобы быть изобретенной, если вы не довольствуетесь только тем, что говорите о своем герое: «Он радовался», не содержит в себе ничего индивидуального. Одна радость не походит на другую. И именно это различие, своеобразную жизнь этой радости, нужно передать. Но нельзя педантично объяснять это торжество. Все должно быть выражено через его последствия, через реакции индивидуума. И тогда вам даже не придется говорить: «Он радовался». Это чувство возникнет само по себе, с его самобытностью, подобно некоей радости, которую вы ощущаете и к которой никакое слово точно не применяется».

Поэты (а поэзия, в сущности, высшая математика языка) больше других сознают ограниченные возможности словарного запаса, и здесь литературный критик уступил место поэту. Читая эти строки, Рене де Соссин, скорее всего, могла улыбнуться, вспомнив одно из своих первых литературных «занятий» с молодым Антуаном. Тогда он еще был пансионером в Боссюэ. И проводил свободное время, которого, вероятнее всего, у него было слишком мало, над сочинением той части драматической поэмы, где предводители разбойников, подобно Робин Гуду, бродили по легендарному королевству Метерлинка. Прядь темных волос, ослабленная пылом его декламации, упала на глаз, и эту картину дополнял нож для бумаги в его руке, чтобы придать достоверности образу благородного разбойника. Но с того времени прошло три, а то и четыре года… И время изменило его. Баллады и эпические поэмы были припрятаны и забыты, и теперь этот честолюбивый автор боролся с первыми фрагментами романа. Ему хотелось передать необыкновенные впечатления, которые он испытывал каждый раз, когда поднимался в воздух… И еще более странную нереальность, ожидавшую его на земле.

Ибо он все больше и больше чувствовал себя прикованным к цепи, совсем как сторожевая собака на привязи. Мизерной зарплаты за его лакейскую должность едва хватало, чтобы оплатить редкую поездку на поезде к матери в Сен-Морис. Он отчаянно начал метаться в поисках других вариантов.

Его соблазняла журналистика, но он весь сжимался от необходимости подбирать документальные заметки для раздела «Информация» в «Матен». Услышав, что в Китае (из всех-то мест на свете!) не хватает пилотов, он какое-то время носился с идеей переезда на Дальний Восток. «Возможно, открою школу пилотов, – с некоторым трепетом писал он матери и добавлял уже в качестве унылого постскриптума к его нынешнему безденежью: – Это была бы великолепная денежная работа».

Ничего из этой мечты не вышло, хотя Сент-Экзюпери все еще изредка удавалось подниматься в воздух по воскресным дням, когда он мог покинуть свой тесный офис и отправиться полетать в Орли, в те времена небольшое и относительно незначительное летное поле. «Я обожаю эту профессию, – написал он матери после одной из таких воскресных прогулок. – Вы не можете себе представить то спокойствие, то уединение, которое находишь на высоте двенадцати тысяч футов тет-а-тет с двигателем. И этот очаровательный дух товарищества там, внизу, на летном поле. Дремлешь урывками, лежа на траве, в ожидании своей очереди. Следишь за движениями друга, ожидая своей очереди подняться в воздух на том же самом самолете, и обмениваешься рассказами. Они изумительны. Это истории о том, как двигатель начал барахлить где-то посреди поля, недалеко от незнакомой крохотной деревушки, взволнованный и патриотически настроенный мэр которой приглашает авиаторов на обед… И далее следуют сказочные приключения. Большинство историй придумывается тут же на месте, но их слушают затаив дыхание, и, когда приходит твой черед лететь, ты полон энтузиазма и надежд. Но ничего не происходит… И, приземлившись, мы находим утешение в бокале портвейна или объяснениях: «Двигатель начал перегреваться, меня охватил озноб… Но он перегрелся несильно, бедный мой двигатель».

Однажды начальство Антуана решило использовать его аэронавигационный опыт для пользы дела, предложив ему сделать фотографии их фабрики с воздуха. Возликовавший молодой энтузиаст предложил продолжить эксперимент и создать полноценное предприятие, специализирующееся на воздушной картографии фабричных сооружений. Покуда предприниматели проявляли интерес к этому проекту, всерьез рассматривая возможность его осуществления, они отправили Сент-Экзюпери контролировать стенд компании на Парижской ярмарке, и он, таким образом, получил короткую передышку. Антуан сидел в павильоне, принимал сотни незнакомых посетителей и кое-кого из друзей, бродивших толпой по территории выставки, изумленно посматривая на его притворную степенность и глубокомысленное выражение лица. Но передышка оказалась краткой, и вскоре он вернулся в свою «клетку», где, как он писал Саллю, «нет друга, который сжалился бы надо мной… решительно жизнь – мрачна и уныла». Он продолжал покупать лотерейные билеты, пытаясь сделать жизнь чуточку менее предсказуемой. Но и здесь его надежды разбивались, и он ничего не выигрывал. «Это немного напоминает неразделенную любовь, ты все время чем-то занят, – философски замечал он и тут же добавлял уже с тревогой: – Мне бы так хотелось сменить занятие и контору. Я слишком долго занимался одним и тем же. Я – самый трусливый малый на свете». Антуан даже не мог рискнуть подремать, когда не был занят своими цифрами. Дело в том, что однажды его работодатель заглянул в закуток Сент-Экса, сопровождая кого-то из важных персон, и молодой сотрудник удивил их (впрочем, и самого себя), в этот момент проснувшись от собственного кошмара с криком: «Мама!» Брови поднялись, и важные господа торжественно вышли, посчитав, что бедный мальчик сошел с ума.

В ноябре 1924-го ему пришлось снова сменить квартиру – уже третий его переезд после пансиона Святой Женевьевы. На сей раз пристанищем стала мрачная комнатушка в небольшой дешевой гостинице на бульваре д'Орнано, за Монмартром. Он теперь лишился уголка, куда бы мог пригласить своих друзей, как это бывало раньше, когда Антуан жил в апартаментах Приу на Бют-де-Шамон, а дополнительное бремя, состоявшее в необходимости оплачивать комнату, почти совсем надломило его. Его роман, который он твердо считал уже наполовину законченным еще предыдущим летом, теперь свидетельствовал, что автор увяз в болоте из-за отсутствия вдохновения. Чтобы компенсировать чувство собственного несоответствия, он снизошел до поучений своего друга Марка Сабрана (который был с ним на Вилла-Сен-Жан и затем в лицее Боссюэ, везде годом младше), как следует писать, или, скорее, как не следует писать и думать. «Я заметил недавно, – сообщил он матери, – что, когда люди говорят или пишут, они сразу же совсем бросают думать и уходят в искусственные умозрительные рассуждения. Они используют слова подобно счетной машине, которая, как предполагается, изрыгает правду. Это идиотизм. Необходимо не учиться рассуждать, а прекратить рассуждать. Не нужно погрязать во множестве слов, чтобы понять что-нибудь, иначе слова все исказят».

Здесь больше чем намек на Бергсона, в этой апологии интуиции, но это не просто случайное представление, почерпнутое в школе, – в этих словах находило отклик нечто глубокое в нем самом. «Я не перевариваю тех людей, кто пишет ради развлечения, кто борется за эффекты, – писал он домой. – Необходимо иметь что сказать». Но в этом-то и состояла проблема. Запертый в своей «клетке», он чувствовал, что ему не о чем говорить. Он хотел писать, но он еще и не жил. Он становился все более и более нетерпимым к изящному лепету салонных бесед и переносил свое состояние на окружающих его девушек и юношей. «Я надеюсь встретить некую молодую девушку, симпатичную и интеллектуальную, полную обаяния и веселую, не слишком строгую и преданную, – писал он сестре Габриэлле, – но я не отыщу такой. И я продолжаю монотонно ухаживать за Кодеттами, Полеттами и всякими Сюзи, Дэйззи и Габи, этими образцами массовой продукции, и начинаю считать жизнь тоскливой уже через пару часов. Все они – гостиные комнаты, не более того». Когда мать Антуана попыталась побранить его за упрямство, он ответил: «Я больше не могу выносить, что не нахожу желанного ни в ком, и я всегда разочаровываюсь, как только выясняю, что ум, который я считал интересным, – всего лишь с легкостью демонтирующийся механизм. И я чувствую отвращение. И тогда я отказываюсь от этого человека. Я устранил много вещей и много людей из своей жизни – я ничего не могу с этим поделать».

От скуки и отчаяния он был спасен только поздней осенью 1924 года, сменив работу. Из мануфактуры по изготовлению плиток он перешел на производство грузовиков. Распрощался со своим крохотным закутком на рю дю Фобур-Сент-Оноре, и каждое утро на рассвете отправлялся на работу на «Сорер» (завод по изготовлению грузовиков в Сюрене). Предполагалось, что впоследствии он станет продавцом, но для начала требовалось пройти два месяца предварительного ученичества. Это означало подниматься в шесть, садиться на автобус, который вез его через весь Булонский лес, как раз когда бледное солнце начинало появляться на востоке. В десять часов устраивался перерыв для «кас-крут» – легкого завтрака, и он съедал свой завтрак, состоявший из бутерброда, вместе с другими рабочими. Работа продолжалась десять часов в день, плюс на дорогу туда и обратно у него уходило еще три часа. «Я в изнеможении добираюсь домой и засыпаю на ходу, – писал он Саллю. – Но, дружище, я ни в коей мере не считаю это невыносимой тоской. В великолепном синем комбинезоне я провожу дни напролет под грузовиками.

Грубоватый юмор мастерских забавлял его, и он нашел механиков и электриков «просто восхитительными. Они орут друг на друга с остроумием, которое восхищает меня. «Что ж, возможно, ты и сумел наделать грому, но у тебя никогда не получится высечь молнию». Время теперь летело, а не шаркало мимо, как в те дни, когда ему нечем было заняться и он тоскливо поглядывал на судорожно прихрамывающую секундную стрелку часов в конторе. Его заставляли вытаскивать каждую деталь мотора, который он разбирал, прежде чем он снова закреплял ее на месте. Это давало чувство творческой ответственности, и он оживленно писал Саллю: «Я уже в состоянии полностью разобрать твой «ситроен».

Так пролетели месяцы, столь же быстро, сколь и разорительно. Ибо, если портье в отеле не удавалось разбудить его вовремя, а для того, чтобы разбудить Сент-Экзюпери в шесть утра, требовалось вовсе не традиционно стучать в дверь, а прямо-таки сотрясать ее ударами, юноше приходилось мчаться вниз по лестнице с незавязанными шнурками и добираться до Сюрена на такси. Это серьезно осушило бы и более дорогой кошелек, но для старенького морщинистого бумажника Сент-Экзюпери подобные траты оказывались явной катастрофой. Добрая половина из 350 франков (приблизительно 35 долларов), которые он зарабатывал в месяц, шла на оплату квартиры, а если речь шла о приобретении одежды или даже оплате проезда в Сен-Морис, ему приходилось снова прибегать к великодушию бедствующей без средств матери.

Зима еще не кончилась, когда он приступил к исследованию местности, входившей в приписанную к нему территорию: трех департаментов – Аллье, Шер и Крез. Там ему предстояло работать в качестве передвижного продавца грузовиков «сорер». Деньги, обещанные ему матерью на небольшой собственный автомобиль, вовремя не подоспели, и ему пришлось добираться на поезде до Монлюсона, довольно скучного городка к северо-западу от Виши, которому предстояло стать его штаб-квартирой.

Он добрался туда к девяти часам вечера и нашел городок пустынным и погруженным в сон за закрытыми ставнями. В небольшом салоне отеля «Терминус», к вящему отвращению вновь прибывшего, надеявшегося хоть тут избежать банальных проповедей, которых он слишком много наслушался в Париже, самодовольный деревенский сквайр разглагольствовал с убежденностью, совсем усмирившей плененную им аудиторию.

Пару дней спустя его друг Шарль Салль добрался туда из Лиона на своем «ситроене» с мотором в 5 лошадиных сил, и, так как он прибыл в субботу вечером, друзья решили исследовать местный танцзал. Он сильно отличался от ожиданий искушенных молодых урбанистов. «Никакого бармена, никаких коктейлей, никакого джаза, – писал Антуан Рене де Соссин. – Бал в супрефектуре – просто танцующие пары под суровыми взглядами мамаш. «А ваша дама? – говорили они. – А ваши девушки, как они?» Дамы образовывали квадрат по периметру зала. Старый охранник над чем-то размышлял. В центре молодые девушки в розовом и небесно-голубом вращались в руках велосипедистов. Мамаши напоминали жюри. Велосипедисты облачились в жесткие новые смокинги, пахнущие нафталиновыми шариками. Они постоянно поглядывали на себя в зеркала. Вылезали из рукавов и шевелили шеями, когда жесткие воротники царапали их. Они были счастливы».

Таким был и Сент-Экзюпери в свободные часы, когда не пытался вырабатывать искусственный энтузиазм по поводу своего громыхающего товара. Аргентон-сюр-Крез, куда он добрался на поезде, оказалось очаровательным селением, где единственную суматоху вызывал шумный проход парового трамвая, каждые четыре часа скользящий, словно игрушечный, по миниатюрным рельсам. Ободренный синим небом, белоснежными облаками и богатым разнообразием запахов, доносящихся из парикмахерских и бакалейных лавок, Антуан уселся на старом каменном мосту. Молодого человека переполняло изумительное чувство свободы. Это же чувство разделяла его шляпа, которую он небрежно положил на парапет возле себя и которая, как он написал своей подруге Рене, «плыла теперь по направлению к Америке. Я видел, как она медленно поплыла прочь, ловко обогнула поток и исчезла. Я не был даже разъярен. Я погрузился в меланхолию».

Он отправился покупать другую шляпу и наткнулся на шляпника, оказавшегося одновременно модисткой – тихой, нежной, юной девушкой. Усевшись на столе, Антуан принялся заигрывать с нею. Она говорила с ним о своей тете и своем кузене, словно они были давно знакомы.

– А она старенькая, ваша тетушка? – поинтересовался лишенный шляпы визитер.

– Видите ли… – начала она.

«Я даже не предположил, что ее тетя могла быть молодой, – писал он в Париж. – Я не задавал больше вопросов, просто кивнул и сказал «да» с понимающим видом».

В другой деревне, Домпьер-сюр-Бесбр, куда его отвез Салль, местная молодежь устроила большое представление в мэрии, именно когда приятели подъехали на своем припорошенном снегом автомобиле. Но путешественников с белыми плечами жители приветствовали, будто старых друзей.

«Втиснутые между дородной бакалейщицей и фармацевтом, мы уже через пять минут знали имя главного певца-исполнителя, обо всех проказах и шалостях дочери помощника мэра и познакомились с местным акцентом. Какое доверие! Мы пульсировали в этой атмосфере с каждым патриотическим припевом. Стоило приехать сюда, чтобы обнаружить здесь запас старых сантиментов с их очаровательным, давно устаревшим словарем. «Тевтоны», «варварские воины», «мошенник император». Затем последовало посещение антикварного магазина, где мы с восхищением подивились драгоценным украшениям в стиле рококо наших бабушек.

И настоящий оркестр, Ренетта, прямо лес медных труб! Прыщавые школьники, дующие в них с таким усердием, что страшно становится за щеки музыкантов с каждым новым фортиссимо. И затем – обвал всей этой мощи – и появляются свечи, и слышится приглушенный смех, и актеры со сцены перекрикиваются с родителями, сидящими в зале… «О, это ты, Марсель! Да, моя борода падает! И приклеивается снова…»

Мы уезжали в полночь… счастливые, что прокрались в Домпьер, как лазутчики: нам не потребуется пройти через станцию, «Отель дю Лион» и улыбки эмигранта управляющего».

Продавцом Антуан де Сент-Экзюпери оказался неважным – он сумел продать всего один грузовик «сорер» за пятнадцать месяцев упорных попыток. Но его восхитительные зарисовки виньеток жизни страны уже доказали ту деликатную нежность видения, отмечавшую в будущем все его книги. «Монлюсон – очаровательный городок, – писал он Шарлю Саллю, сидя, как обычно, за столом в каком-нибудь людном месте, – но кафе «Риш» переполнено пожилыми господами, которые играют в вист и брюзжат друг на друга по углам». Он был очарован причудливым акцентом маленькой женщины, у которой спросил дорогу, но заморожен ее пустым, ничего не выражающим взглядом. Провинциализм местных владельцев магазинов, «отшагавших не больше двадцати ярдов за всю свою жизнь», развлекал его, но одновременно пробуждал ностальгию по оживленной компании друзей в Париже. Он читал Монсерлана, «Поминальную песню по погибшим Вердуна», восхищаясь классической серьезностью стиля, и урывками работал над своим романом. Предыдущим летом в Сен-Морис-де-Реманс его переполнял энтузиазм, и, когда его друг Шарль Салль выходил из омнибуса в Леймане, Антуан уже встречал его с пачкой только-только исписанных страниц и тут же, прямо на обочине, в нескольких ярдах от железнодорожного переезда, уговаривал друга послушать написанное им, прежде чем они отправлялись вместе к замку. «Прослушивание» продолжалось и после обеда в холле, под радостным теплом лампы и в добавление к внутреннему жару от прекрасного старого чая, присланного из Китая одним из родственников Антуана. Но стремительный порыв лета уступил место зимнему сомнению.

Даже его седану «сигма», «испано» для бедного человека» – так его иногда называли из-за заднего откидного сиденья, разоблачавшего величественный передний вид, – не удавалось сгладить тоску от его профессиональных обязанностей, хотя он и старался «подкреплять» свое приобретение, установив на него мощный двигатель. «Моя жизнь составлена из поворотов, которые я преодолеваю с такой скоростью, с какой могу, – писал он Рене де Соссин. – Гостиницы все на одно лицо, и небольшая площадь этого города, где деревья напоминают метлы… Я чувствую себя немного подавленно. Париж – так далеко, и я прохожу курс лечения тишиной».

Всякий раз, когда он мог, он прерывал этот курс лечения и со всех ног мчался в столицу для восстановительной встречи с друзьями. Старыми и новыми. В Счетной палате Сегонь подружился с Робером де Грандсейном, обрученным с сестрой одной очаровательной молодой дамы с чистыми синими глазами и блестящими белокурыми волосами. Как же она понравилась Антуану! А вот его друг Сегонь остался к ней почти равнодушным. Звали ее Люси-Мари Декор, и она жила с родителями в изящном особняке на улице Франциска I, куда они могли забрести даже в десять, а то и в одиннадцать вечера, и их приветливо встречали и устраивали небольшой ужин из колбас и сыра (который особенно смаковал Антуан). Как всегда угрюмый, легко поддающийся смене настроения, он обычно оставался молчаливым, если вокруг болталось слишком много других людей, и медленно оживал, по мере того как «толпа» дрейфовала куда-то дальше. Тогда, растянувшись в удобном кресле у потрескивающего камина, который он так любил, он начинал говорить, особенно когда они оставались наконец вдвоем, и его речь превращалась в неудержимый поток. Старшие не слышали почти ни одного из его рассказов, они доставались лишь сверстникам. И не раз и не два Люси-Мари Декор слышала те же выпады против него, что и Луиза де Вильморин и Рене де Соссин: «Я, честно, не понимаю, что ты находишь в этом огромном малом». Но она многое видела в нем, или, скорее, слышала, и ее способность постичь его суть подтвердилась письмами, которые он писал ей позже – в благодарную память тех теплых вечеров у домашнего очага на улице Франциска I и в семейном владении в Рольбуа, в сорока милях от Парижа.

И была еще Рене де Соссин, его «литературный руководитель», как он любил называть ее. Однажды вечером они сидели с ее сестрой Лаурой в кондитерском магазине «Дам Бланш» и, как обычно, подшучивали друг над другом. В разговоре всплыла тема Пиранделло. Питофф, который уже сделал сенсацию, поставив «Шесть персонажей в поисках автора», закрепил успех постановкой пьесы «У каждого своя правда» в «Комеди де Шанз-Элизе». О спектакле говорил весь город. Но при упоминании Пиранделло Сент-Экзюпери вспыхнул, и, когда Лаура де Соссин неосторожно продолжила: «Это так просто – надо только возвратиться к Ибсену, чтобы отыскать кое-что интересное», взрыв стал неминуем.

– Пфф! – воскликнул Антуан. – Как ты смеешь их сравнивать? Ваш Пиранделло… он… он… Метафизика консьержки!.

Антуан бесцеремонно вскочил из-за столика, и чайная ложка упала на пол с глухим звуком. На бульваре Сен-Жермен у него неуклюже тряслись руки. «С Тонио невозможно спорить», – говорил когда-то его друг Анри де Сегонь, и случай в магазине опять это подтвердил. Охваченный раскаянием, Сент-Экзюпери провел остальную часть вечера и часть ночи, составляя письмо с объяснениями, которые стоит привести в подробностях, поскольку это больше похоже на его личный литературный манифест. «Я не могу подхватывать на лету идеи, проносящиеся мимо меня подобно теннисным шарикам, – написал он своему «литературному руководителю». – Я не создан для общества. Размышление – это вовсе не забава. Поэтому, когда беседа неожиданно касается предмета, который сильно задевает мое сердце, я становлюсь нетерпимым и смешным… Но, Ренетта, никто не имеет никакого права сравнить такого человека, как Ибсен, с таким, как Пиранделло. С одной стороны, мы имеем индивидуума, чьи желания и тревоги – все высочайшей пробы. Он играл немалую социальную и моральную роль и обладал влиянием. Он писал, чтобы заставить людей понять вещи, которые они не хотели понимать. Он брался за решение личных, глубоко затаенных проблем, и, в частности (я думаю, изумительным способом), женских. Наконец, действительно ли преуспел Ибсен в своих начинаниях или нет, он не стремился создать для нас новую игру в лото, но хотел дать нам подлинную пищу… А с другой стороны, мы имеем Пиранделло, возможно, и выдающегося человека театра. Но он появился, чтобы лишь развлечь людей из общества и позволить им поиграть с метафизикой, как они уже играли с политикой, «общими идеями», и со скандалами, связанными с адюльтером».

Затем следовал длинный трактат о природе правды, искусно подкрепленный ссылками, как того требует эпистолярный жанр, на метафизические манипуляции Пиранделло, приводившие в восторг публику, жадную до всего исключительно необыкновенного и нового. «Чего они хотят, так это вовсе не понимания. Им нравится чувствовать, как все их предыдущие понятия поставлены вверх тормашками. И тогда они говорят: «Как странно!» И чувствуют слабый холодок, пробегающий по спине…

Несколько лет назад на его месте оказался несчастный Эйнштейн. Публика воспользовалось случаем по тем же самым причинам. Они хотели валяться в непонимании, испытывать глубокую тревогу, чувствовать «шершавое прикосновение крыла неизвестного». Эйнштейн для них был своего рода факиром…

Вот почему нужно любить Ибсена, который, по крайней мере, проявляет усилие, пытаясь разгадать человеческую психологию, и отвергать Пиранделло и все поддельные головокружения, а это нелегко. Неясное соблазняет больше, чем то, что предельно ясно. Выбирая между двумя объяснениями необычного явления, люди будут инстинктивно склоняться к загадочному и таинственному. Поскольку другое, истинное объяснение – унылое, скучное и простое и не заставляет волосы вставать дыбом. Парадокс манит больше, нежели истинное объяснение, и люди предпочитают его. Светские люди используют науку, искусство, философию, будто проституток. Пиранделло своего рода проститутка… Люди из общества говорят: «Мы хорошенько взболтали несколько идей». Такие вызывают у меня отвращение. Мне нравятся люди, чьи потребности есть, кормить детей и дождаться конца месяца приближают их к жизни. Они знают больше. Вчера на остановке автобуса я терся локтями с женщиной с всклокоченными волосами, матерью пятерых детей. Ей было чему научить своих детей, да и меня тоже. Люди из общества никогда ничему меня не научили». И далее Антуан добавляет a propos (между прочим): «Сцены из мюзик-холла очень напоминают 1880 год, показную мелодраму. Человеческое бедствие обслуживает эмоции точно так же, как метафизика месье Пиранделло. Но это больше даже не в моде».

В этом последнем высказывании он ошибался. То, что он сметал этой своей тирадой, оказалось волной дадаистов и сюрреалистов, которая пронеслась по Франции вслед за Первой мировой войной, провозглашая абсолютный суверенитет произвольного случая, иррациональные острые ощущения, возвышенную красоту пистолетного выстрела. Волной, поднявшейся из сточной канавы и дна общества к возвышенности «творческого акта». От этих чувств Сент-Экзюпери никогда не отрекался, и спустя более пятнадцати лет, в Нью-Йорке, он был все еще готов скрестить мечи с Андре Вретоном, эксцентричным пророком нового культа. И все же истинная цель этого залпа всех его бортовых орудий – вовсе не Пиранделло, а салонные интеллектуалы, получившие сильный пинок, состоявший из его великолепных парадоксов. Празднословие в гостиных (а со своим именем Антуан подвергался этой пытке долго) надоело ему необычайно. Было нечто чересчур бессодержательное и искусственное во всех этих беседах, и он или бойкотировал их неучтивым молчанием, или неуклюже вступал и прерывал их, уничтожая грохотом, совсем как князь Мышкин, опрокидывающий вазу. «Я больше не могу выносить этих людей, – писал он в письме к матери. – И если я женюсь и затем обнаружу, что моей избраннице приятна эта разновидность мира, я буду самым несчастным из мужчин».

Во всем этом, несомненно, немалая доля юношеской раздражительности, но одновременно эту позицию лелеяли безошибочный инстинкт и естественная непримиримость юности. «Паломник» Чарли Чаплина восхитил Антуана, так же, как и первая часть «Общественного мнения». Поразили экстраординарная чувствительность большого комика и присущий ему дар наблюдательности. Но ко всему, что лишь слегка отличалось в худшую сторону от превосходного, Сент-Экс испытывал лишь отвращение. После просмотра плохого фильма «с фальшивыми эмоциями и без внутренней целостности» он с негодованием написал матери: «Снаружи кусает холод. Свет в витринах контрастен и неприятен. Я думаю, можно было бы сделать прекрасный фильм, состоящий из уличных впечатлений, подобных этим. Люди, снимающие фильмы, – полные кретины. Они не знают, как смотреть. Не разбираются в своей технике. По-моему, было бы достаточно поймать десять лиц, десять движений, дабы передать сжатые спрессованные впечатления. Но деятели кино не способны к этому синтезу, и все, чего они достигают, – всего лишь фотография».

Эйнштейн согласился бы с ним, так же, как и Жан Виго, не говоря уж о Набокове. На сей раз это снова – речь автора, самозваного критика, определявшего творчество, прежде всего, как способность к наблюдению. Он посвятил этим вопросам немало размышлений, стимулированных не только часами, проведенными в воздухе (когда нормальный, видимый с земли горизонт изменяется до неузнаваемости), но и литературными разговорами, услышанными в салоне кузины Ивонны Лестранж. В отличие от Мари-Бланш де Полиньяк и других патронесс изобразительного и литературного творчества, Ивонна де Лестранж не устраивала ни одного из тех еженедельных салонов, где приветствовались привилегированные персоны литературного мира, явившиеся отведать шампанского и бисквитов, если им на это хватало вдохновения. Но на обедах, которые она давала в своей квартире в квартале Малакуа, часто присутствовали издатели, критики и писатели, которым она была рада представить своего кузена как «подающего надежды автора». Одним из таких гостей оказался Жак Ривьер, объединявшийся с отпрыском протестантского банковского семейства Жаном Шлумбержером и с Жаком Купо, блестящим постановщиком «Театр дю Вьё Коломбье» (или «Театра Старой голубятни»), чтобы начать выпускать «Нувель ревю франсез», заумный литературный ежемесячник, вокруг которого Гастон Галлимар и Андре Жид вскоре создали издательскую компанию, весьма значительную для Франции. Другим обитателем гостиной Ивонны был Рамон Фернандес, необычайно образованный и воспитанный человек и блестящий собеседник. К тому же он унаследовал от своего отца-мексиканца талант к исполнению танго, превративший его в многообещающий приз для владелиц салонов и богатых наследниц, стремящихся отыскать достойную человеческую натуру, дабы усыпать ее своей щедростью.

Именно через Фернандеса (тоже принимавшем участие в «Нувель ревю франсез») Сент-Экзюпери познакомился с Жаном Прево, благодаря которому и состоялся его литературный дебют. Как и Антуан, Прево отличался исключительно крепким телосложением, но, в отличие от Антуана, превратил это в фетиш. В юности он был полноватым и, как признавался позже, «смешным» маленьким мальчиком и, преодолевая эту склонность к тучности, развил в себе энергичный интерес к атлетике. Каждое воскресенье он отправлялся в предместья города играть в футбол и на спор мог пробежать стометровку за 11 секунд. Он гордился своим телосложением и не в меньшей степени крепостью своего черепа и часто, заходя в книжный магазин Сильвии Бич на рю де л'Одеон, ударялся головой о железную трубу на стене, заставляя дрожать и трубу, и продавщицу книг. Сам же он при этом ничего не чувствовал! «Вы могли бы с одинаковым успехом ударить кулаком железный брусок и голову Прево», – написала она годы спустя в своей восхитительной книге воспоминаний «Шекспир и компания». В этом не было никакого преувеличения: как-то Эрнест Хемингуэй обнаружил, что сломал большой палец во время состязания по боксу с Прево, организованного его любимой владелицей книжного магазина.

На рю де л'Одеон, где Сент-Экзюпери был представлен Прево, на заре 20-х годов образовался один из литературных центров Парижа, благодаря двум книжным магазинам и двум замечательным или даже уникальным женщинам.

Расположенная в доме номер 12 книжная лавка Сильвии Бич «Шекспир и компания» стала любимым местом для американских и английских авторов, таких, как Скотт Фицджеральд, Роберт Мак-Алмон, Арчибальд Маклейш, Уильям Карлос Уильямс, Эзра Поунд, Джеймс Джойс и, конечно, Хемингуэй, кого продавщица книг нежно упоминала как своего «лучшего покупателя». Напротив через дорогу, в доме номер 7, находился «небольшой серенький книжный магазинчик» Адриенны Монье. Его часто посещали не менее выдающиеся звезды, но уже из галактики французских авторов, куда входило большинство ведущих литературных имен, начиная с Жида, Поля Валери и Андре Моруа, чьи фотографии и гравюры с автографами были вывешены в два, три или даже четыре ряда над книжными полками. Этот человеческий поток постоянно перетекал между двумя заведениями, поскольку их владелицы дружили, а их магазинчики, где зимой всегда можно было найти уютное тепло нагретых печами кабинетов, представляли собой и книжные лавки, и литературные мастерские. Именно в лавке «Шекспир и компания» Сильвии Бич однажды впервые увидел свет «Улис», а в «Доме друзей книг» Адриенны Монье встречались французские почитатели Джойса во главе с трудолюбивым Валери Ларбо и энциклопедистом Леоном-Полем Фаргом (чье владение французским сленгом сродни Джойсу) и обсуждали, как лучше перевести на язык Рабле наиболее запутанные пассажи книг Джойса. Значит, как раз в то время, когда Сент-Экзюпери был впервые представлен Адриенне Монье и вошел в ее литературный кружок, Хемингуэй, Торнтон Уайлдер и Скотт Фицджеральд, не говоря уж о Джойсе, Эзре Поунде или Форде Мэйдоксе Форде, могли преспокойно беседовать в книжном магазине Сильвии Бич напротив через улицу. Хотя письменных свидетельств его встреч ни с одним из них нет. Обе женщины демонстрировали нежную привязанность к бархатным жакетам, причем жакет Адриенны Монье больше напоминал болеро. Сильвия Бич была худенькой, с «живым, точеным лицом, карими глазами, которые были столь же быстрыми, как у маленького зверька, и столь же веселыми, как у молоденькой девочки» (цитата из книги «A Moveable Feast»). Адриенна Монье имела пышные формы, круглый нос, здоровые розовые щеки и почти соломенные волосы, уложенные по-крестьянски просто. Ее длинная серая юбка, доходившая до лодыжек, немного отдавала женским монастырем, а то и птичником, крестьянским был и тот аппетит, с которым она вгрызалась в трюфели. Она происходила из суровой горной местности, ее семья жила в Ла-Феркла, над Шамбери, в Савойе, и, хотя отличалась необычайной живостью и любознательностью и находила общий язык с эстетами, подобно Жиду или Валери, вероятно, скрытый инстинкт крестьянки заставил ее выбрать Прево – здоровый естественный тип – себе в помощники по изданию литературного ежемесячника, основанного ею в 1925 году.

Он назывался «Серебряный корабль». Деликатное название достаточно тонко предсказывало относительно раннее кораблекрушение. Ибо предприятие просуществовало ровно год. Но то оказался плодотворный год, который увидел, помимо прочего, первый французский перевод «Пруфрок» Томаса С. Элиота и публикацию «Анны Ливии Плюрабель» из Джойса («Финжанс Уейк»). В марте 1926 года два инициативных редактора пустились во все тяжкие и, отбросив на ветер все предостережения, подготовили всеамериканский выпуск, включавший предложения от Роберта Мак-Алмона и Уильяма Карлоса Уильямса, отрывок из Е.Е. Камингс («Огромная комната») и Эрнеста Хемингуэя, первый из его рассказов, когда-либо переведенных на французский язык. Усилие оказалось сверхчеловеческим, и этот выпуск фактически стал лебединой песней. В отчаянной попытке удержать свое небольшое судно на плаву Адриенна Монье распродала большую часть своего частного собрания редких книг (многие с автографами с посвящением ей от авторов). Но катастрофическая нехватка времени, поскольку она все еще управляла магазином, и средств сыграла свою роль, и следующий выпуск, вышедший в свет в апреле 1926 года, оказался последним номером. Вероятно, изданию журнала не стоило уделять особого внимания, если бы его последний выпуск не включал в себя произведение под названием «Авиатор», написанное неизвестным доселе автором, которого Жан Прево с удовольствием представлял читателям вместе с его первой публикацией.

Одаренный потрясающей памятью (он мог наизусть рассказывать тысячи стихов), Жан Прево блестяще учился в школе. В «Эколь нормаль», где готовились сливки французских педагогов, он имел обыкновение подниматься в четыре часа, чтобы до восьми утра читать Платона по-гречески! Необычное сочетание физически сильной личности и гиперинтеллектуала заставило его развить острый интерес к физическим ощущениям, которые испытывает человек в различных спортивных состязаниях. Именно такой интерес немедленно пробудился в нем, когда он услышал, как Сент-Экзюпери пытается описать исключительные ощущения, возникающие у него в полете. В его редакционном примечании, сопровождавшем публикацию «Авиатора», Прево представил Сент-Экзюпери как «специалиста в авиации и техническом конструировании» и похвалил «мастерство и дар правдивости», характерные для публикуемых в журнале отрывков, взятых из большой работы, которой автор дал предварительное название «Бегство Жака Берниса».

Восемь отрывков, опубликованных в «Серебряном корабле», дали читателю скудное представление о том, от чего бежит Жак Бернис, если только это не чувство «отверженности», ощущение себя «посторонним», неким «незнакомцем в большом городе», не покидавшее Сент-Экзюпери каждый раз, когда он возвращался в Париж. Бернис – летный инструктор, у него есть ученик по имени Пишон, желающий научиться летать. Жак счастлив в воздухе, но его охватывает чувство подавленности и печали в момент приземления. «Он опускает лоб, смотрит на свои руки, блестящие от масла, внезапно ощущает хромоту и погружается в бездонную грусть». Он обзванивает своих друзей, чтобы выяснить их планы на вечер, но все они заняты. «А завтра?» – «Завтра мы отправимся на поле для игры в гольф, но можно двинуться и с тобой». Но Бернис не играет в гольф, поэтому он вынужден довольствоваться обедом. И снова оставшись один, он «бредет по бульварам. Вверх по течению он пробирается сквозь толпу, как если бы двигался против потока. Много лиц утыкаются в грудь. Некоторые задевают его за живое, как само изображение воспоминаний. Та женщина побеждала, и жизнь будет спокойна… Спокойна…».

Нам не составит труда обнаружить автобиографические нотки, задумчивое стенание, оставленное памятью о Верьере и рю де ла Шез. А вот и дальше: «Он проходит в танцзал, не снимая пальто, плотное, как у исследователя, среди всех этих жигою. В пределах этой зоны они живут своей жизнью карпов в аквариуме, выделывая пируэты на паркете перед тем, как выпить. В этой дряблой среде, где он один сохраняет способность размышлять, Бернис чувствует себя столь же грузным, как портовый грузчик, свои ноги – столь же негнущимися и прямыми, как булавки, свои мысли – свинцово тусклыми. Он продвигается через столы к свободному месту. Молодые люди легко изгибаются, чтобы позволить ему пройти. Глаза женщин, которых он задевает своим движением, кажется, мерцают. Так же мерцают сигареты в руках у караульных, когда он выписывает круги в ночном дозоре».

Это последнее предложение, лучше звучащее по-французски, получилось таким совершенным, что Антуан перенес его без изменений в свой первый роман. Во всем остальном «Авиатор» полон острыми описательными вспышками, сквозь которые блестят мягкие юмористические штрихи: как в описании толпы, которая мчится к Пишону, ученику пилота, только что разбившему свой самолет (как Сент-Экзюпери в Ле-Бурже). «Пилота, наконец, вытянули, с зеленым лицом, огромным левым глазом и сломанными зубами. Он растянут на траве, и вокруг него собирается толпа. «Мы могли бы, возможно!..» – начинает полковник. «Мы могли бы, возможно…» – говорит лейтенант, по мере того как вольнонаемный расстегивает воротник раненого, и это не причиняет ему никакого вреда и успокаивает всех. «Санитарная машина? Где санитарная машина?» – спрашивает полковник, по профессии ему положено проявлять решительность. «Она вот-вот будет», – отвечает кто-то, лишь бы произнести пару слов, и этого вполне достаточно для полковника. «Я пока подумаю!..» – восклицает он и затем быстро направляется прочь, правда, совсем не зная куда».

Самые захватывающие строчки – те, где Сент-Экзюпери стремился передать свои зрительные ощущения при выполнении фигур высшего пилотажа. Как в этом описании петли, начатой после того, как самолет развил достаточную скорость: «Горизонт падает, земля отступает, подобно отливу, и самолет упирается в небо. Тогда, в наивысшей точке параболы, он переворачивается вокруг своей оси, болтаясь, словно мертвая рыба, животом кверху в воздухе… Утопленный в небе, он видит, как земля растягивается над его головой, подобно отмели, и падает, вращаясь всем своим весом. Пилот снижает подачу бензина, и машина застывает вертикально, как стена. Самолет ныряет. Бернис осторожно тянет его на себя, и вот перед пилотом еще раз – спокойная озерная гладь горизонта».

Автору словно не хватает драматичности, и он заставляет крыло Берниса треснуть в середине полета. После чего «горизонт проходит над его головой, как лист бумаги. Земля окутывает его и, подобно карусели, начинает поворачиваться, мимо проносятся лес, шпили и равнины. Пилот видит, как пролетает белая вилла, словно ее метнули пращой. И, словно море навстречу ныряльщику, земля подступает к гибнущему пилоту».

Финал был немного не в меру мелодраматичным и даже непонятно чем вызванный как по стилю, так и по содержанию. Но это не могло испортить поразительную живость и качество в целом. Как первое литературное соло, публикация, бесспорно, имела успех.

* * *

Публикация в журнале «Серебряный корабль» – настоящий триумф для молодого человека в его неполные двадцать шесть, но она никак не повлияла на улучшение жизни Сент-Экзюпери. Через пятнадцать месяцев своих стараний он сумел продать только один грузовик. И это показалось его боссам из «Сорера» слишком несущественным достижением для гарантии его дальнейшей занятости. В профессиональном плане он был неудачником, географически – изгоем: оставался незнакомцем и чужаком в отеле «Терминус» в Монлюсоне и не входил ни в какой «круг», каждый раз, когда бы ни возвратился в Париж. «Я здесь задержался ненадолго, – писал он матери, – из-за неполадок в моей машине. Я немного напоминаю себе исследователя, возвратившегося из Африки. Звоню, чтобы узнать, с кем можно повидаться. Этот – занят, тот – куда-то уехал. Их жизнь продолжается, в то время как я только что прибыл, остановился на своем пути… Что мне нужно найти в женщине, мама, так это умение умиротворить подобное беспокойное смятение. Именно поэтому я в ней сильно нуждаюсь. Ты не можешь себе представить, как тяжело! Какой бесполезной кажется проходящая юность. Ты даже не подозреваешь, сколько может дать женщина, одно лишь человеческое присутствие. Я слишком одинок в этой комнате».

Его мать все знала (и, вероятно, лучше, чем он), но мало чем могла помочь сыну. Он плыл по течению, и оба это понимали. Антуан был создан продавать грузовики не больше чем контролировать изготовление плиток. Это занятие «подходило ему так же, как свадебный поезд», – задумчиво отмечал Сент-Экс. Его единственным желанием оставалось возвращение в небо, и, к счастью, здесь он имел, по крайней мере, одного наставника, кто был в силах помочь ему. Им оказался аббат Сюдур, помощник директора школы Боссюэ, питавший к молодому Антуану столько же симпатии, сколько аббат Дибилдос неприязни. В Сюдуре Сент-Экзюпери нашел доверенное лицо, к которому всегда мог обратиться. И он это делал все чаще. Пораженный страстным интересом своего молодого протеже к полетам, Сюдур воспользовался своим влиянием, чтобы добиться для него работы инструктором для пилотов-новичков в «Компани Аэрьен Франсез».

Сент-Экзюпери пришел в восторг. Он находил особое удовольствие в том, что организовал для своих друзей, таких, как Анри де Сегонь, их первое крещение в воздухе. Но работа, увы, оказалась нерегулярной – умение летать все еще рассматривалось как опасный вид спорта, грозящий сломанной шеей. Положение усугублялось крайне сложными обстоятельствами в семье. Старшая сестра Антуана Мари-Мадлен, чьи эпилептические припадки становились все серьезнее, в июне умерла. У матери было тяжелое нервное истощение, а все остальные – убиты горем.

То лето оказалось отнюдь не счастливым для них. Да и осень, заставшая Антуана в беспомощном отчаянии снова обдумывающим свое положение, обещала быть не лучше.

И снова Сюдур пришел на помощь. Во время войны, когда он служил капелланом в траншеях Сомм, то познакомился с итальянцем Беппо де Массими, добровольцем вновь создаваемого воздушного полка французской армии. Много времени они провели в блиндажах, обмениваясь мыслями и разговаривая о литературе и философии. Эти беседы оставили в душе авиатора такой яркий след, что уже после войны он отправил своего сына учиться в школу Боссюэ. Этот итальянец теперь занимал пост генерального директора авиакомпании «Латекоэр», имевшей свое отделение в Париже, хотя основная контора располагалась в Тулузе. Узнав от Сюдура, что Сент-Экзюпери – превосходный пилот и подающий надежды литератор, полный честолюбивых замыслов, Беппо де Массими согласился принять его.

Встреча состоялась 12 октября. Массими ошеломила робость молодого человека, чувствовавшего себя неуклюжим из-за того, что «был настолько большим и занимал слишком много места в кресле».

Но еще больше директора потрясла буквально гиперболизированная скромность. Она не только удерживала молодого человека от желания хоть как-то возвысить себя в глазах собеседника, но и, похоже, вызывала странную забывчивость относительно прошлых успехов и достижений. Его интерес проявился, лишь когда беседа свернула с личных качеств Антуана и перешла на методы работы компании и на описание жизни ее пилотов. Массими объяснил, что он может, со своей стороны, передать рекомендации в Тулузу. А уж там Антуану самому необходимо будет доказать, на что он способен, и пройти полетные испытания. Если испытания пройдут успешно, ему позволят стать почтовым пилотом – на срок, который будет определен позже.

– А затем? – спросил Сент-Экзюпери взволнованно.

– Затем?.. Ну, нашему оперативному директору необходим помощник.

Это был лестный комплимент для молодого человека, которого Массими никогда не видел прежде, но реакция оказалась немедленной и яростной.

– Но, месье, – с внезапным жаром запротестовал Сент-Экзюпери. – Больше всего на свете я хочу летать… Все, что я хочу делать, – это летать!

«И, – как позже описывал Массими эту сцену в «Vent Debout», – он вложил столько чувства в эту мольбу, что я был тронут. Он не мог догадаться, какое доставил мне удовольствие, – мне, которого так часто одолевали пресыщенные авиаторы, желающие перейти на «теплое местечко».

– Когда вы хотите поехать в Тулузу? – спросил его Массими.

– Сегодня вечером, если можно, – последовал немедленный ответ.

– Я запрошу месье Дора, нашего оперативного директора, – сказал Массими. – Вам следует обратиться к нему.

Правда, Антуану не удалось уехать тем вечером, и они договорились, что вызов из Тулузы пошлют в Агей, чтобы Сент-Экзюпери мог остановиться повидать свою сестру Габриэллу по пути на юг.

Последние часы в Париже он потратил на освобождение небольшого гостиничного номера от принадлежавших ему вещей. Книги, упакованные в дорожные сундуки, отвезли на хранение в подвал в квартале Малакуа, вместе с удивительной коллекцией всякой всячины (гравюры, машинки для обрезания сигарет), с которой в последний момент Антуан просто не сумел расстаться. Он попрощался с друзьями – Анри Сегонем, уезжавшим в Фонтенбло, с Рене де Соссин, отправлявшейся на концерт, с другим приятелем, собиравшимся сходить в кино. Они оставались, а он уезжал…

Из окон гостиной видно было, как лучи солнца исчезают за тополями, растущими вдоль причала, и высокими дымоходами Лувра. Внизу спешили или просто прогуливались прохожие, не подозревавшие о его существовании. Это напомнило ему железнодорожную станцию – всюду обмен тайнами, сказанными шепотом, к которым он никогда не будет допущен. Вон та женщина, проходящая мимо (он проследил за ней взглядом), еще десять шагов – и она исчезнет из виду. Из поля зрения и из его времени. Еще вчера они были живым потоком, и он чувствовал себя зажатым в этом потоке посреди их слез и их смеха, но теперь, когда он пристально глядел вниз, они, казалось, скользили мимо, подобно процессии призраков. Существа из мира, которому он больше не принадлежал. Он сел в одно из кресел кузины Ивонны, внезапно почувствовав себя неуклюжим и неловким в этом плаще и шляпе. Неуклюжим и одиноким. Телефон молчал, и ему самому некому было позвонить. Один за другим освобождались концы, связывающие его корабль с Парижем, и через мгновение он отправится в самостоятельное плавание. Что принесет ему новая жизнь, он не знал, но она начиналась.

Глава 5

Перевозчики почты из Тулузы

Прикрытое с флангов могучими платанами и деревянными телеграфными столбами железнодорожной ветки Тулуза – Нарбон, неухоженное, поросшее дикими сорняками летное поле Монтодран простиралось к западу от южных предместий города, в широкой долине, изрезанной Южным каналом. Слева подъездная ветка вела к группе железобетонных зданий, где делали железнодорожные вагоны, а в годы Первой мировой войны и бипланы «сальмсон», производство которых обеспечило начало благосостояния Пьера Латекоэра. За три года до приезда Сент-Экзюпери кузнечное и вагоностроительное производство было распродано, и началось формирование авиалинии, но оставшиеся цеха и конторы, рассеянные среди дюжины частных домов, сараев и переоборудованных конюшен, все еще придавали учреждению странный грубовато-неотесанный вид. Ушли в небытие, уступив место рядам бетонных ангаров с огромными раздвигающимися дверями, старые бессоно-тенты, под холщовыми крышами которых разворачивали крылья нашедшие там приют первые самолеты Латекоэра. Ряды бензиновых бочек, которые когда-то, словно маркеры, размечали край поля, сменил топливный насос, соединенный с резервуаром, глубоко закопанным в землю. Вместо грязной тропы, по которой раньше ветераны с трудом пробирались к своим «мельницам», теперь перед каждым ангаром залили бетонные площадки, на которые «ветряные мельницы» легко выкатывались, стоило просто поднять им хвост и подтолкнуть. Исчез также старый контейнер из-под «бреге» (используемый для упаковки демонтированного фюзеляжа и крыльев), где первые таможенники располагались биваком, как цыгане во временном трейлере, установленном на кирпичах, оборудованном печью и дрожащей трубой для полуденной стряпни, демонтированный в пользу базы, где к залу для пассажиров сейчас примыкал другой, предназначенный для пилотов. И только грязное поле, с редко торчащими пучками травы, почти не изменилось, оставаясь таким же пыльным, когда стояла жаркая сухая погода, и превращаясь в болото, стоило пойти дождю. Да, неизменными казались поле и главные конторы, расположенные в сельском доме, украшенном двойной витой лестницей и церемонно именуемом «шато». Все это упрямо отказывалось меняться, отдавая должное настойчивости, создавшей компанию «Латекоэр», у которой за спиной – семь лет работы, старейшую из постоянно действующих авиалиний в мире!

Кое-кто из старожилов все еще мог вспомнить незабываемое Рождество 1918 года, когда Пьер Латекоэр появился на поле в темном зимнем пальто, фетровой шляпе с широкой лентой. Пенсне твердо сидело на носу повыше темных усов. Словно так было всегда, и он, как в любой другой день, просто направлялся в свою контору. Перемирие подписали всего лишь шесть недель назад, но уже чувствовалось, как чаяния решительно настроенных промышленников стали обращаться в будущее. Взобравшись в ожидавший его «сальмсон», на глазах у толпы любопытных зевак, наблюдавших за его действиями с очевидным недоверием, он спокойно дал знак пилоту взлетать. Пункт назначения – Барселона. Это было слишком для двоих старых ветеранов авиации, и они заторопились хотя бы в последний момент попытаться предотвратить катастрофу.

– Не надо – вам не удастся это сделать! – кричали они. – У нас на счету достаточно полетов, совершенных в военное время, и мы знаем, что нельзя летать в любую погоду.

– Люди пишут каждый день, – ответил пристегнутый ремнями пассажир. – И почтовые самолеты окажутся бессмыслицей, пока не станут взлетать каждый день.

Биплан «сальмсон» загудел на краю поля и затрепетал, поднимаясь вверх и дальше, над деревьями. Несколько часов спустя он благополучно приземлился на ипподроме в Барселоне. Когда на следующий день Латекоэр вернулся в Монтодран, его приветствовали два «Фомы неверующих», теперь убедившиеся в его правоте.

– Если мы вам нужны… – сказали они чуть смущенно, – мы с вами.

Отважный тулузский промышленник приобрел своих первых добровольцев.

Любопытная деталь: эта экстраординарная вера в будущее авиации владела человеком, который сам никогда не был летчиком. Его отец сделал себе имя, создавая небольшие сталелитейные производства и кузницы в Банер-де-Бигор, в Пиренеях, сына же отослал учиться в «Эколь Сантраль» в Париж получать диплом инженера. Там Пьер Латекоэр подружился с Беппо де Массими, таким же одержимым библиофилом, проводившим все время в книжных магазинах на левом берегу. Общая любовь к Стендалю и Морису Барре сцементировала дружбу между горячим и самоуверенным пиренейцем и учтивым неаполитанцем с тщательно подстриженными усами. С началом войны 1914 года последний вызвался добровольцем летной службы под началом капитана Ватто, французского воздушного наблюдателя, который определил изменение движения соединений фон Клука и таким образом помог Жофре и Гальени выиграть первое сражение при Марне. Из-за слабого зрения Пьера Латекоэра, записавшегося добровольцем в артиллерию, тут же отослал в тыл фронтовой генерал, потрясенный новизной его идеи производить снаряды с большой взрывной мощностью. Оттуда оставался всего лишь шаг, хотя и значительный, к изготовлению «сальмсонов» – военных самолетов, которые Латекоэр запустил в производство в 1917 году. Воздухоплавательное «помешательство», которым заразился его друг Беппо Массими, теперь поселилось и под его собственной кожей. И вскоре облицованные панелями стены его конторы на бульваре Осман были завешены чертежами летательных аппаратов, прикрепленных рядом с причудливыми литографиями. И каждый раз, когда Массими возвращался в отпуск с фронта, они могли говорить только о будущих полетах.

К маю 1918 года тулузское производство уже выпустило 600 военных самолетов «сальмсон», и Пьер Латекоэр уже предвидел резкое сокращение заказов, неизбежное вместе с прекращением военных действий. Твердо настроенный продолжать выпускать самолеты и дальше, он разработал смелый план установления связи Франции с ее африканскими владениями. В те времена полетные условия, в открытых кабинах, делали пассажирские перевозки неудобным, опасным и сомнительным предприятием, чего нельзя было сказать о транспортировке почты. Она могла быть потеряна в пути, но ей не грозила «морская болезнь» и боязнь высоты. Письму, отправленному обычной почтой в Париже, предстояло пропутешествовать до Марселя по железной дороге, в Марселе перегрузиться на судно, направляющееся в Марокко, и несколько дней спустя оказаться в Касабланке и отправиться по железной дороге до Рабата. Летом этот путь занимал неделю, зимой – 11 дней. Но если пролететь вдоль Средиземноморского побережья до Гибралтара, то, как рассчитал Латекоэр, 1850 километров, отделяющих Тулузу от Касабланки, можно преодолеть за 13 часов фактического летного времени (существовавшие в его распоряжении самолеты в то время развивали среднюю скорость только в пределах 140 километров в час). Еще 9 часов требовалось, чтобы письма добрались до Тулузы поездом, и столько же необходимо добавить на дозаправку и ночную остановку по пути в Аликанте. Но если все это сложить, все равно письмо, отправленное в Париже, можно доставить в Рабат за 31 час летом и 48 часов зимой. На пять с половиной дней короче, чем обычная почта в первом случае, и на девять дней короче – во втором.

Но для дальновидного Пьера Латекоэра это означало лишь начало. 2850 километров, отделяющие Касабланку от Дакара, самолет преодолеет за полтора дня – на три дня быстрее, чем самое быстроходное грузовое судно. А за Дакаром лежала Южная Америка, которая обменивалась с Европой двумя тысячами тонн писем в год (почти в три раза больше, чем между Европой и Азией). Требовалось 17 дней пути, чтобы достигнуть Бразилии теплоходом, 23 дня, чтобы добраться до Аргентины. Выходит, отправитель письма из Парижа получит ответ из Буэнос-Айреса не раньше чем через 50 дней. Гидросамолет эти 800 километров, отделяющие Сен-Луи-дю-Сенегаль от островов Зеленого Мыса, пролетит за шесть с половиной часов; 2200 километров от островов Зеленого Мыса до Норонха за три дня небольшими быстроходными пароходами; 650 километров от Норонха до Ресифи еще за пять часов полета на гидросамолете; и заключительных два этапа – от Ресифи до Рио-де-Жанейро (1950 километров) и от Рио-де-Жанейро до Буэнос-Айреса (2100 километров) – немного больше, чем за один день. Итого, все расстояние в 12 400 километров реально преодолеть за семь с половиной дней – на целых две недели (и даже больше) быстрее самого быстроходного теплохода в любом направлении.

Хотя проект не предусматривал ничего сверхъестественного, кроме честолюбивых планов полетов на тысячу километров, его сразу же отвергли. «Полнейшая утопия!» – так прокомментировал этот план заместитель секретаря компании «Аэронавтик», которому он был представлен в сентябре 1918 года.

Выдумка сумасшедшего! Мечта, достойная Жюля Верна!

Пьер Латекоэр не относился к тем, кого могли остановить бюрократические отказы. Не успели остыть пушки на Западном фронте, как он уже основал свою авиалинию. На Рождество 1918 года он улетел в Барселону. Затем он послал Беппо де Массими исследовать возможные посадочные поля и договориться об их использовании в Барселоне, Аликанте и Малаге – этапы пути от 450 до 500 километров, необходимые для самолетов, имевших слишком ограниченную дальность полета. Массими вернулся в Тулузу в полной уверенности, что выполнил поручение. Но когда он и Латекоэр отправились в Марокко через пару месяцев на двух «сальмсонах», пилотируемых бывшими военными летчиками, их ждал неприятный сюрприз. Француз, взявший на себя обязательство устроить летное поле в Аликанте, перепутал метры с квадратными метрами и подготовил взлетную полосу на поле размером 50 ярдов на 50 ярдов, по размеру не превышавшую размеров теннисного корта. «Сальмсон» Массими врезался в каменную стену, повредил пропеллер. Голова Беппо прошла через лобовое стекло, и он выбрался из самолета разъяренным, кляня все вокруг, с кровоточащим носом. Другой пилот, потерявший свои защитные очки, приземлился с наветренной стороны в Таррагоне, перевернув свой «сальмсон» вверх тормашками и заставив Латекоэра какое-то время повисеть в воздухе.

Менее инициативный индивидуум счел бы дело законченным и отступился бы от своей затеи, но не Латекоэр. Он вернулся на поезде назад в Тулузу, отгрузил новый двигатель потерпевшему крушение самолету в Аликанте и прилетел туда же через несколько дней на другом «сальмсоне». Теннисный корт к тому времени увеличили, и им удалось приземлиться, ничего не повредив. В пять часов того же самого вечера Пьер Латекоэр уже вылезал из «сальмсона» на летном поле в Рабате и вручал маршалу Лиоте шляпную коробку размером с куклу, заполненную фиалками. Фиалки выбирали накануне вечером в Тулузе для мадам Лиоте, а полет, начатый на рассвете, продлился чуть больше 12 часов. Наступил рассвет новой эпохи. Это осознал проницательный маршал и приказал своему директору почтовой службы предоставить Латекоэру начальную субсидию в размере одного миллиона франков.

«Я сделал некоторые вычисления, – позже рассказал Латекоэр человеку, которому предстояло стать столпом авиалинии, – и они подтверждают мнение специалистов. Наша идея неосуществима. Нам остается только одно – осуществить ее».

Это была не шутка. Капитан Ватто, когда Беппо Массими показал ему вычисления, заметил: «В вашем проекте есть смысл». На бумаге смысл был, но полет никогда не оставался вопросом бумаги или даже карты. Для начала существовало понятие погодных условий, и это могло бросить проект в трясину в самом зародыше. Из трех маршрутов, предоставленных ему на рассмотрение, Латекоэр был вынужден наложить вето на путь, пролегавший через Балеары и Алжир, из-за отсутствия в те времена действительно надежных гидросамолетов, способных покрыть в полете 350 миль над водой без риска отказа двигателя. Ему пришлось отменить самый короткий маршрут – над Страной Басков на Мадрид, Севилью и Танжер из-за частых штормов и воздушных бурь над Кастильским нагорьем. Единственным маршрутом оставался путь вдоль Средиземноморского побережья Испании. Но осень 1919 года, когда открылась авиалиния (двенадцать пилотов и восемь самолетов), изобиловала штормами по всему восточному побережью Испании. Один из самолетов, собиравшийся приземлиться около Перпиньяна, просто-напросто опрокинулся на бок. Двигатели тонули в обильных ливнях, а деревянные пропеллеры буквально пожирались дождевыми потоками, с пугающей потерей скорости полета (после этого им приделали металлические грани). Родье, хотя и опытный пилот, прошедший войну, как и все первые летчики компании, чуть было не совершил вынужденную посадку прямо в море близ Валенсии после ужасного сражения со штормом, заставившего пассажиров, Латекоэра и Массими, обреченно привязаться к перекладинам фюзеляжа, чтобы предохранить ремни безопасности от разрыва. Другой ветеран войны, Дидье Дора, доставивший двоих энтузиастов в Аликанте во время жуткого наводнения, оборвавшего десять жизней, связал стулья и столы из столовой их гостиницы в плот и вызвал суеверное бормотание местных жителей: «Это – те дьявольские машины, которые портят погоду».

Полдюжины пилотов потерпели аварии в первые пятнадцать месяцев – начало скорбного списка несчастных случаев, унесших в общей сложности сто двадцать одну жизнь. Один из летчиков, поднявший «сальмсон» с Монтодрана в тренировочный полет, вошел в штопор над Тулузой и упал прямо на улицу в предместье города на глазах у оцепеневших жителей. Неприспособленные к нагрузкам, какие им приходилось выдерживать, «сальмсоны» военной поры уступили место «Бреге-14» (с двигателем марки «Рено» в 300 лошадиных сил). Но потребовались годы, прежде чем авиалиния смогла сконструировать самолет, полностью готовый к встрече с предназначенными ему тяжелыми испытаниями.

Отказы двигателей, повторяющиеся с регулярностью в среднем по одному на каждые 12 тысяч миль (по одному на каждые пять перелетов туда и обратно по маршруту Тулуза – Рабат), сопровождались всеми видами неприятностей на земле. Когда распространился слух, что пилоты занимались контрабандой марокканских наркотиков, представители префектуры в Тулузе настояли на демонтаже возвращающихся самолетов, чтобы только определить, где хранятся тайники с зельем. Несмотря на соглашение, подписанное с мадридским правительством в декабре 1920 года, испанские власти старались подрезать крылья авиалинии на каждом повороте. На летных полях в Барселоне, Аликанте и Малаге не позволялось держать запасные части (поэтому летящий следом за неисправным почтовый самолет вынужден был подвозить новый двигатель или пропеллер), а для связи с Тулузой первые четыре года приходилось содержать белых почтовых голубей! Полет над Картахеной запрещался из-за работавшей там фабрики боеприпасов. По той же самой причине французам не давали монтировать на летных полях радиоприемные и радиопередающие устройства, чтобы они не могли использоваться для шпионажа и подготовки воздушно-десантного вторжения. Один из пилотов Латекоэра, совершивший непредвиденную посадку из-за поломки недалеко от Альмериа, был арестован парой гражданских гвардейцев, а его почта конфискована местным губернатором. Другой, вынужденный приземлиться в Лорке, содержался под стражей в течение восьми дней, и его выпустили только благодаря Беппо Массими, которого послали в Мадрид умасливать испанские власти и который буквально из кожи вон вылез, чтобы добиться освобождения.

Коренные причины неприятностей гнездились в Мадриде, и особенно при дворе, где у всех, начиная с матери Альфонсо XIII, по происхождению австриячки, преобладали решительно пронемецкие настроения. Вражда между республиканской Францией и монархической Испанией являлась в действительности лишь современной версией старинного соперничества между Франциском I и Карлом V. Стоило только более либеральным политическим деятелям в Мадриде предпринять шаги, направленные на сглаживание обстановки и облегчение существования для Латекоэра, как их усилия тут же загонялись в угол навязчивой недоброжелательностью некоего всесильного бюрократа в министерстве иностранных дел или министерстве внутренних дел или полковников и генералов, так или иначе ливших воду на мельницу Дорнье и немцев, или тех, кто пустился во все тяжкие и связал свои интересы с «Хэвилэнд» и британцами. Чтобы справляться с этим слаженным оркестром интриганов, Беппо Массими, наконец, пришлось проводить большую часть времени в Мадриде, и его более позднее описание (в его книге «Vent Debout») хитростей, превосходивших венецианские, направленных на одурачивание его врагов, читается как истории из эпохи Ренессанса.

Наиболее благоприятный ветер подул с приходом к власти генерала Примо Риверы в сентябре 1923 года. Человек, которого немецкий философ Германн фон Кейсерлинг однажды описал как «Санчо Панса современной Испании», оказался достаточно практичным, чтобы понять, насколько его страна нуждалась в помощи Франции в ликвидации жестокого восстания Абд-эль-Крима в Рифе, а из своих посещений фронта в течение Первой мировой войны он вынес явное разочарование в Петене, Фоше и боевом порядке их poilus[2]. Но даже он мог быть обойден, и время от времени его усилия сводились к нулю действиями других генералов его хунты, которые не делали никакой тайны из своей германофилии.

Это могло привести к задержкам и каверзам, и приводило, но упрямо и упорно авиалиния Латекоэра боролась и выживала. Один за другим все его ранние конкуренты свалились у обочины. Линия Париж – Лиль, начавшая работу в феврале 1919 года, угасла спустя три недели. Линия Париж – Бордо, как и линия Париж – Лондон, просуществовала всего три месяца (с середины марта до середины июня 1919-го), линия Париж – Страсбург промучилась в течение четырех месяцев, но ее мучения завершились крахом 17 июля 1919 года. К сентябрю 1920 года лишь линия Латекоэра продолжала действовать, гарантируя два почтовых рейса в неделю между Тулузой и Рабатом. Но все же и она находилась на грани провала.

Компания сумела выжить только благодаря выдержанности и упорству Пьера Латекоэра и неаполитанскому хитроумию Беппо де Массими, но, прежде всего, железной руке Дидье Дора, назначенного оперативным управляющим осенью 1920 года. Маленький и коренастый, с покатыми плечами и жилистый, как терьер, он обладал парой бескомпромиссных глаз и темным кустарником, перегораживавшим лицо под носом, подобно изгороди. От своего отца, шофера-механика, работающего на газовую компанию в Париже, он унаследовал немного житейской твердости характера земли Авернь. В пятнадцать лет отосланный в «Эколь д'орложери э де меканик» в Париже, он развил юношеский интерес к астрономии, а также к часовым механизмам, стереометрии, инженерной графике и сопротивлению материалов. Потом началась война с ее гнетущей похоронной чередой ужасов. Он пережил нечеловеческие мучения, преждевременно состарившие его. Он замерзал ночами в сарае, где страх смерти был написан на щетинистых лицах, освещенных мерцающими свечами. Зимние траншеи и ледяные блиндажи, выдолбленные позади парапетов, образовавшихся из замороженных трупов, сражения с врагом в штыковую в обугленных остатках лесов, бесконечные, повторяющиеся, оглушительные бомбардировки Вердуна, прогрызающие землю и превращающие все вокруг в лунный пейзаж, рябой от бесконечных кратеров, – он все это видел и пережил. Однажды на развалинах церкви он натолкнулся на одинокого генерала, приказавшего ему самостоятельно выдвигаться вперед и освободить его плененную бригаду. «Вперед, продолжайте продвигаться вперед, и вы найдете их!» – кричал он как лунатик.

Для Дора в этом эпизоде, казалось, воплотилась вся невменяемость войны.

Эвакуированный в Виши с кусочками шрапнели, застрявшими в голове и пятке, Дора сначала мутным взглядом poilu провожал обильно украшенных медалями авиаторов, чье появление в салонах сопровождалось рябью светящихся глаз и трепыханием женских сердец. Но любопытство взяло верх над предубеждением, и он предпринял следующий шаг, записавшись добровольцем на летную службу. На авиабазе Ла-Шепп, недалеко от Шалон-на-Марне, куда он был послан для выполнения аэрофотосъемки немецких линий обороны для французской тяжелой артиллерии, он встретился с Беппо де Массими, чей лоск и глянец латыни сочетался с необычайными запасами храбрости. Именно Дора заставил бывшего boulevardier[3] работать, собирая и разбирая пулеметы и изучая элементарные навыки воздушного наблюдения. Хотя Массими был на добрых десять лет старше, он поддался воспитанию и сильно привязался к учителю. Война в воздухе, как вскоре обнаружил Дора, оказалась почти столь же смертельно опасной, как и война на земле. Однажды его атаковали пять «фоккерсов», но он привел свой пронизанный пулями самолет назад на базу, и только там, вылезая из кабины, обнаружил, что его наблюдатель убит. В биплане «Бреге-14А» он однажды пролетел над штабом кронпринца, расположенном в замке, и видел, как пятьдесят немецких стрелков повскакали с мест в тщетном усилии атаковать его, разрезающего воздух на высоте в 15 тысяч футов. Позже, во время ночного разведывательного полета, он засек краткую вспышку «Большой Берты» и помог определить местонахождение этого монстра, который уже начал обстреливать Париж. Посланный на бомбардировку немецких понтонных мостов в ходе второй битвы при Марне, он вернулся невредимым после четырех кошмарных дней и оказался единственным оставшимся в живых из шестидесяти четырех пилотов! Расстреляв немецкий самолет, он был атакован пятью вражескими истребителями, превратившими его крылья и фюзеляж в решето. Одна пуля задела его череп, другая раздробила три пальца правой руки. Ослабевший от потери крови, он сумел найти спасение за тучей, затем на ощупь искал путь домой. У него оставалось только сил поднять раненую руку и ухватиться за верх кабины, пытаясь таким образом остановить кровотечение.

Таков был человек, присоединившийся к Латекоэру и Массими в августе 1919-го, ставший спустя год оперативным директором авиалинии. Ему едва исполнилось двадцать девять, но он столько всего испытал за прошедшие шесть лет, что этого хватило бы с избытком на пару человеческих жизней. Этот опыт пригодился ему в ту мрачную осень, когда за три дня его настигли два сообщения: Родье, когда-то пилотировавший самолет с Латекоэром и Массими, исчез в море где-то в районе Перпиньяна, и Гентон, другой ветеран, сгорел заживо во время крушения своего самолета где-то в скалах между Валенсией и Аликанте. Состояние глубочайшего уныния охватило авиалинию. Казалось, что препятствия чересчур уж огромны, а удары – слишком убийственны. «Резонерство сменило храбрость, а скептицизм занял место интеллекта» – так сам Дора описывал обстановку того периода годы спустя в своей поразительно рассудительной автобиографии «В ветре пропеллеров». «Мне с сожалением пришлось уволить кое-кого из коллег, в ценности которых я не сомневался и с кем был связан подлинной дружбой. Но они становились опасными для предприятия. Потеряв свою лояльность и начав распространять разрушительный критический дух, они теперь использовали свой опыт с точностью до наоборот: разъедали энтузиазм других. Некоторые из них развили в себе привычку не появляться на летном поле, как только ветер начинал свистеть за жалюзи отеля «Дю гран балькон», который они превратили в свой штаб».

Арендовали старенький автобус «Форд» для перевозки летчиков после отдыха и в Монтодране. Всех, кто не появлялся вовремя, сразу же увольняли. Женам пилотов и их любовницам, взявшим за правило собираться и с восхищением глазеть на мастерство мужчин, проявлявшееся в акробатических трюках, или умолять не подниматься в воздух при порывах ветра или в дождь, впредь запрещалось даже приближаться к летному полю.

«Героев» и «асов», отказавшихся подчиняться новому режиму, спокойно отослали упаковывать вещи. Чтобы заменять уволенных, Дора пришлось нанять других пилотов военного времени (тогда иного выбора не существовало), которых сначала пропускали через мастерские, как когда-то Массими в Ла-Шепп. «Чтобы сломать панцирь гордыни и спеси, присущий большинству из них, я ввел испытательный период, который им следовало провести в мастерских. Для некоторых из них все это: отвинчивание болтов, чистка двигателей и подъем по команде – вызывало невыносимое раздражение. Они уехали очень быстро, упрощая мою проблему выбора».

Результаты этого сугубо делового отношения не заставили себя ждать. Вместо высокомерного и пренебрежительного отношения к механикам, до того расценивавшихся ими как «низшая» порода, у пилотов выработалось чувство товарищества с людьми, от мастерства которых зависела работа двигателей самолетов, с теми, кто нередко помогал в ремонте, когда механический отказ вызывал крушение на берегу или в степи. Облик компании начал изменяться. Она превращалась из группы авантюристов-сорвиголов, склонных испытывать судьбу, в серьезное, отвечающее за перевозку почты предприятие, считавшее для себя полет обязательным даже вопреки погоде. Полетные стандарты стали приравниваться к самым жестким условиям в торговле, а доступ к Латекоэру превратился в привилегию с золотым обрезом.

Ощутимо в компании стал нарождаться и крепнуть новый кастовый дух, своеобразная честь мундира, и это оказалось самым ценным, хотя и неосязаемым приобретением авиакомпании. Тень на это бросала лишь бурно расцветающая мифология, поскольку «ветераны» стали главными действующими лицами все возрастающего списка «историй». Примером может служить случай с Жаном Мермозом, которому предназначено было стать самым известным пилотом линии, но которого едва не отвергли, когда он появился в Монтодране двумя годами раньше Сент-Экзюпери. Препровожденный в офис Дора, эту скудно обставленную комнату, где был только стол и еще большая карта Испании, исчерканная, с многочисленными пометками цветными карандашами, Мермоз уверенно вытащил свою летную карточку и военные удостоверения. Дора мельком взглянул на бумаги, не вынимая торчащей из-под усов сигареты. Мускулы вокруг его челюсти не выдавали никаких эмоций, даже намека на них.

– Вижу, – заметил он наконец, не спуская холодного неприветливого взгляда темных глаз с молодого Мермоза, – что пока вам не удалось ничего добиться.

– Но я налетал шесть сотен часов! – пылко возразил Мермоз.

Французский генерал даже написал ему необычайно теплое письмо в качестве рекомендации.

– Это и есть ничего… Ничего вообще, – пробормотал Дора.

Он оглядел Мермоза сверху вниз, отмечая необычно широкие плечи, явно атлетическое телосложение, костюм, на чистку которого бедняга потратил несколько часов, и длинные волосы, аккуратно убранные за уши.

– У вас прекрасные волосы, не так ли? – спросил он не без тени сарказма. – Хотя это не стрижка для рабочего.

– Но я прибыл к вам, чтобы устроиться пилотом!

– Если вы хотите стать пилотом, то начинайте службу с мастерских. Вы пройдете обычную процедуру испытания, как любой другой. Я нанимаю вас в качестве механика. Идите отыщите мастера и попросите его подобрать вам пару комбинезонов.

– Хорошо, месье директор, – сказал Мермоз, судорожно сглотнув. – Но когда я смогу летать?..

– Здесь никто не задает вопросов… Вам сообщат заранее о предстоящем полете… Если, конечно, вы этого заслужите, – многозначительно добавил Дора.

И все три последующие недели Жан Мермоз вместе с шестью другими новичками сбивал руки, отдраивая цилиндры в калийном растворе. После этого вновь прибывших направили собирать и разбирать двигатели.

«Жизнь стала уже казаться мне ужасно монотонной, – позже вспоминал Мермоз, – когда однажды вечером месье Дора прорычал нам, проходя мимо: «Завтра утром будьте на поле в половине седьмого».

Окрыленный, радостный, Мермоз появился на поле на следующее утро, но нашел там лишь полдюжины старожилов компании, собравшихся, чтобы позабавиться зрелищем. Среди них был и эльзасец по имени Доэртлингер, ас, воевавший на стороне немцев в войну 1914 – 1918 годов и сбивший тринадцать французских самолетов.

Стажерам предстояло подняться в воздух на самолете «Бреге-14», биплане с квадратным носом и двигателем марки «Рено» в 300 лошадиных сил. Если когда-либо существовал самолет, напоминавший бы летающую раму или корзину, то именно такой была эта неуклюжая машина с большим прямоугольным радиатором и каким-то предметом, напоминавшим ботинок, увязший на самом верху, прямо позади пропеллера. Часто упоминаемая как «рог носорога», это была всего лишь выхлопная труба, приделанная впереди, чтобы удалять выхлоп над верхним крылом и головой пилота, сидевшим рядом в открытой кабине прямо под тыльным краем крыла.

Первых двух кандидатов, сделавших пару неуверенных взлетов и посадок, Дора уволил. Затем наступила очередь Мермоза. Все еще переживая оттого, как бесцеремонно босс отверг налетанные им целых шестьсот часов, посчитав их «ничем», Мермоз взлетел с твердым намерением показать тому пару «штучек». Работяга авиалинии, «Бреге-14» больше подходил на роль Першерона, нежели на роль чистокровного скакуна, и не предназначался для трюков в воздухе, которые однажды поразили в самое сердце капитана Рене Буска. Но кровь у Мермоза кипела, и совсем как Сент-Экзюпери в Касабланке, он собирался произвести впечатление на толпу тем, что этот «дровяной ящик» мог выполнить. Беспечно разогнав его до предела возможного по полю, он выждал до самого последнего момента, потянул рычаг и взмыл с этим неуклюжим громыхающим бипланом в захватывающем дух наборе высоты… Затем продемонстрировал серию петель, от которых замирало сердце, прежде чем приземлил этот агрегат в самый центр белого круга, начерченного мелом посередине грязной взлетно-посадочной полосы для испытаний на высокую точность.

Довольный, как Петрушка своим представлением, Мермоз уверенно выбрался из кабины «бреге», но обнаружил – Дора исчез. Старожилы еще не разошлись с поля и наблюдали за новичком сардонически, с сигаретами, повисшими на губах, пренебрежительно засунув руки в карманы кожаных курток. Похоже, их ничего не впечатлило.

– Вам не стоит и трудиться, пытаясь найти его, – наконец заговорил один из них с обезоруживающе протяжной интонацией марсельского жителя. – Вы можете идти паковать свой багаж.

– Вы довольны собой? – поинтересовался Дора, внезапно появившийся из ангара в своей мягкой фетровой шляпе и в плаще.

– Да, месье директор.

– Отлично, а я – нет. Мы не нанимаем акробатов. Если вы хотите стать циркачом, вам лучше идти хвастаться своими трюками в другом месте.

Срывая на ходу кожаный летный шлем, Мермоз помчался в раздевалку и начал засовывать свои немногочисленные вещи в мешок, решив навсегда отряхнуть пыль Монтодрана со своих ног. Но неожиданно позади него возник Дора и в странном молчании стал наблюдать за его сборами.

– Итак, вы уезжаете, – заметил он наконец, вытаскивая из кармана пачку сигарет «Капорал».

– Да, – буркнул Мермоз.

– Гм… Вы недисциплинированны… Много о себе мните… Довольны сами собой… М-м-м… Этого и следовало ожидать…

– Да, я доволен собой!

– И у вас на все готов ответ.

– Естественно, ведь вы задаете вопросы.

– У вас плохой характер.

– Нет, месье директор, – отрезал Мермоз. – Но я ненавижу несправедливость. Уверен: я хорошо вел самолет.

– Так я и думал… Много о себе возомнивший… On vous dressera[4], – добавил Дора.

И тут, едва поверив своим ушам, Мермоз получил указание снова поднять «бреге» на высоту в шестьсот футов, сделать медленный горизонтальный крен, а затем выправить машину для легкого, длинного углового приземления. Дора даже не удосужился проверить, как завершил стажер свой второй полет, который Мермоз выполнил уже строго по инструкции. Но дабы вдолбить тому урок, отправил обидчивого пилота назад в мастерские еще на неделю завинчивать гайки, чтобы, как он позже выразился, привить более точное представление об обязанностях летчика.

Когда Сент-Экзюпери прибыл в Монтодран пару лет спустя, он уже знал, что его ждет по приезде. Рекомендация от Беппо Массими имела некоторый вес, но, как предупредил его бывший boulevardier, ему предстояло самому произвести впечатление на Дора. А первое впечатление Дора оказалось не из благоприятных.

– Его летные рекомендации были довольно тощими, – вспоминал он позднее. – Сент-Экзюпери обладал мягким голосом, скромными манерами, задумчиво-сосредоточенной маской на лице. Но постепенно, в ходе нашей беседы, он начал оттаивать, и его ответы на мои вопросы показали, что молодой человек наделен чертами, необходимыми настоящему летчику, да и изобретателю с богатым воображением.

Подобно Мермозу и другим стажерам-летчикам, предшествовавшим ему, Сент-Экзюпери сначала отправили вычищать цилиндры и разбирать двигатели на части. Он уже однажды проходил подобный испытательный срок в компании, выпускавшей грузовики, поэтому не увидел в этом ничего особенно нового или оскорбительного для себя. Сначала его сослуживцы-механики относились к нему с некоторым удивлением, смешанным со скептицизмом. Они не знали толком, как вести себя с этим высоким, широкоплечим малым с аристократической фамилией, неожиданно затесавшимся в их ряды. Механиком он оказался почти таким же неуклюжим, как и раньше, когда маленьким мальчиком неумело пытался поставить на место соскочившую велосипедную цепь. Но время шло, и всем, включая Дора, стало очевидно: некоторые отчужденность и сдержанность объяснялись не благородным происхождением, а глубоко укоренившейся природной застенчивостью, обостренной тем, что до сих пор его везде и всюду поджидала неудача. Его улыбка с появлявшимися ямочками на щеках и его заразительный веселый смех никого не оставляли равнодушными, но порой казалось, будто на него наползала туча, резко пряча солнечный свет, и Антуан впадал в угрюмое молчание, которое он лелеял и оберегал, запивая кофе.

Как и все его сослуживцы, он поселился в гостинице «Дю гран балькон», где в те времена комната предоставлялась всего за четыре франка в день, а питание – за два с половиной франка. Кованый железный балкон, который обегал здание с трех сторон над высоким первым этажом, оказался единственной достойной внимания и названия «гран» деталью в этой довольно потрепанной гостинице. Но Сент-Экзюпери, и это вполне естественно, хотел быть рядом с другими. Ходили слухи, будто сестры, содержавшие это заведение, находились в секретном сговоре с Дора, предпочитавшим собирать своих пилотов в одном месте, где он мог бы следить за ними. Что ж, весьма понятная предосторожность со стороны человека, который не в силах был оказаться повсюду одновременно и фактически жил в Монтодране, куда частенько попадал раньше самых дисциплинированных своих летчиков и уезжал оттуда намного позже всех уже глубокой ночью. Женатый на концертирующей пианистке, околдовавшей и покорившей Албанию и Гренаду в тот год, когда он стал работать на Латекоэра в Малаге, Дидье Дора вовсе не отличался женоненавистничеством, но знал из опыта, какой беспорядок может внести в жизнь пилота сердечная привязанность, и тщательно следил за этим, формируя свою оценку надежности летчику. Он не делал из этого никакого секрета, иногда замечая с грубоватой прямотой, что пилот, который женится, теряет три четверти своей ценности.

Режим устанавливался умышленно по-спартански суровым. Дежурным летчикам, обитавшим в гостинице «Дю гран балькон», следовало погрузиться в старенький автобус «Форд», который приезжал за ними каждый день, ровно в четыре часа утра. Горе тем, кто не успевал на него! Дора никогда не ждал ни минуты; и если проспавший опаздывал на автобус, ему приходилось добираться до Монтодрана самостоятельно. Для такой ночной совы, как Сент-Экзюпери, эта новая жизнь имела свои трудности, но в письмах матери и друзьям в Париж нет и намека на разочарование. Только изредка мелькает чувство потерянности в новой обстановке перед странностями жизни, столь радикально отличавшейся от всего, с чем он сталкивался доселе.

«Мои руки по локоть в бензине и масле, – писал он Рене де Соссин. – И я – единственный, кто считает их красивыми».

Даже чувство тоски по дому начало исчезать, как только ему назначили первое летное испытание, и он справился. Мы имеем свидетельство самого Дора о том, что его не во всем устроил тот первый опыт, но Дора был взыскательным зрителем и хотел дать Сент-Экзюпери шанс показать себя с лучшей стороны.

Очевидно, он это и сделал, поскольку после нескольких недель коротких тренировочных полетов на новеньких «бреге» во всякую погоду ему доверили сделать первый рейс до Касабланки.

«Ренетта, – писал Антуан Рене де Соссин, – знаешь ли ты, какая замечательная вещь – авиация? Здесь все совсем не похоже на игру, и это мне нравится. И это не спорт, какой был в Ле-Бурже, но нечто иное, нечто необъяснимое, подобно своего рода войне. Здорово наблюдать, как почта взлетает в серый рассвет, под дождем! Вот ночная смена, когда клюешь носом, борясь со сном, туман над Пиренеями, по радио сообщили о шторме, надвигающемся из Испании, который и разбудит пилота. И наконец взлет, когда все исчезают в пыли, а он там, наверху, остается один на один со своими проблемами».

Он совершил свой первый полет в Марокко не как пилот, а в качестве пассажира на почтовом «бреге». Позади кабины пилота располагалось дополнительное, откидное место – его можно было приспособить для двух пассажиров. От ветра защищал горб на фюзеляже, из-за которого «бреге» приобрел прозвище «верблюд». Часто «горб» предназначался механику, а если не оказывалось ни единого достаточно смелого путешественника, готового предпринять авиарейс на открытом воздухе, оставшееся место заполнялось мешками с почтой. Они иногда транспортировались в двух дорожных сундуках, подвешенных под нижним крылом наподобие поплавков. Горький опыт указывал на необходимость инструктивных полетов в качестве пассажиров для новых пилотов, поскольку такие беды, как утечка горючего и разрыв радиаторов, случались весьма часто, и пилотам приходилось резко уходить на посадку на ближайшее поле. Но если некоторые поля служили спасательным приютом, другие, скрывавшие ручьи или камни, становились западней. Снисходительно покачивая головой, старожилы сочувственно поглядывали на новичков и приговаривали:

– Этот малый совсем не знает линию, камень за камнем, но рвется прямо в снежную бурю… Мне жаль его… Искренне жаль.

Первую часть полета пилоты Латекоэра руководствовались естественными вехами Южного канала и железной дороги Тулуза – Нарбон. Совсем близко от Нарбона им следовало поворачивать на юг и лететь над Салсом и Перпиньяном к восточной оконечности Пиренеев. Вот тут-то и начинались настоящие проблемы. В отличную погоду они могли сократить путь над левым отрогом Канигу высотой в 8 тысяч футов, пролетев над перевалом Пертус (900 футов в его самой высокой точке) – маршрут, использованный еще Ганнибалом, когда он прошел через Древнюю Галлию в 218 году до нашей эры. Но если горы затягивал туман, пилоты были вынуждены максимально отклоняться к морю вокруг мыса Кадак, затем вдоль Коста-Бравы и так до Барселоны. Вдоль всего Средиземноморского побережья лежали песчаные пляжи, где самолеты могли спускаться с относительной безопасностью, но между Валенсией, окруженной предательскими рисовыми полями, и Аликанте самый короткий маршрут пролегал прямо над грядой Караскета, высотой в 5 тысяч футов. И здесь пилотам приходилось досконально знать топографию внутренних районов.

Оборудование все еще оставалось настолько примитивным, что летчики брали с собой запасные высотомеры, привязывая их вокруг шеи, лишь бы изолировать их от адской тряски поршней. Компасы регулярно портились, а из-за отсутствия хоть сколько-нибудь надежных метеорологических прогнозов Дора запретил лететь над облаками над гористой местностью. Как только пилот замечал под собой облака, начинающие образовывать пласт, требовалось нырнуть в первое же окно и продолжать лететь, если придется, пускай даже на высоте макушек деревьев.

В тот вечер, когда Сент-Экзюпери был наконец вызван, чтобы получить задание на следующее утро на почтовый рейс в Касабланку, Дора сказал, после некоторой паузы:

– Вы помните инструкцию? – Он позволил ему осознать вопрос и медленно добавил: – Компас – это прекрасно, по нему хорошо ориентироваться над Испанией, заманчиво стремительно проноситься где-то выше целого моря облаков, но… – И после долгой паузы: – Только помните: под этим морем облаков начинается вечность.

Той ночью в гостинице «Дю гран балькон» Сент-Экзюпери отыскал Анри Гийоме, пилота, присоединившегося к компании Латекоэра приблизительно за двадцать месяцев до приезда Антуана. Казалось, трудно было найти более противоположного себе человека, чем этот белокурый здоровяк, синеглазый крестьянский сын из Шампани, который «излучал доверие, как лампа излучает свет». Так писал об Анри Сент-Экзюпери позже. Какая-то таинственная симпатия, вероятно питавшаяся непритязательным простодушием, отличавшим обоих, соединила их, и Сент-Экзюпери инстинктивно бросился тогда на поиски Гийоме.

– Да, я слышал новости, – с улыбкой приветствовал его Анри. – Ты доволен?

И, направляясь к буфету, он вытащил бутылку портвейна и два стакана.

– За это следует выпить. Вот увидишь, все пройдет прекрасно.

Боясь забыть что-нибудь существенное, важное, Сент-Экзюпери развернул свою карту Испании под лампой. В тот вечер Гийоме, в рубашке с коротким рукавом, усевшийся рядом с приятелем, преподал ему любопытный урок по географии – предмету, который больше всего нагонял скуку на Антуана в школе. Полуостров внезапно прекратил быть просто географическим объектом и превратился в верного друга. Водоразделы и гидрографические данные, статистика населения и цифры поголовья скота уступили место кое-чему другому, несравнимо больше относящемуся к делу. Гуади, например… Он не мог забыть тот небольшой городок, но те три апельсиновых дерева, у самого поля…

– Не упусти их и пометь на своей карте.

И Сент-Экзюпери отмечал их: три дерева внезапно выросли до размеров Сьерра-Невады. Этот уединенный сельский дом близ Лорки… Вместе с фермером… и его женой. Всегда наготове, подобно хранителям маяка, плыть дальше под звездами, чтобы помочь кому-то в беде.

«Несмотря на их забвение и невообразимую отдаленность, – написал он позже, – мы зарисовывали детали, неизвестные ни одному географу в мире. Ибо только Эбро, который омывает большие города, представляет интерес для географов. Но не этот поток, скрытый за травой на запад от Мотрил, этот кормилец двадцати пяти цветочков.

– Не забудь про этот ручей, он портит всю поляну… Отметь его тоже на своей карте.

Ах! Я не забуду этот коварный ручеек! Каким неприметным он казался, мягко журча и бормоча что-то нескольким очарованным лягушкам, но он спал с одним открытым глазом. Протянувшись где-то в траве поперек зеленого рая, он бежал там и поджидал меня, находящегося за пятнадцать сотен миль оттуда. И если ему представится малейший шанс, он превратит меня в огненный сноп пламени».

Сколько бы он ни спал в ту ночь, сон его был краток. На следующее утро он проснулся в три и уже через полчаса сидел на своем небольшом вещмешке у парадного входа в гостиницу, наблюдая, как дождь мрачно барабанит по тротуару. Наконец из-за угла выехал антикварный автобус, сердито рыча, и Сент-Экзюпери поднялся в него вместе с остальными. Втиснутый между сонным douanier[5] и парой сотрудников офиса, он чувствовал, как в нем растет возбуждение, смешанное с мукой от сознания, что его час наступил. Он вспомнил краткие ответы, которые он и его товарищи-новички могли получить всякий раз, когда потрепанный погодой пилот, тяжело ступая, входил в столовую, а с его летной куртки стекала вода.

– Ну, как полет?

– Хм…

И их «выразительные» ответы рождали в воображении невероятный мир, полный ловушек и западней, и внезапно появляющиеся утесы и ураганы, вырывавшие с корнем кедры. Черные драконы защищали входы в долины, ослепительные молнии венчали гребни…

Скоро и ему предстоит сражаться с теми же темными гигантами, с теми же безликими демонами. Но, сидя в том скрипучем автобусе, среди тихих реплик и светящихся точек сигарет, он испытывал странное чувство: в то время как все вокруг него прикованы к унылой рутине, сам он вот-вот получит свободу. Ни темные драконы, ни пики с головами Медузы не сумеют помешать ему в этом его первом полете достигнуть Барселоны и еще через пару часов приземлиться в сверкающем от солнечного света Аликанте. Но он оказался менее удачлив на обратном пути. Сбитый с толку туманом у земли и быстрым наступлением зимних сумерек, он не успел пролететь над Каркасоной, держался до последнего и совершил вынужденную посадку в поле, не долетев всего нескольких миль от Монтодрана. После телефонного звонка Раймон Ванье, заместитель Дидье Дора, отправился искать его вместе с Тоуаре, шофером их старенького, с открытым верхом «пежо». Несколько часов они разыскивали пилота в густом тумане, пока наконец какие-то добросердечные сельские жители не показали им правильное направление.

«Сент-Экзюпери ждал нас, – вспоминает Ванье в своей книге «Tout pour la Ligne», – укутавшись в меховой комбинезон компании, под крылом в сырой траве. «Месье, – сказал он мне, – самолет в порядке. Я приношу извинения за то, что мне не удалось полностью завершить мой первый рейс с почтой, но я старался…»

Считалось, что все пилоты должны пройти два этапа, прежде чем передадут свой «бреге» другому летчику. Поскольку Аликанте – остановка на полпути между Тулузой и Касабланкой, поток пилотов Латекоэра останавливался на ночлег в скромном пансионе, который держала простая, но не лишенная привлекательности женщина по имени Пепита. Но на линии Латекоэра норм не существовало, поэтому вскоре Сент-Экзюпери вызвали везти почту из Тулузы в Танжер с четырьмя перелетами на всем пути.

«Эти странные перелеты, – написал он Рене де Соссин, – совсем не дают мне времени приспособиться либо к Испании, либо к Марокко. Арабы и их верблюды выглядели так, словно они только-только покинули цирк… Странно появляться в стране, будто из нее самой. Никаких станционных названий, звучащих на незнакомом языке, никаких контролеров, или проводников, или шоферов такси, подтверждающих, что ты в другой стране. Все еще наполовину ошеломленный, ты погружаешься в скромную жизнь небольшого города без всякой предварительной подготовки».

Да, это было любопытное ощущение, похожее на то, когда внезапно обнаружишь себя выше тех предательских белых ровных облаков, от которых его предостерегал Дора: «Помните, там под ними… начинается вечность». Но искушение пряталось именно там, и выше них Антуан чувствовал свою изолированность и одиночество, «которое, я думаю, так трудно достигнуть и которое почти ошеломляюще. Вы не узнаете ничего подобного, взлетая с Ле-Бурже или не освободившись от умонастроения Ле-Бурже. Здесь все по-другому. Что-то более суровое, но значительно лучше».

Однажды, снижаясь с высоты в 9 тысяч футов, он услышал зловещий звук и был убежден, что порвался провод хвостового руля высоты. Мало-помалу самолет переставал слушаться, беспомощно теряя высоту, причем рули высоты больше не отвечали на команды пилота. Уверенный, что он закончит жизнь, попав в штопор, Антуан достал ручку и написал на одном из приборных щитков: «Отказало управление. Проверьте. Невозможно избежать падения».

«Я не хотел быть обвиненным в гибели из-за собственного неблагоразумия, – объяснял он позже. – Эта мысль мучила меня. Таких переживаний я раньше не испытывал. Все было внове. Я чувствовал, как весь побелел, и лоснился от страха. Страх без отчаяния, но не ужас. Новое, не поддающееся объяснению постижение».

Опыт оказался относительно банальным, хотя и лишавшим пилота-новичка присутствия духа. Его самолет попал в сильный ниспадающий поток, такой, с которым пилоты иногда сталкиваются без всякого, даже незначительного, предупреждения в совершенно безоблачном небе. Воздух внезапно теряет свою упругость, и человек испытывает вызывающее тошноту чувство, что его неуклонно засасывает вниз, и он падает, падает… фатально и безвозвратно, как камень, – зловещее и жуткое впечатление усиливается созерцанием обманчивого спокойствия небес. В такой медлительной машине, как «бреге», подобное состояние могло продолжаться несколько секунд, даже минут. Мучительная тревога ожидания…

«Но ничего не произошло, – продолжал Сент-Экзюпери свое признание, – и я сумел продержаться вплоть до приземления. Я выпрыгнул из самолета молча… Я презирал себя и думал: никто не поймет меня… В какую пучину, в какой обман я попал! И ничего невозможно описать… Как описать те поля и то спокойное солнце? Как можно сказать: я понимаю поля и солнце… И все-таки это была правда. В течение нескольких секунд я чувствовал во всей полноте ослепительное спокойствие того дня. Дня, построенного солидно, вроде здания, где я чувствовал себя как дома, где я был отлично устроен и из которого меня собирались изгнать. Дня с утренним солнцем, глубоким величественным небом и этой землей, поперек которой мягко ткались четкие борозды».

Мистическое настроение, возможно эхом отзывавшееся все настойчивее во всех книгах Сент-Экзюпери, заметно уже здесь, в этом письме, написанном Рене де Соссин незадолго перед Рождеством 1926 года. Такое чувство святой Хуан де Ла Крус однажды назвал, облачив в красивую фразу, «звучной тишиной одиночества». Именно это настроение преследовало Антуана в те непривычно волнующие мгновения, когда, позади трескучего двигателя, продолжающего вырабатывать от 70 до 80 миль в час, он обнаружил себя в полумиле от странно неподвижной Земли.

Возвращение домой после таких минут приносило с собой ощущение триумфа, разбавленного чувством падения. Мир, и особенно Тулуза, внезапно становились чуть-чуть банальнее, слишком тенденциозно застывшими в своем развитии, чересчур сильно управляемыми неизменной установившейся практикой.

«Я следую по моей маленькой провинциальной дорожке, – написал он Рене де Соссин, – обхожу справа фонарь и усаживаюсь в кафе (он чаще всего писал в кафе, где шумное окружение, казалось, стимулировало само созерцательное одиночество). – Я покупаю бумагу в одном и том же киоске и каждый раз говорю продавщице одну и ту же фразу. И те же самые собеседники… до того момента, Ренетта, пока я не начинаю ощущать огромную потребность в спасительном бегстве к чему-то новому. Тогда я эмигрирую в другое кафе, или к другому фонарному столбу, или в другой киоск и буду изобретать новую фразу для новой продавщицы газет. Гораздо красивее».

Рана, оставленная неудавшимся романом с Луизой Вильморин, еще не зажила. Антуан нуждался в ком-то, кому мог доверять, кому мог излить душу, кого мог любить так же неистово, как ребенком любил свою мать. Он оставил Париж, считая, что таким любимым существом могла бы стать его подруга Ренетта, чье преданное присутствие заполняло болящую пустоту… Рене это чуточку удивило, если судить по ожесточенному тону упреков в некоторых его письмах. Было нелегко платить ему той же монетой при таком напоре, к тому же она была на год или два старше, а он все еще оставался в какой-то степени ребенком… и пилотом, рискующим жизнью. «Приговоренный к смерти» – называли его друзья не то с легкой дрожью, не то со слабой улыбкой. Кто мог твердо сказать, к чему все это приведет? И кем он станет теперь, когда покинул Париж? Тулуза была так далеко… И мало того, были еще Касабланка и Дакар. Он уже чувствовал свою изоляцию во время тех своих внезапных возвращений из Монлюссона, когда его телефонные звонки оставались без ответа или кто-нибудь из друзей объяснял ему: «Не сегодня вечером, старина, у меня концерт, у меня обед, у меня…» – тщательно распланированная повестка дня, заставлявшая его чувствовать себя чужаком. Но на расстоянии, из Тулузы или Аликанте, это чувство изгнанника обострялось. Он высмеивал «съедобные» пейзажи своего друга Анри де Сегоня, отчаянно защищал Ибсена и Эйнштейна, выступал против Пиранделло и салонной косности, но как он тосковал по той, живущей своей особой жизнью культурной среде теперь, сидя среди кофейных чашек и пивных кружек в кафе-ресторане «Лафайет» в Тулузе.

«И эти мои собеседники, – восклицал он в своем письме своей подруге Ренетте, – всегда думают одинаково, нагоняя на меня невыносимую тоску, и поэтому у меня всего лишь двое или трое друзей, с ними мне покойно».

Однажды ночью в Аликанте он сел писать ей и порвал все три письма подряд. Тогда в отчаянии Антуан позвонил Рене.

Одиночество… Космическое одиночество! Не он придумал эти слова – это был Ницше, но как они выражали его чувства!

Сделавший вынужденную посадку за Перпиньяном из-за неисправности двигателя, он блуждал по древним улицам, подавленный видом множества галантерейных магазинчиков, продающих традиционные щепотки кнопок, ниток и кружев.

«Они продают нити по три су, иглы по два су, без всякой надежды когда-либо обладать «испано-суизой». Те, кто покупают у них, проводят жизнь, укрытые за кружевными занавесками. С теми же самыми вечными украшениями на каминах в комнатах. Их жизни составлены из привычек. Заточение. У меня такой страх перед привычками…»

Через несколько дней Антуан вынужденно сел около Рабата, и ему удалось выскочить невредимым из разрушенной машины. На обратном пути в Тулузу ему пришлось девять часов сражаться со штормом, который подбрасывал его, словно теннисный мяч. Накануне Нового года он снова оказался в Аликанте, белевшем под лучами теплого зимнего солнца и яркой синевой неба, а вокруг волнистыми рядами красовались пальмы. Он ездил в открытом такси и с восхищением наблюдал, как смешливый чистильщик начищал и полировал его ботинки. Нищий, приблизившийся к нему, излучал такую радость, что он дал ему три сигареты, «лишь бы сохранить это радостное выражение лица».

Две ночи спустя он был уже в Касабланке, слушая бурю, грохочущую за оконными стеклами. И внезапно полузадушенные предчувствия вернулись, изо всех сил дергая его сознание, подобно призракам.

«Иногда я страдаю от смутной тоски, лежа в кровати с открытыми глазами. Я не люблю, когда предсказывают туман. Я не хочу провалиться завтра. Мир много не потеряет от этого, но я потеряю все! Только подумай о том, чем я обладаю в плане дружбы, подарков и солнечного света в Аликанте! И тот арабский коврик, купленный мной сегодня, который отягощает меня чувством собственника, меня, кто был настолько легок и не обладал ничем…

Ренетта, у меня есть сослуживец, у него обожжены руки. Я не хочу обжигать руки. Я смотрю на них, и мне они нравятся. Они знают, как писать, шнуровать ботинки, импровизировать оперы, которые вам не по душе, но которые стали бальзамом для моего сердца, – все это требует двадцати лет упражнений. И иногда они берут в плен лицо. Лицо – только подумайте».

Как обычно, его письма пестрели рисунками, выполненными цветными карандашами на страницах почтовой бумаги из гостиниц или кафе, которой он пользовался, отправляя письма друзьям.

Во время короткой остановки в Танжере он обошел все бары в тщетных усилиях найти какую-нибудь накрашенную красотку, которая могла бы ему рассказать о его друге Марке Сабране, умершем там несколькими неделями раньше. Неделей позже он вернулся назад в Касабланку, измученный очередной кровавой борьбой со стихией.

«Я мечтаю о чистом белом белье, одеколоне и ванной, – написал он Рене де Соссин. – Я бы справился и с глажением. Я пропитан маслом и весь смят усталостью».

Снесенный неумолимым нисходящим потоком, Сент-Экзюпери вынужден сделать вираж от гор, высящихся над ним, но от этого его лишь начало швырять из стороны в сторону, «как омлет на жаровне», пока он удирал по долине. Пять раз его подбрасывало на целую голову над верхним крылом, нарочно изогнутого, чтобы предохранить пилота от глупого удара. Что касается бедняжки пассажирки, сидящей сзади, «она девять десятых пути пребывала без сознания. И это опять точно не Ле-Бурже».

После одного такого изнурительного рейса он лег подремать и, сам того не понимая, проспал двадцать четыре часа. Когда, проснувшись, он встретился с друзьями и начал обсуждать «шторм прошлой ночи», они озадаченно посмотрели на него. «Но вчера вечером стояла ясная погода, – удивились они. – Какой там ураган?»

Сон оказался так редкостно глубок, что Сент-Экзюпери просто перескочил один день.

Да, теперь это слишком мало напоминало Ле-Бурже. Да и Антуан стал совсем другим. Рю де ла Шез еще не ушла из памяти, да и рю Сент-Гийом тоже. Но тяжелые физические испытания после ран, нанесенных его чувствительности, сделали из него мужчину, и неощутимо, но несомненно он сбрасывал свою юную незрелость. А вместе с ней холодную чопорность и слегка надменную застенчивость, понять которую Дидье Дора сумел за очень короткое время.

Глава 6

Песок и море

Четыре тысячи километров за четыре дня. Восемь часов штормового ветра от Касабланки до Аликанте; девять часов воздушного шторма от Аликанте до Тулузы. «Я не предполагал, что самолет в состоянии выдержать подобные удары, не развалившись на части», – написал он Люси-Мари Декор через несколько дней после головокружительного тысячеметрового провала в воздушную яму, из которой он выбрался в какой-то сотне футов от земли. О таких явлениях не раз рассказывали старожилы, но ему самому надо было пройти через это, чтобы поверить. Также он должен был испытать на себе снежный шквал, обрушившийся на него на плоскогорье около Лорки, чтобы прочувствовать всю безысходность полета вслепую. Благодаря чуду – другого слова не найти – он нашел дорогу и сел в Аликанте, и только там смог осознать, через что прошел. Приветливые лица встречавших на земле отдавали могильным покоем. Они поведали ему, что Пиво, летевший в Касабланку с почтой из Тулузы, был остановлен воздушным фронтом в горах между Ориуелой и Мурсией. Его болтало подобно омлету в неглубокой сковородке (любимая фраза Сент-Экзюпери), когда внезапно он ощутил что-то неладное. Он обернулся назад, и кровь застыла в жилах: сзади, запутавшись в ремнях, билось и рвалось на ветру одеяло, служившее подстилкой для места пассажира. Пилот потерял своего пассажира, вырвавшегося из крепежных ремней на животе и улетевшего в пустоту.

Болото для сухопутного моряка, каковым он мог бы казаться, поскольку редко пачкал ноги в грязи Монтодрана, никогда ранее не казалось столь желанно для Сент-Экзюпери, как в этот ветреный полдень середины января, когда он вытаскивал свое огромное тело из «бреге». Покачиваясь от усталости, дрожа всеми фибрами души и тела, он двинулся к офису, где для него припасли отдельные новости. Это был фактически его последний полет на испанском направлении: он переходил на полеты в Дакар, на перевозку почты вверх и вниз вдоль африканского побережья. Две тысячи миль пустыни… Добрая половина этих земель не ведала о существовании человека, где закрученные в синее погонщики верблюдов приветствовали пролетавшие самолеты выстрелами из мушкетов и набрасывались на сбитых ими пилотов с веревками и ножами. Пустыня Сахара, поведали ему в Касабланке, – бурлящее государство, а «пилоты, совершившие вынужденную посадку из-за проблем с двигателями, – добыча мавров». Сказанная со своего рода бойким фатализмом фраза запала ему в душу. Зарезанные маврами! Этого было достаточно, чтобы лишить его сна и сделать похожим на «затравленного зайца».

Вернувшись домой на рю Альзас-Лоррен, куда он к тому времени переехал из гостиницы «Дю гран балькон», Антуан начал упаковывать вещи, пока его комната, забитая чемоданами и корзинами, не наполнилась вонючими запахами причала. Мир, его мир, летел вверх тормашками еще раз – если бы не каминная доска, с которой горбатый зуав и дешево разодетая пастушка с отстраненной улыбкой не взирали на этот хаос. В течение долгих недель он молча вел борьбу со старой домовладелицей, вынося обе статуэтки из фарфора подальше в туалет и каждый раз по возвращении находя их тщательно вычищенными и заново возведенными на престол. В конце концов он оставил борьбу, позволив этим двум чемпионам возвышаться над космическим опустошением его обители. Это возвращало его на десять, пятнадцать лет назад и снова превращало в школьника. Отпуск закончен, и воспоминания, подобно вещам, скатывались и паковались в деревянный ящик. Это было последнее «прости» Тулузе и ресторану-кафе «Лафайет». Равнодушное «пока» Аликанте, с его пухлыми пепитами, чьи «миловидные шасси» – пилоты тоже люди – были предметом их грубого восхищения. «До свидания» Пенисколе и рыбацким лодкам, валявшимся на берегу, о которых его друг Гийоме просил его не забывать, если когда-либо ему придется приземляться в спешке. До свидания, Тарифа, до свидания, Танжер и узкая мягкая посадочная площадка, около которой несколькими неделями ранее он увидел одинокого, завернутого в бурнус араба, терпеливо обрабатывающего мотыгой африканскую землю. Она была более пыльной и сухой, но это была та же самая насыщенно красно-коричневая земля Андалусии, питающая оливковые деревья и апельсиновые рощи. Принимая во внимание, что там, куда он уходил теперь, не произрастало ни одной стрелки-травинки на сотни миль, не было ни мотыги, ни участочка земли с выращенной капустой – на тысячи.

* * *

Это было хорошо изученное пространство, вплоть до Агадира – дальше начинались пустыня и миражи. Здесь, где прежде он не совершил ни одного полета в качестве пилота, Антуан покинул почтовый самолет, который он вел на юг, и поднялся в воздух как пассажир на другом «бреге». 2300 километров отделяли окруженный белой стеной марокканский город от Дакара: 2300 километров почти непрерывного пляжа, куда самолет, в случае непредвиденных неприятностей, мог бы приземлиться. Во всяком случае, в теории: морские туманы могли бы сыграть дьявольские штучки даже с наиболее опытным пилотом, а что касается песчаных бурь… Оставалось уповать на Господа Бога! Управлять самолетом тоже надо было иначе, поскольку там, где берег был слишком влажен, колеса могли провалиться в песок при приземлении, опрокинув аппарат. Разбросанные повсюду прибрежные валуны с высоты напоминали простую гальку, но они могли нанести непоправимый вред приземляющемуся аппарату. Чаще было более безопасно аварийно садиться на продувные, отполированные ветром вершины плато, выделяющиеся на уровне пяти сотен или тысячи футов над уровнем моря. В этом случае пилот рисковал моментально стать пленником мавров или медленно умереть от жары и жажды. Летчикам было строго-настрого приказано не терять из виду друг друга, и, если один вынужден совершить аварийную посадку по техническим причинам, другому полагалось кружить наверху, пока приземлившийся пилот не разведает место, где второй самолет мог бы благополучно приземлиться. Затянутый в ремни летчик должен был подняться на борт с мешками почты из своего самолета, в то время как мавританец-переводчик (если не оставалось места для него на борту) оставался с условием добраться до самой ближней базы подручными средствами.

В отличие от французов, периодически патрулировавших внутренние районы Сахары силами мехаристов[6] на ездовых верблюдах, испанцы, чьи владения простирались на протяжении 1200 километров от Рио-де-Оро, удовлетворились ограниченным пребыванием в трех прибрежных фортах, расположенных в Кап-Джуби – 480 километров к юго-западу от Агадира, Сиснерос – 610 километров далее в том же направлении и Ла-Гуерра – еще 340 километров. Первая французская застава была расположена у Порт-Этьенна, в 40 километрах к югу от Ла-Гуерры на северной границе Французской Мавритании. Отсюда оставалось около 620 километров до Сен-Луи-дю-Сенегаль, где располагался губернатор Мавритании. Так как маленький гарнизон Порт-Этьенна в составе семидесяти сенегальских стрелков был не подготовлен к войне в пустыне и поскольку испанцы не высовывались из фортов, предполагалось, что на расстоянии в 1200 километров пилоты Латекоэра летели по не ведавшей законов дикой местности, уповая на милосердие разъезжавших на верблюдах кочевников. Частенько от жары радиаторы закипали или масло прорывалось из уплотнений прежде, чем пилоты успевали подняться на своих «бреге» на 6 тысяч футов или выше, где могли надеяться (и не всегда успешно) найти холодные потоки воздуха. Таким образом, поломки бывали здесь даже более частыми, чем над территорией Испании – в среднем раз в шесть кольцевых полетов между Джуби и Дакаром.

Для мавров медленно летящие «бреге» были более чем легкой добычей. Этот же биплан использовался в войне против воинов Абд-эль-Крима и в Южном Марокко во время наступления Лиоте с целью расширить французские владения до реки Дра. Дикая местность под ногами, так как она официально принадлежала Испании, была за пределами контроля французских мехаристов и, таким образом, стала убежищем для враждебных племен и африканцев-дезертиров из французских колониальных сил. Старые мавританцы могли еще припомнить дни до 1908 года, когда территория к югу от Атласа была под диктатом вселявшего ужас Синего Султана Керду. И вторжение войск генерала Манжана в Марракеш в 1911 году было все еще свежо в памяти. Старики лелеяли слабую надежду, что час настанет, и желанная месть свершится, и бледнолицые «руми» уйдут из песков. Для этих мародеров пустыни, которые жили тем, что воевали и грабили, почтовый самолет был столь же странным и непостижимым объектом, как и санитарная машина. Убежденные в том, что закрепленные под нижними крыльями мешки для почты – бомбы, мавры открывали пальбу из всех видов оружия каждый раз, завидев «бреге».

На Сент-Экзюпери, ожидавшего этой встречи долгие недели, увиденное должно было произвести сильное впечатление, когда белые от мела стены Агадира выступили, подобно игровым костям на сукне, из окружавших их апельсиновых рощ и садов. Даже воздух был иным, наполненный ароматом цветения и влажным дыханием моря. Как только они пролетели мимо красных утесов, похожих на двух сердитых канюков, перепуганные домашние животные, мирно пасшиеся внизу, разбежались вдоль холмов. Под ними беспокойный океан мерно бил свою белую пену о камни. Спрятанная вблизи за колючие палисадники из шиповника и ежевики, последняя берберская деревушка уцепилась, подобно морским стрелкам, за скалы над бухтой. Слева от полуразрушенных пиков Высокого Атласа возвышались окутанные туманом, выстроившиеся в огромные цепи, тающие в сиреневом мареве вдали жизнерадостные заросли Су. Внезапно люди, животные и деревья исчезли из виду, поглощенные безмерным пространством. Глубокая яма из зеленых кактусов среди белых камней и пучков дыма у палаток кочевников возвестила о подходе к Ифни. Небольшой гарнизонный город проплыл под крылом, сменившись вскоре выжженными ущельями Нуна. Затем пошли дюны, слегка продвигающиеся вперед непрерывными волнами. Холмистые цепи песка, сжатые в подковы горячим молотом самума, дующего со стороны пустыни Сахара, словно из дверцы печи… Хотя начался февраль, дорожные шлемы и темные очки были необходимы, чтобы противостоять жаре и яркому свету.

Текли минуты, и только случайные перебои в двигателе нарушали монотонность моря и земли. Под ногами блестел, подобно кривой турецкой сабле, «Плайа Бланка» («белый пляж»), куда совершили вынужденную посадку несколько лет тому назад Розес и Билль из-за неисправности в двигателе. Удивленный появлением толпы вооруженных мавританцев вскоре после приземления «бреге», Розес опрометчиво предположил, что мог бы обаять этих темнолицых незнакомцев и получить разрешение перенести мешки с почтой из своей поврежденной машины в другую. Направившись к маврам небрежной походкой, он обратился к ним по-французски, затем стал увещевать их по-испански, а когда не увидел какого-либо впечатления на полузакрытых капюшонами лицах, издал нескольких гортанных звуков, в глубине души надеясь, что говорит по-арабски. Но мавры, приняв его улыбающееся красноречие за признаки слабости, воинственно бросились вперед и схватили веселого тулузца, в то время как его компаньон Билль оказался окруженным воинственной толпой, угрожающей ему ножами. В следующее мгновение Билль убил несколько нападавших из пистолета, дав Розесу шанс вырваться. Бегство было похоже на кадры из захватывающего неправдоподобного вестерна – причем Розес прыгнул в кабину после выстрела мавританца, прицелившегося в них из своей винтовки с другой стороны фюзеляжа. Неистово обстреливая двигатель, который Билль, к счастью, успел выключить, он помчался по песку вдоль берега, в то время как его компаньон карабкался позади него, уклоняясь от мавританских пуль, летящих в них из-за дюн.

Инцидент создал дипломатические последствия. Полковник Бен, легкий на ногу испанский губернатор Кап-Джуби, немедленно закрыл пролет для последующих рейсов Латекоэра. В Мадриде капитан Рамон Франко (младший брат Франциско) поднял вой, сердито требуя, чтобы право летать через Рио-де-Оро было отобрано у французов навсегда и предоставлено немцам. Переполняя чашу неприятностей Латекоэра, пилоты в Касабланке, под влиянием рассказов Розеса о мавританской дикости, забастовали. Африканские полеты южнее Агадира, утверждали летчики, слишком опасны, и будь они прокляты, если собираются рисковать жизнями, чтобы перевезти несколько мешков почты оттуда в Дакар и обратно.

Этой линии и мечтам Пьера Латекоэра наступил бы конец, если бы не появился человек, который смог уладить конфликт. Это был Дидье Дора. Не тратя впустую время, он в одиночку прилетел в Касабланку из Тулузы. Он сказал всего несколько слов группе пилотов, застенчиво собравшихся на поле, чтобы приветствовать его. Но пары фраз вполне хватило. Дора направлялся в Рабат ходатайствовать о покровительстве маршала Лиоте. Что касается почты, поскольку другие пилоты находили работу слишком опасной, он решил сам вылететь следующим рейсом в Дакар. Прыгнув в такси, он уехал в Рабат, где поздно вечером того же дня был принят Лиоте. «Вы летаете под французским флагом, – объявил маршал, выслушав разъяснения Дора об их тяжелом положении. – Естественно, я должен поддержать вас». После чего написал личное письмо полковнику Бену, которое сам запечатал в конверт.

Когда Дора вернулся в Касабланку, пилоты, почувствовавшие себя трусами, наперебой боролись за привилегию сопровождать патрона на юг. Забастовка закончилась. Но только когда на следующий день он приземлился в Джуби, Дора почувствовал уверенность, что их не станут приветствовать залпом орудийного огня со стороны испанцев. Прибыв в форт, он вручил письмо Лиоте страже, передавшей его командующему. Что было написано в письме, Дора так никогда и не узнал, но минуту или две спустя ворота открылись, и французских пилотов встретили с почестями. Они были препровождены к полковнику Бену, где он принял их с бутылкой шампанского, а позднее, каждый раз, когда французский самолет приземлялся в форте, испанские флаги поднимались в его честь.

Соглашение, впоследствии достигнутое со множеством вождей племен в Тизните, в Южном Марокко, обещало существенную награду любому мавританцу, вернувшему захваченных в плен пилотов и нетронутые мешки с почтой. Было также решено, что берберы-переводчики будут сопровождать пилотов в северной части маршрута, от Агадира до Кап-Джуби; в то время как мавры-переводчики из южных племен (полностью владевшие различными диалектами) будут летать с ними от Джуби, до Порт-Этьенна. Алчность, как надеялись, возобладает над ненавистью к вторгшимся неверным, и время постепенно умерит жестокий дух мести, пробужденной сражением Билля и Розеса с местными жителями.

Прошли месяцы, прежде чем эти надежды начали осуществлять, но привлечение переводчиков стало решающим фактором. Многие из них были прежде механиками, получившими поверхностное знание французского языка на работе у фирм «Рено» или «Ситроен» во Франции. Получив разрешение на полеты на «бреге», что было намного быстрее, чем езда на грузовике или осле, они почувствовали желанную привилегию, которая отражалась в темном цвете их глаз и высоко задранных от гордости подбородках. Частенько переводчики делили одно место с мешками с почтой, но, сидя по-мусульмански с поджатыми ногами, они переносили тесное соседство с приветливым хладнокровием. Пилоты также были счастливы возить их, и не потому, что слишком рассчитывали на их защиту в случае посадки среди мавританцев. Опыт показал, что переводчики частенько надежнее, чем компасы, ориентировали заблудившегося пилота, чтобы тот мог определить свое местонахождение: на столь безжизненном пространстве, какой пустыня казалась с непривычки, едва ли находилась веха, которую переводчик не мог бы выделить.

Один из них летел на другом самолете, и всякий раз, когда они были достаточно близко, Сент-Экзюпери видел его голову, укрытую капюшоном, позади головы пилота. Агадир к тому времени остался в двух часах полета сзади, под ними было каменное устье Дра. Постепенно африканское побережье начало отклоняться к западу от маршрута полета, изменяющегося почти так же неощутимо, как тень от распорок на нижнем крыле «бреге». Клочья морского тумана все еще укутывали побережье – с голубыми пятнами воды и желтовато-коричневым пухом земли. С этой высоты – несколько тысяч футов – не было видно признаков жизни, насколько хватало глаз. Океан песка слева, столь же монотонный и бескрайний, как и океан воды справа. Избалованное человечество привыкло к более мягкому климату и отказалось от этой бесплодной составляющей планеты. На первый взгляд, во всяком случае. Но одиночество было кажущимся, дикая местность не была безжизненной, просто пребывала в спячке. Обернутая в прерывистую дремоту, она требовала только гула двигателя, чтобы проснуться. Вполуха прислушиваясь, она лежала под ногами, подобно пассажиру и пилоту, слушающим, не появятся ли внезапное покашливание в цилиндрах, дикие перебои и тряска в двигателе, которые могут пробудить пустыню к жизни. Пустыня столь же бледна и сердита, как гнездо шершня. Но она не вызывает так много опасений и своего рода коварного беспокойства, которые тянут жилы из уха с настойчивостью миража. Пульсирование превращается в странное слияние звука, надсадные удары – в дрожание тишины, пока не появляется уверенность… да… это он! Даже старые пилоты, как известно, поддавались иллюзии. Подобно человеку, слышащему голоса, они внезапно глохли на некоторое время, беспокоясь от неизбежного; а самолет продолжал громыхать до полной остановки двигателя, и только тогда, с поршнями, все еще ударяющими в кольцах, и пропеллером, упрямо поворачивающимся, они начинали понимать, что это они, а не двигатель, перестали слышать шум из-за перенапряжения слуха.

Прошел еще час, морской туман стал прозрачнее, поскольку солнце поднялось выше в пышущем жаром небе. Далеко впереди, на границе синего моря, внезапно появилась за линией прибоя полоска земли. На отрогах скалы острова, где гнездились чайки, прилетавшие с берега, британцы построили форт, давно преобразованный в испанскую тюрьму. «Дом моря» – назвали они это место. В облаках белой пены, на мысе, был форт с хижинами из саманного кирпича и низкой четырехугольной стеной, зубчатой цитаделью и двухэтажными бараками с хмурым видом на пустыню. С высоты ничто не могло выглядеть более игрушечным и хрупким, но Жану Мермозу девятью месяцами раньше строгие белые стены над дюнами показались видением, как язычнику Иерусалим. Мавританские поработители выпустили его, получив выкуп в 1000 песет, сразу после очередной стоянки в пустыне. Сент-Экзюпери мог разглядеть их теперь, слева, где желтовато-коричневая земля была покрыта рябью темных треугольников. Справа, отделенный от палаток рядами колючей проволоки, стоял брезентовый бессоно-ангар, достаточно большой, чтобы укрыть четыре «бреге». Они достигли Кап-Джуби – первой испанской заставы в Рио-де-Оро.

Здесь Сент-Экзюпери впервые воочию увидел «ужасного мавра». Одетые в темно-синие бурнусы, укутавшие себя по подбородки или даже носы, завернутые в платки, которые надевались на темные головы подобно тюрбанам, они толпились вокруг «бреге» в молчаливом испуге. Время от времени один из них подпрыгивал в воздух, стараясь получше разглядеть кабину, в то время как другие, сидя на корточках на почтительном расстоянии, с неослабевающим любопытством довольствовались только наблюдением. Часами они просиживали на корточках в ожидании волшебного момента, когда один из этих крылатых монстров шумно взлетит в воздух; медленно поворачиваясь на корточках, поскольку аппарат набирал высоту круговыми движениями, и провожая его взглядом, пока он не исчезал из поля зрения. Низкий гортанный крик «Баррак Иллах!» («Хвала Аллаху!») обычно приветствовал прибытие почтового самолета, но больше для проформы, чем от чистого сердца. Поскольку, когда Дидье Дора, за полтора года до прибытия Антуана, потряс собравшихся, уничтожив внушительное количество бутылок из своего винчестера, то позже услышал: его мавританские поклонники тихо просили о гибели его «бреге», да такой, чтобы они могли овладеть волшебным оружием.

Для размещения пилотов в Джуби была построена деревянная лачуга у северной стены цитадели всего в каких-нибудь двадцати ярдах от моря. Хотя теоретически все подчинялось испанским стражам, размещавшимся на террасе повыше, практически ничто не могло предотвратить вторжение мавританцев в помещение, особенно безлунной ночью, когда звук шагов таял в шуме прибоя. Вместо того чтобы нести круглосуточную вахту, подобно испанской страже в течение веков, изобретательный французский механик установил на крыше пропеллер, поворачивающийся, подобно флюгеру, и замкнул контур на магнето и металлическую ручку двери лачуги. Любой человек, тронувший ручку без предварительного отсоединения проводов, подвергался удару током – достаточному для самых бойких мавров. Прошел ли Сент-Экзюпери во время своего сумасшедшего визита на Джуби «посвящение», мы не знаем, но наиболее вероятно – прошел. Поскольку там его встретил друг Анри Гийоме, который не был склонен пропустить подобную шутку.

Персональный дневник Сент-Экзюпери, к сожалению, был потерян, наряду с многими другими его вещами. Но дневник Гийоме, сохраненный его вдовой, свидетельствует, что они оба покинули Джуби 7 февраля 1927 года – возможно, на рассвете, – направляясь в Сиснерос, отстоящий на 600 километров к юго-западу. «Бреге» Гийоме (номер 238) взял большую часть почты и переводчика, усевшегося поверх мешков, в то время как Сент-Экзюпери занял место в пассажирской кабине позади Рене Ригеля, который также летал в течение нескольких месяцев на южном отрезке маршрута (Джуби – Дакар).

Первые часы полета обошлись без происшествий, пока они летели на юг вдоль африканского побережья. В тридцати милях от мыса Боядор они разглядели зловещее место на земле, окаймленное дюнами и берегом, где Гурп был и Эрабль были вынуждены посадить машину из-за неисправности двигателя три месяца тому назад. Эрабль улетел с переданными ему мешками с почтой, чтобы сразу же вернуться назад и присмотреть за зловещими тенями среди дюн. Он приземлился словно затем, чтобы быть убитым залпом мавританцев, который также поразил испанского механика, работавшего с двигателем Гурпа. Переводчик остался невредимым, но Гурпа ранили в ногу. «Бреге» были разграблены, а мавры начали спорить с раненым пилотом. Один из них, смуглый хулиган, отзывавшийся на имя Квид Хадж'Раб, обнажил кинжал и решил завершить начатое дело. У него была жестокая ненависть к «руми» со времен службы под командованием французских офицеров и иных инородцев в марокканских частях (гурн), из которых он в конечном счете дезертировал. Но его компаньоны, более заинтересованные в получении выкупа, который они могли получить за пилота и мешки, наконец, вразумили его убрать в ножны ужасное оружие.

Раненого Гурпа погрузили на верблюда и привязали снизу, подобно мешку с продуктами. В течение двух дней караван пересекал пустыню, а Гурп стонал при каждом шаге верблюда. Неспособный выносить пытку дольше, он попросил переводчика узнать о домашней аптечке и неожиданно получил бутылку фенолформальдегида и еще одну с йодом. Его захватчики, теперь обремененные умирающим человеком, торопливо послали одного из своих воинов с Атафом, переводчиком, на быстрых верблюдах в Джуби. Если Гурп умрет прежде, чем они смогут получить выкуп, им ничего не достанется, – это известно. В течение четырех напряженных дней Мермоз и Билль безуспешно обшаривали побережье с севера и юга в поисках исчезнувших летчиков, едва не попав в плен, в свою очередь, из-за отказа двигателя. Когда Атаф и его спутник-мавританец достигли Джуби, выкуп в 5 тысяч песет был согласован. Как раз Ригель (сейчас управлявший самолетом, на котором летел Сент-Экзюпери) и полетел на выручку с двумя мавританцами. Он захватил с собою пилота Лассалля с винтовкой, чтобы заменить Гурпа в плену и таким образом сократить агонию умирающего Гурпа. Из-за потери крови раненая нога превратилась в темную омертвелую массу. Находящегося в полузабытьи Гурпа поспешно доставили в Касабланку, но только затем, чтобы он мог умереть на больничной койке через несколько часов.

Обугленные, похожие на черных жуков остовы аэропланов – все, что осталось от двух «бреге» на месте страшной резни, на их пути через мыс Каброн и скалы Рока-Каброн-дель-Норте к Сиснерос. Словно темная коричневая родинка, большая безводная впадина, известная в тех краях как себха, расположилась на подходе к выступающему на общем фоне пальцу земли. Защищенное с двух сторон водой, цвета охры поле стало местом пребывания испанского форта, который перекрыл горло полуострова, подобно Китайской стене. Здесь они приземлились и оставались достаточно долго для того, чтобы заправить горючим свои самолеты. Они опрокинули по кружке горячего шоколада, а в это время рядом – те же самые загорелые лица и темные уродливые головы, похожие на те, что приветствовали их в Джуби, в своих синих капюшонах. Ни открытой враждебности, ни проявления дружелюбия. Молчание и непостижимые выражения лиц столь же полны тайны и угроз, как и пустыня за их спинами…

Погрузившись в свои «бреге», Гийоме, Ригель и Сент-Экзюпери продолжили путь на юг вдоль побережья, пролетая над мысом Барбас и белым берегом залива Сент-Киприен. Останки крушения все еще отчетливо были видны на том месте, где зафрахтованный французский «Фалькон-П» упал на землю полтора года тому назад и где Дели и Коле приземлились на влажный песок на своих двух «бреге», забрали пилота и раненых членов экипажа, а также мешки с почтой и взлетели за миг до появления тридцати мавританских воинов на верблюдах. Вдали показался небольшой испанский форт Ла-Гуерра, взгромоздившийся на скалистую вершину посредине этого безмолвия, затем, затерявшись в невыразительном пространстве дюн, под ними проплыла южная граница Рио-де-Оро, поскольку они пошли на посадку в Порт-Этьенне. Его вытянутая полоска земли, более широкая, чем в Сиснеросе, выдавалась в море в виде морды любопытной борзой – животного, в честь которого этот залив (залив Дю-Левриер) и был назван. Добрая половина мили отделила летную полосу из кварцевого песка от крошечного причала и бетонных навесов, где была развешена и сушилась рыба. Импозантный блокгауз выглядел успокоительно прочным, созданным, чтобы противостоять ветрам из пустыни, качающим выгоревшие на солнце цветные паруса лодок ловцов омаров в заливе.

Наступил полдень. Они были в воздухе почти шесть часов, но самый длинный перегон – 625 километров, отделяющие Порт-Этьенн от Сен-Луи-дю-Сенегаль, – был все еще впереди. Путь лежал через залив далее на юг по побережью мимо острова Аргин, известного морским крушением Джерикольта, увековеченным в «Крушении «Медузы». Проклятие моряков, этот риф из белого песка стал благом для Гийоме, совершившего вынужденную посадку на этот клочок суши незадолго до Рождества. Теперь они летели на юг – мимо мыса Тафари, островов Тидни и оконечности мыса Тимирис, последнего видимого ориентира на все оставшиеся почти 300 миль. В поисках холодного воздуха Ригель поднялся на 8 тысяч футов, от этого гребни волн на воде стали напоминать слабую рябь на синем спокойном пространстве. Гийоме слева держался побережья, поскольку Ригель предпочитал избегать высокой температуры и зон турбулентности на границе с пустыней, они летели теперь на несколько миль в глубь моря. Сент-Экзюпери был не в силах подавить слабый приступ страха при виде побережья, уходящего за белую линию горизонта. «С какой стати он так летит? – думал Антуан. – Если что-нибудь сейчас случится, хороши мы будем!» Но Ригель летел беззаботно, и постепенно Сент-Экзюпери уснул на ходу.

Его дремоту грубо прервал ужасающий шум, похожий на безумный стук неглубоких сковородок. Самолет был охвачен дрожью. Пучки дыма с фырканьем вырывались из двигателя, погрузившегося в жуткую тишину с заключительным разрушающим ударом. Они сожгли подшипники коленчатого вала. «Проклятие!» – кричал Ригель. «Помоги ему Боже!» – подумал Сент-Экзюпери, на мгновение забыв, что эту порцию несчастий им делить на двоих.

Все, что они могли сделать, так это тянуть до берега, который в этой точке маршрута виднелся у горизонта в виде конусообразных песчаных утесов тыквенного цвета. За песчаными дюнами было довольно протяженное плато, длиною в несколько сотен ярдов. Ригель из последних сил боролся с ослабевшим пропеллером, постоянно теряя высоту. Понимая, что до плато не дотянуть, он направил «бреге» между двумя барханами. Самолет приземлился с треском, потеряв крыло и шасси.

– Вы не ранены? – прокричал Ригель.

– Нет, – ответил Сент-Экс, подготовившийся к удару.

– Это то, что я называю макетированием! – добавил Ригель весело.

Сент-Экзюпери промолчал, предпочитая не высказываться по этому поводу. Но в любом случае они были живы!

Пока вылезали из пострадавшего самолета, их потрясла необъятность тишины, где их голоса исчезали, как в одеяле. «Мы оказались, – вспоминал Сент-Экзюпери вскоре после происшествия, – с тремя банками говяжьей тушенки, несколькими литрами воды в радиаторе и, кроме того, двумя пистолетами. Два пистолета на всю пустыню. И тишина, начинающаяся сразу же на расстоянии тридцати метров».

Она была вскоре нарушена долгожданным гулом «бреге» Гийоме, кружащего в поисках компаньонов. Определив их местоположение, он совершил успешную посадку на плато в нескольких сотнях ярдов от потерпевшего аварию самолета. Потребовалось некоторое время на переброску части мешков с почтой с одного «бреге» на другой, но несколько мешков пришлось оставить на песчаной поверхности плато, слишком мягкой для взлета перегруженного самолета. Было решено, что Сент-Экзюпери останется охранять груз, в то время как Гийоме и Ригель полетят на самую близкую французскую заставу, чтобы разгрузить самолет.

– Вот, это вам может пригодиться, – сказали они ему на прощание и вручили свои пистолеты и несколько обойм к ним.

После того как оба ветерана улетели, Сент-Экзюпери занял оборонительную позицию среди дюн, готовый открыть огонь по врагу на дальних подступах. Но ни один синий тюрбан, ни одна мелькнувшая тень не сломали тишину того длинного полдня, нарушаемого только шелковистым шелестом ветра о песок. На один миг беззвучно, как призрак, появился силуэт газели и исчез в волнах песка.

Пустыня была уже окрашена золотым налетом вечера, когда появился Гийоме. Ему навстречу выскочил счастливый Сент-Экзюпери.

– Понимаешь, они не появились! – прокричал он, гордо указывая на сохраненные мешки с почтой.

Гийоме усмехнулся, покачал головой, а затем взорвался издевательским смехом:

– Не стоит волноваться… Мы забыли сказать вам, что пролетели опасную зону некоторое время тому назад. Племена здесь дружественные.

Авария, к счастью, произошла недалеко от Нуакшота, сегодня столицы независимой Мавритании. В те годы там не было ничего, кроме форта с гарнизоном из одного французского сержанта и пятнадцати сенегальских солдат. Завидев Гийоме, идущего на посадку, сержант скомандовал построение и равнение на гостей. Вид тех пятнадцати темнолицых солдат, вытянувшихся в струнку, как гренадеры из почетного караула среди океана песка, поразил Сент-Экзюпери своим удивительным несоответствием, подобно дикому цветению герани или салата посреди пустыни Сахара.

– Ах, вы не представляете, что для меня значит увидеть вас! – приветствовал их сержант со слезами на глазах.

Два раза в год приходит теплоход с запасами провианта. А затем месяцами не увидишь другого белого человека. Пока в один прекрасный день с тревогой не сообщат с наблюдательного поста о первых потоках пыли на горизонте и по дюнам – значит, мягко ступают верблюды. Иногда это бывает лейтенант, иногда капитан. В последний раз, к вечному позору сержанта, капитан гибко спрыгнул со своего седла и вытер пот со лба, чтобы услышать отвратительные новости: «О, мой капитан, это ужасно! Мне нечего вам предложить. Все выпито». Подвал был сух, они выпили все вино, даже выкурили табак. Это так угнетающе подействовало на сержанта, что он написал рапорт о своей отставке.

На сей раз им повезло. Подвал переполняли сокровища. Любовно, словно откупоривал самое благородное из старых вин, сержант разлил драгоценные запасы своего гостеприимства. Гости из Франции! Какой подарок небес! В тот вечер, как только солнце скрылось в ореоле скрытой славы, они болтали и болтали. И сержант, служивший далеко от дома так долго, неспособный, подобно другим, трепаться о блондинках из Шавиль или брюнетках из Буржан-Бресс, говорил с определенной нежностью о тех, кто раз или два раза в год нарушал его одиночество на одну расточительную ночь. «Как сказал мне лейтенант… Как сказал мне капитан…»

Гостям были выданы одеяла, но они расположились на песке, не пожелав спать с остальными внутри форта. Среди ночи они были разбужены всепроникающим холодом пустыни, достаточно сильным, чтобы дать почувствовать прозрачность одеял. В то время как сержант дремал в помещении внизу, все три пилота просидели остаток ночи на террасе наверху. Небо было осыпано звездами, многие из которых Сент-Экзюпери никогда не видел прежде и не знал их названий. Он смотрел в новое небо – с Большой Медведицей, спрятавшейся в углу небес. И там, в созвездии Тельца, мерцала звезда, к которой с головокружительной скоростью мчалась Земля. Пока они болтали, три звезды в ночи тихо упали вниз. Три быстроногих звезды… бесшумно украденных прежде, чем спящий сержант смог бы поймать их. Сент-Экзюпери испытал столь сильное впечатление, что загадал три желания, будто только что увидел первую четверть луны. Первое – чтобы эта наполненная звездами ночь длилась тысячелетия. Второе – чтобы его желание услышали. А третье… третье… касалось всех женщин, чтобы они были чуткими!

* * *

Получая удовольствие от блестящих рассказов Сент-Экзюпери и его неожиданно мастерской игры в карты, товарищи по пилотному цеху не могли не заметить его склонности к мечтательности и некоторой заторможенности в отношении механических объектов, источников опасности – например, двигателя. Подтверждений невнимательности ждать долго не приходилось. На следующее утро коллеги Антуана начали готовить к запуску двигатель «бреге» Гийоме. После прохладной ночи в цилиндрах появился конденсат, и требовалось много раз провернуть пропеллер, чтобы просушить их. Работу следовало выполнить вручную, так как «бреге» не имел никаких стартеров, и Ригель с Гийоме скоро взмокли от провертывания большого деревянного винта. «Контакт!» – кричали они, когда пропеллер занимал вертикальное положение, а Сент-Экзюпери, сидевший в кабине (для собственной безопасности), включал зажигание. Лопасти устремлялись вниз с покашливанием двигателя, а пилоты следом кричали: «Глуши!» – если ничего не получилось. Процесс следовало монотонно повторить, чтобы снова наполнить цилиндры горючей смесью… «Контакт! Крути… Глуши!.. Крути… От винта… Контакт! Крути…» – пока, внезапно взревев, двигатель не задрожал от избытка сил. Гийоме и Ригель проворно отбежали в сторону, после чего Сент-Экзюпери, чьи помыслы витали где-то далеко, выключил зажигание, как он делал это неоднократно прежде. Можно себе представить гром проклятий в тишине пустыни, которые последовали за этим… Но позже они все смеялись над его хронической рассеянностью. Это стало любимой притчей для пилотов на маршруте, одной из первых среди множества «анекдотичных историй о Сент-Эксе».

* * *

Дакар, вслед за первым волнующим знакомством с пустыней, вселил мрачное разочарование. После Сен-Луи-дю-Сенегаль, где оранжевые дюны пустыни Сахара сменялись буйной растительностью садов и набережных водоемов Центральной Африки, забитыми челноками и черными гребцами, пейзаж здесь был более сухой, более плодородный и, в какой-то степени, более обжитой, но вызвал у Сент-Экзюпери меньше восхищения. Конечной целью маршрута был Дакар, столица французской Западной Африки, где типично провинциальная французская колония возвеличилась над многочисленным африканским обществом. За четыре года произошла радикальная перемена в отношениях с губернатором, который в 1923 году отказался пошевелить пальцем ради помощи первой исследовательской миссии Латекоэра на том основании, что не уполномочен поощрять «спортивные достижения». В том, что эти летчики были спортсменами, не существовало и тени сомнения, они были даже слегка сумасшедшими, раз летали с еженедельной почтой, независимо от погоды и даже в те четыре изобилующих штормами летних месяца, когда пилоты французской армии предпочитали повесить свои мокрые плащи и шлемы в вестибюле и отсидеться в теплой компании в клубе. Но местным жителям не потребовалось много времени, чтобы оценить выгоды от железных коней Дора, чьи «спортивные выкрутасы» губернатор не имел полномочий поддерживать: люди могли теперь писать домой и получать ответ через каждые две недели вместо полутора месяцев. Вокруг новых героев засиял ореол восхищения, эти «рыцари воздуха» привлекали к себе все больше внимания. Особенно для парня с фамилией Сент-Экзюпери открылись все двери. Он написал домой матери: «Я был принят почти всюду, меня даже приглашали танцевать! Следовало сбежать в Сенегал, чтобы выйти в свет».

Именно в кафе с танцами, куда часто заходили пилоты Латекоэра, Ноэль Гийоме (жена его друга Анри) впервые встретила Сент-Экзюпери. Он танцевал с девушкой на целую голову ниже его. На его лице блуждала радостная улыбка, столь гордая, будто он вышел из государственного забвения. При этом Антуан постоянно наступал с ловкостью медведя на развязанный шнурок. Он повторял движения, только чтобы быть «одним из обычных парней» и не скучать на вечеринке. Сент-Экзюпери отлично знал свои диковинные размеры и не получал особенного удовольствия от танцев – «спорта для жиголо», как он их иногда называл.

Нескольких недель такого времяпрепровождения было достаточно, чтобы испытать глубокое отвращение ко всему. Он пробовал, в целом не очень успешно, скрывать это от своих компаньонов. Они уже привыкли к его капризам и не были очень удивлены, увидев его однажды вечером в дакарском ночном клубе в обнимку с томами «Диалогов» Платона, равнодушного к звукам оркестра. «В этом весь Сент-Экс!» – поговаривали они, загадочно перемигиваясь, словно зная, что можно ожидать от интеллектуала, бывшего определенно «оригиналом». Настроение менялось у него внезапно, и затем Антуан ничего не мог поделать, как только опустить занавес, отгородив себя от внешнего мира. «Люди здесь как рыбы на берегу, – жаловался он матери, – они не думают ни о чем, и не грустны, и не счастливы. Сенегал просто освободил их от самих себя». Кое-кого он порицал еще откровеннее, называя «свалкой хлама» со всего Сенегала и Дакара, которые он прозвал «наиболее неприятными из предместий метрополии». Все столь безвкусно, второразрядно, банально… Каждый столь бесцеремонен и бесстыден, обращаясь к неграм со снисходительным «ты», отчего негра бросает в дрожь… Прозябающие на фоне рекламных объявлений Дюбоне… И – о, эта невыносимая безродность! – назначение друг другу свиданий в кошкином доме! «И это все вокруг меня, познавшего коварство людское, способного разобраться в человеке, лишь оставшись с ним наедине!» – так Сент-Экс писал Шарлю Саллю.

Наконец-то он мог с явным облегчением продолжить возить почту после нескольких недель вынужденного перерыва. В Сен-Луи-дю-Сенегаль он впервые в жизни увидел страусов и поразился их неистощимому аппетиту в отношении часов, серебряных ложек, перламутровых кнопок, кусочков стекла – всего, что сверкало и искрилось. Воспользовавшись преимуществом «люфта» свободного времени в еженедельном обслуживании почты, Антуан отправился в глубь страны на четырехдневную охоту на льва. Путешествуя в распахнутых всем ветрам «родстерах» (автомобиль с двухместным открытым корпусом, складным верхом и откидным задним сиденьем), он со своими спутниками проделал путь через буш «подобно танкам», получив в качестве трофеев внушительное число шакалов и дикого кабана (вепря). Охотники даже предприняли рискованный прорыв в пустыню, где поднимающие пыль вихревые потоки за их поскрипывающими машинами сначала сеяли панику, а затем рождали восхищение на мавританских лагерных стоянках. Когда Сент-Экс, в конце концов, столкнулся нос к носу со львом, столкновение принесло разочарование. Он выстрелил и ранил зверя, и тут его винчестер дал осечку. Раненое животное могло причинить серьезные неприятности своему мучителю, если бы Сент-Экзюпери не догадался напугать зверя длинным сигналом рожка автомобиля. В этом поступке не было ничего героического, вызывающего восторг, и он даже несколько стыдливо описывал этот случай позже в письме к Люси-Мари Декор: «…вопреки правилам, лев не кинулся на меня. Он возмущенно побрел прочь, как какая-то корова. Из-за раны он не мог бежать».

В дополнение к обычной работе по доставке почты, Антуан выполнял своего рода дипломатические функции, становясь неким послом по особым поручениям. Он самостоятельно представился шейху Булими, пригласившему его посетить свою цитадель в пустыне – окруженную белой стеной крепость в оазисе, напоминающую плывущий среди песчаных волн корабль цвета мандаринов. Расстояние, длиной больше целого дня пути для верблюда от Сен-Луи, самолет преодолевал всего лишь за каких-то полтора часа. Каждый такой рейд в пустыню увеличивал восхищение Антуана ее владыками. Пустыни, «в которой можно встретить людей, остающихся самим собой… где оказывают гостеприимство и принимают тебя под сенью шатра роскошные марокканцы, где можно встретить классические караваны, словно им тысяча лет, и кажется, будто они принадлежат сказочному Багдаду».

В Сиснеросе его разместили внутри испанского форта, и там ему пришлось писать ночью при свете одной лишь потрескивающей свечи, шипящей и разбрасывающей искры. Снаружи слышались глухой шум морского прибоя и печальные крики караульных на крыше.

Каждый часовой, в свою очередь, и спрашивал, и отвечал. И звуки звенели в воздухе долго, по мере того как растворялись в расстоянии, подвластном эху.

«Странную жизнь я веду, – написал Антуан Люси-Мари Декор, – с двумя тысячами километров пустыни Сахара вместо бульвара для прогулок и целой тысячей километров враждебной территории. Отсюда до Джуби – мой завтрашний рейс – нас станут отстреливать, словно куропаток, с бесчисленных лагерных стоянок. Опасность небольшая, потому что марокканцы не учились корректировать стрельбу по самолету. Но когда двигатель начинает спотыкаться – это тревожно. Напоминает спуск в медвежью берлогу».

Он вернулся в Дакар в начале марта, когда гидросамолет с четырьмя уругвайскими летчиками, под командованием Таддео Ларре-Боргеса, совершил вынужденное приводнение на некотором расстоянии от Джуби во время перелета через Южную Атлантику. Опрокинутые волной, они поплыли к берегу, но там их окружила, захватила в плен и ограбила толпа завывающих воинов. Мермоз и Билль по пути на север с почтой, погруженной в Дакаре, разглядели обломки гидросамолета недалеко от устья реки, и Гийоме и Ригель, находившиеся в тот момент в Джуби, были отправлены на поиски оставшихся в живых. Они, наконец, определили их местонахождение далеко в глубине континента. Вскоре Рейн и Антуан направились туда из Джуби с переводчиком, и им удалось выполнить деликатное поручение по ведению переговоров о выкупе.

Для Сент-Экзюпери, жаждущего приключений, все это вызвало разочарование. Несчастный случай произошел, когда он находился в Дакаре, конечном пункте линии, и он достиг Джуби лишь после того, как все уже благополучно завершилось. Он слышал рассказы уругвайцев (у слушателей волосы вставали дыбом), в том числе о том, как марокканцы несколько раз порывались пристрелить пленных, как собак. Случись французским летчикам оказаться на их месте, ни один не выжил бы.

Во время той остановки на пути следования в Джуби он впервые попал в песчаную бурю, и его едва не пристрелили. Решив, будто ночь, черная, как смола, и воздух, густой, как сажа, – надежная защита, Антуан после обеда вышел из будки пилотов без сопровождения обычного стража. Вдруг он услышал шаги подкрадывающегося к нему человека, и кровь застыла в его жилах. Ослепленный штормом, даже без револьвера, Антуан стал на ощупь искать путь к стене форта. Прозвучал пронзительный окрик испанского часового.

«Друг… старый друг… Друг… детства», – бессвязно заговорил Сент-Экзюпери, с отчаянием произнося на ломаном испанском все, что мог вспомнить. Припадая к земле, он на четвереньках торопливо пополз к будке. Выстрел раздался позади него как раз в тот момент, когда он толкнул дверь.

Однажды недалеко от реки Сенегал двигатель его самолета заглох, и Антуан приземлился около отдаленной деревни, которая никогда прежде не видела белого человека. Ему предложили циновку для ночлега и даже хижину, а в обмен он подарил своим хозяевам горшок джема. В три часа утра, едва луна взошла над пальмами, два местных проводника сопровождали его верхом на всем пути до следующего поселения. Он представлял себя «старым исследователем», например Ливингстоном, но был плохо подготовлен к путешествию и в деревне сильно простудился. Когда Антуан снова попал в Дакар, его трясло и он почти не мог двигаться. Его отправили в больницу, где поместили на верхней койке, прямо над бедной, умирающей от желтой лихорадки женщиной.

Следующий месяц он провел в битве с москитами и со своей лихорадкой, наблюдая за пациентами больничной палаты, бродившими вокруг него в полосатых тюремных пижамах. Весна прошла, уступая место лету – ужасному, душному сенегальскому лету, когда горячая пелена невыносимой жары ложится поперек сахаристого неба, внезапные порывы торнадо срывают верхушки пальм, когда сплошные потоки сильного ливня промачивают пропаренную землю, и европейцы, не поселившиеся здесь вместе с семьями, остаются в насквозь мокрой одежде, пропитавшейся водой, словно губки. Поговаривали о чуме, о новой волне желтой лихорадки, совсем такой, которая подкосила Дакар три года назад.

«Она еще не умерла», – отметил негр-дежурный, кивнув как-то на разрушенное лихорадкой существо на нижней койке под Антуаном. Хорошее ободрение для него! Взвесившись, он обнаружил, что потерял пятнадцать фунтов, – «от скуки и тоски», как он забавно выразился. Письмо, полученное им от Шарля Салля, принесло грустные новости: старый друг, Луи Боневи, с Вилла-Сен-Жан, недавно умер в Марокко, как и Марк Сабран в предыдущем сентябре. Рок витал над этим континентом, и, что бы ни случилось, Саллю надо оставаться в Европе.

«Я начинаю становиться суеверным. Хотя Марокко мягче и приятнее по сравнению с этим мусорным ящиком Сенегалом! Малый напротив имеет странную болезнь. Черви, длинные красные черви ползают по нему, по всему его телу, и это так ужасно…»

Сент-Экзюпери, наконец, выкарабкался из болезни, но ему дали несколько месяцев отпуска, чтобы он полностью восстановил свои силы. Он прилетел во Францию, изумляясь и восхищаясь зеленью травы, тучностью коров, пасущихся на полях золотистой люцерны около Сен-Мориса, ласковому вечернему бризу в Агей, где он провел несколько недель с сестрой Габриэллой и ее мужем Пьером. Как сильно отличался этот ласковый шелест прибоя спокойного моря от беспокойных волн Атлантики!

Он еще поправлялся, когда получил телеграмму с просьбой немедленно прибыть в Тулузу. Дора сообщил ему новости, пока они направлялись в контору. Антуан был назначен chef d'aeroplace[7] в Кап-Джуби.

Глава 7

Год среди марокканцев

Ситуация в Джуби неуклонно ухудшалась начиная с отъезда в конце 1925 года приветливого полковника Бена, каталонца, благосклонно относившегося к пилотам Латекоэра. Чтобы обеспечить право перелетать Рио-де-Оро, Беппо де Массими в Мадриде пришлось остановится на оригинальной схеме формирования испанской компании «Аэро-Эспаньола», под эгидой Франциско Бержамина, бывшего министра иностранных дел Испании. Теоретически компания, как предполагалось, обеспечивала воздушное почтовое сообщение от Сан-Себастьяна на север, далее вниз через Мадрид к Севилье, затем через пролив к Марокко и вниз вдоль побережья Африки. Поскольку регулярная почта, обслуживающая крошечные заставы в Джуби и Сиснеросе, была скорее роскошью, нежели необходимостью для испанцев, в текст обязательств был включен более важный пункт назначения – Канарские острова. От Джуби они отстояли только на пару сотен миль на запад над океаном к Лас-Пальмасу и Тенерифе, таким образом, на бумаге во всяком случае, могли все быть охвачены одной обширной сетью. На деле сотрудники «Аэро-Эспаньола» никогда не поднимались в воздух, ориентируясь на контроль за выполнением требований авиаперевозчиками и за соблюдением правил посадки в аэропорту. Никто – ни в Мадриде, ни на местах – ни на мгновение не сомневался в фиктивной природе самой схемы. Но договор поддерживал кусочек испанской гордости и лестную иллюзию, что при полете над испанской территорией Мермоз, Гийоме и их товарищи работают на испанскую компанию. Чтобы поддержать эту фикцию, капитан Сервера, прежде служивший в испанской армии, был размещен в Тенерифе как постоянный представитель «Аэро-Эспаньола». На этом посту он проявил себя как большой мастер в умасливании губернатора Канар (под чьей юрисдикцией находились форты Джуби и Сиснерос) и как личный друг полковника Бена.

Отъезд Бена стал, таким образом, двойной потерей для Латекоэра. Именно при его активном участии была налажена система выкупа захваченных марокканцами французских пилотов. Хотя он стремился умилостивить диких соплеменников в пустыне песетами и мешками с зерном и сахаром, вообще-то воздерживался от подкупа их наиболее желанными для всадников пустыни товарами – оружием и боеприпасами.

Его преемник, полковник де ла Пенья, оказался менее гибким. Он не питал ни грамма особой симпатии ни к французам, ни к Сервере – испанцу, работавшему у них. Его назначение в Джуби, кроме того, совпало с выходом Лиоте из Марокко. Чтобы подчинить себе Абд-эль-Крима и его мятежников-дезертиров из иностранного легиона, французы прислали десять полностью развернутых дивизий под командованием маршала Петена, сконцентрировав их к северу от Атласских гор. Это было использовано пронемецкими элементами в Мадриде, чтобы посеять новые опасения и волнения. Если французы и стремились разместить свои базы в Джуби и Сиснеросе, то отнюдь не из филантропического желания помочь почтовым служащим: в действительности они готовили захват Рио-де-Оро, уже оказавшегося в кольце мехаристских застав в Фор-Гуро и Атаре.

У немцев нашлись иные причины не хотеть присутствия французских пилотов в испанской части пустыни Сахара. Цепь сильна своим самым слабым звеном; и если цепь баз Латекоэра удалось бы разъединить в Рио-де-Оре, действия компании в Латинской Америке, где французам сопутствовал оглушительный успех, были бы обречены. В условиях запрета на производство самолетов по условиям Версальского договора немцы во главе с Дорнье устремили свои взоры на Латинскую Америку и деловито пробовали создать авиапромышленность в Испании. Их главный сторонник в Мадриде, капитан (позже майор) Рамон Франко, уже проложил курс в январе 1926 года, перелетев на борту гидросамолета Атлантику от Кадиса до Буэнос-Айреса. Разрабатывались тщательные планы связать Европу и Южную Америку посредством «цеппелинов»; и казалось, немцы положили хорошее начало, когда в январе 1927 года до Мадрида неожиданно дошли новости о подписании контракта на перевозку почты между Латекоэром и Аргентиной. Рамон Франко послал своим друзьям-офицерам из аргентинской армии гневную телеграмму с призывом продемонстрировать массовый протест против такого проявления расположения в отношении французов. Примо де Ривера в наказание приказал арестовать его и засадить на два месяца в тюрьму, но несколькими днями позже этот горячий летчик преспокойно отправился в Германию в «ознакомительную поездку» – доказательство мощной поддержки, которой он пользовался, как и многие другие генералы хунты.

Такой была ситуация, когда весной 1927 года Сент-Экзюпери был назначен на направление Дакар – Джуби. Пара немецких агентов из Ифни работала и, как известно, снабжала марокканцев к югу от Дра оружием и боеприпасами. Именно из немецкого маузера убили Эрабля и смертельно ранили Гурпа. Именно немецкими или испанскими пулями – в это верили многие пилоты Латекоэра – их обстреливали почти ежедневно, когда они пролетали над лагерями марокканцев вдоль всего побережья.

Подозрение подтвердилось, и весьма драматично. Однажды утром в марте 1927 года Квид Хадж'Раб – бывший марокканский конник арабской кавалерии, штурмовавший Гурпа и Эрабля, – нагло въехал в Кап-Джуби с пятнадцатью верблюдами и сорока воинами эр-Гибата, вооруженными французскими карабинами и немецкими маузерами.

Кочевник с кинжалом на поясе, которого дважды пропускали в форт, где его принимал полковник де ла Пенья, с удовлетворением наблюдал, как его верблюды, навьюченные тяжелыми тюками, выходили из форта. Французские пилоты и механики видели, что в тюках лежало нечто потяжелее, нежели чай, ткани или сахар, которые марокканцы обычно обменивали на шерсть, состриженную с их овец. Как только караван поравнялся с ангаром, Квид Хадж'Раб, под дикие приветственные выкрики толпившихся марокканцев, повернулся в седле и презрительным жестом показал, будто он перерезает горло. Его воины собезьянничали, затрясли кулаками и направили свои ружья на французов.

После их отъезда марокканцы-переводчики объяснили Жану Мермозу и его сослуживцам, что караван направлялся штурмовать Порт-Этьенн, расположенный на расстоянии в тысячу километров, как раз за раскаленными песками пустыни. Это было слишком для Мермоза, уязвленного насмешкой, легко читаемой в глазах ободренных марокканцев. Немного погодя он поднялся в воздух, якобы в обычный испытательный полет на «бреге», неистово прогудел над лагерной стоянкой эр-Гибата и повалил несколько черных палаток воздушным вихрем от своего пропеллера. Этот донкихотский порыв не остановил Квид Хадж'Раба и не свернул его пиратов пустыни с дороги на юг. Но последующие разведывательные полеты прослеживали движение каравана, и к моменту атаки на Порт-Этьенн, десятью неделями позже, гарнизон его был готов отразить нападение. Так же как и арабские всадники на верблюдах Атара, напавшие на воинов Квид Хадж'Раба с тыла и вырезавшие всех до одного.

Для Мермоза и его сослуживцев то была приятная месть за резню, учиненную над Эраблем и Гурпом, но это далеко не способствовало улучшению их напряженных отношений с испанцами, более склонными теперь обвинить французов в «подстрекательстве в пустыне». Ситуация в Джуби усложнялась присутствием там «эскадрильи Сахары», которую испанцы, дабы не давать французам превзойти их, разместили, чтобы следить за своей обширной империей. Но офицеров-пилотов ограничили в действительных полетах. Шел месяц за месяцем, и члены эскадрильи все больше мрачнели, наблюдая, как летчики Латекоэра то взлетают, то садятся, в то время как сами они порой неделями прикованы к земле из-за недостатка топлива. Авиаторы – люди действия, не дипломаты, и Мермозу и его сослуживцам, накопившим против испанцев множество обид, не всегда удавалось скрывать снисходительное пренебрежение, которое они испытывали к ведущим «легкую жизнь» военным собратьям. Это вело к обострению неприязни и ссорам, да и интриганы марокканцы злонамеренно разжигали вражду.

На Сиснеросе, где французам запретили установить ангары и даже сарай или навес для хранения инструментов, одному из первоклассных механиков Латекоэра в конце концов удалось умилостивить испанского губернатора, ремонтируя его автомобиль «форд», восстанавливая местный водяной насос и даже подковывая его лошадь. Но в Кап-Джуби, где отношения оставались тягостно напряженными, для обработки колючего полковника де ла Пенья необходим был кто-то внушительнее, чем механик. Вернувшись в Тулузу, Дидье Дора проницательно рассудил, что Сент-Экзюпери – именно тот, кто ему нужен. Имя, дворянство, офицерское звание, вероятно, могли произвести впечатление на капризного и заносчивого кастильского аристократа, много воображавшего о себе. К тому же Сент-Экзюпери отличала легкая утонченность, порой свойственная людям высокого происхождения.

* * *

Жозеф Кессель, посетивший Кап-Джуби спустя несколько месяцев после окончания служебной командировки Сент-Экзюпери, оставил нам душераздирающее описание этой заставы в пустыне. Такой он ее нашел тогда. «Ряды скрученной колючей проволоки защищали форт на расстоянии двух километров. В течение дня они отмечали пределы зоны безопасности, которая сокращалась ночью вплоть до стен форта. Он населен подавленными, удрученными и унылыми людьми. Джуби использовался испанцами как исправительная тюрьма, и солдаты, охранявшие арестантов, мало чем отличались от своих подопечных. В своих изношенных, изодранных униформах и сандалиях, с изможденными лицами, иногда неделями не бритые и не мытые должным образом, они чахли впустую, погруженные в безделье и молчание. Даже офицеры с трудом сопротивлялись разрушительной эрозии песка, одиночества и палящего солнца. Я провел один час в некоем подобии оборонительного сооружения, превращенном в столовую, слушая монотонные звуки, сопровождавшие игру в кости. Это были единственные звуки в этом скоплении фантомов. Отнюдь не человеческого голоса. Лица, лишенные всякого выражения».

В последующих рассказах Сент-Экзюпери и даже в его письмах мы не найдем ни единого упоминания об этих бредущих призраках.

Только в его первом письме, написанном из Джуби матери, есть мимолетное упоминание о них. «Какое-то время я немного занялся греблей, вдыхаю чистый воздух моря и играю в шахматы с испанцами, которых я расположил к себе моими великолепными рекомендациями». Что означают эти последние слова, неясно, поскольку не сохранилось никакого следа этих самых «великолепных рекомендаций» в уцелевших частях архива компании Латекоэра, почти полностью рассеянном по ветру в годы прошлой войны. Возможно, Беппо де Массими тряхнул стариной в Мадриде с обычным для него рвением. Также возможно, что Жозе-Мария Кино де Леон, испанский посол в Париже, однажды уже помогавший Латекоэру приступить к делу в Южной Америке, замолвил словечко за нового начальника аэропорта в Джуби перед своим другом, королем Альфонсо XIII. Испанцы, хотя и обязанные по политическим соображениям оказывать крайне «теплый» прием французам, все же не были слишком уж недовольны появлением нового лица среди них, да еще вносящего свежую струю в их быт, да еще такого знатока как шахмат, так и карточных трюков. К тому же им, скорее всего, доставляло немалое удовольствие наблюдать, как общается Сент-Экзюпери с престарелым полковником де ла Пенья: познания полковника во французском были столь же примитивными, как и владение Сент-Экзюпери кастильским, который он щедро пересыпал провансальским, почерпнутым еще ребенком от матери.

С марокканцами его успех имел куда большее значение. Он начал с многочисленных вопросов, которыми засыпал марокканских переводчиков по поводу самого Кап-Джуби, всего района и племен, его населяющих. Воины Изаргина, обнаружил он, оказались самыми лояльными и к французам, и к испанцам, и наиболее открытыми к сотрудничеству. К основным нарушителям спокойствия относились племена Аит-Усса, Аит-Гут и жестокий эр-Гибат, воюющие между собой не меньше и не реже, чем против бледнолицых неверных. Сент-Экзюпери захотел исследовать дикую местность, окружавшую форт, и познакомиться с языком жителей, населявших ее. Подобного интереса никто из пилотов Латекоэра до него не проявлял. Его просьба вызвала некоторый переполох. Переводчики, как правило, люди неграмотные, явно не соответствовали поставленной задаче. Но спустя непродолжительное время удалось откопать марабута, или странствующего мусульманского святого человека, который согласился каждый день преодолевать утомительный путь из пустыни и давать Сент-Экзюпери уроки. Вскоре распространился слух о некоем приехавшем в Джуби «руми», человеке нового и любопытного сорта, пожелавшим неделю за неделей тратить время и исписывать листы бумаги витиеватой исламской вязью. Стоило ему выйти из будки-лачуги Латекоэра, как его осаждали нищие, прихрамывая от близлежащего колодца, и толпа сверкающих глазами мальчишек, вытанцовывающих босиком вокруг него, выпрашивая кусочки шоколада. Особенно впечатляли Антуана маленькие девочки с их огромными черными очами и тоненькими ручками. Хоть и одетые в лохмотья, они двигались с изяществом индийских принцесс и поднимали на руки своих крошечных младших братишек и сестренок с чисто материнской заботой.

Любопытство взяло верх над враждебностью, и, укутанные в синее, прибыли вожди. Посмотреть на удивительного чужестранца, интересовавшегося их языком и образом жизни. Вскоре их уже приглашали выпить стакан дымящегося чая с «руми».

Вместо внушительного стола и стула с высокой прямой спинкой, на котором восседал полковник де ла Пенья, принимая посещавшие его делегации в своего рода «тронном зале» внутри форта, Сент-Экзюпери располагал самодельным столом из двери, закрепленной на паре пустых топливных бочек. Но марокканцы, усаживавшиеся на корточки прямо на полу перед ним, казалось, ценили это отсутствие претенциозности. В пустыне обычаи гостеприимства священны, и пускай можно безнаказанно перерезать горло почти любому, кто осмелился оказаться на «чужой» территории, гость, которого пригласили в палатку, священен. Прошло совсем немного времени, и Сент-Экзюпери стали приглашать посетить вождей в их собственных шатрах. Причем эскорт из марокканских всадников обеспечивал ему защиту, поскольку они проезжали милю или около того внутрь континента, по той самой дикой терра инкогнита, которую никто из испанцев до сих пор не рисковал исследовать.

«Растянувшись на их коврах, – писал он матери, – я могу видеть из-под отогнутого брезента этот спокойный, закругленный песок, эту горбатую землю и сыновей шейхов, играющих голышом на солнце, а верблюды отдыхают тут же, привязанные около палатки. И у меня возникает странное ощущение. Ни отдаленности, ни изоляции, а мимолетной игры». Он оказался, наконец, в «логове зверя», но местные «звери» были совсем как ручные, по крайней мере на какое-то время. С помощью переводчиков он даже сумел научить кое-кого из них петь «Марсельезу»!

Постепенно он начал понимать неписаные законы пустыни. Марокканцы чаще относились с большим высокомерием к испанцам, прячущимся в своей крепости, нежели к французам, жившим в лачуге за пределами зубчатых стен, людям, которым нечем было обороняться. Разве что крутящимся пропеллером и ручкой двери, наделенной таинственной, отгоняющей силой. Время от времени марокканский стрелок направлял пулю в крепостную стену форта вовсе не с определенным намерением убить кого-нибудь из часовых, а скорее чтобы напомнить чужеземцам, съеживающимся за своими укрепленными стенами: это он, бедуин, все еще хозяин пустыни. Многие марокканцы, столкнувшись на тропе с европейцем, предпочитали отвернуться и сплевывали в пыль, дабы показать, что для них «руми» – объект отнюдь не ненависти, но презрения. «Вам повезло, – как-то раз мрачно заявил Антуану один из вождей, в подчинении у которого насчитывалось три сотни винтовок, – что вы, французы, так далеко, больше сотни дней пути». «Вы едите салат, подобно козлам, и вы едите свинину, подобно свиньям», – вынес приговор европейцам неумолимо суровый марокканец, весь в синем, восседая под тентом, словно судья. И в тоне его сквозило бесконечное презрение.

Однажды двоим товарищам Сент-Экзюпери, пилотам Анри Делоне и Марселю Рейну, удалось взлететь на своих «бреге» после аварийного приземления на берегу. Дюжину бутылок воды «Перрье» пришлось вылить в один из радиаторов, который начал кипеть, но им пришлось оставить на месте крушения весь провиант и двух переводчиков, дабы облегчить взлет. На следующий день двое этих выносливых марокканцев, пройдя длиннющий путь, добрались до Джуби. Их глаза сверкали так же ярко, как серебряные лезвия их кинжалов. Прежде чем переводчики направились в свою палатку, пилоты пригласили их в свою хибару выпить чай и поесть бисквиты. Наконец, после долгих уговоров, один из них поведал, как их настиг караван, направляющийся на юг. В предвкушении добычи погонщики верблюдов развернули караван и направились назад, к тому месту на берегу, где потерпели аварию два «бреге». Презрительно откинув несколько бутылок вина (ведь алкоголь запрещен Святой Книгой), погонщики разворошили оба мешка с овощами и забавлялись, пиная цветную капусту и салат по всему берегу.

Странно было жить подобным образом, втиснутыми в небольшое пространство между морем и песком, словно какие-то рачки или моллюски, выброшенные на берег приливом. Во время прилива вода плескалась совсем близко, прямо у их хибары, и Сент-Экзюпери мог почти касаться волны, протянув руку из окна. С другой стороны виднелась пустыня и призрачные ночью очертания бессоно-ангара, где размещались четыре самолета базы. Спать приходилось на досках, прикрытых матрацем, заполненным тонким слоем соломы. Кувшин с водой, металлический таз, пишущая машинка, горстка книг и журнал авиалинии завершали скудный декор. Имелись еще одна спальня для транзитных пилотов и «комната отдыха», украшенная фотографиями красоток, вырезанных из журналов, которые соблазнительно кивали со стен вечером при свете шипящей керосиновой лампы, совсем как у первых поселенцев на Диком Западе. Часто снаружи раздавались звуки, напоминавшие шум дождя, но легкое постукивание по рифленой крыше происходило всего лишь из-за ночного конденсата сырого воздуха. Для развлечения нашелся старый граммофон со сломанной пружиной, которую приходилось поворачивать рукой, и это приводило к частому повреждению иглы, отказывавшейся работать прямо на середине пластинки. Когда набиралась компания, Сент-Экзюпери развлекал приятелей карточными фокусами, которые становились все сложнее, поскольку он рылся в руководствах для профессиональных фокусников. Он также организовывал телепатические сеансы и время от времени ошеломлял остальных остротой своей интуиции.

Оставаясь один, он часто читал, но редко – романы. Скорее Платона или Аристотеля, Бергсона или Ницше или какой-нибудь научный трактат, к которым он испытывал ненасытный аппетит.

В Джуби его основными сослуживцами были механики Маршаль, Абграл и Тото. Настоящий мастеровой, Маршаль в случае крайней необходимости мог работать без остановки сорок восемь часов. Тото был несколько другой. Он имел неизлечимую слабость к перно и красному вину. Дора, впервые встретившемуся с Тото в эскадроне на Первой мировой войне, в конце концов пришлось уволить его за слишком частые выпивки. Через несколько недель он натолкнулся на печального механика, сколачивающего ящики на небольшом складе: выполнял случайную работу для какой-то компании-филиала. Тронутый такой преданностью Латекоэру, Дора снова принял Тото на работу, но дабы предотвратить его отрицательное влияние на новичков, прибывающих в Монтодран, сослал его в Джуби.

Здесь, между приступами запоя, он заведовал кухней, умело применяя паяльную лампу каждый раз, когда горелки на его печи засыпал летящий отовсюду песок. Ему помогал величественный метрдотель – высокий, бородатый мавританец, чья высушенная фигура скрывалась под ниспадавшим плавными складками одеянием. Его знали как Аттилу, и все нужно было объяснять ему жестами, так как он не понимал ни слова по-французски.

К другим «пансионерам» относились кот, собака, шимпанзе, изъяснявшийся птицеподобным щебетом, и даже гиена, которую приходилось привязывать снаружи во время еды. Иногда прибавлялась газель, бесшумно появлявшаяся из ночи, прижимая свой мягкий нос к оконному стеклу. Сент-Экзюпери также поймал и попытался приручить песчаную лису, крошечное существо с огромными ушами. Но она оказалась слишком чужой, чтобы поддаться одомашниванию. Он писал своей сестре Габриэлле: «Она совершенно дикая и ревет, подобно льву».

Анри Делоне, чьим тайным пристрастием было сочинение пьес и чья книга «Вечерний паук» заслуживает место на любой книжной полке «летных классиков», оставил нам веселую зарисовку этого экстраординарного сообщества. Таким он увидел его однажды вечером, когда Сент-Экс (а как еще можно было называть его?) принимал своих друзей. Вот Гийоме, поглощенный рисованием головоломок на столе: словесные головоломки и головоломки в картинках, приземленные и простые, уступающие дорогу идущим на смену умным, но чрезмерно сложным загадкам Сент-Экса. А вот Мермоз с обнаженным торсом, – каков же красавец! – в черных панталонах, задумчиво откинулся на спинку стула, к одной из ножек которого Ригель озабоченно привязывает веревку. Другим концом веревка закреплена на ошейнике Мирра, собаки, которая, скорее всего, рванется вперед (да с таким грохотом!), когда принесут блюдо с мясом. Только сейчас эта специфическая шутка закончилась, и как Мермоз свалился в пыль, Делоне позабудет нам сообщить. Но там же есть сочное описание Кики, шимпанзе, который всем своим видом показывает, будто глотает лезвие бритвы, дабы выпросить очередной банан у своих легковерных покровителей.

Двадцатого числа каждого месяца в голубой дали появлялись мачта и парус кливера и моторный шлюп водоизмещением в сто тонн, привозивший припасы с Канарских островов, бросал якорь у береговой отмели. Вид этого паруса, «такого белоснежного и чистого и удивительно напоминавшего свежевыстиранное белье», как написал Антуан матери, вызывал у него воспоминания о легендарных необъятных буфетах его юности, открываемых с почтенным скрипом преданной Муази. «И я думаю о тех стареющих горничных, чья жизнь проходит за глажением белоснежных столовых скатертей, которые они затем укладывают на полках, и это как бальзам. И мои паруса легко уплывают, как хорошо проглаженная шляпа бретонца, но все это так мимолетно». Действительно, то, что на расстоянии так радовало глаз поэта и давало ему почву для вдохновения, в следующий же момент бросало яростный вызов мужским мускулам.

Поскольку на мысе не существовало гавани, а прибой был слишком сильным и не позволял подойти ближе к берегу, судну приходилось бросать якорь за отмелью. Сент-Экзюпери направлял для перевозки груза плавучую платформу, наподобие понтона. Все, в чем нуждалась летная застава – от корзин с амуницией и бачков с пресной водой до топливных барабанов и корзин с фуражом, – переплавляли на плоту, скотину же просто выпихивали в воду во время прибоя, и она добиралась до берега вплавь. Иногда течение выносило ее за колючую проволоку, ограждавшую форт по периметру, и провиант попадал в загребущие руки марокканцев. Но через день или два мавританцы, которым нечем было кормить скотину и негде было держать ее, выторговывали за возвращение мычащих животных отрезы ткани или немного ячменя.

Ближе к Рождеству пустыню залихорадило, так как соседствующие воины Изаргина прикрепили кинжалы к поясам, в ожидании нападения других марокканских племен. В воздухе запахло пылью, а ночью возбужденные часовые пускали сигнальные ракеты, излучавшие странное, искусственное свечение над розовым песком.

«Все закончится, как и все стычки марокканцев, – писал Сент-Экзюпери матери, – кражей четырех верблюдов и трех жен». Но так или иначе, Рождество все равно оказалось печальным.

Хотя друг Антуана Гийоме вылетел с еженедельной почтой из Дакара, теплоход с провиантом к моменту вылета опаздывал, и у них на ужин были только консервы. «Это был такой меланхоличный вечер, – написал Сент-Экзюпери Люси-Мари Декор, – что мы оказались все в постели к десяти часам».

Почти каждое утро, как только морской туман испарялся под лучами жаркого солнца, ему предстояло браться за один из подменных «бреге», дислоцированных в Джуби для чрезвычайных ситуаций. Такие полеты были необходимы для очистки цилиндров от конденсата и предохранения свечей зажигания от ржавчины, а также позволяли Сент-Экзюпери ознакомиться с внутренними районами. Иногда он летал с переводчиком или катал марокканского вождя племени, чью непомерную гордыню пытался смирить. Никогда не видевший землю с более высокой точки, чем горб дромадера или верхушка пальмы, надменный воин проникался благоговейным страхом от вида своих отважных верблюдов и черных палаток, уменьшенных до ничего не значащих пятен у него под ногами. Не раз полковник де ла Пенья имел повод беспокоиться из-за необычной продолжительности некоторых из этих «испытательных полетов». Во время одного из них, к югу от Джуби, Сент-Экзюпери углубился внутрь страны и проследовал за зубчатыми откосами Сегвет-эль-Амры на добрую сотню миль, пока на одном из выступов выжженной до основания земли не разглядел зеленый островок таинственного Смара с его девственными руинами, закрытыми для посещения белому человеку, как Тимбукту.

Отношения Антуана с полковником де ла Пенья вскоре сцементировал инцидент с испанским летчиком, который был вынужден совершить посадку из-за отказа двигателя в дюжине миль от форта и попал в плен к марокканцам. По просьбе полковника Сент-Экзюпери вылетел с несколькими проверенными воинами из противоборствующих племен Изаргина и Аит-Усса, высаживая их в точно выбранных местах, чтобы договориться об освобождении захваченного в плен офицера. Он был, наконец, возвращен – после выплаты солидного выкупа; но чтобы вернуть двигатель потерпевшего аварию самолета, испанцам пришлось собрать 300 вооруженных марокканцев и поддерживать их с военного корабля, прибывшего с Канар.

Так прошли месяцы, сухие зимние и весенние ветры пустыни сменились в июне сырыми бризами океана. Однажды ночью Сент-Экзюпери был разбужен около двух часов пополуночи необычным звуком двигателя в небе. Ночные полеты, с которыми Дора начал экспериментировать в Тулузе, еще были в диковинку на африканском побережье, но наземные базы авиалинии были оснащены сигнальными огнями на случай чрезвычайных приземлений после заката. Поспешно зажгли сигнальные огни, и, к удивлению Сент-Экзюпери, совершил посадку большой моноплан. Это был новый «Латекоэр-25», больший по размеру и более надежный, чем «Бреге-14», так как имел закрытую кабину, вмещавшую четырех человек (радиста и двух пассажиров, а также пилота). Трое вышли из самолета. Двое казались незнакомыми, но Сент-Экзюпери разглядел круглое краснощекое лицо Марселя Рейна, веселого парижанина, чей изысканный жаргон стал одной из достопримечательностей линии.

– Вы могли бы, по крайней мере, радировать, что вылетаете, – пожурил Сент-Экзюпери. – У нас здесь несколько недель стоял туман, а сегодня – первая ночь, когда распогодилось.

– В Агадире взошла полная луна, так что я решил, что мы продолжим путь и захватим немного ночи, – ответил один из пассажиров Рейна.

Это был старший инспектор Латекоэра, очевидно гордившийся собой. Другой пассажир Эдвар Серр, начальник нового отдела радиослужбы авиалинии, совершал свой первый инспекционный вояж по африканским базам.

В то время как механики заправляли топливом «Латекоэр-25», Сент-Экс предложил гостям легкое угощение из яиц и шоколада. Инспектор, решивший задержаться в Джуби, настаивал, чтобы Рейн и Серр вылетели незамедлительно.

– Но Сиснерос закрыт по техническим условиям, – возразил Сент-Экзюпери. – Они никого не ждут, поскольку полагают, что почта все еще в Агадире.

Инспектор отказывался слушать его доводы, и вскоре Рейн и Серр поднялись на борт «Лате-25» с марокканским переводчиком и растворились в ночи.

Рано утром следующего дня, пока инспектор дремал, Сент-Экс встал и попросил радиста вызвать Сиснерос. Прибыли ли Рейн и Серр? Ответ был отрицательным. Тот же ответ пришел из Порт-Этьенна, тот же самый – из Сен-Луи-дю-Сенегаль. Сиснерос, кроме того, полностью заволокло туманом. До десяти часов Сент-Экзюпери не удалось найти никого, видевшего след авиаторов. Побережье было все еще подернуто туманом, хотя большая его часть уже испарилась к тому времени, когда Антуан взмыл вверх на поиски. Он не мог найти никаких следов потерпевшего аварию самолета. В Джуби он отыскал инспектора, занятого распылением в офисе средства против мух, окруженного толпой нищих, с которыми, как тот легко объяснил, он «заключал договора» на организацию караванов с целью поиска исчезнувших летчиков. Сент-Экс послал их упаковывать вещи, затем обратился к своим марокканским друзьям-вождям с просьбой разослать самых быстрых эмиссаров по пустыне – с обещанием щедрой награды.

Была поднята по тревоге Тулуза, Верней – начальник авиабазы в Агадире – был послан на юг, чтобы руководить базой в Джуби, в то время как Сент-Экзюпери предпринял вторую попытку найти пилотов. В Порт-Этьенне он объединил усилия с Бурга и Ригелем, прилетевшим из Дакара, чтобы участвовать в поиске. Они полетели на трех самолетах, обследуя береговую линию параллельными курсами в миле или двух друг от друга, дабы охватить максимально возможную зону поиска, не теряясь из виду. Продвигаясь на север, Ригеля опять настигло невезение, сгорели подшипники поршневой группы, из-за чего самолет вынужден был приземлиться около мыса Боядор – рокового места, где годом ранее Эрабль и Пинтадо были убиты марокканцами. Бурга после приземления обнаружил, что его «бреге» теряет топливо и что утечку надо остановить прежде, чем можно надеяться взлететь снова. Когда Сент-Экс совершил посадку, в свою очередь, незадолго до заката, стало ясно, что им придется провести ночь здесь – в сердце «диссидентской» пустыни, ощетинившейся мавританским оружием.

Последовавшая напряженная ночь осталась в памяти Сент-Экзюпери как одно из наиболее трогательных воспоминаний о прожитом. В то время как Жан-Рене Лефевр, механик с Сиснероса, работал над двигателем Бурга, другие выбрасывали корзины продовольствия и консервов из трех фюзеляжей. Так как этот вечер обещал стать последним вечером пилотов на земле, они могли позволить себе провести его на полную катушку. Опустошенные корзины были начинены каждая свечой, защищенной деревянными планками от сильного ветра. «Таким образом, в сердце пустыни, на этой голой корке планеты, – как описывал Сент-Экзюпери позже, вспоминая детали, – в безмолвии, столь же звенящем, как в первые дни после Сотворения мира, мы построили человеческое поселение. Сгрудившись на нашей деревенской площади, на этой заплате песка, где наши корзины бросали дрожащий свет, мы ждали всю ночь. Мы ждали рассвета, который спасет нас, или придут марокканцы.

Чем-то эта ночь напоминала рождественскую. Мы рассказывали истории и предавались воспоминаниям о прошлом, шутили и пели».

В то время как помрачневший Дидье Дора стоял перед окном своего кабинета в Тулузе, вглядываясь в унылый мрак летного поля, которое теперь казалось до отчаяния опустевшим, полдюжины веселых французов затерялись где-то среди дюн. За какую-то пару дней линия потеряла четыре самолета и так много пилотов – все они просто исчезли с поверхности карты! Вместе с руководителем новой радиослужбы, классным механиком, наладившим работу всех механизмов в Сиснеросе, и этим долговязым аристократом, круто изменившим отношения в Джуби. Для Дора это была еще одна бессонная ночь, еще один крест, который ему приходилось нести одному, взвалив на покатые ссутулившиеся плечи, в жалобной тишине пустого кабинета. Для Сент-Экса и его товарищей бессменная ночная вахта оказалась более праздничной, но не менее бессонной. Он позабавил их всех, когда пришло время «ложиться спать», объявив, что собирается свернуться клубком в одном из почтовых ящиков. Но как бы он ни старался, он не был больше маленьким белокурым Антуаном, который однажды весело вскарабкался в гондолу на ярмарке и, не в силах отправить ее в большое плавание, наконец нашел себе убежище в кабине.

Наступил рассвет. Бедолаги были наполовину заморожены, но живы. Благодаря находчивости Лефевра, успешно устранившему течь, Бурга и Сент-Экзюпери удалось взлететь каждому на своем «бреге». Их появление в Сиснеросе приветствовалось с почти горячечным возбуждением. Только что прибыл марокканский эмиссар с новостями о Рейне и Серре: они сбились с курса в ту туманную ночь, их самолет плюхнулся на плато на некотором расстоянии от побережья и их захватило в плен племя свирепого эр-Гибата. Мавританцы не возражали освободить их, но только против миллиона верблюдов и миллиона винтовок… И плюс освобождение всех «диссидентских» воинов, которых французы захватили в своей части Мавритании.

Потребовалось четыре месяца сложнейших переговоров, чтобы гарантировать освобождение двух летчиков. Все это время с ними обращались жестоко и едва не устроили над ними самосуд. Недели уходили только на то, чтобы отыскать их месторасположение, поскольку стоило новости о «невероятном трофее» эр-Гибата расползтись по пустыне, как другие племена, оседлав верблюдов и приготовив ружья, решили прибрать к рукам чужую добычу. Скоро вся пустыня полыхала войной, с засадами и перестрелками и дикими ночными вылазками, поскольку похитители таскали Серра и Рейна из одного укрытия в другое.

Для Сент-Экзюпери то был период интенсивной деятельности. Он пролетел вдоль и поперек всю пустыню, высаживая мавританских посредников для контакта с караваном эр-Гибата. Работа совсем не из легких, учитывая различный характер ландшафта. Пилоты у Латекоэра учились быть осторожными с твердыми поверхностями солончаковых впадин, которые в случае приземления могли оказаться ничуть не менее опасной замаскированной западней, чем сырой песок береговой линии. Гораздо более жесткими были сглаженные поверхности плато, часто усыпанного миллионами мельчайших ракушек, отложенных здесь с эпохи палеолита, когда пустыня Сахара представляла собой дно океана. Многие из этих плато, как обнаружил Сент-Экзюпери, были окружены головокружительными отвесными утесами, как в штатах Юта или Аризона. Однажды он опустился на одну такую горную страну, только чтобы обнаружить, что для мавританского посредника нет никакой возможности спуститься вниз по почти вертикальным откосам. Они оказались на необитаемом острове посреди моря пустыни. «Ни один мавританец не смог бы добраться до этого неприступного замка, – писал он позже в «Планете людей». – Ни один европеец ни разу не исследовал эту территорию. Я ступал по песку, который был бесконечно девственным». Наклонившись поднять гладко отполированный аэролит, сильно отличавшийся от других камней вокруг него, Антуан испытал ощущение восторженного удивления: это был темный остаток метеорита, упавшего из космоса, подобно капле дождя со звезд.

Поиск Рейна и Серра шел вот уже месяц, когда в середине июля произошла другая беда, намного ближе к дому. На пути от Сиснерос горемыке Ригелю еще раз пришлось сесть из-за отказа двигателя, на сей раз всего в двадцати милях от Кап-Джуби. Его подобрал его сослуживец Дюмениль, но парализованного «бреге» пришлось оставить. Постоянные распоряжения из Тулузы запрещали спасательные операции по восстановлению и возвращению самолетов на «раскольничьей» территории, где существовала слишком большая опасность попасть в засаду. Но на сей раз все случилось настолько близко, что Сент-Экзюпери решил допустить исключение из правил. Отвесные скалы вдоль всего берега к югу от Джуби не позволяли вернуть «бреге» назад морем, и Антуан отважился на попытку сухопутной спасательной операции. Сначала он попросил Маршаля и его механиков собрать двухосную тележку из шасси самолета, на которую установили люльку, достаточно крепкую и прочную, чтобы могла выдержать вес запасного двигателя.

Затем изготовили специальную упряжь, длиной почти в тридцать ярдов, чтобы четырехколесную тележку могли тянуть верблюды. Облачившись в свой халат, Сент-Экзюпери обратился к мавританским вождям, стоявшим лагерем поблизости, с мольбой о помощи. Они сильно засомневались, услышав о его невероятном предложении, но наконец Атаф, переводчик, прошедший через мучения Гурпа, вызвался рекрутировать шесть конных воинов для сопровождения экспедиции.

Необычный караван в составе трех верблюдов (два – в упряжи телеги, третий – груженный кирками, совками и запасными колесами), двух ослов (везущих запасы продовольствия и воду), восьми вооруженных всадников (включая Сент-Экса и Маршаля), двух проводников и еще семи марокканцев (вооруженных винтовками и лопатами) вышел из Джуби после полудня и достиг потерпевшего аварию самолета утром следующего дня после ночного перехода. Сент-Экзюпери надеялся вытянуть поврежденный «бреге» на более гладкую площадку, но поверхностный осмотр скалистых окрестностей показал, что взлетать больше неоткуда. «Бреге», кроме того, оказался в более плачевном состоянии, чем ожидалось, поскольку толкатель поршня, вылетев из двигателя, разбил одно из креплений.

Проводник на верблюде был срочно послан в Джуби, чтобы привести новый набор моторных распорок, в то время как мавританские рабочие стали заниматься выравниванием взлетно-посадочной полосы длиной 90 метров. Сент-Экзюпери также орудовал, в свою очередь, совковой лопатой, пробиваясь сквозь сотни торчащих камней и песок к гравиеподобному щебню, а Маршаль-механик стремился снять поврежденный двигатель «бреге». На закате не появился погонщик, отправленный в Джуби за креплениями для двигателя, и Сент-Экзюпери начал волноваться.

– Его, должно быть, убили, – бодро заметил Атаф-переводчик.

Он подразумевал членов племени Аит-Усса, которых сам очень боялся. Сент-Экс засомневался в мудрости своей смелой инициативы, но было слишком поздно теперь возвращаться. Если бы ситуация стала ухудшаться, им пришлось бы рискнуть и взлететь без новых креплений для двигателя.

Начало ночи ознаменовалось диким хаосом. Походные костры были стремительно погашены, в то время как марокканские стрелки палили в ночь без разбору. «Это было великолепно, – написал позже в отчете старшему должностному лицу авиалинии Сент-Экс. – Даже волнующе, чем первая ночь в пустыне у Нуакшота».

Вскоре после полуночи вспыхнула новая паника, поскольку прискакал в большом волнении марокканский наездник.

– Что случилось? – поинтересовался Сент-Экзюпери, видя, как все вскочили на ноги в необыкновенном волнении.

– Приказ полковника… Быстро возвращаться… – объяснил Атаф на ломаном французском. – Воины Аит-Усса преследовали нас… Все погибли!

Быстрее ветра Сент-Экс вскочил на верблюда вместе с Маршалем, и они помчались через пустыню позади своего проводника. Курсом на север, к Джуби. Никаких разговоров, никакого курения – никаких шумов от их призрачной процессии, если не считать слабого стука копыт. Сама тишина вызывала панические настроения, а безумная схватка в ночи угнетала Сент-Экзюпери, «испытывавшего недостаток ясности».

Они скакали трусцой около трех часов, когда он заподозрил неладное. Всадник, принесший весть, отъехал на помощь соседнему селению сгуртовать их домашний скот. Сент-Экзюпери начал с сомнениями расспрашивать Атафа, в конце концов признавшегося, что не было никакого сообщения от полковника из Джуби, «посыльный» просто придумал его, чтобы заставить их в спешке ретироваться.

– Стой! – заорал в гневе Сент-Экзюпери.

Он соскользнул с верблюда вместе с Маршалем, и они поспешили к командиру марокканского эскорта.

– Что за бред? – кричал разъяренный Сент-Экс. – Бежать от врага, которого никто не видел?! Скажи ему, – приказал он Атафу, – какие они «прекрасные» воины: даже не дождались врага, чтобы показать ему свои задницы!

Пронеслось некоторое сердитое бормотание со стороны «воинов», но единственный ответ их спешившегося предводителя был дан движением головы в направлении Джуби.

– Очень плохо! – воскликнул Сент-Экзюпери в глубоком отвращении. – Мне следовало взять в охрану женщин. Мы были бы лучше защищены.

Ужаленные его колкостью, всадники сгрудились вокруг него. Последовали бурные дебаты. Сент-Экзюпери настаивал на немедленном возвращении к самолету. Марокканцы не менее упрямо отказывались: по их словам, было слишком опасно идти ночью, они легко могли попасть в засаду. Наконец компромисс нашли. Решили спрятаться на ночь, а с рассветом совершить бросок назад, к «бреге». Недалеко от моря, расположенного несколько западнее, они нашли себе убежище в овраге, сформированном эрозией утесов.

Маршаль, подобно Сент-Эксу, не пытался скрыть своего презрения, в то время как Атаф оставался, как обычно, весел.

– Это будет грустно… – сказал он, покачивая головой. – Гурп, Эрабль… Я пытался их спасти… Ничего не вышло… Но вы?.. Это будет еще грустнее… – Он сделал жест, похожий на выстрел из ружья. – Аит-Усса убьет каждого… – добавил он философски.

На рассвете на горизонте не обозначились какие-либо воинственные силуэты, и караван возобновил свой марш на юг. В тот момент, как они достигли «бреге» – вскоре после восхода солнца, – прилетели два самолета из эскадрильи сахариана и сбросили сообщение – реальное на сей раз – от полковника де ла Пенья. Его принесли Сент-Экзюпери, так как ни один из марокканцев не умел читать. Враг слишком близко, гласило сообщение, они должны возвратиться в Джуби немедленно.

– Прекрасно! – кивнул Сент-Экс, укладывая сообщение в карман.

– Что там? – спросили его.

– Сообщение от полковника, – произнес он радостно. – Только чтобы ободрить нас.

И каждый занялся своим делом. Покончив с дальнейшими мятежами в зародыше, Сент-Экзюпери информировал мавританских рабочих, что они получат плату, обещанную эскорту, если тот вдруг разбежится. Рабочие удвоили свои усилия, в то время как всадники раздражались из-за пустяка. Сквернословие и пот лились рекой. Маршаль старался установить запасной двигатель на уцелевших деталях креплений.

К полудню на горизонте появились верблюды, и мавританские всадники умчались галопом прочь, безумно стреляя перед собою. Несколько пуль просвистели над головами, и оставшиеся марокканцы зарылись в песок – все, кроме Атафа, «сохранившего полудостоинство… ползая на четвереньках», как Сент-Экс позже описал это событие. Верблюды исчезли, Атаф встал гордо на ноги, и появилась возможность позавтракать в тишине.

В то время как Маршаль отчаянно работал на установке запасного двигателя, Сент-Экзюпери мастерил трамплин из земли в конце взлетно-посадочной полосы, чтобы помочь «бреге» оторваться от земли. Место за ним было также очищено от камней на случай, если машина просядет и будет необходимо взлетать в воздух по новой. В пять часов пополудни того же дня работа по установке двигателя была все еще далека от завершения, но Сент-Экс решил, что они не моут более откладывать вылет. Солнце быстро садилось, и они не могли рисковать и провести третью ночь в пустыне. Они должны были использовать свой шанс.

Несколько поворотов пропеллера – и двигатель взревел. Маршаль уселся позади, марокканские рабочие держали хвост «бреге», так как у него не было иных тормозов. С порывом ветра Сент-Экзюпери дал газ, а марокканцы отпустили хвост. «Бреге» тяжело побежал по загроможденной полосе, поднялся на трамплин из земли и, пьяно покачиваясь, поднялся в воздух. На момент показалось, будто они собирались снова упасть прямо вниз, но нет, подушка воздуха пустыни выдержала их, и они улетели. Четверть часа спустя они приземлились в Джуби, где испанцы были так же счастливы видеть их, как и Тото – механик и повар одновременно, приготовивший им специальный банкет по случаю возвращения.

Как только прошла усталость, Сент-Экзюпери взлетел снова, пытаясь установить место катастрофы Серра и Рейна. Их тяжелое положение казалось все более и более отчаянным, а письма, привозимые в Джуби марокканскими посыльными, намекали на вероятное убийство, если пилотов в ближайшее время не освободят. Серр крайне ошибся, полагая, что сможет произвести на своих поработителей впечатление, сказав о своих друзьях в высоких сферах, которые перевернут небеса и землю, лишь бы освободить его. Воображение, укрепленное верой в то, что они поймали важного французского «вождя», подсказало марокканцам увеличить выкуп, достигший в один прекрасный день нелепой суммы в миллион винтовок, миллион верблюдов и миллион песет!

Только в начале сентября – за это время Сент-Экзюпери совершил четыре аварийные посадки и один раз на враждебной территории – удалось, наконец, обнаружить, где находились Серр и Рейн. Притворившись, что он вылетает в обычный рейс на юг вдоль побережья, Сент-Экзюпери взял на борт марокканского вождя, известного своей храбростью и удачливостью во время стычек в пустыне. Он был также, как выяснилось, хорошим другом эр-Гибата. Сент-Экс приземлился с марокканцем на вади (сухая долина) в полудне пути от лагеря эр-Гибата. Марокканец получил деньги на покупку двух верблюдов, если состояние узников окажется настолько отчаянным, что будет необходимо рискнуть и спасти их немедленно. Ему также дали сигнальные ракеты, чтобы просигналить, что побережье чисто, когда Сент-Экзюпери прилетит обратно четырьмя днями позже.

Взлет из вади сам по себе не был подвигом: Сент-Экзюпери предстояло подпрыгнуть на своем «бреге» три раза над бревнами и канавами, а затем пролететь между двумя отвесными скалами. Полет назад оказался ненужным, когда выяснилось, что эр-Гибат согласился снизить свои астрономические требования. Все получилось как всегда: марокканский вождь перепутал почтовый из Касабланки с «бреге» Сент-Экзюпери и в результате выпалил свои сигнальные ракеты преждевременно и не мог подать сигнал «все чисто». Но эпизод типичен для Сент-Экзюпери. Не желая нанимать кого-либо, он заплатил марокканцам из своего собственного кармана за верблюдов. Только впоследствии Тулуза узнала о проведенной операции сражения и о тяжелом положении летчиков, об операции, на которую авиалиния, подобная испанской, была бы должна наложить вето, если бы ее мнение запросили заранее.

* * *

Сент-Экзюпери надеялся получить отпуск домой в августе. Но только в сентябре Рейн и Серр измученные скелеты, были наконец переданы испанским властям в Сиснерос. Четырьмя неделями позже возник новый кризис: испанский самолет был сбит марокканским орудийным огнем в 180 километрах к юго-западу от Джуби. Полковник де ла Пенья попросил Сент-Экса слетать с испанским офицером-наблюдателем и боевым самолетом, пилотируемым пилотом-сержантом из эскадрильи сахариана. Около мыса Боядор они обнаружили обломки сбитого самолета и раненого пилота-лейтенанта, который был чудесным образом спасен усилиями дружественного марокканского отряда после захвата в плен малочисленной бандой мародеров эр-Гибата. Вынужденные отступить, побросав свою добычу, они бежали, рассерженные, в поисках подкрепления, но могли в любой момент вернуться назад через дюны с диким желанием попалить из ружей. Испанский сержант-пилот после приземления обнаружил, что двигатель его самолета безнадежно заглох, и Сент-Экзюпери должен был улететь назад с раненым лейтенантом. Через полчаса после приземления в Джуби он снова вылетел на своем впопыхах проверенном и заправленном горючим «бреге», на сей раз – с испанским механиком. В Боядоре ушло два часа напряженной работы на то, чтобы заставить заработать двигатель самолета испанского пилота-сержанта, но они получили возможность улететь. Испанские военно-воздушные силы с благодарностью предложили возместить понесенные расходы: предложение Сент-Экзюпери, как полагалось, отклонил на том основании, – дворянство обязывает! – что спасение двух пилотов, самолета и наблюдателя-офицера было более чем достаточное оправдание истраченной тысяче литров топлива.

В целом это была изнуряющая осень для начальника авиабазы в Кап-Джуби. «Никогда не садился я так часто в пустыне Сахара, не слышал столь большого количества летящих пуль, – написал Антуан матери. – И все же иногда я мечтаю существовать там, где есть скатерть, фрукты, прогулки под липами, возможно, жена, где человек дружелюбно приветствует людей вместо стрельбы, где не теряешь свой путь на скорости 200 километров в час в тумане, где человек прогуливается по белому гравию, а не по бесконечному песку». Он не сообщил матери, дабы ее не расстраивать, что у него начались проблемы со зрением. Однажды во время полета над пустыней он потерял очки, и яркий блеск полуденного песка почти ослепил его, прежде чем он смог приземлиться на базу.

В самом начале ноября пришло известие от Дора из Тулузы: Сент-Экс переводится в Южную Америку. Но в который раз его отъезд был отложен из-за непредвиденных обстоятельств. Видаль, назначенный на его место начальника авиабазы в Джуби, вылетел из Агадира в тумане и пропал вместе со своим переводчиком и заработной платой за июль для служащих авиабаз в Джуби и Сиснеросе. Пилот в слепом полете ориентировался по прибрежным скалам (все, что он мог видеть в тумане), успешно преодолел русло реки и врезался в крутой берег. Он и переводчик были возвращены французам марокканцами, нашедшими их, но во время транспортировки большая часть заработной платы исчезла.

Еще через три недели, наконец, Сент-Экзюпери смог вылететь домой, упаковав в свой чемодан более 150 исписанных листов, которые при свете керосиновой лампы он нацарапал по ночам металлическим пером, окуная его то и дело в чернильницу. «Я мечтаю открыть эту зону беглых и непокорных для перелетов, – написал он Шарлю Саллю из Сиснероса, одновременно слушая разносящиеся эхом крики часовых, которыми была наполнена ночь. – Я чувствую, что могу установить хорошие отношения с этими ребятами, не доводя дело до своей смерти. Стоило бы рискнуть, так как риск оправдан. Не из-за славы, которую он мог бы принести, а из-за себя самого. Поскольку не могу представить себе, чтобы диалог двух людей не принес пользы, и поскольку только это и интересовало меня всю мою жизнь… Я чувствую, что можно посадить на борт самолета еще одного пассажира, как это уже произошло с другими. А если кто-то не способен понять людей другой расы, то это значит, что он пользуется только ему ведомым словарем и категориями морали. Более чем унизительно так поступать».

Подобным отношением к окружающим он добился уважения скупых на проявление дружеских чувств марокканцев, в конце концов усвоивших, что перевозящие почту «бреге» – посланцы мира, а не груженные бомбами боевые самолеты, за которых они их вначале принимали. С испанцами отношения складывались хуже, как отмечал Антуан в докладе о положении в Рио-де-Оро, который он представил Латекоэру по возвращении во Францию. Но даже если ему не удалось смягчить позицию полковника де ла Пеньи, наложившего запрет на ночное освещение полосы и цветную разметку после неудачи Рейна и Серра, он снизил потери и заслужил личное расположение испанского губернатора и пилотов.

Для него лично эти тринадцать месяцев стали источником незабываемого опыта. Он летал рядом со звездами в безумной дикой ночи, видел стелющиеся тени верблюдов, подсвеченные солнцем дюны, чувствовал бледный трепет лунной дорожки на песке. Он научился и любить, и бояться Сахары, и она зародила в нем плохое предчувствие. «Моя великая меланхолия, – писал он Шарлю Саллю в ответ на письмо с известием о предстоящей свадьбе друга, – моя великая меланхолия происходит от иного взгляда на жизнь, отчасти похожего на взгляд «джентльмена удачи», аскета, нищего, искателя приключений. Я больше не уверен, что могу быть счастлив. Усилия, направленные на то, чтобы стать счастливым, расхолаживают меня. Затягивает бездействие! Никогда более месяца не могу наслаждаться запахом жизни… Я вкусил от запретного плода».

С болью в сердце, одинокий, но не знающий нищеты, сопровождавшей частенько его по жизни ранее, и отчасти опаленный светом выжженной солнцем пустыни, он познал рай на земле и теперь, прилетев домой, поворачивался спиной к радостям Эдема.

Глава 8

«Южный почтовый»

С того дня, когда первое литературное произведение Сент-Экзюпери увидело свет в «Навир д'аржан», прошло три года. Много воды утекло с тех пор. Рю де л'Одеон, вместе с двумя активно посещаемыми книжными лавками, все еще оставалась литературным центром, но интерес к журналам и публикациям постепенно угасал, хотя почти весь 1928 год Адриенна Монье посвятила помощи Огюсту Морелю и Валери Ларбо (при содействии Стюарта Гильберта и Леона-Поля Фарга) готовить французский перевод «Улисса». В ноябрьском 1927 года выпуске «Грапуйо» Андре Рувейр, автор столь же необузданный, какой и карикатурист, открыл бешеную травлю на Поля Валери – «этого поэта герцогинь», – только что избранного во Французскую академию, в традиционном зеленом бархатном костюме, таком изысканном, специально скроенном для него мадам Жанной Ланвин, словно для «стареющего альфонса». В салонах негодовали, в гостиных запахло порохом, и это немного затуманило блеск звезд той галактики эссеистов и поэтов – Клоделя, Валери, Леон-Поля Фарга и Сент-Джона Перса, помогавших в свое время создавать «Коммерс» княгине Каетани, возможно, самого передового европейского литературного журнала, выходящего ежеквартально и уже способствовавшего возвышению «Нувель ревю франсез».

Сент-Экзюпери выбрал то же самое направление. Это было в значительной степени благодаря убедительной напористости Жана Прево, некоторое время писавшего литературно-критические статьи в «НРФ» («Нувель ревю франсез» был больше известен под этим сокращением). Именно Прево представил своего друга Тонио Гастону Галлимару, издателю. Интерес, проявленный к литературному дебюту Антуана, поощрил его завершить короткий рассказ «Манон, танцовщица», который он надеялся опубликовать перед своим отъездом в Тулузу. Стопки бумаги, исписанные его аккуратным и изящным, словно птичьим, почерком в течение всего его «изгнания» в Монтьюсон, казались достаточно внушительными и по количеству и по качеству, чтобы поддержать самые высокие надежды. Галлимар предложил Антуану сделать книгу, добавив третий «короткий рассказ» к двум другим или объединив их в одно целое.

Судьба рассказа о Манон, танцовщице, была предопределена – произведение осталось мертворожденным. Позже Сент-Экзюпери сумел объяснить друзьям, кому позволялось прочитать этот рассказ, что он был «по-юношески незрелой работой», которую он не пожелал видеть изданной.

Но если «Авиатор» и служил чем-то вроде эталона, вероятно, существовала и другая причина отказа от публикации. Целые куски того «повествования», если таковым его можно назвать, были перенесены в роман, к которому Антуан приступил в год его жизни в Джуби. Не исключено, что части «Манон, танцовщицы», вдохновленные несчастными любовными историями автора в Париже, были сохранены и вставлены в 170 страниц текста, привезенного из Африки. Название «Южный почтовый», взятое с маркировок на мешках с почтой из Тулузы, предназначенных для Дакара, вводило в заблуждение, поскольку большая часть посвящена скорее неудачному роману, нежели превратностям летной жизни пилота. И хотя новое произведение было представлено как роман, это, точнее, чисто автобиографическая проекция душевного состояния Сент-Экзюпери, смятения его души. И если ему не удалось сшить воедино два мира – мир чувств и мир действия, – то, видимо, из-за самой природы его расколотого существования, а не в силу неопытности как литератора.

Никто не осознавал это глубже самого Сент-Экзюпери, отдавшего много бессонных ночей в борьбе с проблемой, одновременно иллюзорной и реальной, как прибой, который он слышал за окном, бьющимся о дрожащие под его ударами металлические бруски.

В письме, посланном матери из Дакара, в котором Антуан упомянул о «большой вещи», написанной для «НРФ», он уже признавал, что его «засосала трясина» произведения. Рукопись – своего рода катарсис для автора, как картина для художника или ноты для музыканта, а у молодого Сент-Экзюпери был слишком развит самоанализ, чтобы он не понял своего состояния. Но чувствовалось в рукописи кое-что, что было необходимо изжить из самой системы написания, присутствовал подсознательно скелет произведения, бьющий каждым словом, который необходимо было изгнать в процессе литературного «возвышения» текста, если говорить в стиле фрейдистов. Антуан многое стремился приукрасить такими словами, как «позолоченная луна» или «звездная пыль», что придавало тексту скрытое выражение неясно сформулированной мечты. Чтобы поверить в себя, он читал отрывки близким друзьям-пилотам, совершавшим остановки в Джуби. Но хотя Мермоз баловался поэзией, а Делоне развлекался написанием пьес, они были только любители, а не литературные профессионалы, которых Антуан теперь должен был впечатлить. Этим объясняется трепет, с каким он принес рукопись Галлимару, и беспокойный румянец, с которым он ожидал реакцию читателя. Духовные проблемы Берниса – центральной фигуры в «Южном почтовом» – были конечно же авторскими, и к их описанию он был болезненно восприимчив, как крайне чувствительная личность, раздевшая себя донага и открывшая незащищенную душу. Его предчувствия, как выяснилось, были преувеличены. Роман был принят, и преобладающее чувство на рю Гренель, где располагалось издательство «Галлимар», может быть кратко выражено строчками, открывающими рецензию на книгу, которую впоследствии написал Жан Прево: «Трудно не полюбить подобную книгу». Издатели не только полюбили эту книгу – они пожелали писателю больших успехов.

Как автор Сент-Экзюпери был мало кому известен, хотя как летчик принадлежал блистательной компании «Аэропосталь», чьи подвиги начинали мелькать в заголовках газет. Чувствовалось (а доказательства не заставили себя ждать), что он мог рассчитывать на хвалебную рецензию коллеги, уже получившего литературное признание. Жан Прево, представивший его читателям «Навир д'аржан», вызвался дать рецензию на его книгу для «НРФ», чтобы не возникло никакого сомнения и в его авторстве предисловия. Наконец, и Галлимар предложил Сент-Экзюпери обратиться к Андре Бёкле, молодому автору, принадлежащему к той подающей надежды литературной группе, которую Жан-Поль Сартр (младше их лет на шесть – восемь) позже окрестил «клубом еще не тридцатилетнего возраста». Когда Сент-Экс поинтересовался причиной предложения, Галлимар ответил весьма просто: «Я знаю, что вы поразите его». Вероятно, он рассчитывал, что Андре, двумя годами старше Прево и Сент-Экзюпери, уже имевший три изданные книги, сможет говорить о «Южном почтовом» с позиции авторитетного «ветерана» и с симпатией современника.

Просить совершенно незнакомого человека написать предисловие к своему первому роману было внове для Сент-Экзюпери и лишало его присутствия духа. Без всякого предупреждения Антуан появился у дверей апартаментов Бёкле и робко позвонил. Его тепло приняло семейство Бёкле (сам хозяин отсутствовал), но, как они ни старались, им не удалось задержать его, и он исчез так же неожиданно, как появился. Когда Бёкле пришел домой часа через три, ему ярко описали высокого молодого человека, внезапно появившегося в доме, его веселые глаза, застенчивую верхнюю губу и забавный нос раструбом, ноздри которого все время вздрагивали с чувствительностью антенн насекомого. К счастью, начинающий автор наспех записал свой адрес, прежде чем отчалил, и писателям удалось встретиться днем или двумя позже.

Встреча состоялась в кафе на авеню Ваграм и на первый взгляд, со стороны Бёкле во всяком случае, прошла в дружественной обстановке. Сент-Экзюпери появился с охапкой газет, предназначенных не для чтения, и тремя книгами, рассыпавшимися по столу с мраморной крышкой: Андре Жид «Неискушенный ум», роман Колетт «Сид» и «Сцены из будущей жизни», надоедливая атака на американские нравы, которую Жорж Дюамель учинил после краткого, истрепавшего ему нервы посещения земли Кальвина Кулиджа. Принес он с собой и какую-то механическую мышку или, возможно, петуха с заводным механизмом, купленного в подарок для какого-то ребенка, – деталь, поразившая Бёкле настолько, что он отчетливо помнил об этом двадцать лет спустя.

«Я – ницшеанец, – заявил Сент-Экзюпери Бёкле, когда они обменялись приветствиями. – И в то же самое время марксист». Каким образом он объединил в себе эти два диаметрально противоположных направления в философии, совершенно непонятно, во всяком случае, из радиоинтервью, впоследствии данного Бёкле по поводу их первой встречи. Все, что Бёкле смог вспомнить, это как Сент-Экс ощущал, что «заурядность должна быть организованна, вот почему я ницшеанец», и добавил: «Я не могу оставаться в подвале». Вот почему он выбрал авиацию, продолжил он объяснение, это отличная область для развития личности, расширения кругозора и роста над собой, так как в ней есть все: ощущение командного духа, товарищество и жертвенность перед лицом разделенных с друзьями тягот и опасностей и подбадривающий стимул соревнования и здорового соперничества.

Им было трудно прекратить беседу и расстаться. Какая радость для Сент-Экса снова погрузиться в культурную и интеллектуальную жизнь Парижа, после того как его морили голодом в пустыне! Париж поздних двадцатых, скачущий до изнеможения в искрометном веселье ритмов чарльстона, очарованный бульварными рефренами Мориса Шевалье, загипнотизированный темными ногами и лебединой походкой Жозефины Бейкер и пьянеющий под рыдающие аккорды российских цыганских оркестров, которых революция вынудила двинуться в дорогу. Париж, перегретый до конвульсий тлеющими угольками дадаизма и пламенных ссор сюрреалистов, Париж вуазанов и испано-швейцарцев, где всего за пару месяцев до приезда Антуана армада хорошо одетых мужчин с готовыми к бою прутьями ревела на Елисейских полях с Фредериком Луазо, сумасбродным кавалеристом, только что промчавшемся через пустыню Сахара в пыльном, но все еще изрыгающем огонь «бугатти».

Предыдущее лето было жарким, урожай винограда – великолепным, и вина 1928 года предполагались отборными, но их должны были превзойти куда более элитарные вина 1929 года. Франция не видела ничего подобного, начиная с 1911-го и тех душных лет, предшествующих началу Первой мировой войны. Теперь, как и тогда, мир танцевал на краю кратера вулкана, и сентябрьский крах Уолл-стрит был столь же далеким и незаметным, как крошечное облако размером с руку младенца. В кино вот-вот должен был прорваться звуковой барьер, блестящая звезда Греты Гарбо начинала восходить на кинематографическом небосводе, и, как Бёкле позже отметил, пионеры авиации вели счет новым невероятным триумфам в небе. Янси и Уильямс совсем недавно пролетели из Соединенных Штатов до Сантандера за тридцать два часа, а два британца, Гарри Ульм и Кингсфорд Смит, пролетели от Сиднея до Кройдона в рекордно короткое время. Неприятные проблемы военных репараций были решены, поверхностно по крайней мере, Янгом. Бриан и Келлог подписали договор, гарантирующий вечный мир, и академический доктор Брунинг стал канцлером мирной Веймарской республики.

Все, казалось, менялось к лучшему в лучшем из возможных послевоенных миров, и нигде не могло быть прекраснее, чем на Монпарнасе, где теперь жили Пикассо и Кислинг, где недавно открывшийся «Купол», с его оркестром на антресолях и танцующими девушками в свободных платьях без лифа и шляпках «колоколом», быстро вытеснял «Хуторок сирени» Клозери де Лила, дорогой сердцам Хемингуэя и его друзей. Луи де Брогли, посмевший бросить вызов Эйнштейну на его собственной родине, Жорж Бернанос, огонь, сера и плеть для развращенного христианского мира, и Тагор, восточная мудрость и мистика, – вот кто рождал разговоры о себе в городе. «Париж улыбался, немного самодовольно и с легким оттенком излишней самоуверенности, – как вспоминал позже Бёкле общее настроение, царившее тогда в городе, – и Сент-Экс с восхищением принимал жизнь. В его взгляде сквозила радостная готовность обнять все».

Предисловие, написанное Бёкле к «Южному почтовому», подтверждает влияние, оказанное на него этим «героем», этим «человеком действия», этим «солдатом», умудрявшимся все же находить время писать среди тысячи и одного приключения в пустыне, и это при том, что «Сент-Экзюпери – вовсе и не писатель». Позже он, возможно, сильно сожалел об этой фразе, отразившей слегка поспешный вывод, но в то время она просто повторяла собственное мнение Сент-Экса о самом себе. Он был летчик, а не писатель. Когда Жана Прево спросили, почему он пишет книги, он прямо ответил: «Мне надо зарабатывать на жизнь». Ответ этот потряс юного Жан-Поля Сартра. То, что он первоначально посчитал поверхностным цинизмом, было (он позже понял это) определенным желанием оставаться честным во времена, когда пышно цвело прихотливое лицемерие. И все же честность может иногда вводить в заблуждение, если ею слишком злоупотреблять или употреблять неправильно. Со своими спортивными достижениями и великолепным телосложением Жан Прево был приспособлен для жизни «человека действия» лучше, нежели Сент-Экс, у которого физическая подготовка по большей части вызывала отвращение. Ему с душой поэта, по логике вещей, скорее, чем Прево, следовало бы рассматривать писательское творчество как основное занятие. Но этого Сент-Экзюпери не мог сделать. Ибо если писательский труд, как он однажды заметил, – следствие наблюдения, то в той же мере – следствие жизни. А жизнь для Сент-Экзюпери означала больше чем заполнение чистых листов бумаги за письменным столом.

Предисловие вовсе не обязательно содержит критический анализ, и, таким образом, Эдмону Жалу, самому влиятельному французскому литературному критику тех дней, была предоставлена возможность заняться разбором слабых мест романа, опубликованного в начале июля. Герои – тут он явно пожелал воспользоваться определением Бёкле, – как правило, хорошо не писали и часто допускали грубые синтаксические и стилевые ошибки, но, к счастью, этого не случилось с автором романа «Южный почтовый». Что же тогда, спрашивал он (в очередном номере «Новости в литературе» от 6 июля), «так привлекает читателя в этой небольшой книге?». И сам отвечает: «Почти ничего… Романтичное приключение, какими мы располагаем сотнями, но происходящее в настолько современной обстановке, что никто не видит в этом романтики, но каждый видит современность. Обаяние этой книги в бесконечном контрасте между решимостью, жизненно необходимой жестокостью, энергичностью человека действия и его внутреннего мира, сотканного из роз и сказок, который он таит глубоко в себе. И действительно, розы и сказочные феи для него – одно целое, воплощенное в одном существе, Женевьеве… подруге его детства, такой красивой и трогательной».

В «Южном почтовом» рассказчик – закадычный друг героя, Берниса, того самого Берниса из «Авиатора», только он здесь больше не летный инструктор, а пилот, перевозящий южную почту. Рассказчик, заменивший ему в прошлом старшего брата или Гийоме, находится в Джуби, где ночью должен приземлиться с почтой Бернис. Описан вылет Берниса из Тулузы на рассвете, потом шторм над Испанией, литературная обработка тех впечатлений, которые однажды Сент-Экзюпери попытался передать в письме к Рене де Соссин. За Валенсией облака расступились, и появилась Малага, словно ярчайший жемчуг в глубинах аквариума, с тридцатью тысячами футов ясного синего неба над ней. Ночь застанет его над Гибралтаром, и, пока он не различит свет маяка в Танжере, ему нечем будет заняться в темноте ночи, лишь время от времени бросать взгляд на приборную панель… и мечтать. В длинном, сложном ретроспективном кадре – два только что прожитых Бернисом месяца. Яркой вспышкой промелькнули они у него перед глазами, словно в кино. Поездка на поезде в Париж и открытие нового мира, который кажется до странности статичным… Герой живет «подобно морякам-бретонцам, возвращающимся домой в свои деревеньки, словно сошедшие с почтовых открыток, к своим невероятно преданным невестам, которые едва ли постарели хоть на один день. Так же не меняющиеся, как гравюра в детской книге. И, видя все должным образом на своих местах, судьбой оставленное в полном порядке, мы пугаемся, как от встречи с чем-то таинственным и неясным. Бернис спрашивает о друге.

– О, такой же, как всегда. Хотя дела его идут не слишком хорошо. Ты же знаешь… такова жизнь.

Все они были пленниками самих себя, удерживаемые скрытой привязью, не такие, как он, – этот беглец, этот бедный ребенок, этот чародей».

Как позже заметил Жорж Мунин, эти три любопытных существительных точно так же могли быть применимы к молодому Рембо, внезапно повернувшемуся спиной к поэзии и покинувшему Европу, переполнявшую его отчаянием.

Если Бернис – «бедный ребенок», то именно потому, что его богатство – тот материал, из которого рождены его мечты, и если он – чародей, то потому, что сумел исчезнуть из мира, который угрожал задушить его. Мир его юности – это и мир юности самого рассказчика, разделившего его с ним… и Женевьевы. Ей было пятнадцать, когда Бернису еще только исполнилось тринадцать. Печальная, таинственная улыбка на ее губах… Богиня из сказки, королева ночи… Но мальчишки, с жестоким любопытством, свойственным юности, не могли ждать, пока раскроется ее тайна… жаждали знать (как говорит рассказчик), «можно ли заставить тебя страдать, сжать тебя в своих руках до удушья, ведь мы чувствовали в тебе нечто человеческое, присущее всем, и хотели вытащить это на свет. Нежность, страдание мы желали увидеть в твоих глазах. И Бернис сжал тебя в своих объятиях, и ты вспыхнула. И Бернис прижимал тебя все крепче, и в твоих глазах сверкнули слезы, но губы не зажглись. И Бернис сказал мне, что те слезы появились из внезапно заполненного сердца, более драгоценные, чем алмазы, и что он, который испил их, будет жить вечно. Он также сказал мне, что ты жила в своем теле, подобно фее в подводном царстве, и что он знал тысячу заклинаний, чтобы вызвать тебя из глубин, самое верное из которых заставит тебя плакать…».

Но затаившая дыхание фея, подобно птице, улетела, годы прошли, Бернис и его друг убежали и стали летчиками, а Женевьева – больше не королева ночи и вышла замуж за напыщенное и бесчувственное животное, делового человека по имени Эрлен. У них рождается ребенок, но заболевает, его рвет кровью, и в конце концов, несмотря на все усилия докторов и сиделок, он умирает. Почти потеряв рассудок от горя и грязных упреков мужа, Женевьева бежит из их парижской квартиры и прямо посреди ночи стучит в дверь своего друга Берниса.

«Жак, Жак, – плачет она, – забери меня отсюда».

В Кап-Джуби, где он получал письма от своего друга Берниса, рассказчик осторожно предупреждает: «Я много думал по поводу твоих писем и твоей плененной принцессы. Вчера, бродя по берегу, такому голому и такому пустынному, вечно омываемому морем, я думал, что мы похожи на нее. Я действительно не знаю, существуем ли мы. Часто по вечерам, в полусвете трагических закатов, ты видел, как испанский форт тонет в пылающем песке. Но отражение таинственной лазури создано не из того же материала, что форт. И все же это твое царство. Не очень реальное, немного сомнительное… Но отпусти Женевьеву.

Да… в ее нынешнем состоянии? Я понимаю. Но в жизни драмы редки. В ней так мало дружеских отношений, так мало нежности или любви, чтобы это уничтожать. Несмотря на то что ты рассказал об Эрлене, человек немного значит в этой жизни. Жизнь, я думаю, основана на чем-то еще.

Обычаи, условности, законы, все, в чем ты не чувствуешь никакой потребности, все, от чего ты убежал… это как раз то, что составляет ее структуру. Чтобы существовать, нужно иметь хоть одну реальность, которая длится вечность. Но абсурдную или несправедливую, все это всего лишь слова. И Женевьева, увезенная тобой, больше не будет Женевьевой.

И потом, знает ли она сама, что ей нужно? Та привычка к благосостоянию, о которой она и не подозревает. Деньги, которые позволяют ей покорять вещи, внешнее волнение (а ее жизнь – внутренняя), но благосостояние… именно оно делает вещи постоянными. Это – невидимый подземный поток, в течение столетия кормивший стены дома, чьи-то воспоминания, чью-то душу. И ты собираешься освободить ее жизнь, как кто-то освобождает квартиру от тысячи предметов, присутствие которых никто не замечает, но из которых она состоит».

Так и случилось. Бернис забирает Женевьеву, они убегают в никуда, и это оборачивается бедой. Они уезжают из города на автомобиле, она заболевает, они едут от одной гостиницы до другой в отчаянном поиске ночлега. Следующим утром, после ночи, столь же мрачной и печальной и бессмысленной, как вахта, он везет ее обратно в Париж, с грустной решительностью освободить пленницу, не имевшую сил бежать.

В воздухе все спокойно и недвижимо, радиосвязь прервана шумным вмешательством с Канар (это – один из лучших моментов в книге), но Бернис, который, как кажется, в какой-то миг будет проглочен ночью после взлета из Агадира, благополучно садится в Джуби двумя часами позже. Во время краткой остановки он сообщает друзьям конец своего приключения. На пути назад в Тулузу он остановился, чтобы увидеть ее еще раз – в том «царстве легенды, спящей в глубине вод». Бернису показалось, будто он за один час прожил целое столетие. Дом стоял по-кладбищенски тих, темная прихожая, никто не ожидает его. Он слышит приглушенные взволнованные голоса. Что-то не так. Женевьева больна. Он пробирается в ее комнату и в тусклом полумраке угасающего дня видит, как она зашевелилась, пристально смотрит на него, говорит «Жак».

Она цеплялась за его рукав, словно утопающая, пытаясь удержать не присутствие, не поддержку, а образ. Она смотрит на него. И тут медленно различает в нем незнакомца. Она больше не знает этих морщин, этого взгляда. Она хватает его пальцы, силясь позвать его, но он не может ей помочь. Он – не тот друг, образ которого она носит в себе самой. Уже утомленная его присутствием, она отталкивает его и отворачивается.

Бернис, не сказав ни слова, выбирается из комнаты, погружающейся в темноту, оставляет притихший дом так же бесшумно, как вошел в него, скользит сквозь деревья и перепрыгивает через садовую ограду. «Видишь ли, – позже объясняет он своему другу, пока механик заправляет горючим его «бреге» у маленького ангара в Джуби, – я попытался втянуть Женевьеву в мой собственный мир. Все, что бы я ни показал ей, оборачивалось унылым и серым. Первая ночь имела невероятную глубину. Мне пришлось вернуть ее назад в ее дом, в ее жизнь, в ее душу. Вернуть один за другим все тополя на шоссе. И чем ближе мы приближались к Парижу, тем меньше становилось расстояние между миром и нами. Как если бы я хотел утянуть ее вниз, в морскую пучину».

С этими словами Бернис поднимается назад в кабину и взлетает по направлению к Дакару. Он садится на Сиснерос, затем берет курс на Порт-Этьенн, но исчезает, не долетев до Сен-Луи-дю-Сенегаль. Впоследствии находят обломки его самолета, подбитого марокканцами, недалеко от небольшого форта Нуакшот в Сахаре, там, где (читатель не узнает об этом) автор провел когда-то свою первую колдовскую ночь под холодными звездами пустыни.

Рецензируя книгу, Эдмон Жалу жаловался на прискорбный мрак в описании сложных отношений Берниса с Женевьевой. «Все это остается слишком литературным и поверхностным. Нельзя объяснить эти психологические капризы с тополями. Каким бы лирическим ни было настроение, нужно стремиться оставаться трезвым и ясным в некоторых описаниях, и мы предпочли бы нечто более простое после окончательного расставания Берниса и Женевьевы».

Критика была принята хорошо, и самое явное доказательство этого – то, что в своей следующей книге Сент-Экзюпери стал осторожнее. Правда, надо уточнить: в ней отсутствует подобная тема. Роман «Южный почтовый» звучит со своего рода восторгом весенней поры, имеющим обаяние юности. Как в этом отрывке, который Жорж Мунин позже выделял в качестве хорошего примера его «внешнего сюрреализма»: «Танжер – поселение, мало чем напоминающее город, было моим первым завоеванием. Это было, видите ли, мое первое похищение. Да, сначала вертикально, а уж потом вдаль. Тогда, во время снижения, это буйство красок лугов, растений и зданий. При дневном свете я видел утонувший в зелени город, согретый дыханием жизни. И внезапно, в пяти сотнях метров от поля, изумительное открытие – араб с мотыгой ковыряется в земле. Я приравнял его к себе, я сделал его равным мне человеком, кто был действительно и по справедливости моей добычей, моим созданием, игрой моего воображения. Я захватил заложника, и Африка стала моей.

Двумя минутами позже, на траве, я был молод, как если бы меня отправили на некоторую звезду, где жизнь начинается заново. В новом климате. На этой земле, под этим небом я походил на молодое дерево. Я потянул мои напряженные от полета мускулы с изумительным страстным желанием. Без усилий преодолел последствия полета и засмеялся, когда соединился со своей тенью при приземлении».

Это не было сказочной страной Джойса, ни дикими поэтическими джунглями, которые жаждали исследовать Андре Бретон и Тристан Цара во имя не скованной ничем «метафизической свободы» человеческого воображения. Сент-Экзюпери мало привлекала космическая анархия сюрреалистов, но он был очарован их экспериментами с языком. Покидая земное, человек входил в новую вселенную опыта какими-то путями, столь же странными, как четвертое измерение Эйнштейна или преднамеренно калейдоскопические загадки Пикассо. Проблема состояла в одном – в описании объективной реальности ярко субъективным способом: способом, не затронутым обычным языком науки, и образами, отточенными корректирующей мудростью, приобретенной в школе. Для этого нового измерения, иной структуры видения, он чувствовал, был необходим другой набор поэтических образов и символов. Можно возразить, что многие из них не столь новы, как наивно предположил Антуан. Но лирическое напряжение было настолько сильно, что продолжало преодолевать пределы установленных автором границ и убегать вместе с ним. В этом он уступал внешним влияниям настолько же, насколько своим личным наклонностям. Если восторженное описание Женевьевы и ее «очарованного царства» – лирическая попытка вызвать исчезающие радости его юности, это в меньшей степени влияние Пруста (кто был больше аналитиком), нежели витиеватого стиля, который Жан Жироду развил в романах, подобных «Симеону патетическому» и «Школе равнодушных», которые произвели впечатление на юного Антуана своим метафорическим изобилием.

Морских образов в «Южном почтовом» множество, как мог бы отметить Жалу, вместо разговора о «феях и розах», о которых упоминается весьма скудно. И нет оснований говорить о некоторой проходящей поэтической прихоти. Видимая сквозь тысячи футов воздуха, словно через прозрачное вещество или кристалл (образ, который автор действительно использует), Земля, может показаться, лежит на дне атмосферного океана, с деревьями, камнями и травами, подобно искусственному каменистому ложу аквариума. Там, как для моряка на поверхности волн, все штормит и напряжено, но в глубинах все превращается – или кажется? – в истинную неподвижность. Именно этот артистический экран образов в описании Женевьевы Сент-Экзюпери накладывал на свою неудавшуюся страсть к Луизе Вильморин. Он стремился вытянуть ее из ее очарованного королевства – волшебного сада Верьеров, старого городского дома на рю де ла Шез, где так же, как Бернис с Женевьевой, он потерпел неудачу.

У Антуана не хватало денег, необходимых для поддержания «внешнего волнения», которое для многих, у кого их хватает, и есть эликсир жизни. Ему приходилось возвращаться к обветшалому состоянию мечтаний. Из глубин его творческого подсознания возникло далекое воспоминание о патетической Русалочке Ганса Христиана Андерсена – той золотоволосой нимфе, вынужденной ради соединения со своим темноволосым Принцем потерять язык и переносить жестокую боль на каждом шагу, когда она шла по твердой земле. «О моя любовь!» – вздыхает Женевьева, обращаясь к Бернису. Она цепляется за него с отброшенной назад головой и спутанными волосами, словно пытается оторваться от притяжения вод. Разве мог быть намек более прозрачен?

В своей первоначальной форме эта короткая история называлась «Бегство Жака Берниса». Бернис убегал не только от Женевьевы, но и от зачарованного королевства его юности, которое он безнадежно перерос и которое, как по заклинанию ведьмы, съежилось до крошечных размеров. И он, ставший жертвой дилеммы героев Пруста, уже не мог ни заново войти в свое королевство, ни совершенно забыть о нем. Там, в тех невозмутимых глубинах, покоилось оно, неприступное, как затопленный лес, как манящий, но недоступный храм, покоящийся на дне морском. «И мы возвратимся к дому, переполненному тайнами, как те ныряльщики за жемчугом в Индии».

Ибо для Сент-Экзюпери впечатление о жемчуге оставалось незабываемым, и много позже он написал: «В конце концов, наши воспоминания – это все, что ушло от нас». Со строго литературной точки зрения «Южный почтовый» заслужил оценку Жалу. Этот первый роман оказался неудачным забытым шедевром. Но как автобиография, он мерцает из глубины затонувшими сокровищами.

Глава 9

Ветры Патагонии

В апреле 1929 года его первая книга только что ушла в печать, а Сент-Экзюпери бросил «до свидания» Парижу и сел на поезд до Бреста. Шесть лет непрерывных экспериментов в ангарах Тулузы наконец принесли успех. Новое поколение монопланов Латекоэра обещало сделать ночные полеты менее похожими на самоубийство. Анри Гийоме, подобно Жану Мермозу, был отозван с линии Дакар – Касабланка, чтобы пройти подготовку к ночным полетам, но для Дидье Дора это был только первый шаг. Преданный давней мечте Пьера Латекоэра, он ожидал дня, когда они смогут охватить воздушным сообщением Южную Атлантику. Гидропланы в то время казались единственным доступным решением для прокладки центральной линии длиною 2 тысячи миль (между Сен-Луи в Сенегале и Наталем в Бразилии) с двигателями, доступными на тот момент, которые не обязательно зачехлять раньше двадцати часов работы. Каждый понимал, что часть полета над океаном должна проходить в ночное время. Практически единственный среди летчиков, в основном из народа, Сент-Экзюпери получил образование по высшей математике, чего, по мнению Дора, было достаточно, чтобы гарантировать успешное им освоение курса управления гидропланом и навигации по звездам в Колледже военно-морской авиации в Бресте.

Высшие курсы воздушного ориентирования, как они официально именовались, размещались в нескольких барачных классных комнатах внутри средневековых валов старой цитадели Бретони. Чтобы туда добраться, следовало подняться по улицам Старого города, и курсы оказывались перед вами, рядом с летним кафе на тротуаре под названием «Континенталь», где Сент-Экзюпери и его товарищи-студенты провели свою первую неофициальную встречу. Здесь собралось одиннадцать летчиков, из которых только двое, включая Сент-Экса, были гражданскими, остальные – армейские лейтенанты, окончившие Политехническую школу или военную академию Сен-Сир. Их инструктор, Лионель Шассен, лейтенант военно-морского флота, едва ли старше их, решил сломать лед в отношениях, организовав дружескую встречу за парой столов с расписанными под мрамор столешницами. Последним появился, что весьма типично для него, Сент-Экзюпери, который, поселившись в меблированных комнатах около поросшей деревьями аллеи Кур-Дажо, сумел забыть дорогу среди извилистых улиц старого Бреста.

По воспоминаниям Шассена, этот «неповоротливый, с вечно непослушными волосами человек» показался ему столь же неловким, как и массивным, с «носом как у Микки-Мауса, слегка выпирающими черными глазами и глянцевым лбом». Но он не потратил много времени, чтобы стать своим в коллективе. Шассен взял с собой другого лейтенанта военно-морского флота по фамилии Креале, чьей задачей было обучить студентов практическим навыкам полетов в дополнение к их теоретическим знаниям. «Первый круг спиртных напитков был за мой счет, что естественно, – вспоминал Шассен годы спустя. – Затем капитан Бизуар, самый старший из студентов, поставил ответную, предложив еще посидеть, что было также нормально. Потом Креале объявил, что он имеет право и просто обязан «обмыть тротуар» со своими «братьями по оружию», после чего Сент-Экзюпери, от имени присутствующих гражданских лиц, попросил позволения поставить несколько бутылок в свою очередь. С этого момента все пошло вразнос, каждый чувствовал себя обязанным предложить еще тринадцать «Ноилли-Кассис»… Мне кажется, что день закончился так: мы закусывали выпитое, распевали вакхические песни, и все это, видимо, оставило у моих слушателей любопытное впечатление об их будущем преподавателе».

Не менее любопытные чувства должны были переполнять Сент-Экзюпери по возвращении в школу с недавним выпускником мореходного училища в качестве инструктора и горсткой бывших соискателей мест в Политехнической школе вокруг себя в качестве слушателей. Когда они узнали, что он недавно прибыл из Рио-де-Оро, где командовал авиабазой в Кап-Джуби, то получил прозвище Джуби, под которым и был известен остальным. Джуби с живостью, которой (как обычно!) не хватало на классные занятия, впечатлил слушателей: будучи двадцатью годами старше Шассена, Антуан мог все еще ярко припоминать свои похождения – и не только о приключениях в пустыне, но и школьные шутки времен лицея Сен-Луи. Как, например, он однажды играл маленькую роль и фактически провалил постановку, выйдя на сцену в римской тунике, не сняв очки и подтяжки, и вызвал визг аудитории, «случайно» обронив копье и наклоняясь за ним в своей преторианской мини-юбке!

Ночью, когда небо бывало ясным, слушатели направлялись к воротам замка, где их встречал помощник смотрителя с чудесной бретонской фамилией Пеннанич, устало сопровождавший их по холодным каменным ступеням, бренча огромными ключами. Нацелив квадранты Браге на одну из звезд, записав результаты в блокноты и закончив занятия, слушатели мчались через ступеньки в танцзалы Эрмитажа или в известное кафе «У моряка», где начавшаяся дискуссия часто длилась часами. Конечно, нередко, поглощенный изготовлением рога изобилия из полоски фольги, Джуби внезапно вытаскивал карандаш и писал несколько формул и чисел.

«Что вы думаете о этом?» – спрашивал он Шассена. И Шассен, восхищаясь его изобретательностью, объяснял, что навигационное устройство, им придуманное, уже существовало. Это напомнило ему о Паскале, повторно открывавшем основные теоремы геометрии до того, как их обнаружили у Евклида. «Его гений заключается в нахождении невидимых связей между двумя порядками явлений, на первый взгляд не имеющими ничего общего, и в объединении их для более легкого решения проблемы».

Этот гений был менее очевиден в классной комнате, и особенно на практических занятиях. Превосходно теоретически знавший математику, Джуби мог быть пугающе неуклюж, когда речь шла о ее применении на практике. Шассен поразился, натолкнувшись однажды в полдень на Антуана в состоянии невероятной взволнованности при изучении компаса, что даже не входило в курс. Во время зачетного полета, когда Сент-Эксу предстояло взять вертикальный азимут на землю, он умудрился уронить и разбить свои квадранты Браге о пол самолета. Однажды весенним утром Шассен взял его в ознакомительный полет на гидросамолете. После тщательного объяснения, что одна из главных особенностей в технике взлета гидросамолета – вытягивание ручки управления на себя прежде, чем от себя, чтобы позволить гидросамолету оторваться от воды, он передал управление Сент-Экзюпери. Шассен забавно описал последующие события: «Он забыл мои инструкции… И мы исчезли в вихре вспененной винтами воды».

Гораздо более серьезная неудача настигла Антуана несколькими днями позже во время посадки двухмоторного самолета-амфибии Латама. Он был оборудован дрейфометром, который Сент-Экзюпери и его сокурсники использовали во время тренировочных полетов, совершаемых с капитаном Бонно, командиром базы. Люк дрейфометра закрывался с трудом, Шассен проинструктировал слушателей не касаться его во время тренировочных полетов. Но Джуби его открыл, а затем забыл закрыть. Как только летающая лодка приводнилась, вода хлынула внутрь. Шассен, стоявший на причале, видел, как Сент-Экс махал руками и подавал ужасные сигналы, пытаясь двигателями поддержать самолет на плаву. Катер подоспел вовремя, чтобы отбуксировать самолет к причалу, где его подняли в потоках воды подъемным краном.

Эти ляпы, как Шассен быстро осознал, имели определенную причину. Беспокойный по природе, Сент-Экзюпери был вдвойне на взводе в ожидании «Южного почтового». Послание Галлимара он получил в Бресте и много времени должен был потратить на домашнюю работу по исправлению на основе замечаний. Стремясь проверить реакцию его «читающей публики», он давал коллегам отдельные части рукописи, чтобы узнать их реакцию. Она, кажется, была благоприятной, и, согласно воспоминаниям Шассена, вступительными строками так восхищались, что они были выучены почти наизусть:

Небо чистое, как река.

Звезды-рыбы плавают в нем.

Ночь, как во все века,

Зажигает Сахару белым огнем.

Бархан за барханом

Встает под луной.

Ночь. И лампа со мной —

Жалкий света комок,

Искажающий вещи, творящий

Мир прозрачный, ненастоящий,

Мир великого сна…

Моя голова, как луна,

Гола и светла. Сброшен солнца груз.

Ночь, ты мой дом. Я тебя не боюсь…

Эти начальные строки, слегка наполненные дыханием поэзии, были изданы в прозе: «Небо, столь же чистое, как вода, купало звезды и выпускало их. Затем упала ночь. Дюна за дюной, пустыня Сахара распростерлась под луной. Свет, падающий на нас с мягкостью света от лампы, затушевывает границы предметов, вместо того чтобы обострять их, окутывая все вокруг чудным блеском… И с непокрытой головой бредем мы, освобожденные от почитания солнца. В этой обители жизни – ночи…»

Даже в английском переводе, более тяжелом, чем французский оригинал, благозвучие некоторых слов – подобно пустыне Сахара, распростертой «дюна за дюной… Под луной» – очевидно веяние поэзии, которая распознается безошибочно. Молодого автора можно даже было упрекнуть в некотором умысле, если бы это не было сделано для облегчения восприятия. В отличие от господина Журдена из мольеровского «Мещанина во дворянстве», говорившего стихами, не понимая этого, Сент-Экзюпери не мог не распространить драгоценные камни поэзии на самый обыденный описательный сюжет.

В юбилейном издании тремя годами позже исчезновения Сент-Экса Лионель Шассен припомнил, что, «несмотря на его рассеянность и неуклюжесть на экзаменах, Сент-Экзюпери получил диплом, который он едва ли заслуживал и который позволил ему несколькими годами позже стать летчиком-испытателем гидросамолета у Латекоэра». Правда, как сам Шассен позже объяснил, все было гораздо сложнее. Сент-Экс закончил воздушный навигационный курс девятым из одиннадцати. Удовлетворенный мастерством своих слушателей, Шассен собирался выпустить их всех, но полковник, прибывший из Бреста, чтобы проконтролировать экзамены, был настроен иначе.

– Ваш курс пользуется большим авторитетом в военно-воздушных силах, – объяснил он Шассену. – Его следует поддерживать. Необходимо сформировать мнение, что свидетельство об окончании курса получить нелегко. Это означает, что кто-то должен быть провален!

Шассен безуспешно возражал против подобного абсурдного довода – до сего дня типичного для французского педагогического менталитета. По крайней мере, двое слушателей, заявил полковник, должны провалиться.

– Хорошо, – сказал Шассен устало. – Он, в конце концов, в вашей власти.

Он подразумевал флот. И назвал имена двоих, получивших самые низкие оценки. Один из них, лейтенант, до этого дня проявлявший себя безупречно на военной службе. Что? Полковник был потрясен. Ничего не поделаешь!

– Кто у нас девятый? – проревел он.

Шассен неохотно назвал Антуана Сент-Экзюпери.

– Сент-Экзюпери? Хм… Кто это? Гражданское лицо? Превосходно! То, что надо!

Так номер девять был приговорен. И счастливый полковник возвратился в Париж, довольный своей изобретательностью, которую он продемонстрировал в подтверждение интеллектуального превосходства военных над гражданскими.

* * *

Его неудачные результаты, показанные по окончании курса, вероятно, утвердили Дидье Дора во мнении, которое, возможно, уже начало формироваться: Сент-Экзюпери не тот человек, который ему нужен, чтобы вести первый гидроплан через Южную Атлантику. Новый «Лате-25» с кабиной на четверых – ответ на проблему, стоявшую перед Дора. Если он мог брать на борт радиста, то мог бы взять на борт и штурмана, что предполагало освободить пилота от необходимости проходить обширный курс навигации по звездам.

В Тулузе, куда Сент-Экзюпери прибыл после краткой остановки в Париже, ему было поручено осваивать новые «Латекоэр-25 и -26». Появление этих новых монопланов совпало с процессом преобразования авиалинии. Оснащенные двигателем марки «Рено» в 450 лошадиных сил вместо 300 на «Бреге-14», они могли поднимать тонну груза и покрывать в среднем 500 тысяч вместо 20 тысяч километров без поломок, достаточно снизив опасность перелета до Рио-де-Оро до одной двадцать пятой от того, что было на «героическом» этапе, который великолепно знал Сент-Экзюпери. Эти показатели позволяли ввести регулярные ночные рейсы, более чем вдвое сокращавшие время доставки почты. Ночной воздух над горячими областями, подобно пустыне Сахара, был менее бурным для пилотов, резко снижалась опасность износа двигателей, хронически выходящих из строя по причине кипения масла и разрыва радиаторов от высокой температуры палящего зноем полудня. Туман у земли не был помехой по ночам, и большую часть пути на юг пилоты африканского побережья могли ориентироваться по люминесцентному свечению берега, усыпанного миллионами микроскопической морской рыбы, оставленной там беспокойным прибоем. С появлением новых «латекоэров» отпала необходимость полетов над Сахарой парами, поскольку даже не имевший общего салона «Лате-26» располагал тремя открытыми кабинами друг за другом, которые могли быть отданы переводчику, механику или радисту.

Освоение Сент-Экзюпери этих новых самолетов, кажется, ограничивалось тренировочными полетами по маршруту Тулуза-Касабланка. В своей необыкновенно яркой книге «Вечерний паук» Анри Делоне вспоминает полет, совершенный в один из жарких дней августа вместе с Сент-Экзюпери с целью спасения Латекоэра, потерпевшего аварию на пляже около Валенсии. Они вылетели из Аликанте вечером с двумя механиками и ушли прямо в ночь – предпочтя прохладу звезд беспощадной жаре испанского солнца. Прибыв на место аварии, Делоне хотел было прилечь под одним из крыльев, пока механики работали с двигателем, но Сент-Экс, казалось не чувствовавший ночного перелета, настоял на поездке в Валенсию и осмотре «достопримечательностей». Преследуемый мухами и нищими, Делоне все более и более раздражался, пока они блуждали по раскаленным улицам, лишенным их вечерней расцветки. «В деревянной лавчонке нам могли предложить лишь тепловатое пиво, а я не знал, была ли вода в фонтанах пригодна для питья». Только вечером того же дня, когда они прибыли назад в пансион Пепиты в Аликанте, Делоне начал понимать все, что они видели и слышали, прослушав описание Сент-Эксом их экскурсии. Жалобный вопль невидимой гитары, улицы, отзывающиеся эхом на колокольчики груженных апельсинами осликов, широкие тени пальм, отражающиеся в слегка неровной глади бассейнов у фонтанов на углу улиц, – его искренний внимательный взгляд и, по-видимому, свободное ухо зафиксировали все. «Слушая его, я сожалел о том, что был более внимателен к звону стаканов внутри закусочных, чем к фасаду собора, где он отметил некоторые забавные скульптурные детали. Я повторно восхитился старыми башнями вала, которые столь долго отражали нападения врагов, уступая только кокетливым объятиям поднимающихся виноградных лоз и лиан. Я был удивлен теми оборванными мальчишками с трагическими лицами, протягивавшими свои ладони, а затем слегка посмеивающимися переливами, когда получали то, что просили».

* * *

В начале сентября Сент-Экзюпери сообщили о его переводе в Южную Америку на смену Дидье Дора, своему предшественнику. Он получил всего шесть дней, чтобы посетить сестру Габриэллу в Агае и попрощаться с матерью в Сен-Морис-де-Реманс. В Париже он встретился с Гастоном Галлимаром и показал ему несколько страниц из новой книги, которую он писал. Его издатель, казалось, остался доволен увиденным и убеждал продолжать и закончить начатое. Если необходимо для ускорения, он мог бы договориться, чтобы отослать гранки, присланные ему в Аргентину, воздушным путем. В любом случае он хотел получить новый роман от Сент-Экзюпери как можно скорее. Во всем остальном Антуан нашел Париж расстраивающе пустым. Его друзья были все еще в отпусках – Ивонна де Лестранж в своем шато около Пуатье, Анри Сегонь был страшно занят восхождениями в горах около Шамони. «Я блуждал по Парижу, полному меланхолии», – написал он несколькими днями позже Люси-Мари Декор, также находившейся далеко – в Жуан-ле-Пэн, на Ривьере. Он был похож на Берниса, описанного им в «Южном почтовом», затерявшегося в потоке незнакомцев на бульваре и думающего: «Это так, словно я не был здесь».

Но в Бордо, откуда он отплывал на судне, Ивонна де Лестранж пришла на пирс, чтобы сказать ему полное любви «прощай». Рейс продолжался восемнадцать дней, и, как он уже знал, ему не будет смены в течение минимум двух лет. В Дакаре его ожидало письмо от его рассудительной матери. Он поспешно ответил тем же самым рейсом авиапочты, который принес письмо на юг. Тяжелый воздух навеял знакомые воспоминания, и потребовались акулы и летающие рыбы, живо выпрыгивающие вокруг судна, чтобы заставить его почувствовать, что он действительно покидает Францию. «Я понятия не имел, что море может походить на прерию» – так он описал свои впечатления в письме Люси-Мари Декор. Предлагались обычные палубные игры, и он скоро играл с завязанными глазами в фанты и развлекал девочек-подростков карточными фокусами и рисунками. Даже капитан не мог сопротивляться их очаровательным просьбам, позволяя им завязывать себе глаза проницательного моряка и маскировать его просоленную морскими ветрами фигуру в диковинном одеянии, столь необходимом в какой-то новой шараде. К удивлению Сент-Экзюпери, старый моряк не трудился выходить на берег всякий раз, когда судно заходило в порт. Выглядело так, будто земля прекратила считать его своим гражданином. Он врос в это судно, где получал удовольствие от прогулки по палубе, в то время как его пассажиры развлекали себя играми в карты на палубу ниже. Бридж и ром были не для него, не большее значение имели для него и книги; единственные вещи, интересовавшие его, были созвездия зодиака.

Представьте следующую сцену.

– А теперь покажите мне Южный Крест, – кивнул он Сент-Экзюпери, когда они задумчиво взялись за поручень.

Дабы позабавить его, Сент-Экс указал наугад на любое отдаленное созвездие.

– Мой мальчик, – продолжил капитан, покачивая мудрой головой, – вы ничего не знаете. Через три дня мы покажем его вам. Мы спрятали его в море.

Спустя три ночи созвездие, наконец, взошло над горизонтом, и шкипер известил об этом маленьких девочек.

– Вы видите его?

– Да, капитан.

– Это – прекрасный драгоценный камень, это – Южный Крест.

И девочки молча восхищались ожерельем, которое старый моряк только что вынул из океана.

Куда менее захватывающим зрелищем, чем яркое созвездие, оказался Буэнос-Айрес, вырастающий на горизонте поверх сине-зеленых вод Ла-Платы. Среди встречавших на пирсе можно было разглядеть широкоплечую фигуру Жана Мермоза, с его вечно растрепанными волосами и летящим по ветру красным шарфом, доброго друга Анри Гийоме, с его синими глазами и ребяческой усмешкой, и неподражаемого Марселя Рейна, нетерпеливо похлопывающего свою спину с шаловливым добродушием и энергией. «Эх, коровы!» И залп изысканного парижского жаргона.

Для Антуана была забронирована комната в отеле «Мажестик», не слишком далеко от офисов компании «Аэропосталь», расположенных в приземистом здании за номером 240 по Калле-ла-Реконквиста. Позади огромного холла, абсолютно пустого, если не считать прилавка, находившегося в центре холла, теснилось множество офисных помещений. Самое большое из них имело внушительный директорский стол и стены, закрытые картами с воздушными маршрутами, похожими на длинные спицы, от Буэнос-Айреса – к Пернамбуко, Асунсьону и Сантьяго. Здесь Сент-Экзюпери встретился с Дидье Дора, Полем Ваше – французским пилотом, внесшим значительный вклад в разведку новых летных полей и в открытие линии Рио-де-Жанейро-Буэнос-Айрес, как и капитан Виценте Альмадос де Альмонасид, в чьем офисе они и находились.

От своей отдаленной и почти незнакомой, по его собственному утверждению, арабской родни Альмонасид унаследовал пару темных раскосых глаз и изящную тонкогубую улыбку. Среднего роста, он был правильного телосложения и бойкого жокейского нрава. Поколения, если не столетия назад Альмадос покинул Кастилью, и Альмонасид променял Севилью на Новый Свет. Они сначала обосновались в Чили, затем перешли горы и осели в Мендосе. Его отец был губернатором «отдаленной и меланхоличной Риохи… среди циклопических скал и грубо высеченных предшественниками пирамид которой», говоря словами поэта Хоакина Гонсалеса, близкого друга семьи, молодой Альмонасид приобрел уважение к высотам Анд, которому он никогда не изменял. Подобно Сент-Экзюпери, он был типичное дитя своего времени, увлекающееся техникой и проблемами дизайна. Исключенный из военно-морского колледжа в Буэнос-Айресе за «отсутствие дисциплины», он применил свои познания в геометрии, став землемером, а затем уехал во Францию, чтобы изучить санитарию – его страстным желанием было дать городу Баия-Бланка современную муниципальную систему канализации. Вместо этого его сразил недуг воздухоплавания, который смертельно инфицировал Вуазана, Сантоса Дюмона и братьев Фарман, и он потратил свое свободное время на чтение трактатов по авиации и конструкциям стабилизаторов. Уже в 1913 году он писал домой восторженные письма с планами построить аэромобиль, способный пересечь Атлантику за один взлет и посадку. Поскольку для этого чуда Жюля Верна был необходим пилот, а сам он был непоседа, Альмонасид решил, что ему лучше самому освоить основы воздухоплавания.

Далее события развивались как в фильме братьев Маркс: Морис Фарман едва мог понять его испанский, как и Альмонасид с трудом понимал французский Фармана. В результате Фарман решил, что имеет дело с опытным летчиком, прибывшим во Францию – на родину самолета, чтобы получить лицензию международного пилота. После взлета с ним на краткий круговой полет из «любезности» вокруг аэродрома в Туссус-ле-Нобль он вылез из самолета и предложил Альмонасиду взлететь самостоятельно. Боясь разочаровать толпу любопытных зрителей, собравшихся понаблюдать за иностранцем, Альмонасид решил, что будет взлетать, хотя он никогда прежде не летал. Соло закончилось случайной остановкой двигателя (считавшейся высшим пилотажем смелых), как только он пошел на посадку. Это убедило собравшуюся компанию, что перед ними аргентинский ас за привычной работой. Убеждение укрепилось во время его второго полета, когда он случайно задел крышу своей гостиницы, когда шел на посадку. Кто, кроме аса, имеет смелость летать столь низко! Альмонасид попросту не знал о необходимости встречного, а не попутного ветра.

Все в последующей карьере этого чувствительного аргентинца было окрашено в те же эпические тона. Когда в 1914 году началась Первая мировая война, он вступил в Иностранный легион и участвовал в боевых действиях прямо в окопах. Он мог бы навеки остаться там, но его друг Гюстав Эйфель, инженер и конструктор известной башни, использовал свое влияние на военных, чтобы перевести Альмонасида из блиндажей на летные поля. На новом поприще «аргентинский ас» скоро сделал себе имя своими смелыми ночными полетами над немецкими линиями, и в Аргентине (вероятно, нигде более) он считается «изобретателем» ночных бомбардировок. Ему неоднократно везло на счастливые случайности, что он скромно приписывал своей «удачливой звезде», но которую военные корреспонденты были готовы приписать вошедшему в легенду мастерству, так что в итоге, когда он наконец возвратился на родину в 1919 году с военной медалью, боевым крестом и в чине капитана французской армии, президенты клубов устроили ему торжественную встречу с политическими деятелями и очаровательными сотрудницами, отвечающими за его размещение, стремящимися украсить дважды орденоносный блеск их столов.

Тем временем предприимчивая француженка по имени Адриенна Боллан продемонстрировала превосходство своего пола, совершив перелет через Анды – что-то из разряда сумасшествия, до которого еще никто не додумался. Чтобы не быть посрамленным, Альмонасид решил также перепрыгнуть Анды, но более далеким северным галсом, где горы даже несколько выше. Кроме того, он решил сделать это ночью. Однажды он взлетел поздно вечером на истребителе «спад», который предложила ему французская военная миссия, имевшим потолок в 18 тысяч футов. Безрассудный аргентинец поднялся без кислородной маски над залитыми лунным светом массивами Аконкагуа (23 тысячи футов). Он обморозил нос (от температуры минус 40), у него отказал двигатель от недостатка топлива, когда пилот перебрался на чилийскую сторону. И наконец авария, когда самолет скользил над пляжем в Вина-дель-Мар. Но его счастливая звезда не покинула его, и он плюхнулся в насыпь из песка, чудом уклонившись от некоторых железных креплений, которые могли убить его на месте. Ему помогли вылезти из поврежденной машины сочувствующие офицеры береговой службы, в то время как на истребитель наползала волна прилива. Чилийцы, надеявшиеся быть первыми в перелете через Анды, подняли протестующий вой, порицая своего офицера береговой службы, отправленного на пост наблюдать за контрабандистами, за напрасный риск при спасении этого аргентинского «пирата» из моря. Но этот шторм в дипломатической чайной ложке только увеличил известность героя, которому устроили безумный прием, когда он возвратился домой в Буэнос-Айрес.

Без неограниченной поддержки кондора Ла Риохи (под этим именем Альмонасид был впредь известен среди своих соотечественников) вряд ли когда-либо французы достигли бы успехов 1927 года. Еще один инцидент, двумя годами ранее, добавил немало загадочности к ауре Альмонасида. Когда первая миссия прилетела на «латекоэре» в Буэнос-Айрес в январе 1925 года, Альмонасид подвергся кавалерийскому наскоку: заместитель командира, решительно разделявший пронемецкие настроения большинства военных в Аргентине, приказал эвакуировать два «бреге» с военного аэродрома Паломар. День или два спустя на банкете, устроенном в честь линейных французских авиаторов, Альмонасид подошел к оскорбившему его полковнику и бросил ему вызов на поединок. Они вышли из банкетного зала вместе, а через час или чуть позже Альмонасид вернулся на свое место как ни в чем не бывало. Полковник выбрал в качестве оружия дуэли сабли, которые Альмонасид никогда не брал в руки за всю свою жизнь. Но с присущим ему рвением он напал на своего противника, размахивая саблей как попало, и нанес ему глубокую рану под правым глазом прежде, чем офицер понял, что произошло.

Когда Пьер Латекоэр спустя два года прибыл в Буэнос-Айрес, Альмонасид стоял на причале, чтобы поприветствовать его. Основателя всемирной, самой старой, непрерывно действующей авиалинии встречал еще один француз, около шестидесяти лет и очень подвижный. Магнат-первопроходец, построивший гавани, прорезавший шоссейными и железными дорогами джунгли, обладавший огромными инвестициями в Бразилии, Марсель Буйю-Лафон был своего рода Онассисом 20-х годов: шумный европеец, сделавший себе благосостояние за границей, и человек, не боявшийся рисковать. Ничто в то время не могло казаться более безрассудным, чем прокладывание несущей почту авиалинии более чем за тысячи миль скалистого побережья и джунглей через вторую по высоте горную цепь в мире. Но явная смелость предприятия, кажется, больше импонировала стареющему магнату, чем числа и расчеты дохода, которые первоначально были представлены ему первыми эмиссарами Латекоэра. Прошли месяцы, и постепенно скептицизм уступил место энтузиазму, к удивлению его окружения, а возможно, даже самого бизнесмена. Авиация, в которую Буйю-Лафон мало верил до сих пор, внезапно стала запоздалой страстью, а «Аэропосталь» – избалованным ребенком престарелого олигарха.

Получив поддержку людей, подобных Буйю-Лафону и Альмонасиду, Пьер Латекоэр, вероятно, почувствовал надежду: впервые благоприятный ветер, казалось, подул в паруса его южноамериканского предприятия. В Каса-Розада – аргентинском Белом доме – их принял кооперативный президент Альвар, который вручил Альмонасиду проект десятилетнего контракта, предоставляющего Латекоэру право перевозки до 25 процентов всех писем, отправляемых из Аргентины в Европу. Хотя он явно не гарантировал объемы, это уже была своего рода монополия. Правда, почтовые авиаотправления в течение последующих десяти лет никогда в целом не превышали даже 10 процентов всей почты между Аргентиной и Европой. Немцы, с жадностью взиравшие на тот же самый рынок, ситуацию немедленно оценили и громко запротестовали, что их испанский деятель по связям с общественностью Рамон Франко громко озвучил в Мадриде.

Ожидалось, что аргентинский прецедент будет поддержан в Бразилии, месте нахождения империи Буйю-Лафона и зоне его влияния. Но учреждение бразильской авиакомпании оспорил местный апелляционный суд, и французы были вынуждены удовлетвориться только годовыми контрактами на ежегодно возобновляемой основе. По возвращении в Париж Пьер Латекоэр ходатайствовал о поддержке французского правительства: требовалось погасить два миллиона франков долга, сделанного из-за долгосрочных инвестиций. С досадой наблюдая безразличие, с которым он столкнулся в официальных кругах, взволнованный ситуацией в Рио-де-Оро (из которого испанцы, казалось, собирались прогнать французов), разбитый неожиданными препятствиями в Южной Америке, Латекоэр уступил все возрастающему унынию и в апреле 1927 года продал свою компанию Марселю Буйю-Лафону.

Новая компания, вступившая во владение всеми южноамериканскими и африканскими сооружениями, так же, как и мастерскими по ремонту в Тулузе, получила название «Компани женераль аэропосталь» (или кратко – «Аэропосталь»). Не испугавшись временных неудач в Бразилии, Буйю-Лафон направил эмиссаров в Чили и Уругвай, где контракты на авиаперевозки почты по аргентинскому образцу были успешно заключены. Французы, таким образом, сохранили лидерство над немцами, планировавшими связать Европу с Южной Америкой «цеппелинами», и американцами, разработавшими свой путь на юг от Карибов. Давний пилот Латекоэра Поль Ваше был отправлен на север, чтобы организовать цепь летных полей вдоль бразильского побережья вплоть до Наталя, точки взлета в направлении Ресифа и Дакара. В декабре 1927 года, за восемь месяцев до появления Сент-Экзюпери, Жан Мермоз направился в Южную Америку как шеф-пилот, чтобы начать работу по перевозке почты.

В Аргентине Альмонасид исследовал предместья Буэнос-Айреса и нашел то, что искал, в пригороде Пачеко: разумно плоскую часть поля, достаточно длинную, чтобы принимать новые «Латекоэры-25 и -26». Затем он заключил второй контракт со своим другом, президентом Альваром, и аргентинским правительством на чисто внутреннее обслуживание почты. В отличие от Бразилии, где внутренние районы – сплошные джунгли – представляли, по-видимому, непреодолимое препятствие, аргентинские пампасы казались идеально подходившими для перелетов. 600 миль, отделяющие Буэнос-Айрес от Мендосы на западе, Тукумана – на северо-западе и Асунсьона – на севере, могли быть замкнуты в один кольцевой полет новыми монопланами Латекоэра, а ряд летных полей на юге по весьма скалистому побережью мог связать столицу с Патагонией, отдаленной на 1500 миль по прямой. Помимо нерегулярного морского сообщения, единственным средством связи между Буэнос-Айресом и южной окраиной страны была азбука Морзе – с ней работала станция аргентинского флота в Сан-Юлиане провинции Санта-Крус. Регулярное телеграфное сообщение часто прерывалось дикими ветрами и наледью, достаточно сильной, чтобы рвать провода.

Таким образом, убеждать аргентинское правительство в том, какие выгоды сулит развитие внутреннего почтового сообщения, пришлось не слишком долго. Присоединенная к «Аэропостали», компания получила название «Аэропосталь Аргентина». Марсель Буйю-Лафон стал ее председателем, несколько его партнеров вошли в совет директоров, в то время как Альмонасид был назначен техническим директором. Устав, однако, требовал, чтобы 75 процентов персонала были аргентинскими подданными. Фактически это было совместное франко-аргентинское предприятие, имевшее французские инвестиции и опыт, а также аэронавигационный опыт местных энтузиастов вроде Альмонасида и Бернара Артиго, аргентинского авиатора баскского происхождения, сбившего дюжину немецких самолетов во время Первой мировой войны.

Ко времени прибытия Сент-Экзюпери в Буэнос-Айрес в октябре 1929 года большая часть мероприятий по развитию сети была давно уже в процессе разработки. Поль Ваше, его предшественник на должности начальника управления движением, открыл почтовый рейс раз в две недели между Буэнос-Айресом и Асунсьоном в начале года и заложил основу для расширения обслуживания на юг.

Не ведая о том, что его ожидает, Сент-Экс прибыл в Буэнос-Айрес, рассчитывая работать под началом Ваше. Вместо этого Антуану пришлось сменить Поля.

* * *

Участок, выбранный Альмонасидом под летное поле в Пачеко, лежал в четырех милях от пригорода Сан-Фернандо. Чтобы добраться до него, следовало проехать по примитивной проселочной дороге, столь изъеденной рытвинами, что водитель «ситроена» 1927 года выпуска был вынужден пробираться между ними, словно участвуя в слаломе. На поле были построены два больших ангара – один для «Лате-26», которые возили почту по международному маршруту между Чили и Бразилией, другой – для «Лате-25» (с салоном для пассажиров), которые уже летали между Буэнос-Айресом и Асунсьоном. Повсюду возникло множество покрытых белой жестью бараков, столовая для персонала и две высокие антенны, стоявшие на страже шале, которое служило «мозгом» линии и должно было стать для Сент-Экзюпери штабом на последующие пятнадцать месяцев.

14 октября, через два дня после прибытия, Ваше вылетел с Сент-Экзюпери на юг на «Лате-25». Через две недели «Аэропосталь» открывала свое южное почтовое направление, и отбывающий начальник хотел показать своему преемнику первый участок пути еще до своего отъезда из Аргентины. Их маршрут лежал на юго-запад над бесконечными равнинами вспаханных полей и пастбищ, огороженных прямоугольников с длинными проволочными заборами. Сент-Экзюпери был поражен монотонностью пейзажа и, особенно, редкими деревьями. Это так контрастировало с Францией с ее тополями, платанами и каштанами, уходящими до горизонта, подобно гренадерам. Даже имения крупных латифундистов, с примитивными сараями, выглядели относительно безлесными. Их единственными украшениями оставались металлические водонапорные башни с ветряными крыльями для вращения колес. Деревни, которых по мере продвижения на юг становилось все меньше, казалось, уничтожали растительность на земле. Хотя шел октябрь, в Аргентине была весна, и выжженная из-за жестоких ветров и скудных ливней этого 1929 года земля была покрыта ровной, песчаного цвета коркой полей люцерны, разбавленных то тут, то там робкими пятнышками зелени. Несколько чисто-белых облаков обманчиво сосредоточились над Сьерра-де-ла-Бентана, у подножия которого вырисовывалась вялая рука Баия-Бланка – Белого залива, названного так из-за ожерелья выбросов селитры, лежащих в заливе, подобно бункерам.

На крошечной посадочной полосе, клочке неровной земли, ощетинившейся пучками сорняка, их ожидал аргентинский пилот Руфино Луро Камбасерес, чтобы поприветствовать. Годы спустя он мог все еще припомнить впечатление, в первый миг произведенное на него Сент-Экзюпери с «его широкими плечами, высоким ростом, руками, прижатыми к туловищу, его неуклюжую походку, сродни медвежьей». Еще больше он был поражен печальным взглядом Ваше, с усилием прикрытым вымученной улыбкой.

– Луро, – представил он, – это новый руководитель полетов «Аэропостали», назначенный на мое место. Он опытный пилот и превосходный компаньон, так что вам не придется тосковать без меня. Что касается меня непосредственно, то я должен немедленно уехать в Венесуэлу, чтобы организовать новую службу.

Ваше задержался ровно на столько, чтобы заправить горючим самолет, а затем улетел к новым небесам и широтам, оставляя Сент-Экзюпери заканчивать то, что он так многообещающе начал.

Буэнос-Айрес был связан с Баия-Бланка 300 милями железнодорожного сообщения, поэтому было решено возить почту через ночь поездом, а «Аэропосталь» должна была везти ее оттуда дальше воздушным путем. Таким образом, столица могла быть связана с Комодоро-Ривадавия, отстоявшим на 900 миль, доставкой в течение суток – вместо трех теплоходом – без учета возможности ночных рейсов, для которых недавно приобретенные посадочные полосы еще не были оборудованы. Но это стало только началом для Альмонасида, пользующегося полной поддержкой своего правительства. Взгляды его устремились на достопримечательности Огненной Земли и мыса Горн.

Южное направление почтовой службы было официально открыто 1 ноября лично Сент-Экзюпери. 30 октября он вылетел из Пачеко с Луро Камбасересом, который в свое время помог Ваше в создании летных полос вплоть до Комодоро-Ривадавия. К югу от Баия-Бланка они пролетели над рекой Колорадо с ее красноватыми водами, напоминавшими следы зубной пасты по изгибающемуся одеялу на кровати. Впереди, посеребренные прозрачным диском пропеллера, виднелись первые признаки Патагонии – заросли дикой темно-зеленой ежевики, раскрашенной мазками желтоватой коры. С 6 тысяч футов земля напоминала страдалицу от чесотки, ее растрепанное меховое покрывало было изъедено то здесь, то там яркими экзематозными заплатами. На селитровых слоях, казалось, слегка колебались волнообразные полосы пламени. «Фламинго!» – прокричал Луро Камбасерес. Сент-Экзюпери поглядел вниз. Подобно пламени бикфордова шнура, длинные колонии фламинго поднимались в воздух, обеспокоенные шумной парящей в небе хищной птицей.

Их мерный гул разливался над извивающейся и абсолютно неподвижной Рио-Негро, словно нитью ртути уложенной в золотые бухты. Здесь и там деревни, слабо усыпанные пастелью зелени ив. И затем, подобно поношенному пальто, у которого начинает вылезать подкладка, темная одежда из зеленой щетины уступила место мерцающим дюнам и полоске более темного неба, которые раскрывались с коварностью потока. Залив Сан-Матиас. Он отступал назад, медленно превращаясь в бледное фиолетовое пятно и, наконец, исчез, его сменила земля, чтобы встретить их позади черепичных крыш и навесов. Крошечное летное поле аэропорта, где Луро Камбасерес приземлялся несколькими неделями прежде с Ваше на «Бреге-14», было слишком маленьким для «Лате-25», и им пришлось садиться в сухой лагуне, приблизительно в десяти минутах полетного времени дальше. Несколько саманных хижин с расколотыми гофрированными крышами, корыто, сделанное из ствола дерева, и толпы полуголых детей – практически все, что находилось там, где планировалось новое летное поле «Лас-Макинас». Море, хотя и невидимое после взлета, окутало их волной сырого воздуха, плывущего по вершинам кустарника и дюнам.

Сделав остановку только затем, чтобы заправиться горючим, они взлетели и взяли курс на юг вдоль длинного залива Сан-Матиас и поперек полуострова Вальдес, с его ранчо и его сараями. Под ними, подобно жукам, сновали по дорогам грузовики, груженные плодами и овощами. Трелев, следующая остановка, выглядела скорее как береговое поселение, а не город, со своей геометрически правильной сеткой прямых грязных улиц и хижинами под крышами из белой жести. С метеорологической точки зрения это была тихая гавань, расположенная ниже линии ветра, отражаемого плоской горой Монтемайор, круто возвышавшаяся к югу от Рио-Чубут. Это было обширное плато длиной 500 километров, поперек которого жестокий ветер Патагонии мчался с ускорением бильярдного шара. Кусты стойкого, редко растущего кустарника, скопления выносливых лам-гуанако, стремительно рассеивающихся под напором ветра, – вот и все, что могло выдерживать жестокие удары ветра, дующего с гор через щербатые зубы Анд. Случайная деревня, приткнувшаяся на сгибе долины, бросила на них взгляд через бледное покрывало ив, не настолько смелых, чтобы рисковать и лезть на увядающие высоты. «Земля столь же ухабиста, как старый котел», – скажет Сент-Экзюпери позже, описывая этот приведенный в беспорядок ковер земли, проношенный до самой основы и очищенный догола от всякой растительности, если бы не мрачные стволы «сгоревшего леса». Лес черных кранов, балансирующих, подобно саранче, по рушащемуся краю земли.

В Комодоро-Ривадавия предвечерний воздух был прохладен. Хотя гальванизированное прибытием «Аэропостали» местечко переживало безумную лихорадку первопроходцев. Тракторы мурлыкали на коричневой земле, поднимая пыль из высохшей почвы. Среди водных резервуаров и нефтяных скважин со всех сторон высились лачуги – цеха, административные здания. Дорога, отсыпанная из шлака, подло поскрипывала под шинами, пока прибывшие пробирались сквозь поселок из хижин рабочих. Они поднялись на холм, осматривая город, и довольно долго видели обширную панораму залива Сан-Джордж, с берегами, растворяющимися в тумане синего океана, врезающегося подобно рифу Кабо-Тре-Пунтас – Мыс трех точек – на 140 миль прямо в глубь окружающего пейзажа.

Они остановились в гостинице, названной в честь Христофора Колумба «Колон» – достойное название для подобного эмигрантского поселения. Девять тысяч рабочих нефтяной промышленности, многие из них – «деревенщина» из северных дебрей Катамарки, спустились на это неплодородное побережье, подобно мусорщикам на Клондайке. И золотая лихорадка, с которой они штурмовали бордели и бары, где незаконно торгуют напитками, была столь же естественна, как ветры, с воем несущиеся со стороны гор.

На следующий день Сент-Экзюпери распрощался с Луро Камбасересом, которому предстояло ехать далее до мыса Горн на автомобиле в поисках новых посадочных полос по маршруту. Перед вылетом назад в Буэнос-Айрес у Антуана оставалось время, чтобы осмотреть близлежащее побережье, оккупированное армией моржей. Вид множества моржей, принимающих солнечные ванны на песке, потряс Сент-Экса, который не мог успокоиться, пока сам с помощью механика не поймал детеныша моржа, которого они связанным погрузили на «лате» с почтой обратного рейса в столицу.

Антуан мог частенько возвращаться в Комодоро-Ривадавия, впредь связанный с Баия-Бланка почтовыми рейсами раз в две недели. Был он там и 16 ноября вместе с Мермозом, французским пилотом с неправдоподобным именем Поль Мак-Леод и тонким, как спичка, аргентинцем Просперо Палаццо, дабы поприветствовать Луро Камбасереса по его возвращении с мыса Горн. Страусы, гуанако и стада овец, казалось, были основными обитателями этих южных дебрей, но везде, где они встречали людей, прием оказывался неизменно теплым. Дважды Луро и его механики вынуждены были пересекать русла рек на пароме. Во второй раз, в Пуэрто-Санта-Крус, ветер дул столь неистово, что они боялись: канаты не выдержат и лопнут во время переправы. Трогательно стремившиеся скоротать одиночество, единственное состояние большинства местных жителей, бригады из восторженных местных жителей трудились не покладая рук, готовя четыре новых взлетных полосы.

Два полных месяца были необходимы на завершение работ, и только в середине января Сент-Экзюпери смог пролететь все расстояние до Огненной Земли. Там, как и рассказывал ему Луро Камбасерес, находились две возвышенности, на которые пилот мог ориентироваться по пути в Пуэрто-Десеадо – «Желанную гавань», которую сэр Томас Кавендиш и его пять унесенных штормом судов, к своему счастью, обнаружили, скрываясь от страшного урагана 1586 года. В Санта-Крусе Сент-Экс восхищался целыми колониями островных пингвинов, шествующих взад и вперед, распушив свои хвосты, подобно швейцарам на свадьбе. Затем он прилетел в Рио-Гальегос, где воздух, становясь постоянно холоднее, чем дальше продвигаешься на юг, был удивительно свеж. Справа вечные снега Кордильер начали поворачивать с запада на Антуана, в то время как впереди простирался Магелланов пролив, чуть ниже первобытного пейзажа охлажденной лавы с выступами застывших горловин мертвых кратеров. Он долетел до Пунта-Аренас, несмотря на то, что раздражительные чилийцы, на чьей территории он находился, не дали бы разрешения «Аэропостали» там приземляться. Так что Рио-Гальегос становился конечной точкой маршрута. И тем же путем назад в Буэнос-Айрес, рожденный на крыльях пампы, двигаясь со стороны мыса Горн. «Я пролетел 2500 километров за один день, – написал он взволнованно своей матери. – Возвратился с экстремального юга, где солнце заходит в десять часов вечера где-то рядом с фарватером Магелланова пролива. Там все утопает в зелени, а города расположены на лужайках. Странные небольшие города с рифлеными крышами. И люди, выросшие обходительными и дружественными, по необходимости постоянно поддерживают огонь в своих домах из-за окружающего холода».

Еще три месяца ушло на оснащение взлетно-посадочных полос надлежащими ангарами, без которых никакой самолет не мог долго сопротивляться ураганным ветрам Патагонии. Открытие линии было намечено на начало апреля, когда над ними нависла аргентинская зима. Чтобы защищать себя от непривычного холода, Просперо Палаццо, тонкий, невысокий пилот из теплой области Тукуман, придумал укутывать себя газетами, к великому развлечению своих товарищей-пилотов, которые слышали и видели, как он надут, подобно человеку-баллону фирмы «Мишлен», и поскрипывает при каждом шаге противоестественно раздутой кожей.

12 марта Луро Камбасерес взлетел из Комодоро-Ривадавия с Альбером Оже, администратором «Аэропостали», и французским механиком Жильбером Пеллатоном. Когда они летели на юг вдоль залива Сан-Хорхе, одна из двух катушек зажигания двигателя начала троить, выдавая только слабую искру двенадцати цилиндрам. Они взяли курс на Пуэрто-Десеадо, где Пеллатон собирался отремонтировать вышедшую из строя катушку зажигания. Некоторое время спустя он появился в гостинице, где другие уже садились обедать, и сообщил им плохие вести. Катушка сгорела. Ремонтировать было нечего.

– Мы продолжим полет с одним двигателем, – ответил Луро Камбасерес спокойно и добавил: – No hay otro.

Это выражение – в буквальном смысле «Другого нам не дано» – стало девизом пилотов «Аэропостали». Он родился под давлением жизненных обстоятельств, когда люди объединены духом товарищества перед лицом опасной действительности. Где-нибудь в Испании – согласно истории – такая вещь могла случиться только на земле Дон Кихота, где когда-то жил бедный мальчик-пастух, который потратил все свои сбережения на то, чтобы добиться благосклонности девицы в соседней деревне. Он зашел так далеко, что продал свой плащ. Однажды его пригласили в гости к родителям девицы, растроганным стараниями и согласившимся отдать ему руку своей дочери. На обратном пути среди гор его настигла гроза, прежде чем он смог добраться домой. Увидев, как он тащится, промокнув до нитки и без плаща, сосед приветствовал его: «Ты здесь и в такую погоду?» На что молодой пастух дал великолепный ответ: «No hay otro» («Другой нет»).

Так и для пилотов «Аэропосталь Аргентина», тех, что из Тулузы, никогда не возникал вопрос выбора дней, когда можно или нельзя лететь. Почту следовало доставлять независимо от того, какая ожидалась погода, и это в Патагонии, где – no hay otro – другого не дано… И предстояло все преодолеть и одержать победу, как всегда. О том, чтобы пойти на попятную, вопрос не стоял. Поэтому Луро Камбасерес вылетел в Сан-Юлиан с одной катушкой зажигания и с одним двигателем, который едва-едва делал 100 оборотов в минуту. Они приземлились в Рио-Гальегос в 5.30 пополудни, и первое, что сделал Камбасерес, – послал телеграмму в Буэнос-Айрес, в центральный офис, с заверениями о возможности начать перевозку почты, как и намечалось, 2 апреля. Не было ни слова о выходе из строя катушки зажигания, что могло бы пробудить скептицизм у местных жителей, ни намека на происшествие, что породило бы надежды у Томаса и других многочисленных противников нового клуба «Аэропостали».

На следующий день они возвратились в Комодоро-Ривадавия, пользуясь попутным южным ветром. В Буэнос-Айресе Луро Камбасерес представил Альмонасиду и Сент-Экзюпери детальный отчет о полете. При упоминании о дефектной катушке зажигания Сент-Экзюпери был ошеломлен.

– Вы должны были вернуться. Вы рисковали попасть в аварию!

Альмонасид мельком взглянул на него и спросил:

– А что бы сделали вы?

Брови Сент-Экзюпери внезапно поднялись, и устремленный вдаль задумчивый взгляд озарил лицо.

– То же самое, – прозвучало в ответ.

2 апреля, точно как планировали, первый почтовый самолет патагонийского направления вылетел из Буэнос-Айреса, открыв еженедельное обслуживание почты. Сам Марсель Буйю-Лафон вылетел на юг в Рио-Гальегос на «Лате-25», пилотируемым Сент-Экзюпери и Элисе Негрэном, полномочным инспектором «Аэропостали». В городе начался праздник, а накануне первого рейса недавно оборудованное летное поле стало местом празднования еще 1 апреля, с изобилием шампанского и головокружительного числа проявлений баптизма в воздухе.

Еженедельная доставка почты месяц за месяцем доказывала трудный характер предприятия, которое теперь могло по праву называться самой южной авиалинией в мире. Чтобы предохранить радиаторы от размораживания во время жестоких зимних месяцев, следовало добавлять 25 процентов спирта и столько же глицерина. Годы спустя Сент-Экзюпери развлекал своих друзей яркими воспоминаниями зимы в Патагонии: о том, как индейцы она, одетые, как эскимосы, только в шкуры животных (в этом случае гуанако), носят мех или кожу в зависимости от сезона и направления ветра… О том, как овца на Огненной Земле спит, расположившись на ночлег, в снегу настолько глубоко, что все, что можно разглядеть, – это облачка пара, поднимающиеся вверх в морозном воздухе.

Другая из его историй, сопровождаемая легким подхихикиванием, была о приказе, однажды им подписанном: «Пилотам запрещаются приземления в Комодоро, когда скорость ветра превышает 150 километров час». Ветер даже больше, чем холод, оставался наиболее серьезным противником в той «земле летающих камней», где порыв ветра мог легко сбить человека, если он не зацепился за что-нибудь руками. Специальные приемы были разработаны для въезда самолетов в ангары и выезда из них. Двухколесную тележку подводили под хвост самолета, в то время как двадцать или тридцать солдат поднимали и тянули веревки и крюки. Часто в течение целого часа, иногда даже двух, закатывали приземлившийся самолет в ангар. Люди, тянущие веревки и упирающиеся ногами в мерзлую землю, походили на легендарных волжских бурлаков. Иногда они были вынуждены тянуть галсами, ловя ветер, лавировать, подобно парусной шлюпке, наваливаясь на крылья, предохранять самолет от порыва ветра, способного унести его. Когда задувал жестокий западный ветер, самолет нужно было выводить из ангара с работающим двигателем, остерегаясь, чтобы его не сдуло с поля, как бабочку. Направляясь против ветра, пилот средствами управления регулировал мощность двигателя, чтобы нейтрализовать силу бури, в то время как местная солдатня и аэродромная команда тянули самолет назад, к краю взлетной полосы, для разбега. Взлет, часто напоминавший почти вертикальный подъем из-за свирепствующего ветра, поднимавшего стонущую машину от земли, обрывая крепежные крючья и канаты, происходил прежде, чем пилот мог подать сигнал, чтобы его отпускали.

Наибольших, поистине титанических, усилий стоила Сент-Экзюпери борьба, которую когда-либо он вел против обстоятельств, во время полета на юг из Трелюи в Комодоро-Ривадавия. Девятью годами позже, когда он описал это событие для американского издания «Ветер, песок и звезды», он признался, что ему трудно подобрать необходимые слова и образы, чтобы попытаться разобраться в галлюцинациях, сопровождавших тот полет. Он и его товарищи-пилоты уже познакомились с полетами у Комодоро, где воздух из областей высокого давления над Тихим океаном проникал через сужающееся пространство в Андах, подобно воде в носике чайника, и дул, вырываясь на вычищенную поверхность плоскогорья со скоростью в 100 миль в час. Они садились, крепко пристегнувшись ремнями, схватившись за специальную скобу на случай удара и приготовившись к сорокаминутной битве с ветром. Но в этот специфический день небо было сине-стальным, подобно лезвию ножа, а яркость солнца – противоестественной. Издалека все выглядело безоблачным и чудесно спокойным, только ближе к поверхности земли Антуан смог разглядеть завесу пыли, подобную потоку пепла, устремлявшегося к морю.

Несколько слабых, предупредительных ударов, а затем без всякого предупреждения стихия настигла его. Он видел землю где-то безумно далеко справа, в головокружительном вращении. Он торопливо поймал ветер, после чего скользящий пейзаж стабилизировался и стал зловеще неподвижным прямо под ним. Самолет продолжал скользить по инерции, подобно вышедшему из строя механизму. В течение двадцати минут Сент-Экс отчаянно боролся, чтобы на высоте 200 футов отказаться от безнадежного сражения, подумав о возможном столкновении с пересекавшей его курс долиной в надежде хоть так выползти из-под бури. Вместо этого его швырнуло вверх на 1500 футов с силой взрывной волны. Прежде чем Антуан смог стабилизировать полет, он оказался унесенным миль на шесть в море, отчаянно пытаясь вернуться к берегу, теперь уменьшившемуся до нечеткой линии вдали. Ветер, с которым он боролся, нес его с фантастической скоростью 150 миль в час – максимальная скорость его «Лате-25». Если бы он пилотировал старый «бреге», то мог бы никогда не возвратиться. «Впервые за четыре года эксплуатации авиалинии, – написал он позже, – я усомнился в прочности крыльев. И испугался падения в море – не из-за нисходящих потоков, которые гладили своего рода матрац на уровне волн, а из-за шиворот-навыворот образовавшихся углов, под которыми ветер продолжал бросаться на меня».

Через 80 минут он был далек от берега, как никогда прежде, но он поднялся на 900 футов – достаточно, чтобы разглядеть на некотором расстоянии дальше на юг своего рода синюю реку посреди этого бушующего океана, где завывающие палочные удары ветра превращались в сердитую пену и разбивались о длинные зеленые волны. Антуан взял курс на юг к той благоприятной синей заплате, где сила бури казалась менее свирепой, а затем, подобно любящему схватку боксеру, который почувствовал слабину противника, сжал рычаг управления на полу и начал решительно пробиваться к берегу. Под ним ревело море, выбрасывая множество брызг, но понемногу он начинал чувствовать себя на пути домой. Час ушел на преодоление тех шести потерянных миль. Нечеткая линия стала берегом, а затем постепенно и утесом, в чьей тени искал он защиты от урагана. Отклоняясь к югу, Сент-Экс пробивался к Комодоро-Ривадавия. Самое худшее осталось позади. Но ветер все еще выл так неистово, когда он зашел на посадку, что 120 солдат надо было поднять по тревоге, чтобы помочь втянуть его «Лате-25» в ангар. Еще час упорных усилий в преодолении вертикальных смещений и натягивании канатов – и наконец они внутри.

Той ночью в своем гостиничном номере, когда он повалился в кровать, его сведенные мускулы все еще продолжали бороться со штормом, который с отчаянным и неослабным безумием стонал за окном и грохотал о рифленую крышу над его головой.

Глава 10

Сыны Франции

Год, проведенный Сент-Экзюпери в Южной Америке, оказался значимым и для «Аэропостали». Введя ночные полеты между Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айресом весной 1928 года, Жан Мермоз сократил сроки доставки почты между этими двумя столицами с пяти дней судном до одного дня воздушным путем. Подобный же прогресс был достигнут на участке Тулуза – Дакар, где новые, способные летать ночью «латекоэры» дали возможность доставлять почту за полтора дня. И тогда все 6 тысяч миль от Тулузы до Дакара с одной стороны Атлантики и от Натала до Буэнос-Айреса – с другой могли перекрываться за четыре дня или даже меньше. Но время, выигранное над сушей, терялось над морем. Так, небольшим кораблям (как у пограничников береговой охраны), усердно курсировавшим туда-сюда между Дакаром и Наталом, требовалось пять, шесть, а иногда и семь дней, чтобы пересечь 2 тысячи миль Южной Атлантики. Как бы отважные шкиперы и их команды ни старались развивать максимальную скорость в 18 узлов, пересекая океан, на их пути все равно вставал и резкий ветер, и бурное море, а их паровым двигателям досаждали разрывающиеся трубы. Уже испытывались судна на дизельном ходу, но преимущества впечатляли не настолько, чтобы гарантировать огромные затраты на их приобретение. Поскольку в Германии уже проводились эксперименты с воздушными кораблями и летающими лодками, это был просто вопрос времени: когда немцы догонят своих конкурентов в авиапочтовой гонке, разве что французам удастся ответить на их вызов. И «Аэропосталь», чтобы сохранить свое лидерство, вынуждена была пересечь океан воздушным путем.

Тулуза совсем недавно выпустила «Латекоэр-28», с двигателем мощностью в 480 лошадиных сил, который был более надежен, чем все, чем располагала линия до тех пор. Приделав к нему двигатель в 650 лошадиных сил, изготовленный именитым «Испано-Суиза», и снабдив его поплавками, Дидье Дора произвел на свет гидроплан, способный поднять на борт десять пассажиров и развить среднюю скорость в 140 миль в час. Больше того, он утверждал, будто гидроплан мог преодолеть эти 2 тысячи миль между Сен-Луи-дю-Сенегаль и Наталом без посадки, «в один хлоп». Авторитеты французской авиации отказывались верить этому, вот почему Дора отозвал Мермоза из Южной Америки, поручив ему доказать возможность такого перелета.

В Буэнос-Айресе собралась восторженная толпа провожать известного авиатора, отплывающего домой на «Лютеции». За прошедшие два года он побивал рекорд за рекордом с регулярностью, которая напоминала ранние годы братьев Райт и Ролана Гарро на пике его славы. Он связал Асунсьон с Буэнос-Айресом, и ему первому удалось пролететь с востока на запад 1200 миль бразильских джунглей, где малейший сбой двигателя привел бы к катастрофическим последствиям. Мермоз стал первым пилотом, доставившим почту через Кордильеры (горную цепь, разделяющую Чили и Аргентину), а сенсационное спасение, придуманное и совершенное им и его механиком, с недоступного выступа горы в Андах казалось настолько невероятным, что чилийцы сначала отказывались верить этому. Поскольку он двигался от одного триумфа к другому, за его героическими деяниями пресса следила как за подвигами какого-нибудь славного тореадора. Сент-Экзюпери, вместе с Гийоме и Рейном, был среди тех, кто провожал его до каюты. Они понимали, что Мермоз стоял на пороге самого большого витка своей карьеры, и от результатов его полета зависел их собственный дальнейший успех.

«Лютеция» отплывала 20 января, и спустя месяц Мермоз был уже в Тулузе, готовый забрать «Лате-28». Оснащенный поплавками, он был отправлен в Перпиньян, где Мермоз провел предварительные испытания. Пока он ездил в Лак-де-Берр, близ Марселя, чтобы получить права пилота гидросамолета, были сделаны кое-какие окончательные доводки. Затем, 2 апреля, он поднялся со штурманом и радиооператором, и «Лате-28» отправился в полет по круговому маршруту по периметру треугольника Тулон – Марсель – Безье, поставив новый мировой рекорд: 4300 километров беспосадочного полета за тридцать часов. «Только подумайте, – ликовал Мермоз, обращаясь к Дидье Дора, – на 1200 километров больше, чем нам надо для пересечения Южной Атлантики!»

Произвести впечатление на парижское авиационное начальство, субсидировавшее «Аэропосталь», оказалось не так легко, и потребовались дни бюрократических пререканий, прежде чем удалось преодолеть недоверие. Наконец, с той осмотрительной доблестью нытиков, перестраховщиков и провокаторов, которая является их существенным достоинством, они согласились послать разрешение на этот полет авиапочтой в Натал, в Северо-Восточной Бразилии, так чтобы оно могло пропутешествовать на гидросамолете Мермоза. Если бы, как опасались эти суровые столоначальники, полет не удался, официальное разрешение из Парижа погрузилось бы в пучину волн, освобождая их наверху от любой, столь ненужной им ответственности!

Полет был назначен на 12 мая, так чтобы великодушно полная луна могла освещать путь Мермозу через мрачные опасности ночи. Не желая ничего оставлять на волю случая, Дора пролетел с ним до самого Сен-Луи-дю-Сенегаль. Там, в тот момент, когда они проводили последний предполетный осмотр «Лате-28», телеграмма из Рио-де-Жанейро принесла им горестную весть, что Жюльен Пранвиль, блестящий молодой инженер, служивший заместителем у Дора в Монтодране, прежде чем его направили возглавлять работу «Аэропостали» в Южной Америке, утонул во время катастрофы его самолета у Монтевидео. Марсель Буйю-Лафон вначале намеревался лететь в Натал поприветствовать Мермоза при завершении полета, обещавшего стать значительным событием, но в последний момент изменил свое решение и делегировал вместо себя Пранвиля. Сент-Экзюпери проводил его на летном поле Пачеко. «Лате-25» пилотировал Элисе Негрэн, бывший летчик-испытатель из Тулузы, помогавший ему наладить обслуживание в Патагонии. Стояла туманная ночь, и, когда Негрэн снизился ниже кромки тумана, в надежде хоть мимолетно увидеть огни Монтевидео, его колеса погрузились в темные воды Ла-Платы, а самолет судорожно споткнулся. Май в Южном полушарии совсем как ноябрь на севере, и вода была настолько холодна, что люди стали жертвами переохлаждения. Из пяти человек, находившихся на борту, выжил только один – бразильский армейский лейтенант, сумевший удержать свой матрац на плаву в течение двух с половиной часов, зажимая просачивающийся сквозь клапан воздух большим пальцем. Его рассказ о том, как три француза (включая Пранвиля) пожертвовали собой ради спасения двух бразильских пассажиров, не сходил с газетных полос по всей Южной Америке, еще выше поднимая престиж компаньонов Сент-Экзюпери.

Это была жестокая потеря, затронувшая каждого: Марселя Буйю-Лафона, горько сожалевшего о случившемся, поскольку это он настоял, чтобы Пранвиль покинул Буэнос-Айрес среди ночи; Сент-Экзюпери, оплакивавшего летчика, с которым несколько недель назад летал на праздник в Рио-Гальегос; Мермоза, которого Негрэн подстраховывал в первом беспосадочном перелете между Тулузой и Сен-Луи-дю-Сенегаль (23 часа на «Лате-26»); и прежде всего, Дидье Дора, потерявшего шесть пилотов и трех радистов за предыдущие пятнадцать месяцев, а теперь лишившегося своего главного помощника в Южной Америке. Менее решительно настроенный человек мог бы заколебаться в этот момент, как случилось с Пьером Латекоэром тремя годами раньше, и отступить под давлением обстоятельств. Но Дора переживал – часто молча принимая удары – и другие бедствия, но не отступал. Не время было признавать себя побежденным. И он приказал начать заключительную, тщательнейшую проверку двигателя «испано-суиза».

Ранним утром 12 мая почти 300 фунтов почты, доставленной летящими посменно тремя пилотами, были выброшены на причал в Сен-Луи-дю-Сенегаль ровно через 25 часов после отлета из Тулузы – само по себе новое рекордное время. Час спустя, усыпанные букетами от губернатора Мавритании и членов французской колонии, экипаж, состоявший из Мермоза, штурмана Жана Дабри и радиста Лео Жимье, поднялся в гидросамолет и взял курс на запад. Первая часть полета прошла без помех. Дабри, офицер торгового флота, сделал множество выходов в море на корветах «Аэропостали» и знал точное местоположение трех спасательных судов, которые были отправлены подстраховывать полет на всем протяжении Южной Атлантики с интервалом в 500 миль. Но с наступлением вечера и приближением к легендарной экваториальной зоне затишья попытки Жимье поддерживать радиосвязь с судами-маяками мешало интенсивное статическое электричество в начиненном грозовыми распадами воздухе. Горизонт исчез во вселенской бездне, кругом разливалась чернильная чернота, густая, как гороховый суп. Экваториальные ливневые потоки бились о крышу кабины, просачиваясь внутрь через трещины обшивки и заливая пол, в то время как Мермоз и его товарищи сидели там, раздевшись до пояса. Пот ручьем струился по спинам. Ослепляющие вспышки прерывали работу антенны, но в темные интервалы между ними Мермоз уследил вязкий жар на северо-западе. Резко изменяя курс, он направил самолет на слабую трещину в темноте, и вскоре они оказались над ландшафтом призрачного неземного великолепия. Сколько древних моряков отклонилось в эти безветренные воды с парусами, обвисшими как тряпки, чтобы стать жертвой адски высокой температуры и превратить свои суда в корабли-призраки с безнадежным грузом обреченных тел, подобно Летучему голландцу, дрейфующему по призрачному океану? Гигантский натюрморт циклона мрачной неподвижности. Жуткое королевство водосточных труб, застывших и темных, как «черные столбы храма», – так Сент-Экзюпери позже описывал их на незабываемых страницах «Планеты людей». Их раздутые носы, подобно гигантским поганкам, поддерживали «низкое, мрачное хранилище бури, но через трещины в трюмах косые лучи света струились вниз, и луна сияла между колоннами на холодных каменных плитах моря. И Мермоз придерживался своего курса среди этих необитаемых руин, меняя направление от одного канала света к другому, кружась вокруг этих гигантских столбов… и стремясь к выходу. Зрелище так подавляло, что только после того, как Мермоз миновал зону затишья, он понял, что не боялся».

Другие должны были делать это после него с той же самой обычной регулярностью, с какой они научились бросать вызов туманам и миражам пустыни Сахара и сокрушительным бурям Патагонии. Но Мермоз прокладывал новую тропу через экваториальное небо, и его подвиг был и испытанием, и знамением новой эры, еще более серьезным из-за беды, постигшей Пранвиля и Негрэна. Вторая неудача при подобном критическом стечении обстоятельств – и престиж «Аэропостали» упал бы до нуля. Но пятый пилот, которому предстояло совершить это, был ветераном с таким же решительным характером – Раймон Ванье, как и Дидье Дора, оставшийся в живых после воздушных сражений Первой мировой войны. Тот самый чернобровый, с густыми черными бакенбардами авиатор, который отправился из Монтодрана в «пежо» с открытым верхом искать Сент-Экзюпери в ту непроглядную темень туманной ночи, когда Антуан совершил вынужденную посадку недалеко от летного поля в свой первый обратный полет из Барселоны.

С базы в Рио-де-Жанейро Ванье должен был вылететь в Натал вместе с Пранвилем и Негрэном. Теперь ему пришлось проделать эти 1500 миль в одиночку. Он достиг Натала с огромным запасом времени и забрал три больших почтовых мешка с письмами, предназначенными адресатам в Бразилии, Уругвае, Аргентине, Чили, Парагвае и Боливии, которые Мермоз привез на своем гидроплане. Не прошло и часа после приземления Мермоза, как Ванье уже поднялся в воздух и направился обратно в Рио. На одной из остановок ему пришлось пересесть из закрытой кабины своего «Лате-25» в открытую кабину «Лате-26», и какое-то время, долгое и мучительное, казалось, что он никогда не сумеет сделать этого. Сильные грозы и дожди сомкнулись над столицей Бразилии, и прогноз погоды, переданный из радиобудки «Аэропостали» на аэродроме в Лос-Афонсос, сообщал о нулевой видимости, делавшей вопрос о посадке невозможным. Но Ванье упорно двигался сквозь бурю, словно боксер на ринге, стараясь держаться подальше и увертываться от вершин горных гряд, продолжавших вырисовываться в ночном небе, как кулаки противника в боксерских перчатках. Его радиоантенна испепелилась под ударом молнии, радист присел на дно открытой кабины позади летчика, чтобы, не дай бог, не оказаться силой вышвырнутым из нее в кромешную темноту. Так Ванье, наконец, приземлился в разгар ночи в Рио, покружив целых пять минут вдоль береговой линии, чтобы избежать удара о знаменитую Сахарную голову. За последние 72 часа он пролетел более 37 часов.

На рассвете весельчак Марсель Рейн взлетел выполнять следующий этап до Буэнос-Айреса, где Сент-Экзюпери с восторгом наблюдал его приземление во второй половине дня, ближе к вечеру. Быстро переложили мешки с почтой, и пришла очередь Анри Гийоме принять участие в заключительном этапе этого марафона. Он достиг Мендосы задолго до полуночи, но был вынужден ждать, пока расчистятся тучи над Андами, и только поздним утром следующего дня начал прокладывать свой путь через горы. Когда он приземлился в Сантьяго, было уже 1.30 пополудни, 15 мая 1930 года. Первая полностью выполненная на самолетах переброска почты от Франции до Тихого океана, как позже писал Дидье Дора, «потребовала четырех с половиной дней. Двенадцать лет назад, среди всеобщего скептицизма, когда еще не стихли орудия на полях сражений, человек составил детальный план невозможного и объявил: «Я перевезу почту из Тулузы в Буэнос-Айрес за семь с половиной дней». Мечту Пьера Латекоэра превзошли».

* * *

Мермозу потребовалось восемь дней, чтобы достигнуть Буэнос-Айреса, поскольку его и обоих его спутников угощали вином, обедами, в его честь провозглашались тосты на торжественных приемах в Рио-де-Жанейро, Монтевидео и во всех остальных городах, где бы они ни останавливались. Опутанные серпантином, подобно новобрачным, победители объезжали города в открытых автомобилях под гул одобрения собравшейся поглазеть на них публики. В Буэнос-Айресе их приветствовали как национальных героев, приглашали на роскошные балы и просили участвовать в открытии самых разнообразных спортивных клубов и стадионов в качестве почетных гостей. Они не могли прогуливаться по улицам. Их узнавали и окружали восторженные толпы поклонников, которые взрывались пением «Марсельезы». Мермоз в особенности превратился в объект неистового культа. Его мужественный профиль с романтичной густой шевелюрой был отпечатан на коробках и ленточках сигар и флакончиках духов, коробках сигарет, гравировался на зажигалках. Он сводил с ума увлекающихся женщин, его штурмовали затаившие дыхание жертвы, стремящиеся поступиться остатками гордости, лишь бы прижаться к этой груди Геркулеса. В Париже, накануне его эпохального полета, некая госпожа совершила самоубийство в страхе потерять его. Необузданные 20-е еще не уступали место мрачным 30-м, и на земле, которая родила танго, те же самые взбудораженные сеньориты, терявшие голову при виде Рудольфе Валентино, впадавшие в дрожь от переборов гитары Карлоса Гарделя, не могли ждать и бросались вместе с букетами к этому сияющему французскому летчику.

Для Сент-Экзюпери, как и для всех пилотов «Аэропостали», то были славные, восхитительные дни, апогей тяжких усилий нескольких лет. Каждый из них испытывал восторг, что принадлежит к тем, кто ставит рекорд за рекордом и систематически берется за достижение невозможного. Но Антуан знал, что эйфория преходяща, она исчезнет подобно вихрю, как только Мермоз и его спутники переместятся дальше, словно завоеватели, в Чили и Боливию.

После краткого пребывания в отеле «Мажестик» Сент-Экзюпери нашел квартиру в здании Гемес, тогда самом высоком небоскребе Буэнос-Айреса, недалеко от порта. И не раз Бернар Артиго, аргентинский пилот, с удивлением наблюдал, как Антуан появляется на улице Флорида в смехотворном комбинезоне, на несколько размеров меньше, чем требовалось для его большой фигуры, едва прикрывавшем колени. Сент-Экс обычно проводил весь день на работе в Пачеко, а затем возвращался домой, понятия не имея, какой комической личностью он стал среди набриолиненных юнцов.

Его друг Гийоме снял квартиру около театра «Колон», где к нему присоединилась жена Ноэль. Ее он встретил и женился на ней во время своей службы в Дакаре. Не имея никакого представления о репутации этого квартала – Серрито – и недооценив предприимчивость дворника и уборщика, мадам Гийоме с удивлением отметила повторяющиеся ночные звонки от неизвестных мужчин по телефону, с одним и тем же стандартным вопросом: «Cuanto cobra?» («Сколько берешь?») Понадобилось немало времени, пока кто-то из компании догадался ей объяснить, чем интересовались эти мужчины. То, что жена его друга Анри воспринималась кем-то как проститутка, вовсе не позабавило Сент-Экзюпери.

Он мечтал получить возможность покинуть свой стол на авенида де ла Реконкиста, и под любым предлогом хватался за возможность самому доставлять почту. Он появлялся внезапно, иногда без всякого предупреждения, в квартире Гийоме и затем плюхался на кушетку, откуда потчевал супругов яркими отчетами о своих самых свежих приключениях и злоключениях. «Он говорил и говорил, – вспоминает Ноэль Гийоме, – пока, вдруг полностью иссякнув, в изнеможении смолкал и засыпал. И как засыпал! Анри приходилось выводить его, спускаться с ним на лифте, открывать дверь и буквально закладывать его в такси, где он тут же невероятным образом умудрялся заснуть, так и не уведомив водителя, куда его везти».

В качестве посыльного для «Аэропосталь Аргентина» Сент-Экзюпери сразу же зарекомендовал себя требовательным, смелым и изобретательным. Как-то он накричал на местного пилота по имени Роуз из-за того, что тот приземлился в пампе подле самолета Сент-Экса, совершившего вынужденную посадку из-за неисправности двигателя. «Я взыскиваю с вас две сотни песо, Роуз, дабы преподать вам урок надлежащего отношения к почте». Этому пилоту следовало в лучших традициях Дора сначала долететь до ближайшего аэропорта захода, разгрузить мешки с почтой и только затем вернуться на помощь к Сент-Эксу.

Однажды Мермоз видел, как Сент-Экзюпери снижается, намереваясь приземлиться на необычно короткой полосе в Патагонии. Понимая, что телефонные провода впереди заставят его промахнуться и попасть на поле, он приглушил двигатель, спланировал, сделал крутой вираж, спустился, на сей раз под проводами, и совершил виртуозную посадку.

Отыскать нужных людей для укомплектования более отдаленных баз оказалось нелегко из-за суровых условий патагонской глуши. На одной из баз (вероятно, Сан-Хулиан) монотонность жизни доконала служащих, и один за другим они стремились уволиться. В конце концов, Сент-Экзюпери решил, что нашел подходящую кандидатуру для такой работы – молодого аргентинца, ведущего удивительно размеренный и правильный образ жизни и каждый вечер после работы покорно возвращавшегося домой к матери. Молодой человек был отправлен на юг. Но скоро странные слухи стали доходить до Буэнос-Айреса, и Сент-Эксу пришлось лететь на базу, дабы убедиться во всем лично. На аэродроме он увидел только молодого парнишку, который отвел его в город, где он и нашел своего добродетельного подчиненного, удобно расположившегося в местном борделе! Утомившись мотаться взад и вперед между летной полосой и «пансионом», молодой человек решил, что намного проще перевести контору авиалинии в его странное местожительство. Но самым удивительным в этой истории оказалось то – и тут Сент-Экс, рассказывая об этом эпизоде, с удовольствием переходил на крещендо, – что молодой человек по-прежнему хранил свои добродетели!

В другой раз до Антуана дошли слухи, будто представитель компании в Баия-Бланка залезает в кассу. Странные новости, ведь этот человек принадлежал к одному из лучших семейств города. Но изобретательность, продемонстрированная Джуби в Рио-де-Оро, сыграла положительную роль и в этой истории. Проинформированный телеграммой об отлете посыльного в инспекционный тур, подозреваемый налетчик на кассу имел достаточно времени, чтобы внести отсутствующую сумму, заняв денег. Когда, наконец, появился Сент-Экзюпери, он тщательным образом просмотрел книги, затем попросил принести кассу. Вполне естественно, наличность постарались привести в соответствие с книгами: недостача отсутствовала.

– Прекрасно, – спокойно кивнул Сент-Экс. – Я заберу кассу в Буэнос-Айрес.

И он улетел, оставив удрученного воришку один на один с кредиторами.

* * *

Еще не успела пройти эйфория, вызванная триумфальным шествием Мермоза по Аргентине, как все было внезапно омрачено плохими новостями, полученными Сент-Экзюпери сразу по приземлении в Пачеко с почтой для Патагонии. Его друг Гийоме, в одном из своих обычных почтовых рейсов, которые он выполнял раз в две недели, не приземлился в Мендосе через два с половиной часа после того, как взлетел с аэродрома в Сантьяго. Он пропал где-нибудь в Андах, и это в середине июня, который в Южном полушарии столь же холодный, как северное Рождество.

Измотанный обратным полетом с юга, Сент-Экзюпери немедленно вылетел в Мендосу, расположенную в 600 милях к западу. Гийоме вылетел из Сантьяго в предыдущий в четверг, но вынужден был вернуться, задержанный обильным снегопадом. Он снова поднялся на следующее утро, в пятницу 13-го, и, игнорируя неблагоприятный прогноз погоды, исчез в горах. Снежная буря прекратилась только в воскресенье, день, когда Сент-Экс достиг Мендосы, но не нашел никаких следов самолета Гийоме по всей железной дороге через Анды, маршрут, рекомендованный Дора при пересечении горного хребта. Вершина этого перевала, отмеченная гигантской статуей Христа, была не выше 13 тысяч футов, достаточно для возможностей «Потэ-25», высотного самолета, имевшего потолок высоты в 20 тысяч футов. Гийоме, очевидно, выбрал другой маршрут, и никто не знал, какой именно и как далеко в замороженную горную цепь он проник.

Вдобавок к этому «Аэропосталь» имела в наличии еще лишь один «Потэ-25». За штурвалом сидел Пьер Дели, отбывший из Сантьяго, чтобы исследовать чилийскую сторону горного хребта. Сент-Эксу ничего не оставалось, как изучать западные склоны в открытой кабине «Лате-26», который едва мог подняться на высоту в 15 тысяч футов, значительно ниже ледяных пиков, неприступной крепостью упиравшихся в синее небо где-то над ним.

Проходили дни, сменяющиеся морозными ночами, и с каждым новым закатом на сердце у Сент-Экзюпери становилось все тяжелее. Вдоль и поперек облетал он массивную горную цепь, прокладывая свой путь по ущельям, насколько отваживался проникнуть внутрь, резко уворачиваясь от внезапно вырастающих на пути утесов и все время вытягивая шею, пытаясь на резком ветру разглядеть внизу хоть какой-то намек на присутствие потерявшегося друга. Но тщетно – снега лежали в своей первозданной красоте, долины безжизненно пусты, вмерзшие в тишину вечности. По возвращении в Мендосу он, полузамерзший, пошатываясь, выбирался из кабины самолета, и его встречали грустные вытянутые лица: «Анды, товарищ, зимой… Вы и представления не имеете, каково там!»

Прошел понедельник, затем вторник. Пограничники, которым платили за поимку контрабандистов, увеличивающихся в количестве в теплые месяцы, тоже ничего не сообщали.

Летчик, пропавший в горах? Они не видели никого. В отчаянии Сент-Экс даже вошел в контакт с несколькими горными контрабандистами, пытаясь упросить их отправиться на поиски пилота. Человек! В разгар зимы? Нет, господин. Рисковать жизнью, и ради чего? Найти тело? Анды зимой не отпускают свои жертвы.

В Сантьяго, куда Антуан прилетел, чтобы присоединиться к Дели, реакция оказалась схожей. Чилийские чиновники советовали отказаться от тщетных поисков. Даже если бы Гийоме и выжил в катастрофе, что само по себе сомнительно, он погиб бы от холода в самую первую ночь. «Там, наверху, если вас застала ночь, она превращает вас в лед».

Наступила среда, и она пробежала без известий о пропавшем летчике. Истекло пять дней. Пять дней в середине зимы. Никто на памяти живущих не выжил, проведя в Андах больше четырех дней, и не рассказал об этом. Бесполезно надеяться: Гийоме исчез. Но тем не менее, они искали, с надеждой, рожденной оцепенелым отчаянием. Четверг прошел снова без результата. Что такое человек или даже самолет среди этих монументальных пирамид изо льда? Зрелище всех этих пиков, укутанных в бело-фиолетовые доспехи, так подавляло Сент-Экса, что он писал матери: «И сотне эскадронов, пролетающих здесь в течение сотни лет, не удалось бы закончить исследовать эту огромную горную цепь…» В письме, написанном матери спустя некоторое время после этого, он рассказывал, как с изумлением наблюдал «зарождение лавины» на немыслимой высоте в 20 тысяч футов. «Пики извергали снег, подобно вулканам, и мне казалось, будто вся гора начинала кипеть. Красивая гора высотой в 7200 метров (бедный Мон-Блан!) и шириной в две сотни километров. Столь же недоступная, конечно, как крепость, по крайней мере зимой (а у нас, увы, все еще зима!), и над ней в самолете чувство потрясающего одиночества».

И наступил рассвет пятницы, более серый и более иссушающий надежду, чем когда-либо. Миновала неделя со дня исчезновения Гийоме. После того как Сент-Экс потратил все утро на дальнейшие бесплодные поиски, он угрюмо поедал свой ужин в одном из ресторанов в Мендосе, кто-то ворвался туда с потрясающей новостью: «Гийоме… Гийоме жив!»

Сент-Экзюпери выбежал. Позади него нарастал хор радостных и возбужденных возгласов, так как в течение всех этих дней газеты писали только о пропаже и ни о чем другом, то теперь и друзья, и просто незнакомые люди были охвачены порывом стихийной радости. Невероятно и удивительно: чудо свершилось!

Уже через двадцать минут Сент-Экзюпери поднялся в воздух, прихватив с собой двоих механиков – Аври и того самого Жана-Рене Лефевра, который отремонтировал «бреге» Бурга той незабываемой ночью вблизи мыса Боядор. Телефонный звонок поступил из полицейского участка в городке Сан-Карлос, расположенном на некотором расстоянии к югу. Туда прискакал на лошади, чтобы сообщить о случившемся, муж женщины, пасшей стадо и нашедшей Гийоме. Сент-Экзюпери не имел никакой карты этого района, но, взяв курс и ориентируясь по верхушкам деревьев, растущих вдоль грунтовой дороги, он рассчитывал на успех. Так оно и произошло. Спустя некоторое время он заметил необычное скопление автомобилей и всадников на лошадях на дороге. Гаучо неистово махали самолету, пролетающему над их головами, и, не колеблясь ни секунды, Сент-Экс «перемахнул» через ряд тополей и спустился на ближайшее поле, где ему удалось остановиться на самом краешке канавы.

«Как только мы сели, – вспоминает Лефевр, – тут же помчались обнять Гийоме. Мы бежали, словно безумные, но обезумевшие от радости… Обычно столь спокойный, даже он не мог сдерживать слезы». Сент-Экс сжал в объятиях истощенного, небритого Анри, обветренного бродягу в чьем-то чужом пальто и разбитых ботинках. Запавшие глаза и щеки со следами обморожения, изможденное лицо и большая правая рука, обмороженная настолько, что в ней едва теплилась жизнь, чтобы ответить благодарным рукопожатием. «Я сделал это… – и это все, что он мог выдавить из себя, – я сделал то, что, клянусь, даже животное не смогло бы».

– Я видел тебя, но ты не мог меня заметить, – сказал Гийоме позже Антуану, вспоминая, как увидел самолет, пролетающий над ним в горах.

– Но как ты догадался, что это я?

– Никто другой не осмелился бы пролетать так низко.

Когда Сент-Экс сидел у кровати друга, как заботливая сиделка, возвращая его к жизни, невероятная история выплывала по кусочкам, подобно тающим льдинкам на весенней реке. Блокированный бурей, обрушившей пятнадцать футов снега на чилийские склоны Анд, Гийоме отказался от маршрута вдоль Транс-Андской железной дороги и попытался пересечь горы дальше к югу. Незадолго до этого группа говорящих на французском языке охотников за гуанако рассказала ему о другом маршруте через Лагуна-Диаманте, кратерном озере, расположенном на высоте 10 тысяч футов во власти ледяного конуса вулкана Майпу. Он уже достаточно углубился в горы, набрав максимальную для «потэ» высоту в 20 тысяч футов, когда самолет внезапно завертело в снежном вихре. «Крутясь вокруг своей оси, словно шляпа, – как позже писал об этом Сент-Экс, – его самолет продолжал снижаться… снижаться… Тринадцать, двенадцать, одиннадцать тысяч футов»… Анри сумел только отпустить штурвал и с мрачной безнадежностью повиснуть на перекладинах, чтобы предохранить ремни безопасности от разрыва при попадании в очередную воздушную яму, и ждать неизбежного крушения. Тут неожиданно сквозь завесу кружащегося снега он различил чернильные воды Лагуна-Диаманте прямо под собой. Согреваемая подводными ключами, бьющими прямо из ее вулканических глубин, темная гладь никогда не замерзала, обеспечив ослепленному пилоту надежную веху, нечто, за что можно было уцепиться в этом беспорядочном хаосе несущихся со всех сторон белых хлопьев.

Ветер выл, снег слепил, но в течение следующих полутора часов, словно кружащийся бумажный змей на веревке, Гийоме все летал и летал вокруг обода, обрамляющего темный водоем под ним, безуспешно ожидая, когда стихнет буря. Ловцы заверили его, что заснеженные берега лагуны – достаточно ровные для приземления, но когда он, наконец, решился рискнуть, колеса и пропеллер зарылись в снег, а хвост защелкал прямо над головой. Таким образом, «потэ» оказался вверх тормашками и в снегу, как какое-то упавшее насекомое. Воспользовавшись аварийной панелью, он вырыл себе яму под одним из крыльев, накрыл дно куполом и затем устроился там вместе с мешками с почтой и запасами продовольствия на следующие сорок часов. В воскресенье утром небо, наконец, очистилось, и Анри увидел в вышине над собой «потэ» Дели! Но прежде чем он сумел зажечь первую дымовую шашку, тот уже исчез за горным хребтом. Дым посреди всего этого снега был белым и столь же невидим с воздуха, как и его поврежденный самолет, с белыми крыльями и белым фюзеляжем, и беззащитным брюхом.

В Андах снежные бури обычно длятся от трех до четырех дней и сопровождаются столькими же днями хорошей погоды. Долина Мендоса, как рассчитал Гийоме, лежала в сорока милях на восток, но склоны в том направлении отличались меньшей крутизной, чем со стороны Чили, и полуденное солнце станет греть ему спину, а не слепить его. Поэтому он направился в Аргентину, проваливаясь на каждом шагу в сугробы, из которых приходилось выбираться с трудом. Неожиданно глубокий снег сменялся искрящимся льдом, и прежде чем он успевал за что-нибудь зацепиться, уже оказывался скользящим вниз по горе. Во время одного такого скольжения Анри пролетел две с половиной мили, пока его падение остановил сугроб, но так и не выпустил из рук небольшую сумку, в которую упаковал печку, работающую на спирту, полбутылки рома, пачку бисквитов и несколько банок говядины и сардин.

Все воскресенье и большая часть следующей ночи ушли на то, чтобы взобраться на край кратера озера Лагуна-Диаманте, расположенный на высоте в двенадцать тысяч футов. После мучительного подъема по склону горы Гийоме оказался лицом к лицу с непроходимой пропастью, и ему пришлось отступить. Его ноги начали раздуваться, и он был вынужден расшнуровать свои разодранные летные ботинки. Он провел вторую ночь, прокладывая путь на другой склон горы при свете луны. Чтобы согреть свои замерзшие ноги, он выбрал убежище в ущелье, снял ботинки и разогрел пальцы ног шерстяным шарфом. Вымотанный настолько, что не было сил продолжать путь, Анри садился на свой мешок и так сидел несколько минут, слушая беспорядочное сердцебиение, затем вставал и начинал все сначала. Главное – не останавливаться, идти, периодически отдыхая… но недолго. Он недавно прочел книгу об Аляске, Луи-Фредерик Рукетт объяснял, что необходимо все время идти, как угодно, но идти, иначе холод сковывает человека незаметно и мягко. И в следующий миг он замерзает. Окончательно.

На третий день Гийоме пришлось спуститься в русло реки и пробираться через поток ледяной воды, доходящей до колен, затем продолжать путь ночью при свете фонарика, пока луна не поднялась над замороженным пиками. Двадцать четыре часа неимоверных усилий позволили ему преодолеть ровным счетом две с половиной мили! Замучившись под весом полетного комбинезона, он, в конце концов, сбросил его.

На следующий день (в среду) он поскользнулся, скатился со склона ущелья и был остановлен в своем падении только какой-то большой скалой. Вся правая сторона тела представляла собой сплошной синяк, и от удара он не смог удержать в руке ни фонарь, ни мешок. Они проскользнули вниз по склону и скрылись из виду. Вот тут-то Анри почувствовал, что игра проиграна. Зачем продолжать бороться? Он конченый человек. Без еды, без фонаря он не сумеет прожить еще одну ночь. А как покойно остаться лежать здесь, умиротворенно, безмятежно, и не нужно напрягать измученные мускулы в еще одном ужасном усилии. Даже незаметно подкрадывающийся холод, сковывающий его члены, теперь казался блаженством… И тут он подумал о своей жене Ноэль… о друзьях. Если бы они узнали, как Анри отказался от борьбы… И перед глазами, словно видение из прошлого, внезапно охватывающее сознание тонущего человека, появились строчки из его страхового договора, где говорилось, что смерть «юридически» не может быть признана, если нельзя найти тело: в этом случае его вдове придется ждать четыре года, прежде чем она сможет предъявить свои претензии. Над ним возвышался скалистый выступ. Если бы только он сумел достичь его, то оказался бы в безопасности, защищенный от лавин тающего снега, которые с приходом весны, скорее всего, опрокинут его с этой остановившей его падение скалы в пропасть.

Снова поднявшись на ноги, Гийоме решил продолжать идти… на выступ и дальше. До полного изнеможения. Он мог только хромать: сильно вывихнул одну из лодыжек, а ступни раздулись настолько, что ему с трудом удалось разрезать ботинки перочинным ножом. Но продолжал бороться, карабкаясь по камням, как медведь. Когда он переходил другой водный поток, его чуть не смыло.

Четверг. Никакой пищи. Лишь вода, которую Анри умудрился зачерпнуть из горного потока, по чьему стремительному руслу теперь прокладывал курс следования. Его угнетало ощущение огромной усталости, все большей слабости. Он заставил себя съесть зеленые былинки, пытаясь таким образом поддержать силы. Трава? Выходит, снега кончались? Или нет? Его шатало, он ничего не видел, кроме огромного пятна, застилавшего все вокруг. Где он? Но нет, там, наверху, светило солнце, освещавшее чудную зелень, а не этот невыносимый ослепительно белый цвет. Зеленая долина, с заплатками нерастаявшего льда. Гийоме натолкнулся на следы мула, и это долгожданное зрелище восстановило почти исчезающий пульс. Убежище? Хижина в горах? Ранчо? Гийоме не мог различить, все вокруг крутилось и крутилось. Какая-то женщина, индианка, поддерживающая его за подбородок и с силой пытающаяся влить горячее питье между его растрескавшихся губ. Сначала она испугалась при виде этого седого, с дикими глазами существа, спускавшегося по долине, шатаясь, навстречу ей, и, приняв его за разбойника с гор, вскочила на осла и поспешила ускакать прочь. Но что-то в слабом жесте этого существа и в странном его одеянии поразило ее маленького сына, остановившего ее. На все пограничные посты дошли новости о пропавшем в горах авиаторе, и тому, кто найдет его, обещали существенную награду. «Авиатор! Авиатор!» – кричал маленький мальчик и тянул мать за рукав. Когда она, наконец, оглянулась назад, отвратительный снежный человек споткнулся и упал. Кожаный шлем на голове объяснил – это вовсе не бандит, но, когда незнакомец открыл рот, чтобы заговорить, раздался только какой-то скрежет.

* * *

В Мендосе измученного Гийоме положили на кровать, а Сент-Экзюпери поспешил телефонировать его жене Ноэль в Буэнос-Айрес, что муж найден. Она собиралась вылететь в Мендосу, чтобы присоединиться к ним, но в последнюю минуту поездка отменилась: именно в их скромной квартирке в Серрито состоялась радостная встреча супругов. Сент-Экс пребывал в таком возвышенном настроении, что в конце обеда улегся на кушетке, и песня полилась сама собой:

Девицы Камаре, вы вовсе не девицы!

Я знаю – вам бы лишь со мной в постель свалиться

И славный уд держать, как яркую свечу, —

Да сам я этого хочу! О, как хочу!

Он очень любил эту разгульную песню бретонских рыбаков. Осмелевший от мелодичного напева Лупинг, фокстерьер Гийоме, прыгал по груди Сент-Экса, ко всеобщему удовольствию. Антуан посмотрел на него, улыбнулся, приласкав пса, а затем откинул назад голову.

Ах, господин мэр Камаре купил осла однажды…

И дальше попеременно раздавались то смех, то пение, пока Ноэль Гийоме не встала, заинтересовавшись, почему это Лупинг вдруг так затих. Пока его любезный массажер выкрикивал свои мелодичные ругательства, терьер решил подкрепиться и уже прожевал несколько дюймов рукава певца, прежде чем хозяйка не положила конец банкету. Потрясенный этим портновским бедствием, Сент-Экс прервал пение на полуслове и в гневе вышел.

Но он сердился недолго. Антуан с удовольствием пожертвовал бы всеми своими костюмами и рубашками, лишь бы вернуть друга из ледовой могилы.

«ГИЙОМЕ СПАСЕН!» – выкрикивали заголовки газет, словно объявляя о событии международной важности.

Про Мермоза не забыли, но новый французский герой появился и получил свою долю известности. Его улыбающееся лицо школьника не украсило пепельниц или зажигалок, но скоро у ночных походных костров гаучо в Чили исполняли на своих гитарах новую балладу в веселом ритме вальса:

Ты к вящей чести и славе

Гордился, что Франции сын.

Мир рукоплескал по праву

Тебе, Пилот Номер Один.

И смерть настигла однажды

Тебя; обратила в прах.

Но жизнь – это вечная жажда,

Француз, и на небесах.[8]

Глава 11

Моя колдунья

Сент-Экзюпери понадобилось некоторое время, чтобы свыкнуться с новой средой своего обитания. Позже он смог написать Луро Камбасересу, что пятнадцать месяцев, проведенных им в Южной Америке, – одни из самых счастливых в его жизни, хотя вначале не испытывал ничего подобного. В Кап-Джуби от пустыни его отделяла только колючая проволока и угрюмое разноцветье мавританских палаток. Между ним и Аргентиной стоял Буэнос-Айрес, который он невзлюбил всем сердцем почти так же, как Дакар или Касабланку. Антуан поселился в меблированной квартире, в самом высоком по тем временам доме во всем городе, своего рода настоящем бетонном орлином гнезде, но это не могло удовлетворить такую ночную птицу, как он. Как гнездо, оно располагалось высоко, но недостаточно высоко: занимало восьмой этаж дома, но над ним было еще семь этажей – «и огромный каменный город вокруг», как написал Сент-Экс Рене де Соссин. «Я получил бы то же самое впечатление легкости в середине Большой Пирамиды, такое впечатление – от прекрасных прогулок. К сожалению, здесь еще есть аргентинцы». Он делал скидку на своих товарищей-пилотов, с которыми был связан узами профессионального товарищества, остальных аргентинцев считал расфуфыренными, мелочными и необузданными, в отличие от гордых, скрытных и отчужденных марокканцев. Антуан находил изъяны даже в окружавшей его природе, и в письме матери отговаривал ее от поездки в Аргентину (совет, который она проигнорировала), ссылаясь на отсутствие подходящей натуры для ее зарисовок. «Вне растянутых до предела границ города есть лишь квадратные, лишенные леса поля, с лачугой и железным водяным колесом посредине. Это – все, что можно разглядеть с борта самолета на сотни и сотни километров».

Сент-Экзюпери не изменился: он тосковал по дому, по своей стране, по своей семье, по своим друзьям. Ранимый, как всегда, страдающий так называемым комплексом Орфея (неспособность противиться желанию кинуть при расставании последний взгляд на любимую), он теперь оглядывался назад на свое прошлое с тем же самым чувством невосполнимой потери и ностальгии, которая начнет его мучить после того, как он уедет из страны, заставляя сожалеть о «его Аргентине». Существовал на земле рай, рай его прошедшей юности, так часто всплывающий в его письмах к матери, и потерянный рай «его» пустыни Сахара. Даже Париж, где Антуан так часто чувствовал себя посторонним в месяцы юношеских разочарований, теперь казался позолоченным. Позабыты были и невыносимая скука бухгалтерии фабрики по производству плитки, и отчаяние, охватывающее его после неудачных попыток пробудить провинциальный энтузиазм достоинствами грузовиков «сорер». Неожиданного письма от Рене де Соссин, полученного им в январе 1930 года, было достаточно, чтобы дать волю «вторжению тысячи восхитительных и забытых вещей. Бокалов порто, граммофона, вечерних бесед после наших походов в кино. Официант из ресторана «Липп», Сегонь и очаровательная нищета, о которой я сожалею, потому что дни для меня были окрашены в различные цвета, изменяющиеся от начала к концу месяца. Каждый месяц означал красивое приключение – и мир был великолепен, поскольку я, неспособный иметь что-нибудь, желал всего… Но теперь, когда я оплатил покупку красивого кожаного чемодана, о котором столько мечтал, и эта мягкая фетровая шляпа, и этот хронометр с тремя стрелками… Мне не о чем больше мечтать».

Как обычно, Сент-Экс преувеличивал. Его материальное положение кардинально изменилось к лучшему. Как руководитель полетов «Аэропосталь Аргентина», он получал ежемесячное жалованье в 25 тысяч франков (больше тысячи долларов), и это позволило ему, наконец, периодически отсылать определенную сумму матери, у которой он в прошлом так свободно заимствовал деньги. Но если его «конец месяца» со спартанской диетой из круассанов и кофе теперь не становился таким отчаянным, как когда-то, начало и середина каждого месяца, как всегда, оставались столь же расточительными. Мысль об экономии на черный день была для Антуана совершенно неприемлема; этот человек, как когда-то отмечал Дора, «страдал укоренившимся презрением к деньгам и одинаково отчаянной в них потребностью». Это презрение, если не прямо атавистическое или аристократическое по своему происхождению, уходит корнями в те времена, когда его семья испытывала относительную нужду в Ле-Мансе, и ему приходилось каждое утро добираться до школы пешком, а какой-нибудь его одноклассник, как Роже де Леж, состояние семьи которого (об этом только шептались) перевалило за сто миллионов золотых франков (сумма колоссальная по тем временам), мог подъехать к дверям в роскошном лимузине с чернокожим водителем. Подсознательно, несмотря на наши лучшие намерения, нас точит ужасная зависть, и, как показывает современный психоанализ, комплексы, первоначально сформированные в юные годы, пускай даже подавленные, могут скрыто влиять еще долго и во взрослой жизни. Относительная бедность, характерная для Сент-Экзюпери в течение многих лет, могла легко превратить его в жертву необходимости. Это, вероятно, объясняет снисходительную фразу в «Южном почтовом»: «Деньги – то, что каждому позволяет при покупке товаров испытывать внешнее волнение» – декларация, которая была для него вовсе не литературным позерством.

Парадоксальный, как могло бы показаться, недуг, вызванный внезапным заполнением бумажника, проявлялся почти столь же тяжелыми последствиями, как тот, который он испытывал, когда его бумажник пустел. Жажда «сжечь» их быстро и ярко действительно походила на почти метафизическую потребность. В Париже она принимала форму опрометчивых приглашений на ленч с икрой и шампанским у Прунье; в Буэнос-Айресе диета оставалась прежней, но поскольку средств хватало на существенно большее, «внешнее волнение», вызванное ежемесячным потоком наличных, окутывало тех дам, которых Антуан часто посещал. Несколькими годами раньше, в Тулузе, он как-то по возвращении домой увидел: его тогдашняя временная подруга спокойно сидит в кресле и штопает его носки. Это зрелище оказалось для него ужасающим, чересчур буржуазным, и он поспешно отправил ее паковать вещи. Бедность была тем состоянием, которое он предпочитал переносить в одиночестве, и часто сетовал своим знакомым на нежелание держать при себе Золушку, пачкающую руки в ящике для угля. Для его друзей – лучшее шампанское и отборная икра, для тех, за кем он, случалось, ухаживал, – самые роскошные букеты… и даже больше… Каким бы скромным ни было их происхождение, Сент-Экс желал видеть их одетыми, как королевы.

«В нем было много от гран-сеньора, – вспоминает его друг, также живший тогда в Буэнос-Айресе. – Я помню, как однажды ночью мы отправились в ресторан ночного клуба под названием «Эрменонвиль». Среди танцовщиц оказалась поразительно красивая девушка: высокая, белокурая и красиво одетая. Она оказалась француженкой, работающей в качестве танцовщицы, приглашающей на танец посетителей. Сент-Экс, мало интересовавшийся танцами, наблюдал за ней, и, только когда мы встали, чтобы уйти, разгадав его желание остаться и поговорить с нею, мы внезапно поняли, почему эта девушка была так красиво одета».

Эти случайные завоевания, как правило, белокурые и высокие (что вполне естественно для такого жгучего брюнета), неизменно говорили по-французски, поскольку ему было лень изучать испанский. Симпатичная французская журналистка, без памяти влюбленная в него; жена бельгийского бизнесмена, смутившая Сент-Экзюпери. Как-то вечером, подойдя к нему на балу, она объявила возбужденным голосом: «Вы разбили мое сердце! Вы мужчина моей жизни!»

К счастью, среди французской колонии в Буэнос-Айресе он нашел для себя «восхитительных» друзей, и так совпало, друзей Вильморинов. Антуана представил им один из братьев Луизы, находившийся в то время в Южной Америке. «Я конечно же найду тех, – написал Сент-Экс матери, – кто любит музыку и книги и кто примирит меня с пустыней Сахара. И с Буэнос-Айресом, этой разновидностью пустыни». Прошли месяцы, и его ожидания полностью оправдали себя – в этой пустыне, пустыне Аргентины, расцвели две розы.

* * *

Антуан наткнулся на первую самым невероятным образом. В распоряжении «Аэропосталь Аргентина» находилось пятнадцать аэродромов, чью деятельность он контролировал. Но в его задачу входила и разработка перспективных летных полос. Однажды он вместе с аргентинским механиком отправился из Буэнос-Айреса в Конкордиа, приблизительно на 180 миль на север по воздушному маршруту в Асунсьон. Он приземлился недалеко от города на ровной площадке, словно созданной специально для аварийных приземлений. Но, как иногда случается, неудача подстерегала в виде небольшой ямки по центру поля, скрытой пучками травы, и именно в нее, безошибочно, как бильярдный шар, самолет и закатился, сломав одно из колес. Они выбрались из кабины и принялись исследовать повреждение, когда к ним подъехали верхом две девушки. Последовал краткий обмен приветствиями по-испански, и затем, без предупреждения, они обратились к пилоту по-французски. Сент-Экзюпери удивился… и восхитился. Нет, они не француженки, а аргентинки, это их дедушка приехал из Эльзаса.

– И что вы делаете здесь – в самом сердце Южной Америки?

– Мы живем здесь.

Они махнули куда-то за покрытую травой прерию в сторону ближайшего холма.

– А вы? – Девушки засмеялись.

– Я – летчик. Мы искали летное поле, и вот – результат.

Они печально посмотрели на наклонившийся самолет.

– Мы сообщим папе, – сказала одна из них. – Он приедет за вами на автомобиле.

И незнакомки ускакали.

Их отца звали Фуш, и в память о своих эльзасских корнях обе его дочери, как и сын, с детства знали французский язык. Он подъехал на полуразвалившемся стареньком «форде», пробираясь сквозь колышущиеся травы, а когда машина перевалила через холм, показался необычайно причудливый особняк, со всех сторон опоясанный каменными балюстрадами и террасами, бронзовеющими на солнце, с янтарно-желтым оттенком. Этот замок воздвиг на покрытом травой холме некий ностальгически настроенный поселенец, чья голова была полна мечтами. Все здесь пришло в упадок, в лучшей традиции идальго, и город Конкордиа со временем унаследовал особняк после разорения донкихотского создателя. Недоумевая, как же поступить с этим величественным бременем, отцы города с удовольствием сдали его в аренду папаше Фушу в надежде, что он сумеет сохранить дом от полного разрушения. Новый владелец старался изо всех сил, но преуспел лишь в оттягивании процесса разрушения: не исчезли древние трещины в стенах и столь же почтенные щели между полированными половицами, резьба по дереву рушилась, косяки дверей рассыпались, стулья шатались, но все сияло, как если бы было покрыто воском. Для Сент-Экзюпери, имевшего богемную душу, эта чуткая забота и этот почтенный распад только добавили сказочного очарования. Какая успокоительная передышка после продуваемой всеми ветрами пустынной Патагонии! И этот незабываемый вид с террасы на колышущиеся поля и зеленое серебро олив ближе к искрящейся синеве вод реки Парагвай! И библиотека с ее таинственной сокровищницей французских книг!

Сент-Экзюпери прилетел снова, и вскоре его воспринимали здесь как члена семьи. Мать обожала его, как и дочери, которых он шутя называл своими принцессами. «Будьте осторожны, – предупреждал он их между карточными трюками, – а то однажды появится какой-нибудь отвратительный карлик, заберет вас в плен и женится на вас». Обе девушки кивали с серьезными улыбками, заверяя его, что будут осторожны. И они были осторожны и все еще свободны… И не замужем, околдованные фразой, имевшей силу заклинания. Сегодня кастильо Сан-Карлос, опустошенный несколько лет назад, протягивает свои лишенные крыши руки к луне. Но память об этом «оазисе», и его двух «тихих феях», и волшебной норе под столом в гостиной, где жили в гнезде гадюки, навсегда живет в «Планете людей» и в «Ветре, песке и звездах».

* * *

Если время – такой целитель человеческих ссор и печалей, то только потому, как заметил однажды философ, «что человек меняется, никто не остается больше тем же, кем был раньше».

Сент-Экзюпери не надо было даже читать Паскаля, одного из своих любимых авторов, чтобы усвоить эту истину и понять, что он не был больше тем юношей, так сильно страдавшим в Париже. Мука, которую он однажды пережил, ушла. И если она и оставила отметину в его душе, то лишь в виде шрама, который все еще можно нащупать, хотя он уже прекратил болеть, в виде скола, отбитого куска на старой мебели, с годами своим несовершенством добавляющего очарование, как чернь на серебре.

«Я надеюсь вернуться к тебе повзрослевшим мужчиной, готовым жениться», – написал он матери из Тулузы накануне своего отъезда в Дакар. Эта проблема занимала его мысли много лет после неудавшегося обручения с Луизой Вильморин, и, судя по письмам к матери (ее письма к нему пропали), эта тема составляла значительную часть их переписки. Время, этот терпеливый целитель, постепенно успокоило боль в ранах, оставленных теми отношениями, а литература доделала остальное. Рене Соссин, невольно последовавшую за Луизой, оказалось простить труднее. Антуан покинул Тулузу, твердо решив забыть Рене, в отместку за ее отказ ответить взаимностью на его чувства. И дни, затем недели проходили, а он ни разу не брал в руки ручку и не прикасался к бумаге… Но однажды, когда он был в Дакаре, пришло письмо, в котором Рене жалобно вопрошала, почему он прекратил писать. «Пришли мне скорее еще немного твоих писем, я так люблю их». Написанная вроде бы с теплотой, та фраза резанула Антуана, как удар плетью, и сковала его, и он погрузился в гнетущую тишину. Его письма пополняли чью-то коллекцию, превращались в объект для удовольствия изысканного знатока – этой мысли он не смог перенести. Ему потребовалось два года, чтобы перебороть в себе прошлое: два года Сент-Экс рвал бесчисленные письма с твердой решимостью стереть минувшее. К счастью, те годы были настолько богаты событиями, что, хотя воспоминания продолжали стучаться в его дверь, он мог теперь оглядываться назад, на все прошедшее, как на случившееся с кем-то еще, а не с тем человеком, в которого он успел с тех пор превратиться. Даже упоминание о женитьбе исчезло со страниц его писем к матери, а мысли о браке, беспокоившие его ночами в Париже и Тулузе, теперь казались этому скитальцу, этому беспокойному Синдбаду-мореходу, живописными фантазиями. Благословение могло бы настигнуть его в Париже, в его собственной стране, но не в этой далекой и чужой земле Аргентины.

Пути Провидения таинственны, как и предсказателя. Брат его матери Жак женился на русской, и как-то в их квартире в Париже ее друг, тоже русский и в придачу хиромант, предсказал, что Антуан женится на молодой вдове, с которой встретится в течение следующих восьми дней. Эти восемь дней прошли, молодая вдова не сумела материализоваться, и ошеломленный тогда Антуан с тех пор прожил уже семь или восемь лет и начал культивировать свои холостяцкие привычки.

Вероятно, тот случай так и остался бы несущественным воспоминанием, если бы в конце лета 1930 года в Буэнос-Айресе не появился Бенжамин Кремьё. Потомок старинного еврейского семейства из Авиньона, Кремьё сделал себе имя во французском литературном мире переводами Пиранделло. Его «грустный близорукий глаз и редкая ассирийская борода», если цитировать Нино Франк, долгое время привычно мелькали на рю де л'Одеон. Там вместе с другим известным переводчиком, Валери Ларбо, он завязал дружбу с Джойсом, кто, в свою очередь, представил его литератору Итало Свево (в реальной жизни – Эттор Шмит), одному из главных источников еврейских знаний, которые появятся в «Улиссе» и станут прототипом для Леопольда Блума. Кремьё, консультировавший Галлимара по современной итальянской литературе, был одним из многих иностранных участников «Нувель ревю франсез», так же, как основателем французского ПЭН-клуба, стал своего рода литературным послом, когда его направили в Южную Америку в 1930 году с курсом лекций.

В Буэнос-Айресе Кремьё разыскал Сент-Экзюпери, которого знал в Париже как члена «НРФ», и на литературном приеме, данном в его честь, он представил своего друга Тонио сеньоре Гомес Карильо, привлекательной темноволосой молодой даме. С ней он повстречался на пароходе. Ее муж, Энрике Гомес Карильо, умер несколько лет назад, оставив ей квартиру в Париже, виллу в Ницце, а также, чем и объясняется ее появление в Южной Америке, значительные владения в Аргентине. Уроженец Гватемалы, Гомес Карильо провел юность в Сан-Сальвадоре, затем переехал в Европу, где дорос до должности редактора мадридской газеты «Либераль» и стал корреспондентом. В Париже он встретил Мату Хари, и, будучи журналистом с явной тягой к приключениям, даже написал о ней книгу, доставившую ему кратковременные неприятности с французскими властями незадолго до окончания Первой мировой войны. Энрике женился на известной испанской певице Ракель Мелле. Этот второй его брак (все равно закончившийся разводом) сопровождался весьма бурным проявлением страстей. В «Неополитанском кафе» и в «Кардинале», недалеко от «Гранд-опера» (эти два заведения обычно часто посещали представители латиноамериканской колонии в Париже), он был известен как счастливый дуэлянт из-за его готовности скрестить сабли с любым критиком, осмеливающимся подвергнуть сомнению вокальные данные его жены. Когда немного позже он повстречал Консуэлу Сунсин де Сандоваль, это был уже белоголовый сорокадевятилетний мужчина. Ей тогда едва исполнилось семнадцать – весна жизни для многих испанских женщин. Сопротивляться ее блестящим темным волосам и живым темным глазам оказалось невозможно, во всяком случае пылкому авантюристу, и, ко всеобщему удивлению, вероятно и ее собственному, он женился на ней.

Консуэла Гомес Карильо, видимо, не обладала соблазнительной слабостью Маты Хари, но ее характер и экзотическое воображение можно уравнять с темпераментом Ракель Мелле. Когда ее муж в 1927 году умер, она сняла его посмертную маску, очевидно приобщаясь к таинственной загробной жизни. Помещенная на пьедестал в маленькой квартире из двух комнат около Мадлен в Париже, оставленной Консуэле мужем, маска поражала воображение посетителей, испуская зловещие трески «всякий раз, когда Консуэла флиртовала или произносила что-нибудь не к месту… Мне было девятнадцать в то время, – вспоминала Ксения Куприна (дочь русского писателя Александра Куприна), – а она была немного старше, возможно, двадцати пяти лет, хотя выглядела очень молодо. Она была типичной жительницей Южной Америки, маленькой, изящной, податливой, с красивыми руками и кистями рук. Удивляли выразительные черные глаза, сиявшие, подобно звездам, и восхитительно гладкая кожа».

На большом столе в одной из комнат в ее загроможденной парижской квартире, выдерживавшей нашествие богемных авторов, журналистов, актеров и юристов, толпой поднимавшихся наверх с сыром, колбасами и сосисками и бесцеремонно поившими себя дешевым вином, где батоны хлеба и бутылки лежали на газетах, покрывающих пол, размещался другой слепок – с руки ее умершего мужа. Как и маска, этот слепок с руки также жил своей собственной жизнью, поскольку Консуэла упорно утверждала, будто рука ночами… писала! «Я не могу подтвердить, будто я когда-либо действительно видела, как она писала, – признается Ксения Куприна, – но я видела рукопись». Она также видела двери, которые внезапно открывались среди ночи, как если бы их толкало семейное привидение! Атмосфера была буквально заряжена мистикой, а воображение ее подруги Консуэлы так бесконечно плодовито, что «наконец наступал момент, когда ты терял грань между истинным и ложным». Ее необузданная фантазия приводила к заявлениям, будто по линии семьи ее матери (Сандоваль) она происходила от герцогов Толедо – титул, принадлежащий королям Испании. Как бы нелепо и сумасбродно это ни звучало, ты был готов ей поверить. Ибо ничто не казалось слишком неправдоподобным для этого необыкновенного существа (поэтессы, ваявшей скульптуры, или скульптора, писавшего стихи?), чье воображение оказывалось столь же непредсказуемым и трогательным, как западный ветер и облака. «Я родом из земли вулканов и революций», – говорила она, и повествование, следовавшее за этим, напоминало и о революциях, и о вулканах. Снова необычные истории, они никогда не повторялись, как не повторяется восход солнца, отказываясь снова воспроизводить блеск и красоту вчерашнего рассвета. «Когда я впервые услышала ее рассказ, – вспоминает Ксения, – добрых двадцать лет назад, от кого-то, кто знавал ее в Нью-Йорке, это был необузданный экспромт, совпадавший самым непонятным образом с землетрясением в ее родном Сан-Сальвадоре. Деревня была завалена, семья уничтожена, отвратительный ковер из лавы тек вниз по склону горы, и в охваченной паникой беспорядочной толпе, пытающейся спастись, до срока рожденному ребенку судьба уготовила вернуться к жизни укусами диких пчел, прижатых к мертворожденной плоти няней-негритянкой, обладавшей сверхъестественными колдовскими силами. Конечно же я не отвечаю за достоверность переданного мной, поскольку история эта пересказывалась не однажды и, вероятно, украшалась. Но подобно потоку воды в половодье, набирающему силу в глубине ущелья, рассказ этот свидетельствовал о том, что, оглядываясь назад, мы видим захватывающий дух ливень».

Ее покойный муж Гомес Карильо, посредством все той же неустанной магии, превратился в посла во Франции. Более прозаические факты свидетельствуют, что он отправился в Аргентину, где приобрел себе гражданство, дабы стать аргентинским консулом в Париже. Плодовитый автор, настрочивший за свою жизнь больше двух десятков книг, Гомес Карильо также составлял регулярные колонки для двух газет в Буэнос-Айресе – «Ла Над» и «Ла Разон», – обе более или менее либерального толка, и, что важнее (если смотреть с точки зрения воздействия на жизнь Сент-Экзюпери), он стал активным членом радикальной партии, которая тогда обладала властью в Аргентине. Благодаря влиянию партии и патронажу со стороны ее руководства, Карильо приобрел значительные владения в этой стране. Из чего следует, что молодая вдова решила отправиться в Аргентину в этом роковом сентябре 1930 года для изучения вопроса о наследстве. Оно, как выяснилось, оспаривалось незаконной дочерью Гомеса Карильо от другой женщины.

Такой была эта маленькая, живая дама, которую Бенжамин Кремьё представил Сент-Экзюпери. Подобно многим другим французским пилотам, он считал социальную жизнь аргентинской столицы слишком зажатой, в отличие от более свободной атмосферы Парижа. Почти испанская строгость нравов поддерживала общественное разделение полов, и даже в самом фешенебельном баре города существовал salon para caballeros (для мужчин) и salon para lafamilia, куда допускались женщины, если они пришли с мужьями. Бикини, несомненно, оставалось неизвестным на Мар-де-Ла-Плата, пляже к юго-востоку от Буэнос-Айреса, мужчинам там следовало надевать своего рода юбку, совсем как клетчатые юбки у шотландцев, поверх спортивных купальных трусов. Пуританизм не сочетался со складом характера Сент-Экса, и у того, кто знал безумный и необузданный Париж двадцатых, эти табу не вызывали ничего, кроме раздражения. Проще казалось создать и расширить французскую колонию в Буэнос-Айресе, где к тому же все избавлялись от необходимости изучения нового языка.

Именно тогда Антуан с удивлением, граничащим с восхищением, познакомился с Консуэлой Гомес Карильо, болтавшей на ломаном, но необычайно колоритном французском, до предела забавлявшем его. Она была смуглой и миниатюрный, вовсе не в его вкусе, но какая-то дикая красота, сосредоточенная в ее темных глазах, и штормовой ветер ее речи завораживали его. Так он летчик? Изумительно! Как же замечательно, должно быть, смотреть с высоты на землю! Каким маленьким, каким странным все должно казаться оттуда! Но, увы, она никогда не летала на самолете.

– Тогда я возьму вас на борт! – вскричал Сент-Экзюпери. – Это будет ваше крещение в воздухе, и я буду вашим отцом, ваш крестным отцом, и вашим священником.

Она пришла в восторг. Почему нет? Она не аргентинка, и за ней не присматривала семейная дуэнья или ревнивый муж, и никто не помешает ей получить удовольствие.

Сент-Экс сдержал слово. Они отправились в Пачеко, где он поднял ее в воздух на своем «Лате-25», убедившись, что она крепко привязана на сиденье рядом с ним. На высоте в несколько тысяч футов он сказал ей с усмешкой:

– Теперь я покажу вам, на что способен этот самолет.

И с этими словами он провел самолет через ряд резких виражей и плавных скольжений, не теряя присутствия духа.

– Остановитесь! Остановитесь! – кричала она. – Пожалуйста, пожалуйста! – Но игра продолжалась, и с каждым пируэтом она все больше пугалась. – Пожалуйста… Пожалуйста…

– Отлично, – сказал Сент-Экзюпери. – Я остановлюсь, если вы обещаете мне стать моей…

Он уменьшил обороты мотора и навалился на рукоятку. Нос самолета опустился, и, к ужасу Консуэлы, земля начала наезжать на них, вырастая на глазах с каждой ужасающей секундой.

– Прекратите! – Она уже вопила. – Прекратите!

– Говорите «да»! – прокричал ей Сент-Экс, получая наслаждение от этой игры.

– Да, да, да! – крикнула она и закрыла глаза.

Антуан вернул рукоятку назад, и исчезнувшее было небо плавно возвратилось на место. Уф! Они спасены. Он подарил ей широкую, образовавшую ямочки на щеках улыбку, но Консуэла смогла улыбнуться снова только тогда, когда они приземлились.

С годами этот эпизод, который, правда, имел место и не являлся плодом ничьего воображения, также приобрел почтенный налет. Не так давно я слышал забавную версию: в самолете находились не только Сент-Экс и Консуэла, но также множество перепуганных пассажиров и среди них – какая удача! – священник, успокоивший пилота-сорвиголову, согласившись тут же, на месте, обвенчать их прямо в воздухе! Таков забавный пример телескопирования действительности. Полет в самолете действительно привел к браку. Хотя сначала казалось, что произошедшее вряд ли будет иметь какие-нибудь последствия: Сент-Экс не придал никакого значения этой шутке. Но тремя днями позже одна из тех революций, о которых говорила Консуэла, рассказывая о своем родном Сан-Сальвадоре, настигла родственную республику Аргентину. Радикальную партию, к которой принадлежал ее покойный муж, решительно сбросил с седла консервативный генерал по имени Хосе Эвариста Урибуру, и в течение ночи собственность Гомес Карильо оказалась конфискована новыми хозяевами страны. Его вдова внезапно оказалась фактически без гроша в чужой стране, далеко от дома. Почувствовав себя ответственным за ее судьбу (в конце концов, он сам попросил ее принадлежать ему), Сент-Экзюпери сжалился над тяжелым положением женщины, протянул ей руку и взял ее под свое крыло.

Несколькими месяцами позже Консуэла отплыла назад в Европу, в то время как Тонио оставался в Буэнос-Айресе встречать мать, отплывшую из Марселя в середине декабря. Беспокоясь и желая узнать, благополучно ли она поднялась на борт «Фландрии», Антуан заказал междугородный разговор из Буэнос-Айреса с городским домом в Марселе, принадлежавшим одному из его фонсколомбовских кузенов: трубку взяла его сестра Габриэлла в домике консьержки (где стоял телефон), и это вызвало настоящую сенсацию. Его мать провела Рождество в открытом море, и новый год тоже уже наступил, когда она, наконец, сбежала по трапу в порту Буэнос-Айреса. Январь – разгар лета в Аргентине. Чтобы удивить ее, Антуан полетел с ней в Асунсьон, 600 миль на север, но она с трудом перенесла выхлопные газы и запах масла, и ей едва хватило сил выбраться из самолета, при этом мать казалась «постаревшей и измученной». Ей потребовалось три дня на поправку, которые она провела в восхитительной гостинице, где пила охлажденный ананасовый сок (стояла жара) и нарисовала очаровательный пейзаж с зеленью пальм и красной землей.

Через шесть недель, проведенных в Аргентине, они вместе с Тонио отправились домой. Их сопровождала маленькая пума. Он настоял взять ее с собой в качестве «подарка» для его младшей сестры Габриэллы. Каждый день он выводил ее на крепкой привязи прогуляться по палубе. Ночью, вместо сна, он садился работать над романом, который писал почти весь предыдущий год. Часто в 3 или 4 часа утра он будил спящую мать, как когда-то маленький Тонио однажды разбудил протестующих сестер в Сен-Морис-де-Реманс. Мать каждый раз возражала, но всегда напрасно: ему надо было прочитать ей только что написанные страницы. В то время как она трогательно мигала на свет, он говорил: «Да, мама, именно при внезапном пробуждении мозг живее реагирует на все». Она, возможно, считала иначе, но потребность ее сына во внимании осталась по-прежнему тиранической. И как обычно, последнее слово оставалось за ним.

В Кадисе он сошел на берег, чтобы присоединиться к Консуэле, мать же осталась присматривать за пумой, которая вскоре таскала ее по всей палубе. Однажды пума высвободилась и укусила офицера за ногу. Капитан неодобрительно отнесся к подобному нападению, и взволнованная происшествием мать, в конце концов, уговорила Тонио отдать ошеломляюще дикую кошку селекционеру бурундуков, случайно оказавшемуся на борту их судна. Габриэлла, вероятно, на свое счастье, так никогда и не увидела «подарок», который ее брат решительным образом собирался повесить на ее шею.

Консуэла тем временем возвратилась в Париж, где в один прекрасный день позвонила по телефону Ксении Куприной и взволнованно умоляла молодую киноактрису как можно скорее приехать повидаться с ней… поскольку случилось нечто ужасное! Добравшись до ее квартиры на рю де Кастелан, Ксения нашла ее одетой во все черное. Свет потух в глазах Консуэлы, лицо покраснело от слез. В отчаянии она поведала своей юной подруге о случившемся в своем «телеграфном» стиле, как назвала эту манеру позже Ксения. В Южной Америке она встретила самого замечательного человека, спасшего ее от страха и отчаяния.

– Ты знаешь, я была одна, в горах… Потерянная… В опасности… Кругом темнота… И затем появился он, большой, и сильный, и красивый… Он забрал меня и спас меня…

Но революция вспыхнула, и – о, ужас! – его застрелили прямо на глазах Консуэлы!

– И его алая кровь текла по белым камням при ослепительном свете солнца…

Если верить Ксении Куприной, Консуэла в тот момент была готова расстаться с жизнью. Очевидно, ее юная подруга разобралась в этом позже, какое-то серьезное непонимание неожиданно возникло между Консуэлой и Антуаном, и это подтолкнуло ее к самоубийству. Ее уговорили поехать в небольшой домик на берегу озера Энгхен, к северу от Парижа, где Ксения провела три полных волнения дня, стараясь не дать Консуэле вскрыть себе вены или проглотить яд.

На третий день, однако, пришла телеграмма, и внезапно засиявшая Консуэла порхала в танце, как птичка.

– Что случилось? – спросила Ксения. – Что такое?

– Он приезжает! – кричала Консуэла, размахивая телеграммой.

– Кто приезжает?

– Он, человек, которого я люблю!

– Но ты рассказывала мне, как его расстреляли на твоих глазах!

– О, ты знаешь, – беспечно ответила Консуэла, – я не хотела любить его… И думала, будто он оставил меня и неверен мне. Вот я и представила его мертвым.

И она, и Тонио – оба оказались очень даже живы, когда встретились в Мадриде и сели на поезд до Парижа. Там ее представили его друзьям. Кое-кому из них, осведомленным о пристрастиях Тонио, с трудом верилось в серьезность его намерения вступать в брак с такой удивительно миниатюрной и смуглой особой. К тому же не француженкой, а латиноамериканкой! Его тетя Анаис, когда-то служившая камеристкой у герцогини Вандом, хотела напечатать свадебные объявления в Париже, но Тонио решил играть свадьбу в Провансе. Это придумала Консуэла, стремившаяся еще раз побывать на своей вилле в Ницце.

Проведя несколько дней в столице (Антуан успел показать рукопись нового романа Гастону Галлимару), они на поезде отправились на Ривьеру. В Агее, на Эстреле, его сестра Габриэлла и ее муж Пьер ожидали их приезда в старом, с квадратными стенами замке. Антуан очень любил это место. Первоначально построенный как форт по проекту Ваубана, он долго служил местом жительства губернаторов, в чьи обязанности входила охрана всего побережья от налетов варварских пиратов. Но окна, проделанные в XVIII веке в стенах розоватого оттенка, превратили замок в очаровательный провансальский особняк. В честь Консуэлы дали прекрасный обед, и Тонио, обычно такой богемный, настоял, чтобы все было организовано настолько изысканно, насколько возможно, только на отличном серебре и с хрусталем.

Оставшуюся часть марта провели в разъездах между Агеем и Симье, жилым пригородом Ниццы, где располагалась вилла с очаровательным маленьким садом, унаследованная Консуэлой после смерти Энрике Гомеса Карильо. В Агее устроили вечер в саду, куда пригласили всех, кто имел хоть какую-то значимость в деревне. Там и объявили об их помолвке уже официально. Им повезло, весна в тот год была очень красивая. Ивонна Лестранж, отдыхавшая на Ривьере с сыном, приехала повидаться с ними, так же как и ее друг Андре Жид, гостивший в Агее несколько дней. Она впервые повстречала Жида во время своего посещения Конго в 1926 году, в то время, когда работала бактериологом в Институте Пастера. Они даже путешествовали на речном пароходе вместе до самого Убанги. Там началась их дружба, которая часто приводила его в небольшую квартирку на набережной Малаке, где Антуан был представлен ему весной 1929 года, во время одного из его периодических бегств с Астрономических навигационных курсов в Бресте.

Тонио теперь привез рукопись нового романа, над которым он работал в Аргентине, и именно в гостинице «Ла-Бомет», где поселился Жид, он в несколько длинных приемов читал ему «Ночной полет». За обеденным столом в шато, куда Жида приглашали в гости, Антуан часами рассказывал ему о своем пребывании в Южной Америке. Жид пришел в такой восторг, что по возвращении в Марсель, спустя день или два, посвятил несколько страниц дневника красочному рассказу Тонио о приключениях Гийоме в Андах. Новый роман также произвел на него впечатление, он даже отметил в своем дневнике в обычном для него сухом стиле: «Большое удовольствие видеть Сент-Экзюпери снова в Агее, где я провел несколько дней с Р. Он во Франции только месяц. Из Аргентины он привез новую книгу и новую невесту. Читал роман, видел его. Тепло поздравил, но по случаю романа особенно. Надеюсь, невеста окажется столь же удачна».

Свадьба состоялась несколькими неделями позже (12 апреля) в часовне в Агее, куда добирались по пешеходному мосту. По настоянию Антуана его старый школьный учитель и наставник, аббат Сюдур из Боссюэ, приехал из Парижа, чтобы повенчать молодых, благословляя супружество Антуана так же, как пятью годами ранее помог ему начать новую карьеру с Латекоэром. Погода стояла безупречная, и солнце весело искрилось в воде. Жених выглядел счастливым в своем темном двубортном костюме, проявляя удивительную участливую заботу о двух своих крошечных племянницах (дочерях Диди), сжимавших свадебные букеты в своих небольших ручках. Вместо белой вуали, Консуэла надела мантилью, и розы в ее темных волосах сделали ее еще более ослепительной. Сад и терраса, где они позировали фотографу, благоухали ароматом цветов, в воздухе звенел смех, и за ужином, последовавшим в «Рош Руж», самом лучшем гастрономическом заведении Агея, где повар изготовил провансаль на наивысшем уровне по такому случаю, даже скептики притворились очарованными экзотическим видом невесты и ее речью.

Медовый месяц провели в Агее, с периодическими поездками в Симье и Болье (как раз рядом с Ниццей), где Консуэла представила своего нового мужа драматургу Морису Метерлинку, чья жена, актриса, дружила с ней и Гомесом Карильо. Некоторых говорливость Консуэлы сердила, других она очаровывала. На одном званом ужине, где Консуэла была необычайно оживлена (она даже встала и продемонстрировала несколько танцевальных па в самый разгар застолья), хозяин, долгое время погруженный в глубокую депрессию, под конец вечера смеялся буквально до слез, как и гости.

Только почему эта бойкая и живая птица с тропических островов захотела приютиться у Тонио, никто не мог понять. Воля случая? Удар судьбы? Кому ведомо это? Но она, во всяком случае, верила в предопределенность происшедшего. Еще в ее родном Сан-Сальвадоре предсказатель напророчил ей это, поведал всю ее жизнь, не взглянув на нее. Этот странный маленький человек предпочитал жить за околицей деревни под большим деревом. Тем, кто спрашивал его, почему он выбрал такое одиноко стоящее жилье, он отвечал «из-за молнии». Поскольку, если бы он куда-либо переехал, молния убила бы его. Люди качали головами и шли дальше, но однажды, во время бури, он вышел из-под своего дерева, и его тут же насмерть поразил удар молнии.

Сам Сент-Экзюпери, казалось, не совсем понимал, как ему поступать с Консуэлой. Была ли она огнем или же водой? Солнцем или луной? Она, похоже, сочетала в себе все стихии и все тональности. Переменчивая? Как морские приливы и отливы. Капризная? Как любая женщина. Непредсказуемая? Это часть ее обаяния. Очаровательная? Вне всякого сомнения. Ее звали Консуэла, «утешение» на испанском, но он часто называл ее «мой птенчик». Рядом с ним, при его огромных габаритах, она казалась такой крохотной, такой хрупкой. Как-то раз в игривом настроении он назвал ее маковым зернышком. Она в ответ назвала его папуасом, и это прозвище так понравилось детям Диди, что с тех пор он навсегда остался дядей Папуасом.

Но находились и другие прозвища, так как никто не испытывал недостатка воображения. Однажды, после таинственного трехдневного отсутствия Консуэлы, Тонио получил телеграмму без подписи из какой-то отдаленной деревни в Альпах: «Разве ты не слышишь звона колокольчика твоего маленького потерявшегося ягненка?» Их ждали на ужин у авиастроителя, но в результате Антуан появился там один. Он поднимал брови и беспомощно пожимал плечами. Консуэла? Он понятия не имел, где она. И добавил с обезоруживающей улыбкой: «Я потерял свою ведьмочку. Моя чаровница!» Как когда-то позже заметил его друг Анри Жансон, никто не знал, кто из этих двоих околдовал другого.

Глава 12

В ночи

11 марта 1931 года, спустя несколько дней после возвращения Сент-Экзюпери во Францию и за целый месяц до предстоящего брака, три из всех банков, избранных Буйю-Лафоном для финансирования «Аэропостали», были вынуждены закрыть перед ним свои двери, чтобы предотвратить падение рейтинга своей надежности. Коммюнике, выпущенное по итогам длительного заседания директоров банков, разъясняло, что их принудило к этому чрезвычайному шагу нежелание французского правительства индоссировать «соглашения», которые министерство воздушного транспорта подписало с «Компани женераль аэропосталь» и которые позволили бы этим трем банкам возместить большую часть из тех 70 миллионов франков, вложенных в авиалинию. В действительности мгновенная приостановка работы авиалинии и отказ банков продолжать кредитовать «Аэропосталь» означали объявление банкротства.

Новость сразила пилотов и наземные службы, подобно удару молнии, вызвав тревогу и испуг по всей линии, поскольку фактически никто – от Тулузы до Сантьяго – не предчувствовал грозившей опасности, с которой «Аэропосталь» теперь внезапно столкнулась.

В отличие от Пьера Латекоэра, у которого Марсель Буйю-Лафон выкупил компанию в 1927 году, он всегда участвовал в политической жизни, а количество предприятий, созданных им в Южной Америке, включая банки, порты, дороги и, прежде всего, железные дороги и, в дополнение к ним, авиация, – все это развивалось под прикрытием официальных подрядов, полученных от того или иного правительства. Годы усилий по освоению тропиков убедили его в правоте слов Роберта Уолпола, что «каждый человек имеет свою цену», и способствовали чрезмерной уверенности в чудодейственности веских аргументов. «Если вы хотите преуспеть в этой стране, – наставлял он виконта Шарля Мюрата, возглавлявшего первый полет Латекоэра в Южную Америку еще в 1924 году, потягивая спиртное в одной из гостиниц Рио-де-Жанейро, – вы должны иметь револьвер в одном кармане и газету – в другом». Револьвер – чтобы запугать врагов, а газету – чтобы предвидеть самые последние спекуляции на рынке ценных бумаг и, что не менее важно, знать, какие влиятельные руки придется смазывать завтра.

Ничто не вводит в заблуждение больше, чем успех, а несокрушимая череда побед в Южной Америке окончательно заставили Буйю-Лафона уверовать – если что-то сработало в Бразилии или Уругвае, это должно быть хорошо и для Франции. Чтобы преуспеть в бизнесе, человеку необходимо иметь политическую поддержку, и он считал, будто получил ее в 1928 году, когда его брата Мориса назначили вице-президентом палаты представителей Франции, а также председателем ее Комитета по делам военного ведомства.

Какими бы выгодными его латиноамериканские предприятия ни были, они не могли покрыть огромные затраты на развитие «Аэропостали», чья активность теперь охватывала три континента и один океан. Субсидии французского правительства составляли в среднем по грубым подсчетам 22 франка за каждый пройденный километр, и их не хватало на покрытие расходов по обустройству новых летных полей, закупку и эксплуатацию океанских судов (для Южной Атлантики), не говоря уже о «Лате-28», которые, в конечном счете, должны были прийти им на смену. Еще больше денег требовалось, если авиалиния продолжала бы расширяться, но решительно вставшие на защиту своих интересов банки больше не могли обеспечивать необходимый источник инвестиций. Требовались государственные инвестиции (и это само собой невольно означало некоторый аспект вмешательства в дела компании извне) или долгосрочные ссуды. Решивший остаться хозяином всего, что сам скупил и укрупнил, Марсель Буйю-Лафон отклонил ряд правительственных предложений, имевших целью сократить его собственную долю в «Аэропостали» в пользу Франции. Вместо этого он умудрился получить ссуды в общей сложности на 200 миллионов франков, которые, как подразумевалось (весьма странно, что это вообще могло произойти), выдавались с одобрения министерства воздушного транспорта и пользовались поддержкой государства.

Возраст частенько стимулирует укрепление характера, так же как и артерий, и в свои шестьдесят восемь Марсель Буйю-Лафон превратился в грубоватого седого старика. Всякий раз, когда он заглядывал в «Фуке», чванливый ресторан на Елисейских Полях, посетителями которого значились Бони де Кастелан, Филипп Ротшильд, напыщенный Эттор Бугатти, члены жокейского клуба, реальные и поддельные графини и все те, кто в этом возрасте уменьшающейся элегантности выглядели столь же безупречно в шляпе игрока в крикет, как и в перчатках и с веером. Там были официанты, по первому сигналу метрдотеля выравнивающиеся в линию, с белыми салфетками через руку, словно пони, готовые к встрече императора. Эта сцена олицетворяла надежность, но не из числа тех, что вселяют ощущение скромности, столь же чуждой властной природе Марселя Буйю-Лафона, как и его сына Андре, который, к сожалению для обоих, унаследовал в изобилии тщеславие своего отца, но очень немного от его таланта. Морис Буйю-Лафон стоял во главе Комитета по делам военного ведомства палаты представителей, а министром финансов в правительстве Пьера Лаваля, пришедшего к власти в январе 1931 года, стал Пьер-Этьен Фландин, в прошлом работавший юрисконсультом на одном из латиноамериканских предприятий Буйю-Лафона. С подобной поддержкой, считал Марсель, правда, весьма опрометчиво, как показало время, у него нет никакой необходимости изменить задуманные действия и правительство будет, в конце концов, вынуждено согласиться индоссировать ссуду, которую он так бесстыдно получил.

Это был катастрофический просчет. Франция того времени была все еще бережливой, экономящей на каждом пенни – Франция Раймона Пуанкаре. И хотя отважный Лоррейне только что пал, его вера в финансовую честность и осмотрительность все еще разделялась (хотя не всегда претворялась в жизнь) большинством господствующей буржуазии. Этой точки зрения придерживались в особенности Жак-Луи Дюмениль – министр воздушного транспорта, и его подающий надежды зам Эммануэль Шомье – директор департамента гражданской авиации, справедливо полагавший, и не без оснований, что если министерство собирается гарантировать действия «Аэропостали», то имеет право взглянуть на ее бухгалтерские книги. Что касается Буйю-Лафона, привыкшего к меньшему количеству придирок за границей, то он рассматривал это как невыносимое вторжение в вопросы частной жизни. Последовавшее затем неприятное «перетягивание каната» переросло в кризис, когда два инспектора Шомье, отправленные в Южную Америку для изучения ситуации вокруг «Аэропостали», возвратились в Париж с довольно критическими выводами, показавшими среди прочего, что капитальные инвестиции провинциального банка департамента Эйр-э-Луар использовались Буйю-Лафоном для приобретения земель и акций предприятий в Южной Америке. Когда бесхитростные провинциалы обнаружили выгоду от инвестиций за счет размещения своих сбережений, они надавили на банк, который был вынужден отказать в кредите. Сильно пострадавшие от кризиса 1929 года другие банки не желали брать на себя риск, и семья Буйю-Лафона оказалась с дефицитом наличных денег. Решение приостановить операции в трех из их парижских банков было в действительности отчаянной последней попыткой шантажировать французское правительство на предмет принятия риска. Но правительство не поддалось на шантаж, и джинна выпустили из кувшина.

Обрадованная тем, что нашлась дубина для правительства Лаваля, левая пресса ухватилась за скандал и стала требовать конфискации имущества владельцев и национализации самой «Аэропостали». В палате представителей Жак Дорио (коммунист) и Леон Блум (социалист) возопили в справедливом гневе о необходимости разобраться в «конфликте интересов» уличенного в связи с Буйю-Лафоном министра финансов. И хотя Фландин и Лаваль продемонстрировали достаточное пренебрежение к насмешкам кучки своих противников, их вполне заслуженная победа ничего не дала для облегчения тяжелого положения «Аэропостали», теперь оказавшейся в кольце полемики своих приверженцев.

Когда после двухмесячного отпуска, закончившегося в мае, Сент-Экзюпери снова приступил к работе, смятение и неразбериха внутри «Аэропостали» достигли беспрецедентных высот. Многие пилоты продолжали летать, хотя они неделями не получали зарплаты. Никто больше не знал, кто руководил компанией, и меньше всего Дора, поссорившийся, в свою очередь, с Буйю-Лафоном.

Как-то в Тулузе Шомье, директор управления гражданской авиации, позвонил Дора и попросил его немедленно приехать в Париж. В министерстве его отвели к Жак-Луи Дюменилю, министру. «Мы боимся, – объяснил ему Дюмениль, – как бы Буйю-Лафон не закрыл авиалинию и не приостановил всю ее работу. Этого нужно избежать любой ценой. Мы начнем предоставлять вам фонды, необходимые для работы, из месяца в месяц, но от вас мы хотим получить обязательство сохранить линию во что бы то ни стало».

Дора, вовсе не желавший увидеть, как двенадцать лет героических усилий просто уйдут в песок, немедленно дал слово: он продолжит работать в Тулузе, словно ничего не случилось.

Выйдя из кабинета министра, потрясенный состоявшейся беседой, он колебался, следует ли ему нанести визит Буйю-Лафону, своему вышестоящему начальнику, и сообщить ему обо всем. Говорить или нет? Наконец он решил не делать этого. Дюмениль и Шомье стали в высшей степени противны клану Буйю-Лафона, и, если бы там узнали о встрече Дора, разразился бы ужасный скандал. Поэтому Дора взял билет на поезд и уехал обратно в Тулузу.

Не успел он доехать до Тулузы, как в его конторе зазвонил телефон. На сей раз на том конце провода был Андре Буйю-Лафон. «Приезжайте в Париж, – сказал он. – Возникли проблемы, которые следует обсудить». Так Дора снова сел на поезд и снова направился в столицу. Когда его провели в просторную канцелярию президента на бульваре Османн, там уже ждали Марсель Буйю-Лафон и его сын Андре. Прием был леденящий.

– Вы общались с Дюменилем в министерстве! – прокричал Марсель, грозя пальцем и сердито тряся седыми волосами.

– Да, – признался Дора, соображая, кто мог предупредить старика. Шпионы Буйю-Лафона работали везде. – И меня просили не покидать моего поста и сохранить авиалинию в рабочем состоянии. Вот весь наш разговор. Я пообещал так поступить.

Но старик отказывался ему верить и не желал успокаиваться. Все это, гремел он, часть заговора, которому Дора тайно потворствовал. Дюмениль пытался умаслить его и использовать против Буйю-Лафона. Дюмениль состоял в сговоре с Пьером Латекоэром, и цель маневра – в избавлении от него, Марселя, и восстановлении Латекоэра (все еще владевшего 7 процентами акций «Аэропостали») на посту руководителя авиалинии. Едва веря своим ушам, Дора отвергал упреки в свой адрес и безуспешно пытался снять с себя обвинения.

– Когда Латекоэр продал мне авиалинию в 1927 году, – кричал Буйю-Лафон, – единственным ценным элементом из проданного им оказались вы. Сегодня в этом деле вы – мое самое большое разочарование.

Что мог ответить ему Дора? Для человека, возымевшего запоздалую страсть к авиации в шестьдесят два года и потратившего на это увлечение уйму времени и денег, подобное заявление казалось странным. Особенно для того, кто испытывал особенную нежность к Жану Мермозу, на чьем самолете он облетал всю Южную Америку: Жан Мермоз теперь отправлялся в мусорное ведро, как никому не нужная рухлядь!

Целых два дня продолжались дебаты в том же резком духе. Дора угощали и поили на широкую ногу в «Фуке», поскольку оба Буйю-Лафона старались надавить на него и Мермоза и заставить их подготовить радиопередачу на «Радио Парижа» (частная радиостанция) с нападками на Дюмениля. Дора отказался. Он никогда не принимал участия в интригах и не собирался начинать интриговать теперь. Он и Мермозу дал такой же совет, когда тот спросил его, как поступить в создавшейся ситуации. «Аэропосталь» не выигрывала ничего, только оказывалась вовлеченной в заговоры и вендетты. Мермоз, уважавший Дора почти так же, как Сент-Экзюпери, последовал совету и отказался участвовать в радиопередаче. Он возвратился к своим гидросамолетам, Дора же вернулся в Тулузу.

«Вы еще увидите, на что я способен!» – таковы были слова Марселя Буйю-Лафона, сказанные им на прощание. Дора не потребовалось много времени, дабы почувствовать на себе силу этой угрозы. Некий Эдуард Серр, радиоинженер, питал еле сдерживаемую ненависть к Дора с тех пор, как в 1928 году попал в плен к марокканцам. Эдуард не сомневался, что именно по вине Дора он протомился в плену у своих похитителей четыре месяца, прежде чем были предприняты хоть какие-нибудь серьезные усилия для его освобождения. Этот радиоинженер, назначенный главным по радиосвязи в «Аэропостали», во всем выходившим за рамки его конкретной профессии, проявлял определенную эксцентричность, если не сказать больше. Что касается срока плена, тут некого было винить, кроме самого себя: началось все с его писем «друзьям» (а надо сказать, он относился к числу ярых социалистов) – Винсену Ориолу и Леону Блуму. Письма принес мавританский эмиссар полковнику де ла Пенья в Кап-Джуби, а тот переслал их в Мадрид. Эти обращения к двум видным французским «красным», явно далекие от того, чтобы растопить лед, существовавший в отношениях с правительством консерваторов короля Альфонсо XIII, только поощрило Мадрид еще больше мутить воду. Предложение, переданное в ответ марокканцам, состояло в следующем – согласие на освобождение Серра и Рейна в обмен на двадцать мавританских заключенных, задержанных французами мехаристов в Атаре и Порт-Этьенне, или десять мавританцев за одного француза. Французам потребовалось три полных месяца переговоров на урегулирование хоть сколько-нибудь более разумных условий. Дора играл лишь незначительную роль в этих переговорах, в которые большей частью оказался задействован Беппо Массими в Мадриде, но Серр пришел к весьма абсурдному выводу, будто на всем лежала только вина Дора.

Ненависть Серра подпитывалась также уязвленным самолюбием. Надо принять во внимание: он был дипломированным инженером, выпускником престижной Эколь политекник в Париже, а все, чем мог похвастаться Дора, – дипломом Эколь д'орложери э де меканик (Школа часовщиков и механиков). И все же в «Аэропостали» именно Дора являлся боссом. И хотя служба радиосвязи Серра оставалась независимой от административного управления Дора, ограничивавшегося пилотами и механиками, именно Дора работал в компании с самого начала, и именно он пользовался самым большим авторитетом и почти всей полнотой власти. Напряженность в отношениях между двумя службами (службой радиосвязи, с одной стороны, и службой эксплуатации Дора – с другой) уже замечали. И предыдущим летом (1930 года) Серр попросил Роже Бокера, инженера, работавшего в главной конторе «Аэропостали» в Париже, поднять вопрос об этом перед своим другом, Андре Буйю-Лафоном, медленно забиравшим узды правления у своего отца. Бокер выполнил его просьбу, но только чтобы получить странный ответ: «Видишь ли, у меня нет времени интересоваться этими кухонными дрязгами. Повар хочет одного, шофер – другого. Я даже не собираюсь вникать в такие мелочи».

Это было до кризиса в марте 1931 года, и Марсель Буйю-Лафон обвинил Дора в предательстве. Серр, может, одно время и подумывал об увольнении, но ситуация кардинально изменилась. Воспользовавшись тем, что его соперник вышел из фавора, Серр стал настаивать на общем повышении заработной платы всему своему подразделению. Он был социалистом, Дора же относился к числу консерваторов, если не фашистов, и теперь, наконец, Серр мог попытаться доказать превосходство своих идеологических убеждений. Едва ли наступил подходящий момент для увеличения эксплуатационных расходов для «Аэропостали», но Андре Буйю-Лафон поддержал предложение Серра. Пришло время поощрить шофера, так как повар обманул его ожидания, и, как бы сильно он ни ненавидел «кухонную политику», вероятно, этот кусок, брошенный социалисту, состоявшему в хороших отношениях с Блумом и Ориолем, мог убедить последних отозвать их парламентских собак.

Если он на это рассчитывал, то он сам себя ввел в заблуждение. Повышение заработной платы Серру ввергло «Аэропосталь» в хаос: механики-ветераны рассердились, ведь их оплата осталась замороженной, в то время как радиотехники, прослужившие в компании даже меньшее количество лет, получили щедрые авансы. В одночасье то, что когда-то представляло собой единое целое, вдохновленное подлинной честью мундира, где царил дух самопожертвования, превратилось в осиное гнездо враждебности и взаимных обид, враждующий лагерь клик и кланов. Дидье Дора больше не являлся капитаном своего судна, теперь расщепленным надвое, где царили, как он описывал позже, «две политики, два лидерства, две позиции».

Дабы спасти предприятие от полного провала, создали «ликвидационный комитет», состоящий из четырех членов, возглавляемый Раулем Дотри, инициативным инженером, заработавшим себе репутацию, управляя государственной железнодорожной компанией, и продолжавшим позже объединять французскую железнодорожную систему в единое целое. Его руководство принесло только кратковременную отсрочку, поскольку к этому времени червь уже глубоко вгрызся в яблоко. Политика резкого сокращения вошла в силу, и деятельность «Аэропостали» впредь ограничилась авиалинией Тулуза – Буэнос-Айрес – Сантьяго. Планируемые перелеты между Чили, Перу, Боливией, Аргентиной и Парагваем были отложены, как и намеченное обслуживание почты, охватывавшее обширные тропические леса и горную местность Бразилии. В Венесуэле Поль Ваше сумел сохранить авиалинию при поддержке местных органов власти, но перелетами между Наталем и французскими Антильскими островами пришлось пожертвовать. Брошенной на произвол судьбы линии «Аэропосталь Аргентина» пришлось приостанавливать обслуживание Патагонии, над вводом в действие которой так упорно трудился Сент-Экзюпери. Только в следующем октябре оно возобновилось, когда компанию, теперь полностью аргентинскую, переименовали в «Аэропосталь насиональ». За каких-то несколько недель напряженные усилия, на которые ушло полдюжины лет, свелись на нет, и «Аэропосталь» прекратила, фактически внезапно, быть ведущей авиалинией в мире.

Марсель Буйю-Лафон, может, и не обладал гениальностью энергичного Фердинана Лессепа, но катастрофа, настигшая «Аэропосталь», слишком болезненно напоминала панамский скандал. Вряд ли могло все произойти в более неподходящий момент для Сент-Экзюпери. Ему теперь приходилось содержать еще и жену, и именно тогда, когда пост, который он совсем недавно занимал в Аргентине, прекратил существовать. Мермоз, встревоженный бедствием, настигшим компанию, примчался в Тулузу, где Гийоме, не летавший начиная с середины апреля, присоединился к ним. Все трое оказались там к 15 июня, когда Рауль Дотри приехал туда из Парижа в инспекционную поездку вместе с Андре Буйю-Лафоном. На вопрос Дотри: «Какие улучшения вы хотели бы видеть?» – Мермоз ответил за всех троих: «Никаких. Поддержите месье Дора. И тогда улучшения произойдут сами собой».

Если бы Дотри, способный и честный человек, был полностью свободен в своих действиях, он бы так и поступил. К сожалению, он совсем не разбирался в аэронавтике и чувствовал себя обязанным учитывать советы Андре Буйю-Лафона, также входившего в состав «ликвидационного комитета». А Андре Буйю-Лафон из кожи вон лез, лишь бы любой ценой расквитаться с Дора. Против Дора возникло новое сенсационное обвинение, выдвинутое двумя пилотами, от которых он избавился за профессиональную непригодность. По их домыслам, Дора был пироманьяком, многие ночи напролет сжигавшим в Тулузе почту, вместо того чтобы ее доставлять адресатам. Обвинители ручались, так как якобы видели это своими глазами! Обвинение явно абсурдное, но в пылу разгоревшихся тогда страстей оказалось достаточным напечатать подобное и поднять новый шум и травлю в левой печати. Мавританцы всякий раз, стоило им захватить самолет «Аэропостали», первым делом хватались за мешки с почтой, из которых они могли выкроить себе бурнусы. Затем они вскрывали конверты в надежде обнаружить там деньги. Все остальное, не представлявшее для них никакого интереса, они развеивали по ветру. Если удавалось спасти хоть какие-нибудь почтовые отправления, «Аэропосталь» возвращала их в Тулузу, где они передавались в местное почтовое отделение. Дора не имел никакого отношения к окончательной судьбе таких посланий, но с присущей ему тщательностью, опасаясь любых подобных инцидентов или несчастных случаев, он связывал вместе несколько конвертов, затем погружал их в воду или подносил к ним спички, пытаясь определить, выдерживали письма испытание огнем или погружение в море. Вот они, пиротехнические опыты, тайная страсть этого преступника! Абсурд? Для Сент-Экса, Гийоме и Мермоза, да и большинства их товарищей-пилотов – совершенная чушь. Но не для врагов Дора, теперь во главе с Андре Буйю-Лафоном. Потрясенный такой мстительной мелочностью, Беппо Массими – генеральный директор «Аэропостали» – отказался от своей должности. Дора, несмотря на тщетные протесты Мермоза, Гийоме и Сент-Экзюпери, уволили.

Для всех них это был неожиданный удар. После стольких лет потерять своего патрона, которому служили верой и правдой, оказаться предоставленными самим себе. Но все они тесно привязались к «Аэропостали» и были готовы смириться со многим. Обвинения против Дора, такие глупые, чтобы их поддержали законники, вероятно, позволяли им надеяться, что, как только разоблачат клевету и ложь, Дора будет вновь назначен на свой пост. И они вернулись к своим полетам, не до конца осознавая то разрушительное опустошение, которое из-за слепоты Андре Буйю-Лафона грозило компании.

Из Тулузы Сент-Экзюпери направили в Касабланку, где Консуэла присоединилась к нему немного позже, прилетев на самолете компании. Тонио уже работал, перевозил почту из Дакара, и, когда она прилетела, ей пришлось завтракать в гостинице «Эксельсиор» одной. Привлеченный веселым взглядом ее черных глаз, некий француз, занимавший соседний столик, заговорил с ней и крайне удивился, когда она произнесла, как само собой разумеющееся: «Я прибыла с неба, и звезды – мои сестры».

Работа Сент-Экзюпери, как и его статус, изменилась, и ему приходилось возить почту вокруг Дакара по центральному участку африканской линии. Вместо «бреге», на котором он однажды летал днем, теперь он пилотировал «Лате-26» и вылетал из Касабланки около четырех часов дня. Он приземлялся в Агадире незадолго до заката и остальную часть полета выполнял при свете луны или звезд. Порт-Этьенн, конечная остановка, показывался на рассвете, вместе с огромным оранжевым шаром солнца, начинавшем подниматься над розовеющими дюнами на востоке.

Обычно единственным спутником Антуана был радист, сидевший в открытой кабине позади него, разбирая сообщения, полученные им, и передавая их Сент-Эксу на кусочках бумаги, которые тот читал при свете лампочек на приборной панели. Открытый всем ветрам, «Лате-26» строили не для транспортировки пассажиров. Но бывали и исключения, как случилось одним жарким июльским полднем, когда Сент-Экс вошел в офис диспетчера на летном поле в Касабланке, и там ему сообщили, что на сей раз он должен везти пассажира.

– Какого пассажира? – вскричал Сент-Экзюпери. – Мне приземляться с пассажиром на борту в пустыне? Ночью?

– У меня распоряжения, – ответил Жюльен, начальник аэродрома. – Из Парижа.

– Но пассажир – это на целую сотню литров меньше топлива и потеря больше часа! А если мы сталкиваемся с туманом, мы рискуем исчерпать все топливо и как тогда быть с почтой?

Жюльен беспомощно развел руками. Против подобных указаний сверху он не мог ничего сделать. Именно в тот момент, поскольку предполагаемый пассажир позже описал эту сцену, пилот внезапно заметил его. «Он изучал меня, словно мысленно взвешивал: ему было интересно понять разницу между моим весом и почтой. Через несколько минут, помещенный в кабину, уцепившись за перекладины, я смотрел, как белые террасы марокканского города исчезают позади нас. Спина Сент-Экзюпери закрывала панель, иногда он поворачивался к радисту, сидевшему рядом со мной».

Тем пассажиром оказался Жан-Жерар Флери, молодой журналист, отправлявшийся в Южную Америку с целью написать ряд статей об «Аэропостале». В Агадире они взяли переводчика, и немного позже, когда солнце зашло, Флери как зачарованный наблюдал за арабесками теней, клином передвигавшихся через пески: это караван верблюдов брел вдоль берега. «И внезапно упала ночь, непроглядная и враждебная. Мои глаза, с трудом привыкавшие к этому слепому полету, различали только тонкую, бледную линию прибоя, отделяющего две одинаково темные необъятности океана и пустыни. При свете тлеющей трубки в руке толмач Абдулла смотрел на меня, сверкая искрами своих ярких глаз».

Прямоугольник сигнальных огней отмечал местоположение взлетной полосы Кап-Джуби. Едва они приземлились, как, к удивлению Флери, отряд рослых марокканцев, закутанных во все синее, поспешил к Сент-Экзюпери, хватая его руку и поднося к своим запылившимся губам. «Лабес», – приветствовал их Сент-Экс, казавшийся больше смущенным, чем довольным этими знаками уважения в пустыне. «Все последовали за ним в тишине до будки, где мы выпили по стакану воды, той драгоценной воды, которую пароход привозит сюда раз в две недели с Канар. Пока один из марокканцев усаживался на корточки перед мерцающей красной решеткой, лил масло и разбивал яйца в кастрюлю, чтобы наскоро приготовить пищу, торопливо вошли другие люди, укутанные в покрывала. После довольно долгого почтительного молчания эти воины в покрывалах внезапно разразились пространной речью, перемежающейся выразительными жестами. Сент-Экзюпери слушал их, кивая, заставляя замолчать одного, указывая на другого, чтобы тот заговорил, словно кади среди племенных вождей».

Постороннему сцена казалась волнующей. Для Сент-Экзюпери все шло по заведенному порядку, и ничего необычного в этом не было, как в облаках, куда они нырнули вскоре после взлета со взлетной полосы Джуби. «Часто, поскольку мы кренились и вертелись в вихревых потоках, – это уже слова Флери, – я видел, как слабая линия прибоя исчезает. Но потом небо очищалось, и пустыня освещалась пунктиром мерцающих огней – кострами лагерных стоянок кочевников».

По возвращении в Касабланку Сент-Экса встречала Консуэла, ожидающая его там вместе с доктором Анри Контом и его женой – друзьями, которых ему рекомендовала дочь французского сенатора из Лиона. Чета Контов занимала виллу в холмистом пригороде Анфы, но ничуть не реже они встречались на берегу в бистро под названием «У Зезе», где два механических фортепьяно стояли наготове в ожидании монеток рыбаков. Тонио нравилось поддерживать эту атмосферу дешевого бара как можно дольше, но запасы мелочи иссякали, и он, в конце концов, возвращался к своему собственному, чуть более изысканному набору старинных французских народных песен. И звучала причудливая старинная баллада о хорошенькой девушке, пленившей поэтически настроенного сапожника в те «хорошие старые времена», когда все лошади короля могли пить из речки, протекающей по его деревне, и у каждого угла его кровати подвешивали благоухающий пучок полевых цветов.

Между песнями Сент-Экзюпери развлекал всех рассказами о своих недавних приключениях в воздухе, подбирая слова для описания новых и незнакомых еще ощущений. Как естественно, как легко они зазвучат годы спустя, когда в «Планете людей» читатель вновь переживет один из этих напряженных, опасных моментов, подобных той незабываемой ночи (в октябре 1931 года), когда во время перелета на юго-запад, к Сиснеросу, Сент-Экс и Жак Нери, его маленький радист-корсиканец, внезапно безнадежно сбились с курса и оказались далеко в Атлантике. Луна скрылась, и вдобавок к глухоте (радиостанции, дезориентированные звуками, поступающими со всех сторон света, прекратили их передачи) они оказались и слепы. «Луна исчезала, подобно мерцающим последним красным огонькам, в белоснежных пластах тумана. Выше нас, в свою очередь, небо затянули облака, и с этого времени мы двигались между облаками и туманом в мире, свободном от всякого света, всякой сущности».

Позже, после нескольких выматывающих многочасовых попыток восстановить связь с полностью закрытым из-за тумана берегом, Сент-Экзюпери сел в Порт-Этьенне и тут же написал письмо Бенжамину Кремьё, стремясь передать, как ему и Нери только что удалось выжить, благодаря виртуозному мастерству. Письмо начиналось с того, как он был поражен, узнав из некоторых книжных обозрений, касающихся «Южного почтового», что он лишь ученик Тагора, всего-навсего «любитель», что нельзя писать о своей работе. «Работа казалась мне просто общей суммой самых глубоких переживаний и чувств. Выходит, надо стать евнухом, чтобы говорить о любви? И не быть литературным критиком, чтобы знать, как рассуждать о книгах? Кузнец господина Б. мог бы с таким же успехом написать дурацкую книгу о своей наковальне, но я сомневаюсь, будто у него получилось бы лучше, возьми он за основу описание жизни в шато».

Во время одного из своих самых недавних полетов, продолжал Антуан свой рассказ, он затерялся в тумане, причем радиоаппаратура вышла из строя. «Ночь была безлунная, и я двигался между туманом и густыми облаками, сделавшими ночь еще темнее. Единственная материальная вещь, оставленная мне в этом мире, был мой самолет. Я был «вне всего сущего». И тут я разглядел первую вспышку света на линии горизонта. Я принял ее за маяк. Вообразите радость, которую вы испытываете при виде маленькой светящейся точки, заключающей в себе все! Я направился на свет, но это оказалась звезда. После того как я безуспешно клюнул на множество таких приманок, я внезапно рассердился и удивил сам себя своими размышлениями: «Неужели я так никогда и не найду ту звезду, на которой я живу?» Я действительно затерялся в своего рода межпланетном пространстве. И если бы мне пришлось говорить об этом в какой-нибудь книге об единственной пригодной для жилья звезде, разве это был бы литературный прием, а не отблеск пережитого моей плотью больше, нежели мной самим? Разве это не оказалось бы реальнее, честнее, полнее, чем любое другое объяснение? Мой опыт той ночью, сама его суть не была неким искусственным жестом, но внезапно явилась новым масштабом ценностей и измерений. И я воображаю, что даже мужлан, в муках действия не имеющий времени, чтобы привередничать в выборе того или иного слова, просто позволяет плоти думать за него, не вкладывая мысли в слова из технического словаря, а если не хватает слов – в некие символы. Позже он забывает их, словно пробуждаясь после сна, и заменяет техническим словарным запасом; но символ содержит все. И это не литература».

В этой мысли, по существу символической, ассоциативной и в раннекантианском смысле «синтетической» – не было, конечно, ничего нового, и Сент-Экзюпери не зря читал Пруста. Он жаловался в том же письме на бесполезную сырость некоторых выражений – например «автобус, застрявший в пробке», – классический пример. Антуан чувствовал ложность этой аналогии, поскольку автобус (или же водитель) ощущает себя на переполненной улице совсем не так, как увязшая муха в горшке с джемом, а скорее безжалостно сдавленным твердыми, словно камни, предметами. Первое правило автора – копать глубже изношенных стереотипов языка, калечащих речь и превращающих ее в «сознание, которое живет во сне и удивляет при пробуждении рассказанной по-своему истории». Он неожиданно пришел к этому выводу той особенной ночью над затянутым облаками океаном, соткав свою сеть образов вокруг тех трех звезд, которые стремился держать выше своего правого крыла. «Я лечу на цирковой трапеции. Трапеции, закрепленной на звездах. Подо мной была та же бездна, и я должен удержать равновесие, так же напрягались мускулы, тот же взгляд, устремленный вверх, и даже те же самые светящиеся огоньки фейерверка или деревенской ярмарки. И как только я вернулся к действительности, я произнес: «Я лечу на трапеции среди звезд».

Вот пример и очень точный, очень литературный образ, но непригодный, поскольку кажется таковым, и все же не точный и не литературный. Во сне каждую ночь у крестьянина столько же точнейших образов, которые выражают все настолько же хорошо, словно их выбрала моя плоть».

Чувствуется сильное влияние Бергсона в этой апологии «бессознательному», хотя много и от Джойса, Кафки, Фрейда и сюрреалистов, те были также очарованы этим таинственным подсознанием царства грез духа. Сент-Экса, понятно, заинтриговал этот неустанный прядильный станок сказок, эта трудолюбивая Пенелопа, неспящая Шахерезада, продолжавшая развлекать человеческий мозг во время часов неудержимой дремоты. Но как проникнуть в тайну этого загадочного языка, который мы несем в себе, когда даже наши сны испытывают воздействие коллективных стереотипов каждодневной речи? Малларме, в своем знаменитом восхвалении Эдгара Аллана По, назвал миссией поэта – освободить себя от языка племени. Жид мог также прокомментировать этот факт во время встреч в Агее, когда Тонио пытался находить образы, в которых он нуждался, чтобы передать особую напряженность пережитого Гийоме, не добавив ничего от себя. Ибо уже в своем дневнике Жид обращал внимание, что не только на мысли, но и на ощущения и эмоции самых простых людей разрушительно воздействуют стандартные формулы и традиционные фразы, в окружении которых они живут. Он и Жан Шлумбергер получили драматическое доказательство этого, когда однажды во время Первой мировой войны посетили госпиталь для выздоравливающих раненых солдат, недавно привезенных с фронта. Навещавшие были ошеломлены, услышав, как эти солдаты, «от кого мы ожидали, по крайней мере, истинных впечатлений, наивно возвращали нам те же самые фразы, которые можно было прочитать каждый день в газетах: фразы, очевидно вычитанные ими… С помощью этих штампов солдаты видели, чувствовали, переживали… Ни один из них не оказался способен на малейшую личную непосредственную реакцию».

И именно эту новизну – в неожиданности снов – Сент-Экзюпери стремился возвратить обратно. Но обнаружить слова, чтобы вызвать их к жизни, – это совсем иное дело. Образ трапеции, примененный к его ночному полету, связан с детскими воспоминаниями об акробатах и куполе цирка, но это слишком земное сравнение, чтобы передать тот смысл потерянности, которую он ощущал в холодной недействительности той безлунной ночи. Этот специфический образ был безжалостно пересмотрен в дальнейшем. Как ни странно, приблизительно к сорока годам, он признал, что Борман, Ловель и Лидерс должны были чувствовать нечто иное, возвращаясь из ледниковой необъятности и бесконечности к крошечной, но гостеприимной «хорошей земле».

* * *

Награда за поэтические муки настигла Сент-Экса скорее, чем ожидалось, всего через месяц после той неземной ночи, когда звезды, подобно астрономическим рыболовам, поймали его на свою поблескивающую золотом наживку. 4 декабря двенадцать из восемнадцати дам, составлявших жюри, проголосовали дать премию «Фемина» за 1931 год Антуану де Сент-Экзюпери за его второй роман, «Ночной полет». Новости, помчавшиеся по телеграфу в Тулузу и переданные оттуда вдоль по всей линии, догнали автора в Кап-Джуби. Ему немедленно разрешили возвратиться для получения приза, но поскольку основные обязанности Антуана были связаны с авиалинией, ему вручили для доставки почту из Южной Америки. Когда он наконец приземлился в Тулузе после двадцати четырех часов пилотирования, Андре Дюбурдье, старый компаньон Дора, только внимательно приглядевшись, узнал летчика. «Трехдневная щетина покрывала лицо, сохраняя на лице черную копоть от выхлопа двигателя… Кто признал бы его аристократическую руку в лапе угольщика, протянутой мне? Обутый в старые сандалии, в изодранных брюках с пятнами жира, в надетом прямо на голое тело синем ратиновом пальто, подвязанном веревкой… Спустя два часа после приземления на аэродроме в Монтодране, Антуан сел на поезд до Парижа, едва успев натянуть грязную рубашку и измятый костюм, извлеченный из чемодана, оставленного в Тулузе в предыдущий приезд».

Как только поезд прибыл на вокзал Орсе, Сент-Экс тут же прыгнул в такси, добрался до гостиницы «Лютеция» и погрузился в горячую ванну. Чтобы справиться с его серой гривой, в номер был вызван цирюльник, и пока Антуан в теплом банном халате наслаждался бритьем, посыльного отправили за новой рубашкой к ближайшему галантерейщику и велели привести в порядок костюм в прачечной.

Премия «Фемина» была присуждена за достоинство романа – и вероятно, более оправданно, чем годовая Гонкуровская премия, которую получил Жан Файар. Мало кто сомневался, что «Ночному полету» чрезвычайно помогало предисловие, которое великодушно согласился написать Андре Жид. Он начал с упоминания существенного факта, что ночные полеты – решающее новшество, позволившее самолетам успешно соперничать с поездами и судами. Риск, связанный с попытками сразиться с «вероломным таинством ночи», не имел ничего общего с времяпрепровождением бездельников и был героическим в полном смысле этого слова. Даже больше, чем пилоту Фабьену, Жид симпатизировал Ривьеру, менеджеру авиалинии, «кто, оставаясь реальным человеком, возвышается до сверхчеловеческого достоинства… Его непримиримая решительность не допускает никакой слабости, и малейшее упущение карается им. Но караются именно недостатки человека, допустившего ошибку, а не он сам, тот, кого Ривьер пытается сформировать. В его образе мы ощущаем ревностное восхищение автора. Я особенно благодарен ему за высказывание парадоксальной правды, которая, мне кажется, имеет большую психологическую важность: счастье того человека состояло не в свободе, а в принятии своих обязанностей. Каждый из героев в этой книге пылко, искренне предан своему делу, рискованной задаче, в выполнении которой он найдет свой покой и счастье».

В своей статье, посвященной «Ночному полету», опубликованной в «Ле нувель литерер» от 7 ноября, Эдмон Жалу признает, что это предисловие «удивит многих из его читателей, ибо месье Андре Жида редко понимают, даже его последователи». И, процитировав вышеупомянутый пассаж, автор статьи добавлял: «И пусть никто не обвиняет его в отрицании самого себя: месье Андре Жид всегда колебался от этого чувства до того, что могло бы быть названо «меналкуизм». Жалу был прав. Как позже писал Жан Прево: «Кто может соперничать с искренностью Жида? У нас она всего одна, а у него их дюжина». Это было уничтожающее преувеличение, но существовали, по крайней мере, два различных лица за этой лысеющей тибетской маской и этим добродушным и одновременно пытливым пристальным взглядом. Самоназвавшийся апологет и последователь Оскара Уайльда был в то же время протестантом-аскетом, соглашавшимся с Достоевским, не говоря уж об Эммануиле Канте, что свобода может стимулировать глубокую метафизическую муку, своего рода психическую пустоту, и требуется вера, чтобы ее заполнить. И определенный вид коллективной веры, как он думал (а любовная интрига Жида с коммунизмом все еще оставалась платонической, и он еще не посетил рай рабочих и крестьян Востока), заставляет народ Советского Союза двигать горы.

По своему первоначальному замыслу второй роман Сент-Экзюпери был задуман нечто большим, нежели историей ночного полета или исследованием храбрости, героизма и лидерства. Мир луны, звезд и мечтаний всегда очаровывал Антуана, возможно, даже больше, чем Пруста, и «Ночный полет» прежде всего должен был стать гимном ночи. «Я не знаю, почему я думаю этим вечером о холодном вестибюле Сен-Мориса, – писал он матери из Буэнос-Айреса 30 января, именно тогда, когда начал свой роман. – Мы имели обыкновение сидеть на сундуках или в кожаных креслах после обеда, в ожидании часа, когда пора было ложиться спать. И дяди расхаживали по прихожей. Она освещалась плохо, мы слышали обрывки фраз, в этом была некая загадочность. Такая же загадочность, как в самой глухой Африке…

Самым лучшим, самым мирным, самым дружелюбным предметом из всего, что я когда-либо знал, была небольшая печь в комнате наверху в Сен-Морисе… Всякий раз, когда я пробуждался ночью, она храпела, как старый приятель, и бросала мягкие тени на стены. По некоторым причинам я обычно думал о преданном пуделе. Небольшая печь, как правило, защищала нас от всего. Иногда ты поднималась наверх, открывала дверь и находила нас окутанными милым теплом. Ты слушала это мягкое мурлыканье и затем снова спускалась. У меня никогда не было такого друга.

Представлению о необъятности научил меня ни Млечный Путь, ни полеты, ни море, а вторая кровать в вашей комнате. Какая изумительная удача – заболеть! Каждый из нас жаждал подхватить простуду. Это был безграничный океан, доступ к которому открывался с помощью гриппа. И также там был потрескивающий камин». Сент-Экс добавлял в письме через одно или два предложения: «Я пишу книгу о ночном полете. Но в глубоком смысле это книга о ночи (я никогда по-настоящему не жил до девяти часов)». Вот как они начинаются, эти первые воспоминания о ночи:

«Сумерки заставали нас дремлющими в вестибюле. Мы ожидали прохода ламп: их несли, подобно букетам цветов, и каждая перемещала красивые тени на стене, похожие на пальмы. Затем видение поворачивалось, и букет из легких и темных пальм запирался в гостиной. Для нас день теперь был закончен, и в наших детских кроватях мы отправлялись в полет к другому дню.

Мама, ты склонялась над нами в этом полете ангелов, и, чтобы полет прошел спокойно, чтобы ничто не нарушало наших снов, ты разглаживала простыни, эти взъерошенные волосы, эту тень, эту волну… Ты разглаживала складки на постели, как божественный перст приглаживает море.

А после следовали путешествия в ночи намного меньше защищенные, чем самолет…»

В заключительной версии большая часть написанного была переделана: Сент-Экзюпери справедливо считал, что это слишком в духе Пруста для той книги, которую пытался написать. Проход букетов из ламп появился позже в промежуточном эпизоде, некоей интерлюдии «Оазис» в «Планете людей», так же, как дяди в вестибюле в сумерках Сен-Мориса часто посещают страницы «Военного летчика». Только две из этих метафор выжили в окончательном варианте «Ночного полета». Первая – постель для заболевшего – всплывает в этих строчках: «Где-нибудь там сражались самолеты, везущие почту. Их ночные полеты тянулись, словно болезнь, нуждающаяся в постоянном уходе». Или в этом описании руководителя полетами, покинувшего контору, чтобы сменить обстановку. «На тротуаре его толкали, но он думал про себя: я не собираюсь сердиться. Я – как отец больного ребенка, бредущего маленькими шажками в толпе». Вторая – образ Нептуна по отношению к жене пилота, пристально и с нежностью разглядывавшей спящего мужа: «Он лежал на этой мирной постели, как если бы зашел в гавань, и, чтобы ничто не нарушило его сон, она приглаживала складки, эти тени, эти волны своим пальцем, убаюкивая кровать, как божественный палец убаюкивает море».

Нет ничего особенно глубокомысленного в этих ассоциациях и сравнениях – темной тайной спальни ребенка и непрозрачной таинственностью полета среди ночи, дружеской вспышкой маяка и мурлыкающим потрескиванием дров в печи. Подобно «Южному почтовому», «Ночной полет» начинается с наступления вечера, на сей раз отмеченного пилотом Фабьеном, везущим почту из Патагонии на север. Он словно ребенок, отправляемый в полет навстречу темной необъятности ночи, в то время как в далеком Буэнос-Айресе руководитель полетов, своего рода заботливая мама, несет свою беспокойную бессменную вахту. Имя, которое Сент-Экзюпери дал пилоту – Ривьер, – скорее всего, выбрано совершенно случайно. Но кажется более вероятным, что оно появилось по какой-то не совсем осознанной ассоциации, пришедшей на ум автору. Одного из четырех пилотов, фигурирующих в «Ночном полете», зовут Пельрен, то есть пилигрим, паломник, странник. Паломник воздуха направлялся в отдаленный порт или пристанище Буэнос-Айрес, чей маяк или фонарь (образ гостиницы используется в одном месте в книге) оберегает распорядитель полетов Ривьер. Ривьер? Несомненно, слово обозначает «реку» по-французски, но этимологически происходит от названия того, что обрамляет ее, латинского ripa или во французском языке rivo – «берег». И Ривьер – именно такой: старый моряк на берегу, чья работа – помочь морякам благополучно добраться до берега.

Сюжет «Ночного полета» обманчиво прост. Три самолета, перевозящие почту, летят в Буэнос-Айрес, где они должны приземлиться около полуночи, и оттуда четвертому самолету предстоит отправиться с перегруженными на него мешками с почтой в Европу. Первым приземляется Пельрен, почтовый пилот из Чили, прорывающийся через буран в Андах, описанный, по мнению критика Эдмона Жалу, с гениальностью, достойной Конрада или Киплинга.

«Тут все усложнилось. Гребни, пики выросли, как острые бритвы, врезающиеся в твердый ветер, подобно бушпритам. И ему казалось, что они разворачивались и дрейфовали вокруг него, как линейные корабли, занимающие свои боевые позиции. Воздух был внезапно напудрен пылью, которая мягко вздымалась, словно вуаль над снегами. Он оглянулся назад, чтобы увидеть, осталась ли, в случае необходимости, спасительная дорога позади него, и дрожь пробежала по его спине: все Кордильеры позади него находились теперь в кипящем брожении. Он пропал…

С пика прямо перед ним снег внезапно начал вздыматься, как дым белого вулкана. Затем со второго пика, слегка правее. И один за другим все пики загорелись, будто их один за другим последовательно коснулся невидимый бегун…»

Поднятый таинственным воздушным потоком на высоту в 21 тысячу футов и над последней вершиной, Пельрен благополучно спустился до уровня плато Мендоза. Он докладывает о своем полете Ривьеру и Робину – инспектору, скучная работа которого состоит в записи выговоров и штрафов за любые задержки вылета самолетов, даже вызванные такими погодными условиями, как туман. Ибо туман – не веская причина для отсрочки взлета.

Если у пилота отказал двигатель над лесом и разбился самолет, это слишком плохо: такое могло случиться в другом месте. Ведь приказ есть приказ. «Приказы, – размышляет Ривьер, – словно религиозные обряды, которые кажутся абсурдными, но именно они формируют людей».

Когда Ривьер покидает аэродром и отправляется в головную контору компании, расположенную в городе, Робино, новичок, чувствующий потребность в человеческих товарищеских отношениях, просит Пельрена пообедать с ним. Но его вызывают на аэродром резкой запиской от Ривьера, полагающего, что место инспектора во время ночного дежурства за его столом, а не в гостиной отеля. Итак, он в приятельских отношениях с Пельреном?.. Нет, в этом его нельзя упрекнуть, но только… только – и это произносится с грустной улыбкой – если вы – босс… Вы должны придерживаться вашей роли… Завтра ночью вам, вероятно, придется приказывать этому пилоту отправляться в опасный полет. И он будет должен повиноваться вам. Немного позже, все еще прохаживаясь по конторе маленькими, выверенными шагами, Ривьер добавляет:

– И если они повинуются вам, потому что они любят вас, вы обманываете их. Сами вы не имеете никакого права требовать от них жертвы… И если они подумают, что ваша дружба избавит их от некоторых неприятных работ, вы также обманываете их. Поскольку им все равно придется повиноваться.

Заставив Робино сесть за стол, он вынуждает его написать под диктовку:

– Пишите: инспектор Робино налагает такой-то и такой-то штраф на пилота Пельрена по такой-то и такой-то причине… Причина – на ваше усмотрение.

– Господин директор! – Робино протестует, но замолкает.

– Делайте как вам говорят! Помните: нужно любить людей, находящихся под вашим руководством. Но не давать знать им об этом.

Таков Ривьер, строгий, но не жестокий, и это очевидно по его «грустной улыбке», с которой он говорит Робино:

– Только вы – босс.

Но самое небольшое ослабление воли – и все предприятие может пойти ко дну. «Любопытно, – размышляет Ривьер, – с какой легкостью события способны взять над тобой верх», совсем как тропическая растительность, если с ней не бороться, разрушает храм. За ошибки он понижает в должности старого механика, Робле, хотя с жалостью разглядывает его честные, загрубевшие от работы руки. Он будит пилота, которому предстоит везти почту в Европу, и бранит его за нервозность, вызванную ожиданием бури. Когда пилот, один из самых храбрых (и это Ривьер хорошо знает), обходит препятствия, которые вырисовывались перед ним, будучи на самом деле галлюцинацией, Ривьер решительно обрывает его рассказ: «У вас слишком богатое воображение».

Именно это, должно быть, часто повторял Дидье Дора своим пилотам. Но данный эпизод «Ночного полета», скорее, навеян книгой Жюля Верна, которую Сент-Экзюпери читал и которой восхищался еще мальчиком – «Черной Индией», историей оставленной шахты близ Эдинбурга, где старый диспетчер, Саймон Форд, наталкивается на пропущенную жилу. Вызвав инженера, под руководством которого он когда-то работал, они с сыном прокладывают путь в невероятный подземный грот, который, оказывается, завален углем. Образовалась новая компания, и целый подземный город – только Верн мог додуматься до подобного! – возникает в атмосфере ликующего процветания. Тревожат лишь периодические «проявления» некоторого злорадного духа, явно не желающего Саймону Форду и его семье ничего хорошего. Тревожные явления явно были вызваны не сверхъестественной работой троллей и гномов, навещающих шотландские озера, а в конце концов оказываются делами полусумасшедшего «кающегося» – название, данное рабочему, в чьи обязанности входило на четвереньках обследовать новый шурф, держа свечу (которая начинает необычайно ярко гореть, когда есть утечка углекислого газа) над головой, покрытой капюшоном. В романе Верна этот покрытый капюшоном «кающийся» слеп, так же как летящие в ночь авиаторы «Ночного полета», и слова «паломник» Пельрен, пилот – слишком явные аналогии, чтобы считать их совершенно случайными.

Одна из самых захватывающих сцен в романе Верна происходит, когда Саймон, сын Форда, спускается в глубокий, неизведанный колодец с одной лишь шахтерской лампой, освещающей ему дорогу. Шахтерские метафоры не однажды встречаются в «Ночном полете». Так, когда Фабьен, перевозящий почту Патагонии, погружается в черные облака, предшествующие буре, настигающей его. «И поскольку он больше ничего не мог видеть в этом мире, кроме красной колбы кабины, он содрогнулся при мысли, что он спускается в сердце ночи, и никто и ничто не сможет помочь или защитить его, только его маленькая шахтерская лампа…»

Мораль романа Верна состоит в том, что решимость, мужество и суровый практический смысл могут взять верх над тайнами, приносящими вред, и сверхъестественной верой в иррациональные явления. Та же самая вера движет Ривьером в «Ночном полете», когда он размышляет после того, как сделал выговор авиатору, отправляющемуся с почтой в Европу: «Я избавляю его от страха. Это не на него я нападаю, а на сопротивление в нем, которое парализует человека перед лицом неизвестного. Если я выслушаю его, если я почувствую жалость к нему, если я приму всерьез его приключение, он начнет думать, что возвращается из таинственной страны, но тайна – это единственное, чего каждый из нас боится. Не должно существовать больше тайн. Люди должны спускаться в этот темный колодец и затем снова выйти на свет, по-прежнему утверждая, что они не нашли там ничего. Этому человеку предстоит спуститься в самое сердце ночи, пройти по всей ее глубине, даже без такой малости, как маленькая шахтерская лампа, хотя и она освещает лишь руки или крыло и держит неведомое на расстоянии вытянутой руки».

Так много от Жюля Верна и детского впечатления о той дружелюбной, мерцающей небольшой печки, которая помогала отгонять прочь демонов ночи… Если они обеспечили основу для романа, остальное пришло из собственного опыта Сент-Экзюпери и его работы в «Аэропостали».

На север от Буэнос-Айреса небо ясно, и почтовый самолет из Асунсьона скоро начнет приземление. Но тем временем Фабьена, везущего почту Патагонии, поглотил неистовый циклон, который, бросая вызов всем погодным прогнозам, спустился, бушуя, с Анд, сметая телеграфные столбы и заполняя воздух статическим электричеством. Пилот дает осветительную ракету и с тревогой замечает через расщелину в облаках море под собой: штормовые ветры вытолкнули его к океану. Он поворачивает и держит направление строго на запад, стараясь снова достичь земли. Летчик ослеплен штормовой ночью, его руки воспаленно удерживают вырывающийся штурвал, и тут он внезапно видит просвет в облаках над собой и блестящее мерцание нескольких звезд. Он спирально взмывает вверх, и постепенно облака теряют свои «мутные тени» и становятся все более и более белыми и чистыми.

«Его удивление было чрезвычайно: яркость оказалась такой, что ослепляла его, и на несколько секунд ему пришлось закрыть глаза. Он никогда не подумал бы, что облака ночью могли ослеплять. Но полная луна и созвездия превратили их в волны сияющего света.

В один прыжок, как ему показалось, самолет вступил в спокойствие, казавшееся поразительным. Не было волн, раскачивающих его, и подобно судну, зашедшему за мол, он вступал в защищенные воды. Он нашел убежище в некотором не отмеченном на карте месте неба, таком же спрятанном, как залив Счастливых Островов. Ниже его, на глубине девяти тысяч футов, буря сформировала иной мир, простреливаемый насквозь порывами ветра, и ливнями, и вспышками молнии, но который отжимал к звездам поверхность чистую, как снежный кристалл».

Фабьен уступил фатальной притягательности звезд, он проглотил запрещенную приманку, но этот вводящий в заблуждение вкус рая обещал быть кратким, поскольку его последнее радиосообщение, полученное в Буэнос-Айресе, объясняет, что у него осталось топлива только на полчаса полета. Ривьер там, внизу, внезапно чувствует себя утомленным и старым. Топливо на полчаса и негде приземлиться: к тому времени города и аэродромы закрыты темнотой и яростью циклона. Что он может сказать бедной жене пилота, которая, понимая, что ее муж запаздывает, придет к нему узнать, как дела? Этого он боится больше всего: необходимости предстать перед женщиной, будьте уверены, храброй женщиной, чтобы убедиться, что ужасное горе выдает себя лишь слабым дрожанием губ. Ривьер полон жалости к этому хрупкому, трогательному существу, но неизбежно она – враг, и он не должен проявлять свою жалость. Ее мир домашней тишины и стабильности, белых простыней и фарфора и роз противостоит его миру – миру бурь, борьбы и вызова. Эта классическая тема столкновения страсти и обязанности столь же стара, как Корнелий и Расин, как древние греки. Но Сент-Экзюпери придал этому новое философское осмысление и звучание. Вот он, страдальческий трепет, отраженный на лице этой женщины, и впечатление, которое он производит на окружение Ривьера. Разве нет в этой сцене ответа на вопрос, мучивший его? Действительно ли этот риск оправдан?

В Кап-Джуби Сент-Экзюпери однажды поразил своего товарища, пилота Анри Делоне, отозвав его в сторону и спросив взволнованным голосом: «Скажи мне, почему мы приняли этот образ жизни – рискованный и опасный?» И Делоне, совсем сбитый с толку этим вопросом, очень долго не спускал с Антуана пристального взгляда и затем ответил, с изумительной простотой: «Не спрашивай меня. Если честно, я не могу сказать почему». Тридцать лет спустя, вспоминая тот разговор, в «Вечернем пауке» Делоне так же искренне добавил: «И если бы мне задали этот вопрос сегодня, я дал бы тот же самый ответ».

Это была простая правда, но для кого-то столь метафизически любопытного и столь мучительно переживающего этот вопрос, как Сент-Экзюпери, этой простой правды оказывалось мало. В «Южном почтовом» он стремился дать окончательный ответ: каждый самолет «Аэропостали» нес 30 тысяч любовных писем, сокращая мучительную тревогу ожидания для разделенных расстоянием любимых. Слишком мелодраматический ответ, чтобы звучать правдиво, даже притом, что Дора привил уважительное отношение к перевозке почты, скорости и регулярности ее доставки, которую почти возвели в культ. В «Ночном полете» Ривьер сам себе задает этот вопрос, выслушав душераздирающий голос жены Фабьена по телефону, но не знает ответа. «Неужели жертва пилота действительно стоит этого?» Когда-то инженер, склонившись над раздавленным лицом строительного рабочего, спросил: «Разве этот мост стоит этого раздавленного лица?» Если бы подобный вопрос задали любому из находившихся в тот момент поблизости раньше, все они, несомненно, согласились бы продолжать делать крюк, перебираясь на другую сторону через следующий мост. И все же люди продолжали строить мосты.

Если, размышляет Ривьер, человеческая жизнь имеет цену, мы всегда действуем, словно есть нечто превосходящее человеческую жизнь в ценности… Но что? «Возможно, существует нечто, что можно спасти в человеке, и что более прочно; и возможно, для спасения именно этой части человека и работал Ривьер? Иначе действие не имело бы никакого оправдания». Позже он вспомнил, – но где он читал об этом? – что оправдание находится в превращении человека в вечность. Подобно храму инков, который он видел в Перу, построенному в честь бога Солнца.

«Во имя какой жестокости, какой странной любви вождь древних людей вынуждает свой народ возводить этот храм-гору, таким образом заставляя их строить их собственную вечность? И в голове Ривьера появилась мысленная картина толп в провинциальных городах, прогуливающихся вечером вокруг эстрад. «Какое счастье находиться в этой упряжке!» Но вождь древних людей, если он скупился на жалость к страдающему человеку, то чувствовал безграничную жалость, касающуюся его смерти. Не смерти конкретного человека, но его обреченности: однажды он будет стерт с лица Земли, подобно следам на песке. И он заставил своих людей устанавливать камни, которые пустыня не похоронит».

Это слишком сверхчеловеческий, слишком неоромантичный ответ, достаточно хороший для Мальро, кто остался в этом отношении ницшеанцем, но не подходящий для Сент-Экзюпери, кто больше интересовался жизненной искрой существующих, чем мрачными руинами прошлого. Несколько иной ответ, таким образом, приходит к Ривьеру, чей взгляд прикован к страданию на лице жены Фабьена. «Мы не просим быть вечными. Мы не хотим видеть, как дела и вещи внезапно теряют свое значение. Пустота, окружающая нас, тогда внезапно разверзнется всюду». За дверью его конторы, в большой комнате, где размещались секретари и телефонисты, темп уже явно снизился. Почтовый рейс на Европу был отложен – похоже, они смутно догадывались – ввиду судьбы, которая настигла пилота Фабьена. Слабость, казалось, коснулась каждого и всех. «Смерть, вот оно что!» – думал Ривьер. Работа остановилась на его предприятии, теперь безвольном как лист, «подобно парусному судну, застывшему в безветренном море».

Когда Робино вошел в офис, желая высказать несколько слов сочувствия по поводу постигшей его неприятности, Ривьер смотрит на него долгим, проникновенным взглядом, который заставляет смущенно мявшегося инспектора напрячься. Слова сочувствия замерли на его губах; вместо этого он выпаливает: «Я пришел, чтобы получить ваши распоряжения». Ривьер, будто только и ждавший этого, достает часы и произносит: «Самолет с почтой из Асунсьона приземлится в 2.10. Подготовьте почтовый самолет на Европу к вылету в 2.15». Линия могла потерять пилота, но ночные полеты продолжаются.

Для случайного читателя все это, вероятно, казалось преувеличением, слишком надуманным событием. Но все же в этом случае вымысел лишь платил дань поэтического уважения действительности. Именно эта точность часового механизма в реальной жизни сделала «Аэропосталь» тем, чем была эта авиалиния в лучшие годы своего существования: самой быстрой и самой пунктуальной почтовой службой в мире.

Никакой особой проницательности не требуется, чтобы оценить, насколько появление «Ночного полета» обязано собственным впечатлениям его автора. Книга была посвящена Дидье Дора, которому Сент-Экзюпери читал некоторые страницы однажды ветреной ночью ноября 1929 года в примитивной, покрытой железной крышей гостинице Комодоро-Ривадавия. Ривьер – это Дора, перемещенный из Тулузы и превращенный в руководителя полетов в Буэнос-Айресе. Механик Робле, чьи натруженные руки заставляли Ривьера испытывать такую жалость, был литературным перевоплощением механика Тото, которого Дора выгнал за пьянство, но затем повторно взял на работу, тронутый его преданностью аэродрому Монтодран и фирме Латекоэра. Пропажа Фабьена и его радиста – одна из многих болезненных потерь, сопровождающих ночную бессменную вахту Дора в Тулузе. Всего 121 человек пожертвовали своей жизнью, чтобы превратить «Аэропосталь» в то, чем компания наконец стала. Действительно, если и есть за что критиковать «Ночной полет», так за то, что кульминационный момент романа менее драматичен, нежели реальная действительность. Когда Жан Мермоз решил, что «Аэропостали» следует приступить к ночным полетам, если компания собиралась выжить, общая реакция его коллег была: «Вы сумасшедшие!»

– На испанском и африканском направлении, – объяснял Мермоз Жюльену Пранвилю, руководителю отделения в Южной Америке, – воля человека восполнила несовершенство материала. Мы создавали коммерческую авиацию прежде, чем появились коммерческие самолеты. Мы займемся ночными полетами с нашими людьми и подождем, пока появятся подходящие механизмы.

– Это – ужасный риск! – заметил Пранвиль.

Но в ответ Мермоз парировал:

– Хорошо, я рискну. Первым курьером полечу я сам. И если я справлюсь с задачей, другие сделают это после меня. – И он справился, и победил ночь, и избежал судьбы Фабьена.

Участь Фабьена постигла пилота Элисе Негрэна: беда настигла его и Пранвиля, когда они совершали вынужденную посадку, чуть-чуть не долетев до Монтевидео, в темных водах Ла-Платы в мае 1930 года. Этот случай из реальной жизни стал основой для сюжета «Ночного полета». Дора потерял опытного летчика, когда-то бывшего его главным испытателем в Тулузе, так же как и «вторым в команде». В реальной жизни в пропаже Фабьена не было ничего необычного. Но если бы Мермоз упал в своем первом полете в воды Атлантики, это оказалось бы сильным ударом, и «Аэропостали» потребовались бы годы, чтобы от него оправиться. Но Дора все же обладал силой духа и послал Мермоза в путь.

Позже, в своей автобиографии, он смиренно отказывался от этого, поясняя, что Ривьер стал «замечательным образцом руководителя», но что он, Дора, не Ривьер. И он был прав, но по причине, которую его скромность запретила ему добавить: он был больше чем Ривьер.

Достоинства «Ночного полета» оказались одновременно и его недостатками. Экстраординарный лаконизм изложения относит роман к категории тех подтянутых французских классиков, среди которых «Адольф» Бенжамина Константа, возможно, лучший пример, а повести Франсуазы Саган – невольно призрачные карикатуры. Четыре сотни страниц Сент-Экзюпери, накопленных за время его пребывания в Аргентине, были безжалостно просеяны и уменьшены в заключительной версии Галлимара до скудных 150 страниц текста. Невозможно не сожалеть, что так много было выброшено за борт: эта суровость отбора сделала сюжет вместе с главными героями время от времени пусть чуть-чуть, но схематичным. О причине сокращений Сент-Экс, несомненно, начал подозревать. Он был не романистом, а поэтом, и, как позже написал Даниель Анет, «Ночной полет» – «работа, которая подбирается так близко, как только может, к поэме, изложенной в книге прозы». Или, выражаясь всесторонне, это был трактат о лидерстве, написанный в форме романа на языке поэта.

Иногда в «Ночном полете» метафорами злоупотребляют, так как автор уступает тому сентиментальному лиризму, которым пропитан «Южный почтовый». Но в целом стиль выверен и строг, только в финале звучит патетическая нота. «И Ривьер вернулся к работе, медленно проходя мимо секретарей, запуганных его строгим пристальным взглядом. Ривьер Великий, Ривьер Завоеватель нес тяжелое бремя победы». Явное обращение к Карлилю могло бы даже восприниматься как обращение к Ницше – источнику вдохновения. Но этот заключительный поворот к поклонению герою был литературным, что, несомненно, опрокидывало на Сент-Экзюпери ушат холодной воды из уст критики. Фраза показывает, насколько мощным было горение тевтонского огня, даже учитывая, что его театральный период начинал уже терять свою силу. Огню и сере («Так говорил Заратустра»), грому и молнии («Живи опасно») Сент-Экзюпери начинал противопоставлять более скромный, но более глубокий эпос, частично под влиянием собственного опыта.

В предисловии к «Ночному полету» Андре Жид цитирует письмо Антуана его кузине Ивонне Лестранж, направленное из Кап-Джуби за год или два до этого, с описанием рискованного восстановления «бреге»: «Впервые я слышал пули, завывающие над моей головой. Я теперь знаю, что я гораздо спокойнее, нежели мавританцы. Но я также понял и то, что всегда озадачивало меня: почему Платон (или Аристотель?) относит храбрость к самому низкому разряду добродетелей. Это – не соединение очень симпатичных чувств: легкий гнев, оттенок тщеславия, много упорства и вульгарных спортивных острых ощущений. Прежде всего, возвеличивание физической силы, хотя это действительно не имеет никакого отношения к этому. Один складывает руки на груди, расстегнув рубашку, и делает глубокий вдох. Да, это довольно приятно. Когда это случается ночью, каждый ощущает дополнительно, что поучаствовал в некой большой буффонаде. Никогда снова я не смогу восхититься человеком, который только храбр».

Любопытно видеть, как Платон восходит, словно луна, над пейзажем размышлений Сент-Экса и начинают тускнеть сияющие прежде метеоры Ницше. Еще любопытнее, что именно эта цитата из «Бегства» – работы немолодого Платона – фигурирует в «Предательстве просвещенных» Жюльена Банда. Этот яростный критический анализ сначала появился в 1927 году и немедленно разворошил осиное гнездо во французских интеллектуальных кругах. Меня очень бы это удивило, если бы не фигурировало среди книг, которые Сент-Экс продолжал просить прислать ему своих друзей и семью в течение тех одиноких месяцев в Африке.

Банда выступал со своей известной резкой критикой, нападая не на генералов и солдат, для кого война, в конце концов, профессиональное и до какой-то степени законное занятие. Он ополчился на интеллектуалов, на тех, кто имел университетские мантии вместо меча. Ницше, с его возвеличиванием «сверхчеловека»; Жорж Сорель, с его оправданием насилия; Шарль Пеги, глашатай патриотической мистики, которая была законом в себе; и невыразимый Морис Барре, готовый вынуть из ножен свой меч академика (единственная сабля, которой он когда-либо владел) и вскричать на языке, которому, конечно, позавидовал бы герцог площади Торо: «Сыны Франции, вперед! Я готов (с безопасного расстояния в две сотни миль) бороться до последней капли крови! Вот они, «клерикалы», предавшие доверие, которое, в конце концов, должно было защитить цивилизацию от варварства. И если Банда использовал слово «клерикалы», то только потому, что Барре и Пеги, не говоря уж о аббате де Сертийанже, изобразили или изображали из себя защитников христианской цивилизации, проповедуя узконационалистическое кредо, сделавшее возможным скандальную ошибку правосудия, известную как «дело Дрейфуса», и которое теперь вдохновляло гротескное позирование и напыщенный вид Бенито Муссолини и его фашистских поклонников.

Нетрудно вообразить впечатление, которое книга, подобно книге Банда, должна была произвести на такого эмоционального и нравственно беспокойного Антуана де Сент-Экзюпери. Подобно большинству своих современников, он испытывал волнение и трепетал от грома военных барабанов и великолепия развернутых французских флагов. В какое-то мгновение его юношеская экзальтация даже привела к восхвалению героического грохота орудийных выстрелов. Но его семья слишком много страдала от ужасов Первой мировой войны, чтобы Антуан не чувствовал той ужасающей действительности, лежавшей позади всего этого литературного дыма и страстной риторики. Его опыта работы в «Аэропостали» хватило, чтобы понять главное: даже возвышенный героизм Гийоме не может являться высшим проявлением доблести, есть другие проявления храбрости, возможно, даже такие же великие, но менее драматичные и оттого остающиеся почти незамеченными. Андре Жид понял это в Агее, слушая, как его друг Тонио рассказывает о бросающих вызов смерти исследованиях Гийоме в Андах. И он отметил в своем дневнике: «Нечем согреть себя, нечего есть… Ужасное искушение позволить себе упасть и заснуть. Манящая белизна, чувственное оцепенение всех этих снежных полей. Третий день он скользит вниз на дно ущелья, почти насквозь мокрый. Но он все еще сохранил решимость бороться и снова подняться на склон, чтобы просушить себя первыми лучами солнца… Без продовольствия четыре дня. Боясь потерять контроль над своими мыслями, он концентрирует всю силу желания на выборе. Храбрость здесь не рискует ничьей жизнью; наоборот».

В этом заключительном предложении Жид обозначил суть проблемы, хотя и почувствовал необходимость позже добавить предложение или два: «В нашей литературе сегодня больше всего недостает героизма». Фраза эта теперь кажется немного странной, когда задумаешься, что написана она была в 1931 году, накануне одного из самых ужасающих взрывов фальшивого героизма и бравады, когда-либо обрушивавшегося на этот мир. Но правда, на которую Сент-Экзюпери наткнулся при написании «Ночного полета», состоит в том, что существуют разные степени храбрости, как существуют категории любви, и что спектр их от инфракрасного у глупых до ультрафиолетового у возвышенных. Может быть поразительна одинокая борьба пилота, такого, как Фабьен, но еще поразительнее стоическая сила духа и настойчивость Ривьера (в ком кто-то узнает Дора или Гийоме). Обе формы должны быть найдены в «Ночном полете», являющимся в действительности хвалебным гимном предприятию в апогее его деятельности, но который был издан – жестокий виток хронологии, – только когда компания, потеряв нерв и опору, подобно Фабьену, рухнула вниз… в колодец темноты.

Глава 13

По воле волн еще разок

За многие годы до своей популярности, в те времена, когда Сент-Экс пробовал продавать грузовики фирмы «Сорер», чешская гадалка предсказала: «Вы женитесь на иностранке, и вы станете известным писателем». После чего добавила: «Избегайте моря, а после достижения сорокалетнего возраста будьте осторожны с самолетами, на которых летаете». Первые два предсказания теперь сбывались, бесспорно подтвержденные тем, что случилось, как, впрочем, и третье. (Сент-Экзюпери начал испытывать неприязнь к спорту, связанному с купанием. Он никогда не был хорошим пловцом, а с тех пор, как случилась неприятность с его глазами в пустыне Сахара, он не любил снимать темные очки и приобрел привычку надевать их всякий раз, когда оказывался на побережье.)

Между этими событиями панегирик Андре Жида и премия «Фемина» перевернули карьеру Сент-Экзюпери. За одну ночь он стал известным, а не просто «интересным автором, у которого большое будущее», и желанным гостем на литературных салонах (в некоторые из них он допускался очень часто). Восхищенный успехом «Ночного полета», Галлимар ожидал с нетерпением следующей книги, в то время как Жид поощрял его желание создать что-то на базе жизни Гийоме и его приключений в Андах. Идея захватила Тонио настолько, что экземпляр «Ночного полета», который он подарил Ноэль и Анри Гийоме, имел посвящение: «Как подарок от старого друга, всегда воспринимавшего ваш дом подобно своему, ваш портвейн подобно собственному, а вашу привязанность – как надежнейшую из опор», добавив спустя мгновение в стремительном порыве: «В ожидании следующей книги, которая будет называться «Гийоме» – вот этот, невысокого роста».

Эйфория, разделявшаяся его матерью, присоединившейся к ним с Консуэлой в отеле «Лютеция» в Париже, была понятна, но она была вскоре омрачена двумя неудачами. Первая произошла в Ницце, где Консуэла, управляя автомобилем, наехала на пешехода. Последовал грязный судебный процесс, и калькуляция причиненного ущерба была столь высока, что они были вынуждены продать небольшую виллу с прекрасным садом в Семиизе – к великому горю Консуэлы и Антуана, которые в течение целой недели до наступления Рождества на правах хозяев принимали там его сестру Габриэллу.

Рождество того же самого декабря (1931 года) пришлось проводить в Сен-Морис-де-Реманс, и здесь снова радость была омрачена оттенком печали. Стоимость поддержания шато с его обширным парком стала все более и более обременительной для матери Антуана, проживавшей в одиночестве большую часть года. Двое из ее детей умерли, ее вторая дочь Симона уехала в Сайгон по делам службы в качестве архивариуса, Габриэлла проводила большую часть своего времени в Агее, а Антуан не отличался частыми посещениями. Когда он и Консуэла приехали снова в середине января, их охватило печальное понимание того, что это было их последнее посещение. Под давлением накопившихся долгов Мари Сент-Экзюпери решила продать собственность городу Лиону, чтобы там была организована школа-интернат. Погода, словно стремившаяся сделать Антуану последние дни в нем настолько счастливыми, насколько это возможно, была исключительно прекрасной и солнечной, ближе к индийскому лету, чем к резкой середине зимы.

Но зима, наконец, наступила, даже если только в его сердце, когда мать и Консуэла уехали в Межеве провести несколько недель на заснеженном курорте. Антуан, либивший кататься на лыжах ничуть не больше, чем плавать, сказал грустное «прощай» Сен-Морису с его красивыми липами и его чердаком, полным детских воспоминаний, и один возвратился в Париж. Известность уже тащила его в свои объятия, а иностранные издатели проявляли интерес к его работам. В конечном счете «Ночной полет» был переведен на пятнадцать языков, включая японский и финский, и немного позже (как мы это увидим) на его основе был снят кинофильм в Голливуде.

Кредит на английский перевод, изданный в том же году, был предоставлен двумя замечательными экспатриантами. Первым был Каресс Кросби, который заслуживал место рядом с Маргаритой Каэтани и Сильвией Бич как предприимчивой патронессой писателей. Париж ранних 30-х был тогда более приятным сообществом, нежели та рассеянная, обезумевшая и сумасшедшая, заполненная автомобилями столица, в которую он с тех пор превратился. Где теперь существуют только один или два литературных салона, которые все еще сохранили достойные названия и остались бледными призраками того, а тогда их было не меньше дюжины, полных свежего ветра и жизни, с сильным запахом новизны и волнений, даже притом, что они часто посещались той разновидностью паразитов, которые сами, испытывая недостаток творческой искры, реализуют свой талант в копании в мусорных ящиках критических вивисекций. Резкий обвал франка, упавшего до одной пятой части своей довоенной стоимости в период с 1920-го по 1924 год (и даже до одной восьмой части в 1926 году, прежде чем его спас Пуанкаре), сделал Париж относительно недорогим приютом для иностранных авторов и художников, предложив изобилие дешевых квартир, сдаваемых обедневшими вдовами и стариками, потерявшими своих кормильцев, мужей или сыновей, в ужасном кровопролитии Первой мировой войны. В этом Париже Гарри и Полли (позднее Каресс) Кросби, оба поэты с нежным отношением к богемной непринужденности, свили свои гнездышки, подобно ласточкам. Они не имели никаких неотложных финансовых забот, поскольку один из дядьев был менеджером «Морган-банка», и они имели доступ в литературный мир, поскольку другой дядя, Вальтер Ван Ренселаер Берри, оказался близким другом Пруста. Кузина Кросби, Нина, вышла замуж за Полиньяка и была, таким образом, связана браком с известной хозяйкой литературного салона Мане-Бланш; и наконец, они обосновались по адресу рю де Лиль, 19 (за углом жила Ивонна де Лестранж на набережной Малаке) в великолепной трехэтажной квартире в городском доме XVIII века. Там была библиотека (на верхнем этаже), богато убранная сицилийская гостиная и – недаром они все-таки относились к числу сюрреалистов – роскошная ванная (даже с медвежьей шкурой и камином!), в просторной, наполненной водой мраморной купели (достаточно большой для четверых) которой их менее опрятные богемные друзья могли искупаться и даже побаловаться длинными вечерами, которые, как позже написала Каресс Кросби, смахивали на «последний день Помпеи».

От одного из своих предков, Роберта Фултона, изобретателя парохода, она унаследовала вкус к революционным новшествам, который привел к появлению бюстгальтера. Ревнители традиций были потрясены, мятежники и радикалы восхищены вечерним костюмом из золотой ткани, обрезанным по длине мужского смокинга, который мадам Вионнет, высший арбитр женской моды, скроила для нее и который она носила с жилетом из наипрозрачнейшей сетки и большим кружевным жабо поверх короткой облегающей юбки. Одну из гончих собак Кросби звали Нарцисс (в честь мечтательного цветка, благодаря усилиям символистов ставшего столь популярным); она была брюнеткой (любимый цвет ее мужа, он даже носил черную гардению в петлице смокинга), поэтому их первое предприятие называлось «Издательский дом «Нарцисс», но оно было вскоре преобразовано по сюрреалистической метаморфозе в «Издательский дом «Черное солнце». Там впервые увидели свет некоторые незабываемые произведения, включая сорок семь писем, написанных Марселем Прустом Вальтеру Берри, «Мост» Харта Крейна, «Солнце и убегающий петух» Д. Лоренса, «Мнимые письма» Эзры Паунда и не худшие из названного «Рассказы Шема и Шона» Джеймса Джойса.

После самоубийства мужа в 1929 году, когда «черное солнце» поэтической меланхолии Жерара де Нерваля стало кошмарной действительностью, Каресс Кросби порвала с прошлым, и, вместо редких изданий, она смело начала публикацию малозатратных книг в мягкой обложке, продающихся по 12 франков (50 центов) за экземпляр. За десять или пятнадцать лет до того, как идея наконец пустила корни по другую сторону Атлантики, издательский дом «Кросби» начал выбрасывать на рынок авангардистских авторов, подобных Хемингуэю, Фолкнеру, Каю Бойле и Дороти Паркер. Но в угоду космополитическому духу спонсора, французские, так же как и американские, авторы были из числа избранных. Одним из них был «Великий Мольн» Алена Фурнье – классический пример стиля Метерлинка. Другим был «С дьяволом на плечах» Раймона Радиге. Третьим – «Ночной полет», переведенный с французского Стюартом Жильбертом.

Жаль, что в своей приводящей в восторг автобиографии «Страстные годы» Каресс Кросби не сообщает нам, кто организовал ее первую встречу с Сент-Экзюпери. Но незадолго до своей, к несчастью, скоропостижной смерти Стюарт Жильберт признался мне, что именно она свела вместе автора и переводчика. Жильберт в то время не был профессиональным переводчиком. Служивший ранее судьей в Британской колониальной службе, проведший годы в Бирме, он медленно погружался в писательскую среду, почти как в брак, чтобы принести счастье другим, так же как и себе. Однажды на Ривьере он натолкнулся на французскую девушку, околдовал ее степенными манерами и мерцанием своих мягких английских глаз, она согласилась стать его женой. С Джойсом он познакомился почти так же – однажды, когда он блуждал по книжному магазину Сильвии Бич на рю де л'Одеон, его внимание было привлечено любопытным объявлением в окне, обещающим «низкие цены» за «недорогое» издание книги. Оно, очевидно, не попалось беспокойному взгляду Сильвии Бич, но даже жесткая британская губа Жильберта, должно быть, слабо скривилась, когда он узнал, что этот драгоценный перл ломаного английского был не чем иным, как творением Огюста Мореля, в то время занятого работой над французским переводом «Улисса». Жильберт почувствовал, что есть предел скромности, даже когда она была столь же покоряющей, как его собственная, а поскольку, по случайности, он оказался поклонником Джойса – читал «Улисса» в Бирме, – то спросил, можно ли ему рассчитывать на то, что в магазине есть еще работы Мореля. Ответ был положительным, и не стоит долго гадать, что еще несколько жемчужин были вручены Сильвией Бич знатоку. Была устроена встреча между ирландским изгнанником и беженцем из Бирмы. Джойс, со своей обманчивой мышеподобной скромностью, со своим искривленным остроумием, которое могло быть столь же нежно и все же столь же остро, как его привычка к быстрому передвижению, и Жильберт, имевший более чем одну причину преклоняться перед ним, с грубоватым удовольствием, с которым, если потребность возникала, он мог бы поддержать компанию в подвыпившем настроении, с восхищением принял свое назначение Великим Хранителем Печати Джойса. И таким образом случилось то, что, чтобы спасти эту галльскую лодку Улисса от дрейфа на камни, прежний судья в Бирме стал своего рода лексикографическим полицейским, чрезвычайным пилотом в этой команде полиглотов, которая включала главного инженера Мореля, капитана Валери Ларбода, «главного переводчика», и – как окончательный апелляционный суд – адмирала Джеймса Джойса, первого лорда дублинских болот.

Эксперимент мог бы закончиться, где и начался (с «Улисса»), если бы Стюарт Жильберт однажды не поднялся на два пролета лестницы, ведущей в квартиру Каресс Кросби на рю де Лиль, где хозяйка, мягко взяв его под локоть, повела в направлении высокого, несколько лысеющего человека, обозревающего компанию сторонним, но живым взглядом слегка потревоженного пингвина.

– Месье Сент-Экзюпери, – сказала она, вместо представления, – только что написал книгу, которая, я думаю, должна быть переведена на английский язык. И, – добавила она, многозначительно посмотрев на Жильберта, – я думаю, вы – именно тот человек, который сделает это.

Для Каресс Кросби, поэтессы, к книге, столь богатой поэтическими образами, как «Ночной полет», стоило обратиться; и в немалой степени потому, что книга имела отношение к далеким полетам, к которым ее поклоняющийся солнцу муж Гарри испытывал запоздалое пристрастие за год или два перед смертью. Стюарт Жильберт, не слишком отдавая себе отчет, во что он ввязывается, согласился прочесть книгу, и затем, с традиционной для него любезностью, он договорился и перевести ее. Текст оказался обманчиво простым: поскольку все, что первоначально производило впечатление поверхностного отображения, после более тщательного изучения проявляло тонкую поэтическую глубину, которую он не ожидал. «И прежде чем я добрался до конца, – рассказывал он мне, – я показывал отдельные пассажи Джойсу со словами: «Ну, а теперь, как вы бы перевели это?» И Джойс надолго прищуривался и затем говорил: «Что ж, давайте посмотрим…» И я потом забирал свои страницы, исправленные мастером».

Ирландское изобилие в процессе, вполне возможно, оказалось лучше английской сдержанности, поскольку, когда Десмонд Хармсворт, вслед за «Кросби континентал эдишн» выпустил «Ночной полет» в Лондоне незадолго до Рождества 1932 года, Питер Квеннелл, пишущий для «Нью стейтсмент энд нейшн», отметил, что «перевод, хотя и не выдающийся, позволяет нам оценить качество стиля автора, который является чувствительным, тонко модулируемым, но ясным и прямым». «Таймс литерари саплмент», который посвятил роману пару дюймов за месяц или около того до публикации, отметил, что «коренное противопоставление между миром действия и опасности, который его (то есть Ривьера) проект представляет, и спокойным, одомашненным миром, символизируемым женой Фабьена…», хотя «и более романтичный, чем логичный… обеспечивает историю некоторой риторической внушительностью, которую автор умело поддерживает». И.А. Стронг, в «Спектейтор», был менее щедр, заявив, что «Ночной полет» «обильно перегружен ненужными подробностями, чтобы достичь размера романа» – утверждение, которое, должно быть, вызвало удивление автора, безжалостно сокращавшего его до трети от первоначальной длины. Напрягши еще один мускул, Стронг чувствовал себя обязанным добавить, что роман был «превосходным, но слишком уж со знанием дела, профессионально написанным, под этим я подразумеваю, что используемые приемы не всегда литературны». После чего, словно фокусник, демонстрирующий индийский фокус с веревкой, он оставил свою статью в одиннадцать строчек, небрежно оборванную прямо в воздухе, оставляя изумленного читателя с вопросом, как книга, которая является слишком профессионально написанной, может быть недостаточно мастерски выполненной.

Самая действенная критика появилась на другой стороне Атлантики, где «Ночной полет» был издан «Сенчури компани» тремя месяцами ранее, в сентябре 1932 года. Только отчасти увлеченный восторженным предисловием Кристофера Морлея, в котором тот написал: «Здесь впервые самолет вступает в образную художественную литературу», Клифтон Фадиман в «Нейшн» подобрался к сути дела, анализируя образ Ривьера: «Необыкновенно придирчивый начальник, для которого служба является своего рода мистическим категорическим императивом…»

«Он применяет дисциплинарную систему Западной Пруссии к делу транспортировки почты. Не то чтобы он жесток или жаден: нет, он убивает людей ради чистой идеи, которую он никогда не способен точно определить, даже самому себе. В нем есть нечто суровое и безнадежное. Его душа мертва; и, чтобы скрывать от себя эту мертвость, это составляющее сущность его бытия одиночество в мире живущих людей, он обожествляет Работу…» Мы ведем себя так, как будто существует что-то более ценное, чем человеческая жизнь… Но что? «И ему никогда не удается ответить на этот вопрос. Ответа нет. Его самый близкий подход к ответу этому – формула Конрадия о Долге, облеченная в формулу сверхчеловека, Долг, исполненный независимо от того, действительно ли это понято Ривьером или его подчиненными, Долг сам по себе, без персонального и социального значения».

«Ривьер, – продолжал он, – больной человек, гниющий человек, подобно всем, кто очарованы зрелищем чистой власти и чистой работоспособности, оторванной от благодетельного результата. Но автор не признает это, не желает видеть это. Вместо этого он поддерживает Ривьера как высочайшего мистического героя. После того как Ривьер (хотя совсем как у русского дворянина, его сердце разрывается) стоически вынес смерть своего любимого пилота Фабьена, автор заканчивает рассказ: «Ривьер возвратился к работе, и, пока он шел, служащие вздрагивали под его строгим взглядом: Ривьер Великий, Ривьер Завоеватель, несущий тяжкое бремя победы».

Такой же довод может использоваться, чтобы осудить любое предприятие, с присутствием элемента риска – высадку на Луну, например, и я лично сомневаюсь, что, если бы сегодня ему пришлось пересматривать свое отношение к книге, Фадиман пришел бы именно к такому же заключению. Но на него влиял, и достаточно оправданно, дух времени, что он ясно дал понять в следующем параграфе:

«Приходишь в уныние, когда видишь, как такой большой художник, как Андре Жид (только что подписавший манифест Роллана против войны), восхваляет книгу в фашистском стиле, возводя в добродетель ее лихорадочный героизм, объявляя, что «счастье Человека не в свободе, а в его принятии долга». Разве он не видит, что общепризнанное красноречивое обожествление общей воли и энергии Сент-Экзюпери прямо приводит к фон Трейчке и мании величия дуче? Он не видит, что это аляповатое героическое чувство может легко быть привлечено на службу и что его бессодержательная привлекательность может обмануть людей, ослепить их и привести прямо к смерти? Это никакая не обыкновенная история приключения (пусть таковой она бы и была!), но опасная книга. Опасная, потому что прославляет пагубную идею, маскируя ее под романтичные чувства. Опасная, потому что она вербует прекрасный одаренный талант в защиту духовного торизма».

Самое малое, что можно сказать по поводу цитируемого высказывания, – оно несправедливо по отношению к Жиду. Его утверждение, будто счастье состоит не в свободе, а в принятии долга, тяготеет больше к Достоевскому и Канту (однажды написавшему трактат «Вечный мир»), чем к кому-либо еще. Крайне далекий от малейшей близости к фон Трейчке или Муссолини, Жид был очарован новым социализмом, возникающим на Востоке. Можно, конечно, спорить, не был ли Достоевский «духовным Тори», и что различные веры или доводы, по которым живет человечество, образуют длинную хронику человеческого заблуждения. Но опыт этого столетия, не говоря уже о других, казалось бы, должен был показать, что духовная пустота или отсутствие веры не кончается ничем, кроме отклонения от нормы или отчаяния. Жид к тому же проявил осторожность и привел выдержки из письма Сент-Экзюпери, написанного в Кап-Джуби, в котором храбрость, как пустая бравада, располагалась последней в ряду достоинств по Платону. Фадиман весьма справедливо отметил обнаруженные им отголоски ницшеанских ноток в «Ночном полете» и набросился на роман. Чего он не мог знать, было то, что более решающим в создании романа был собственный опыт автора в «Аэропостали», предприятии, которое оказалось конкурентоспособным, что и говорить, но совсем не шовинистическим; и предприятие, чей закат, как покажет дальнейшее развитие событий, оказался одним из признаков катастрофической потери национальной воли и судорожной озабоченности защитой, которые и должны были поощрить манию величия как отклонения в психике дуче и фюрера.

И при этом Дидье Дора, которому была посвящена книга, не относился к числу «необычайно придирчивого начальника», увиденного Фадиманом в Ривьере. Суровость системы материального поощрения и штрафов, введенной Дора для поощрения и наказания пилотов, служила цели спасения жизни людей, а не их гибели. Однажды Гийоме, исключительно надежный авиатор, сумел остановить свой самолет только у самой кромки взлетно-посадочной полосы, потому что он не мог приподнять хвост от земли. Когда он вылез из кабины, то обнаружил, что механик полностью перевернул хвостовые тросы! Его награда за предотвращение серьезного несчастного случая, как ни странно, едва компенсировала отмену его ежемесячной премии; но когда он отправился к Дора требовать справедливости, тот немедленно поставил его на место: «Обязанность пилота – проверять работу своего механика». Когда Мермоз, после его эпохального перелета через Атлантику в 1930 году, решил повторить этот перелет на том же самом гидросамолете обратно из Натала до Сен-Луи-дю-Сенегаль, Дора по телеграфу приказал ему отложить полет до тех пор, пока двигатель не будет полностью перебран. Но Мермоз обратился через голову своего начальника к Марселю Буйю-Лафону, получил от того разрешение, и в конце концов ему удалось поднять в воздух гидросамолет над безветренной лагуной только после пятидесяти трех безуспешных попыток! Через шесть сотен миль из-за серьезной утечки бензина Мермозу пришлось сделать вынужденную посадку в океане рядом с одним из наблюдательных океанских судов «Аэропостали». Экипажу из трех человек и мешкам с почтой удалось спастись, но волна опрокинула самолет, и он утонул. В Дакаре спонтанно шумно приветствовали «героя», благополучно выбравшегося из переделки, на него обрушился поток поздравительных телеграмм, но Тулуза отреагировала ледяным молчанием. В Монтодране, когда он появился для объяснений, Мермозу пришлось протомиться в прихожей какое-то время, прежде чем Дора согласился принять его. Случилось то, чего он боялся, отрывисто объяснил ему босс; в упрямых попытках поднять гидросамолет в воздух в течение нескольких безветренных недель он напряг двигатель, и это привело к вынужденной посадке посреди океанских волн. И нечем хвастаться. Отсюда и отсутствие приветственной телеграммы. И (это было не менее типично для Дора), сделав строгий выговор, он поспешил заверить Мермоза, что тот не потерял его доверия. «Насколько трудно, – написал Дора в книге «Под шум моторов», – управлять такими яркими личностями, для которых слишком строгая дисциплина едва терпима! Разрешить им идти их собственным путем часто означает осудить их на смерть; но жестоко оборвать их иногда достаточно, чтобы убить их энтузиазм».

Это не слова последователя фон Трейчке, из некоторого дерзкого позерства призывающего своих людей к новым высотам жертвенного героизма. Это был строгий, земной язык босса, кто проявлял суровость, поскольку имел дело с людьми, по сути своей пионерами и авантюристами, постоянно соблазнявшимися стать первым. Дора определенно намеревался полностью исключить подобную ерунду, и это превратило «Аэропосталь» в нечто иное, чем группу цирковых акробатов, в подлинное братство пилотов, среди которых были лидеры, никакая организация не может функционировать без них, но там не было никаких «асов». Ничего этого не понял Клифтон Фадиман, хотя многое было показано в «Ночном полете». Но пилоты, товарищи автора, знали это, знали они и то, что Дора как личность был больше чем Ривьер, а реальная история авиалинии более драматичной, чем ее отблески в романе, и многим из них потребовались годы, чтобы простить Сент-Экзюпери (а некоторые так никогда его и не простили) за то, что тот написал «Ночной полет». Он намеревался написать хвалебную оду Дора и его товарищам, но вместо этого роман превратился в литературный камень на шее. И это явилось основной причиной, по которой он никогда больше не писал романов. Он понял – в реальной жизни намного больше благородства, чем в художественной литературе. И это объясняет, почему, несмотря на свой огромный поэтический талант, Сент-Экзюпери потребовалось еще семь лет, прежде чем он рискнул появиться с другой книгой.

* * *

В середине февраля 1932 года, после отпуска, который продолжался целых девять недель, Сент-Экса снова вызвали на работу в «Аэропосталь». На сей раз его направили в Марсель, пилотом гидросамолета, поскольку авиалиния теперь проложила маршрут через Средиземное море в Алжир. Работа в целом оказалась обычной, без тех острых ощущений, которые он испытывал на Рио-де-Оро и Аргентине, а тот факт, что его часто назначали в полет вторым пилотом, мало чем способствовал развеиванию скуки. В Джубе, как и в Буэнос-Айресе, он был кем-то; но тут он оказался всего лишь винтиком в механизме.

«Аэропосталь» тем временем находилась в более затруднительном положении, чем когда-либо. Как если бы смещение Дора и ущерб, нанесенный Серру, не удовлетворили Андре Буйю-Лафона, теперь погрузившегося в новое и даже более катастрофическое предприятие. В своем ложно понятом рвении услужить хозяину, один из его помощников представил его странному, с бегающими глазками индивидууму с еще более не внушающим доверия именем Люко. Этот Люко, утверждавший, будто он добросовестный журналист, уверил Андре Буйю-Лафона, что в ходе его журналистских исследований в бурных водах французской политики он сделал некоторые потрясающие открытия. Таким образом, если министерство авиации (все еще возглавляемое Жак-Луи Дюмеснилем) было настолько критически настроено по отношению к организаторским методам Буйю-Лафона и упрямо отказывалось индоссировать ссуду на 200 миллионов франков, объяснялось это только тем, что будто бы Эммануэль Шомье, возглавлявший отдел гражданской авиации министерства, тайно договорился с Пьером Латекоэром и Беппо Массими продать часть активов «Аэропостали» авиалинии «Люфтганза» в Германии. Шомье, как нашептывал Люко, даже был подкуплен немцами, чтобы пролоббировать сделку; и, по мере того как эта особая ситуация развивалась (тут Люко не страдал отсутствием воображения), в амстердамском банке открыли специальный счет для него и его друзей. Это фантастическая паутина, подобно арабским сказкам Шахерезады, росла и крепла, поскольку Люко, определявший легковерных людей с первого взгляда, продолжал приносить один за другим «документы» в доказательство своих обвинений.

Не учитывая предупреждений Роже Бокера, ставшего когда-то своего рода доверенным лицом для связей с общественностью у «Аэропостали» (и в придачу хорошим другом Сент-Экзюпери), Андре Буйю-Лафон слепо рвался вперед, довольный наконец, что имеет на руках карты и сумеет теперь утопить своих заклятых врагов, Дюмесниля и Шомье. Не предпринято было ни единой попытки проверить правдивость истории относительно специального счета, который немцы якобы открыли для своих французских благотворителей в голландском банке. Вместо этого, «документы», представленные Люко, преспокойно циркулировали среди множества депутатов, рождая слухи, которые распространялись по всем коридорам французского парламента. Правительство Пьера Лаваля только что пало; Андре Мажино, военный министр и изобретатель знаменитой «Линии», только что умер, объевшись устрицами; и Аристид Брианд, седоусый апостол постоянного мира, был вынужден уступить пост министра иностранных дел, который он занимал подряд шесть лет. Новое правительство Андре Тардье, разделявшее германофобные чувства Клемансо, оказалось еще приземленнее и антигермански настроенное, чем предыдущее; так что новости, будто высшее должностное лицо в министерстве авиации состоит в секретном сговоре с Берлином, были со злорадным восхищением подхвачены его врагами, дабы опустошить кабинет.

Но Андре Буйю-Лафон не сумел принять в расчет генерала Максима Вейганда, тогдашнего главу Генерального штаба армии. Обвинение, что Шомье, высшее должностное лицо в министерстве авиации, находится на содержании у немцев, было, как считал Вейганд, вопросом, касающимся интересов «национальной обороны» Франции. Андре Буйю-Лафона, соответственно, пригласили посетить военное министерство, захватив с собой «документы», им собранные. Но осторожный генерал, пролистав папку, спокойно положил их в ящик своего стола и запер его. Когда изумленный посетитель попросил вернуть документы назад, Вейганд открыто отказал ему в этом. «Мы изучим эти документы, и, если они подтвердятся, вы можете быть уверены, мы примем соответствующие меры», – сказал он и вежливо, но твердо указал Буйю-Лафону на дверь. Меры не заставили себя ждать. Итоговое исследование показало, что «документы» Люко – обычная подделка. Вейганд принес досье Полю Паинлеву (сменившему Дюмесниля на посту министра авиации) и предписание на арест Андре Буйю-Лафона, обвиняемого в использовании фальшивок. Начавшись как финансовый кризис, дело «Аэропостали» превратилось в полнокровный судебно-политический скандал.

Все это очень мучило и удручало Сент-Экзюпери, видевшего, как компания, в которой он был когда-то так счастлив и которую он стремился воспеть в «Ночном полете», становится объектом публичного позора. В июне 1932 года он получил двухнедельный отпуск, чтобы помочь матери переехать из Сен-Морис-де-Реманс в квартиру в Каннах и помочь Консуэле преодолеть неприятные последствия автомобильной катастрофы в Ницце, но он проявил такую небрежность относительно возвращения на работу, что управлению «Аэропостали» в Тулузе пришлось 22 июля отправить ему резкое уведомление, что продление отпуска, который он просил (с 1 июля), истекло, а он даже не побеспокоился телефонировать и представить свои объяснения.

Выговора оказалось достаточно, и он примчался в Тулузу, где было наконец решено, что ему предстоит вернуться к работе на африканском участке. Консуэла, продав виллу в Семиизе, на этот раз присоединилась к нему в Касабланке, где в их распоряжении оказалась скудно обставленная квартира на рю Ноли. Такой же расточительный, как всегда, Сент-Экзюпери постоянно держал дом открытым для друзей пилотов (как Гийоме, тоже снова получивший назначение в Касабланку), служащих авиалинии и других, впрочем, если обобщить всех, кто представлял для него хоть малейший интерес, марокканцев и французов, всех, кому довелось встретиться ему на пути. Он пристрастился к жареному ягненку по-мароккански и кус-кусу, которые раздавались щедрыми порциями его французским и мусульманским гостям высоким негритянским слугой, которого Консуэла называла Бланшет. Деньги на ежедневные расходы хранились в незапирающейся шкатулке (одно время даже в обыкновенной глубокой суповой тарелке), поставленной на каминную полку, где Бланшет («Беленький» – его назвали так в насмешку, поскольку он был черен, как туз пик) или любой другой мог позаимствовать их по своему желанию. Как показала практика, «заимствования» из этого своеобразного банка делались на постоянной основе и кровеотток был такой, что ни жалованье пилота Сент-Экзюпери, каким бы существенным оно ни являлось, ни авторские гонорары и выплаты не в состоянии были адекватно соответствовать ему. Это объясняет горестные ноты, неожиданно снова возникающие в его письмах; как в этом отрывке, приведенном в его биографии, составленной Пьером Шеврие. «Моя меланхолия происходит, возможно, от моей трудной жизни. Я трачу мое время, оплачивая счета, и тяжелая жизнь, которую я веду, не служит никакой цели. Я с трудом свожу концы с концами. Я так мало забочусь о деньгах, что это действительно не имеет значения, но это заставляет меня чувствовать себя все более и более неуютно. Какая-то стена воздвигнута передо мной. Все мои потребности насущны, а я хотел бы иметь передышку».

Его жизнь, по обыкновению, оставалась непрогнозируемой, так как песчаные бури и неисправности двигателя все еще могли иногда вносить окна в график полета. Ноэль Гийоме вспоминает, как однажды Антуан заставил ее пойти в кино. Пока шла картина, он ни на минуту не оставался спокойным, вставал несколько раз и исчезал. Наконец он возвратился оживленный, с просветлевшим лицом и, откинувшись назад на кресло рядом с ней, наконец расслабился. Только после того, как фильм кончился, он сообщил ей, что он хотел отвлечь ее, поскольку ее мужа Анри настигла песчаная буря, вот почему он выскакивал из зала примерно каждые двадцать минут позвонить на аэродром. Но Анри благополучно прорвался и все уладилось.

В Порт-Этьенне, где его друг Жан Люка был теперь chef d'aeroplace, Сент-Эксу самому пришлось сражаться не с одной песчаной бурей. Позже, в «Планете людей», он описал, как капитан, командир заброшенной заставы, имел три ящика хорошей французской земли, привезенной из Бордо, чтобы он мог выращивать собственную морковку и редиску, и как, когда песок начинал подниматься над пустыней Сахара, его «парк», как он причудливо называл его, поспешно прятался в подвал. Именно там, одной залитой лунным светом ночью, когда ветер внезапно утих после того, как несколько недель настойчиво дул без перерыва и дюны за окном казались цвета розового шелка, Сент-Экс, который в это время брился, был поражен двумя стрекозами и маленькой зеленой бабочкой, летавшими вокруг лампочки, слегка касаясь ее крыльями. Хрупкие посыльные, убегающие от шторма, они упорхнули в своем отчаянном пути к заставе, опоясанной морем, за несколько минут перед тем, как движущаяся беда опустошила их пальмовый оазис и которая в любой момент теперь может охватить их всех в исступленном, шокирующем танце песка и гравия.

И все же, хотя риск был все еще там, за краем горизонта, былые чары пропали, и он не мог избавиться от ощущения, что навсегда. «Чтобы принять страну, нацию, обстановку, – писал он из Порт-Этьенна в середине сентября, – нужно признать все условности. Они – то, что дает нам корни. Слишком уныло жить без условностей, тогда ты страдаешь от своего рода отсутствия действительности. Первый раз, когда я жил здесь, я принимал их всех. Час завтрака, звон колокольчика молочника, культивируемый всеми ревматизм и даже вечерня создает эту действительность, под защитой которой можно жить. И все, что требуется, – единственная ветка зелени, сорванная на память где-нибудь в мире, которая полна значимости для владельца, и легкая человечная интрига, которую ты затеваешь с молоденькой девушкой на почте…»

За четыре года Сент-Экс изменился, и так же незаметно изменилась пустыня. Волшебство песков все еще присутствовало, но это больше была уже не та самая пустыня Сахара. Медленно, но непреклонно европеец осуществлял свое разложение. Не прирученные внутренние районы приручились, и дикая гордость воина уступала дорогу посредством невидимой эрозии, раболепной почтительности. Прежние острые ощущения почти совсем пропали, к тому же «Лате-26» оказывался намного более безопаснее неустойчивого старого «бреге», и то, что представляло собой приключение, превращалось в рутинную работу. «У Кап-Джуби, Сиснероса, Пуэрто-Кансадо, Саге-эль-Амра, Дора, Смарра, – размышлял он позже в «Планете людей», – отняли их тайну. Горизонты, к которым мы устремлялись, медленно гасли один за другим, подобно тем насекомым, которые теряют свои цвета, как только они попадают в теплые руки. Но он, кто следовал за ними, он-то вовсе не был игрушкой иллюзии. В преследовании этих открытий мы не ошибались. Больше чем султан из «Тысячи и одной ночи», искавший ответ на вопрос настолько тонкий, что на рассвете его прекрасные пленницы таяли в его руках, потеряв золото их крыльев, как только их касались рукой. Нас тянуло таинство песков, другие, возможно, пробурят нефтяные скважины и разбогатеют на своей торговле. Но они прибудут слишком поздно. Ведь запретные пальмовые рощи, где девственный порошок из ракушек стал самым драгоценным материалом, предоставившим лишь только час пылкой страсти, и мы оказались теми, кто его промотал».

* * *

На протяжении всего года всякий раз, когда им удавалось попасть в Париж, Мермоз, Гийоме, Дюбурдье и Сент-Экзюпери продолжали стучаться во все инстанции в совместном усилии восстановить Дора на прежнем месте в «Аэропостали». Судебный процесс, который ему пришлось вести против его хулителей (тех, кто обвинил его в пиромании), он в конечном счете выиграл, прибавив унижения и так униженному Буйю-Лафону. Но к тому времени, как вынесли приговор, в начале 1933 года, «Аэропосталь» оказалась с точки зрения управления в еще более худшем положении, нежели когда-либо, превратившись в приз для конкурирующих политических теорий и амбиций. Смещение Дора сопровождалось устранением многих из его прежних назначенцев, в то время как по крайней мере один пилот, которого он уволил за серьезную некомпетентность, воспользовался преимуществом хаоса, чтобы повторно поступить на работу.

Такая сложилась ситуация в феврале 1933 года, когда Сент-Экзюпери принялся писать длинное письмо Раулю Дотри, временному управляющему «Аэропостали», в котором он камня на камне не оставил от гротескной «софистики», направленной против его прежнего руководителя. «Независимо от важности причин, которые управление «Аэропостали» может признавать, отдавая предпочтение другому управляющему, а не Дора, нельзя уравнять его постоянную работу в течение двенадцати лет, с недоказанным обвинением со стороны телефониста и пилота, которое оказалось поводом для его смещения. Совет директоров всегда имеет право уволить управляющего, когда только пожелает, даже без причины, но никто не имеет права воспользоваться подобным предлогом. И еще меньше имеет права воспользоваться таким никчемным предлогом, дабы избежать выплаты компенсации человеку, которого прогоняет, человеку, которому, как получается, «Аэропосталь» обязана всем».

Это послание, при всем его красноречии, не возымело ни малейшего эффекта: и не столько по вине Рауля Дотри, сколько из-за непомерно раздутой ситуации, в которую он оказался погруженным. «Скандал с «Аэропосталью» давно нарушил границы административной логики и превратился в ожесточенное политическое дело. Два правительства пришло и ушло, начиная с кабинета Тардье начала 1932 года; убили президента Думера; а выборы мая того года принесли победу левым, ограниченным политикам, пришедшим к власти на волне пацифистской демагогии точно в тот момент, когда с другой стороны Рейна нацисты постепенно занимали Германию. Через несколько дней после того, как Гитлера объявили канцлером нового рейха (30 января 1933 года), Эдуард Даладье сформировал левоцентристское правительство, в котором министром авиации стал не Поль Пэнлеве, друг Дора и Мермоза, а Пьер Кот, радикал-социалист, депутат от департамента Савойя. Сент-Экзюпери был знаком с ним через общего друга и встречался с ним несколькими годами раньше, но, как мы увидим, он отказался воспользоваться преимуществом этой дружбы в своих интересах.

Кот, чей социализм оказался слишком радикальным и едва отличался от такового у коммунистов, решил, что настало подходящее время объединить в единое целое пять независимых воздушных компаний, существовавших тогда во Франции («СИДН», «Фарман», «Эр-Юнион», «Эр-Ориент» и «Аэропосталь»), под единым названием – «Эр-Франс». Слияния компаний почти неизменно болезненны и слишком уж часто создают хаос, и этот случай не стал исключением. Для начала слияние породило правление с не менее чем тридцатью шестью директорами, или, как определил бы сэр Норткот Паркинсон, совершенное предписание для паралича. Большинство акций в новой компании было предоставлено «Эр-Ориент», которая, хотя и управлялась добропорядочно, получала правительственную субсидию в размере 41 франка за каждый километр полета (сравним с 22 франками для «Аэропостали») и еще только собиралась вводить ночные полеты, рассматривая их как слишком опасные! Логически наиболее эффективной из пяти авиакомпаний следовало получить в новом консорциуме ряд преимуществ, но все произошло почти с точностью до наоборот. Поскольку «Аэропосталь» находилась в состоянии «судебной ликвидации», ее подавили, а доминирующей силой в новом консорциуме стала «Эр-Ориент», принадлежащая мощной «Компании Суэцкого канала», а доминирующим голосом стал голос Эрнеста Роума, отставного генерал-губернатора Индокитая, предположительно нового главы влиятельного «Банк д'Эндошин».

Политика еще раз взяла верх над логикой, и именно в тот момент, когда Жан Мермоз вел счет новым победам в небе. Пилотируя плавный трехмоторный самолет, разработанный блестящим молодым инженером по имени Рене Кузине, он вылетел из Истра (близ Марселя) и пролетел без остановок до Порт-Этьенна (2100 миль), пересек Южную Атлантику за четырнадцать с половиной часов, затем пролетел без остановок от Буэнос-Айреса до Рио-де-Жанейро (1500 миль) и, наконец, в мае 1933 года повторно пересек Южную Атлантику и благополучно сел в Дакаре, хотя один из его трех двигателей остановился. За этот перелет в 15 тысяч миль он установил четыре новых мировых рекорда, один из них – перелет через Южную Атлантику – оставался непревзойденным в течение следующих четырех лет! Это стало поразительной демонстрацией превосходства многомоторного, наземного базирования самолета над гидропланами и летающими лодками. Сикорский и Дуглас в Соединенных Штатах, Дорнье и Юнкерс в Германии пришли к тому же самому заключению; но хотя самолет Кузине разработал уже в 1929 году и опрежал их на три, а то и пять лет, «Эр-Франс», под ее новым управлением, не закажет ни единой машины!

В августе Дора был повторно нанят на службу, но ему предоставили вполне почетный пост разъездного инспектора. В октябре права приоритета, которые Португалия предоставила «Аэропостали» несколькими годами прежде, были без особой огласки отменены, после чего «Пан-Америкэн» и «Бритиш империал эйр-вэйс» предприняли шаги и заполнили эту нишу. В декабре венесуэльская авиалиния, продолжавшая работать после краха «Аэропостали», предложила себя «Эр-Франс», но безуспешно. От нее отказались, якобы она не давала прибыль! «Что! – приводит Жан-Жерар Флери восклицание директора «Эр-Франс». – Авиалиния, которая получает прибыль? Вообразите опустошение, которое подобный аргумент, выдвинутый делающими прибыль предприятиями, произведет на работу на принципах субсидий!» Что Пьер Кот, министр авиации, думал об этом, Флери не добавил (в его книге «Линия»), но как хороший социалист, он, вероятно, согласился, что делающее прибыль предприятие должно, по определению, быть неотъемлемо безнравственным и его следует избегать любой ценой.

Прежняя искра явно угасала, и даже героические усилия Мермоза горемычно напоминали искусственное дыхание. Никто не чувствовал это более остро, чем Сент-Экс, находившийся рядом с ним в тот незабываемый день в Тулузе, когда они безуспешно приводили доводы против смещения Дора. Он все больше и больше чувствовал себя несчастным во враждебной атмосфере, с которой он сталкивался в авиалинии, где некоторые его товарищи-пилоты теперь обращались с ним как со своего рода литературным самозванцем, вторгнувшимся в их среду, как если бы имелось нечто неприличное в пилоте, ставшем литератором. Находясь в постоянном движении, он чувствовал, что ему необходимо переменить место; и поскольку ни он, ни Консуэла не имели особого пристрастия к Касабланке, он информировал компанию, что берет отпуск. И с этим они перебрались назад в Париж, где ее прежний муж Гомес Карильо оставил ей квартиру в доме номер 10 по рю Кастеллан.

Написав снова Раулю Дотри, чтобы объяснить, почему он продлевает свой отпуск «до того, как уляжется пыль», как он выразился, Сент-Экзюпери решил просить работу в «Эр-Ориент». В ответе, который он получил от Луи Аллегре, зятя могущественного месье Руме, сообщалось, что заключительное решение относительно его заявления следует ждать до окончательного слияния пяти компаний в «Эр-Франс» (которое произошло в сентябре 1933 года). В действительности это был формальный отказ, вызванный неблагоприятным отзывом о Сент-Экзюпери, который новый директор «Эр-Франс» получил от инженера, одного из заклятых врагов Дора. Если бы он захотел, Сент-Экс мог легко обойти Аллегре, действуя через его голову, и напрямую обратиться к Пьеру Коту, министру авиации; но он предпочел этого не делать (характерный поступок для него) просто потому, что это могло означать «злоупотребление» личной дружбой.

Сент-Экзюпери теперь оказался не у дел и в одиночестве. Материально ситуация складывалась тревожно, поскольку ему приходилось содержать жену. Выплаты по роману «Ночной полет» и его иностранным изданиям также быстро тратились. По «Ночному полету» Кларенс Броун снял фильм в Голливуде, с Кларком Гейблом и Элен Хейес в главных ролях, фильм мог бы принести ему приличную сумму, но его интересы в Соединенных Штатах, похоже, отстаивались из рук вон плохо, и в результате он получил одни гроши.

Дидье Дора, не забывавший, какое письмо Сент-Экс отправил Дотри в его защиту, теперь пришел на помощь, и, дабы помочь другу выбраться из затруднительного положения, он дал ему работу летчика-испытателя у Латекоэра, все еще производившего самолеты, хотя по большей части и не для почтовой службы. Оставив Консуэлу в Париже, Антуан сел на поезд до Тулузы и сразу же поспешил на аэродром Монтодран (о, сколько связано с ним воспоминаний!), где его принял Жан Домбрейом, как и Дора, возглавлявший в годы Первой мировой войны эскадрилью и ставший одним из первых пилотов, нанятых Латекоэром. Там же был Виктор Реканье, главный инженер-испытатель, с ним Сент-Экзюпери никогда не встречался прежде. Этот период жизни Сент-Экса описан мало, и тому есть серьезное основание: он не был создан летчиком-испытателем, и его послужной список тех месяцев точно не блестящий. Но не менее типично для него, он и там оставался все тем же важным сеньором, который в Кап-Джуби платил местному вождю из своего кармана за все программы, предпринятые под его личную ответственность. Реканье никогда не слышал от него дурного слова в адрес любого из его коллег, и только с большим трудом мог заставить Сент-Экзюпери хоть иногда предоставлять ему список расходов для возмещения того, что он потратил из своего кармана на нужды компании.

За годы, прошедшие с того времени, когда он отказался от «Аэропостали», Пьер Латекоэр сосредоточился на производстве двух– и даже трехмоторных самолетов, некоторые из которых устанавливались на поплавки, чтобы превратиться в летающие лодки. Как-то раз Сент-Экзюпери попросили слетать на «Латекоэре-35» до Парижа, где этому самолету предстояло пройти осмотр инспекционным комитетом министерства авиации. Сент-Экс никогда раньше не пилотировал трехмоторный самолет, и это заставляло его быть предельно внимательным. Что именно произошло в пути, не ясно, но ему пришлось выполнить экстренную вынужденную посадку недалеко от Парижа. Посадку он выполнил без повреждений, и инцидент был тривиален, но он оказался предвестником более серьезных происшествий, последовавших за ним.

Андре Дюбурдье, трезвый, уравновешенный летчик, когда-то служивший «вторым в команде» Дора в Тулузе, теперь также работал у Латекоэра в отделе, проверяющем самолеты. По его воспоминаниям, однажды его друг Тонио так стремился подняться в воздух, что он отказался отложить полет из-за «покашливания» и треска левого двигателя на опытном двухмоторном образце из новой серии летающих лодок Латекоэра. «Само собой разумеется, потрескивание усилилось после взлета, и в двигателе продолжались обратные вспышки, он дымил. Выполнив вираж, самолет устремился к аэродрому, когда мы с ужасом увидели, как большой кусок металла, нечто вроде куска рифленой кровли, оторвался прочь от самолета и, вращаясь, медленно стал падать на землю. Но самолет продолжал свой полет, как если бы ничего не случилось, несколькими минутами позже он совершил совершенно нормальное приземление. Оказывается, мы наблюдали, как падает дверь, поскольку Сент-Экс, спешивший улететь, пренебрег задвинуть ее должным образом и она, внезапно открывшаяся в воздухе, была оторвана встречным воздушным потоком».

Среди самолетов, предоставленных для испытаний Сент-Экзюпери, были три новых «латекоэра» (на каждом устанавливался 650-сильный двигатель марки «Испано-Суиза»), предназначенные для «Венесуэлан эйрлайн» Поля Ваше. Ему предстояло взобраться на каждом на высоту в одну тысячу футов, гоняя двигатели на отрезке в 5 километров между Мюре и Сент-Клером, записывая любые замечания в блокноте, лежавшем у него на коленях. После завершения одного такого испытания Сент-Экс вылез из кабины и сказал Реканье, инженеру-испытателю, наблюдавшему из Мюре окончание полета:

– Боюсь, не столь хороша. Все отлично на крейсерской скорости, но всякий раз, когда я давал ей газ, она начинала наклоняться.

– В какую сторону? – поинтересовался Реканье.

– Гм-м… – произнес Сент-Экзюпери, – сейчас… – Он повернулся в ту сторону, в какую только что летел, заходящее солнце освещало его лицо, и добавил: – Да… Вот именно… Она наклонялась влево.

– Вы уверены, что не вправо? – уточнил Реканье. Они вместе с механиком заметили, как правое крыло самолета непрерывно кренилось.

Явно озадаченный, Сент-Экс продолжил стоять лицом к солнцу и поднимать и опускать руки, как если бы он был самолет.

– Нет, – сказал он, – все-таки налево.

– А ваш полетный журнал? – спросил Реканье. – Что вы там записали?

Появление журнала вызвало волну смеха. В нем отсуствовала любая техническая информация; вместо этого, неугомонный карандаш пилота забавлял себя, покрывая страницу женским силуэтом.

Как только самолеты прошли предварительные испытания двигателей в Тулузе, их отправили на летное поле в Сен-Лоран-де-ла-Саланк недалеко от Перпиньяна. Здесь у них демонтировали колеса, заменив на поплавки, и именно над водами солоноватого Саланка (своего рода небольшое внутреннее море) преобразованная машина совершила свой первый испытательный полет, уже как гидросамолет. Как ни старался Сент-Экс, ему не удавалось испытывать прилив большого энтузиазма по отношению к порученной ему рутинной работе, и еще меньше к наводненной комарами низине, где ему и Жильберу Верже, главному бортмеханику-испытателю, иногда приходилось останавливаться. Он с облегчением возвращался в «Отель де Франс» в Перпиньяне, где он мог расслабиться за бокалом портвейна, под музыку оркестра кафе и наблюдать, как девушки фланируют мимо. Глядя на их игру, ему пришло в голову определить ее «безобидной, как парад оловянных солдатиков». Но бывали дни, когда это провинциальное развлечение надоедало. Как писал он, обращаясь к другу: «Я только что возвратился с базы гидросамолетов, где я сделал несколько испытательных взлетов. В моей голове все еще пульсирует звук мотора, а мои руки измазаны маслом. Сижу один перед бокалом вина на террасе небольшого кафе по мере того, как наступает вечер, и нет никакого настроения ужинать… Я провожу дни у некоего водоема, который не является ни морем, ни озером, скорее безжизненным пространством, и мне оно не нравится. Море – это одно, но куски моря по некоторым причинам всегда грустны… Настоящее озеро кажется мне образом счастья, обрамленное опрятными домиками, взирающими друг на друга. Если кому-то нравится девушка в доме на другой стороне, она близко, но недоступна и возникает замечательное чувство приключения… Но в Сен-Лоран-де-ла-Саланке, где я провожу мои дни, нет ничего, кроме гниющих морских водорослей…

Вечер, подобный этому в Перпиньяне, – продолжал он, – тянется бесконечно. Я здесь никого не знаю и не хочу никого знать… Эти люди, кажется, спокойно варятся в своем соку, как в сотейнике, поставленном на медленный огонь, и так до конца своих дней. В чем смысл их жизни и где он? Двое знакомых пришли повидаться со мной сегодня: молодая, но уже остепенившаяся пара, счастливая, я предполагаю, но, как показалось мне, немного протухшая. Ты знаешь – некое оскорбительное высокомерие людей, которые чересчур уверены в себе и своем положении. Незначительные бессмысленные вспышки, которые не ведут ни к чему. Та необоснованная затаенная ожесточенность, которая прячется на дне счастья. После того как они уехали, я облегченно вздохнул, и все же я любил их, но существует мир, который я ненавижу. Ведь правда же есть люди, напоминающие морской ветер?»

В дополнение к комарам, пожиравшим их ежедневно, а еще больше по ночам, в Сен-Лоран-де-ла-Саланке имелись и другие несчастья. В небольшой деревне Ле-Баркаре они нашли ресторан с очаровательным названием «Поющий омар». Его владелец, человек с любопытным каталонским именем Гот, приобрел монополию на закупку омаров в области, опрометчиво согласившись покупать всех омаров, которые местные рыбаки смогут принести ему, независимо от размера улова. Сент-Экс и его сослуживцы, таким образом, оказались заложниками его меню, состоявшего из омаров по-американски, по-каталонски, по-провансальски, под майонезом, омаров больших и маленьких, жирных и тощих, любой формы и в самом разнообразном обрамлении, пока вид еще одного ракообразного не становился достаточным, чтобы заставить их животы вздрагивать.

Немного позже они нашли убежище от слишком пронзительного наступления комаров в почти пустой гостинице на берегу, под названием «Лидо» («Бассейн на открытом воздухе»), которую оптимистически настроенный колонист воздвиг посреди этой песчаной пустыни, поверив, что французские семьи, возвращающиеся из колоний, станут останавливаться здесь на несколько дней, чтобы постепенно «акклиматизироваться» в менее тропических условиях своей родины. Гостиница была блаженно пуста от клиентов; но самое главное – там полностью отсутствовали летающие существа, охотящиеся на них ночью. Кому-то пришла в голову блестящая идея установить позади гостиницы мощную лампу с вентилятором, который засасывал постоянный поток фруктовых мушек, комаров, ос, моли, бабочек, блох, стрекоз и конечно же комаров, привлеченных неотразимой колбой электрической лампы. Дань, собираемая этим светящимся пылесосом, была настолько велика, что на расстоянии нескольких сотен ярдов вокруг не осталось ни единого комара, и никто не беспокоил счастливых клиентов, имевших возможность спокойно спать всю ночь с открытыми окнами.

За несколько дней до Рождества Сент-Экзюпери получил распоряжение отогнать одномоторный гидросамолет «Лате-29» на военно-морскую базу Сент-Рафаэль, где ему предстояло провести несколько месяцев скрупулезных испытаний техниками французского флота. В восторге от перспективы сменить застойное болото Саланк на восхитительный залив Сент-Рафаэль (от которого рукой подать до дома его сестры Габриэллы в Агее), Антуан сообщил об этом Консуэле в Париж, и номер на двоих был зарезервирован для них в отеле «Континенталь».

21 декабря Сент-Экзюпери поднялся в воздух из Ла-Саланка с тремя пассажирами на борту. Военно-морской лейтенант по имени Батай разместился прямо перед ним, а техник по имени Мейер, присланный из Парижа, сел за его спиной. Четвертый член экипажа, Жильбер Верже, испытатель-бортмеханик, устроился еще дальше в люльке стрелка, проделанной в фюзеляже посередине между носом и хвостом. Полет проходил без приключений, и все шло гладко, пока они не начали снижаться, готовясь приводниться в заливе Сент-Рафаэль. Со своего места Верже мог видеть, что фюзеляж продолжает оставаться в горизонтальном положениии и хвост все задран, хотя они уже собирались опуститься на воду. Повторялась ошибка, хотя Верже и не знал этого, совершенная Джуби в Бресте вместе с его другом Лионелем Шассеном. Но тогда они пытались взлететь, и все, чем они рисковали, было окунуться в брызги вспенившейся волны, теперь же они приземлялись. Забыл ли Сент-Экс, по своей рассеянности, что он летел над морем на гидросамолете и что хвост следовало опустить? Никто в любом случае не имел времени задать себе этот вопрос, ибо, как только плавники коснулись поверхности моря, вода вспенилась над поплавками и резко затормозила движение. Нос погрузился вниз, хвост задрался вверх и по инерции описывал головокружительный полукруг прямо над головой пилота, пока гидросамолет, задрожав, не замер на брюхе. Лейтенант Батай, к счастью, не потрудился закрепить свой привязной ремень, выплыл прямо через открытую панель окна в верхней части полимерного покрытия крышки кабины. Мейер, сидевший сзади, ударился и оказался вверх тормашками, окруженный бульканьем прибывающей воды, в то время как Сент-Экзюпери, державший штурвал, был так ошеломлен, что потребовалось несколько секунд, прежде чем он осознал происшедшее. Верже, опасаясь самого худшего, сгруппировался перед ударом, а затем, ни секунды не колеблясь, пронырнул головой через отверстие для пулемета в плексигласовой башенке, через которую вода уже заливалась в фюзеляж.

Пока спасательный катер выходил из дока, Верже и Батай плавали вокруг гидросамолета, который медленно выравнивался. Добравшись до двери, Верже обнаружил, что она закрыта, причем уровень воды внутри стабильно повышался. Он с отчаянным усилием потянул ее и наконец сумел приоткрыть ее на дюйм или два; затем, втискивая ногу в образовавшуюся щель, он поднатужился изо всех сил и наконец открыл. Внутри Мейер, не умевший плавать, уже наглотался достаточно воды, но через мгновение его подхватили Верже и Батай.

Но где же в это время находился Сент-Экс? Произошедшее так поразило его, что вместо того, чтобы последовать примеру Батая и поднырнуть через открытую панель кабины, расположенную теперь под ним и через которую захлестывала темно-зеленая вода, он нащупал путь назад к хвосту, где и оказался наконец в своего рода воздушном кармане, и все еще мог дышать над поднимающейся водой, которой он также наглотался вдоволь. Ощущение, что он неожиданно оказался в своего рода подводном колоколе, придало ему такой приятной уверенности, этому любителю русалок и морской жизни, что он едва не поддался вероломному наваждению. Но тут он заметил едва заметную заплатку света дальше вдоль затопляемого фюзеляжа. Свет проникал из двери, которую Верже сумел открыть. Сент-Экс, подумавший на мгновение, будто его последний час пробил, глубоко вздохнул и, погрузившись обратно в воду, нащупал путь вдоль фюзеляжа до двери и выплыл через нее, всплыв, как пузырь, на поверхность. Его три компаньона, подобранные спасательным катером, уже собирались посчитать его безнадежно пропавшим, когда он внезапно всплыл на поверхность, судорожно дыша и молотя руками.

Позже, описывая свое неудачное приводнение, Сент-Экзюпери смог написать: «И ледяная вода казалась теплой. Или более точно, мое сознание не различало температуры воды. Оно было поглощено и озабочено другим». Еще раз, как в Ле-Бурже десятью годами ранее, он оказался на волосок от смерти, и он пришел к выводу, что в таких критических моментах ни у кого не остается времени на страх. И дрожь и испуг приходят позже, как случилось и с ним, когда в отеле «Континенталь» его уложила в кровать заботливая Консуэла.

Когда его кузина Ивонна де Лестранж, всегда ждавшая звонков Тонио, какое-то время не получала от него известий, позвонила ему тем вечером, он спросил:

– Так ты слышала обо всем?

– Слышала о чем?

– Об аварии.

– Нет. Какая авария?

– Я чуть не утонул.

И он предоставил ей яркое описание того ощущения покоя и умиротворенности, которое неожиданно окутывает человека после того, как тот наглотается воды. Подобно Гийоме, он преодолел свой момент искушения, когда казалось намного легче только позволить себе уйти. Но смутная светящаяся заплатка в другом конце фюзеляжа прорвалась к нему подобно звонку, и, выплюнув воду, он вздохнул так глубоко, насколько смог, и нырнул к своему спасению.

Его сестра Габриэлла приехала из Агея, и они подолгу виделись в следующие несколько дней. Но исключительно веселое Рождество, ожидавшее Антуана, теперь неизбежно омрачилось. Все их планы сорвались из-за аварии, и это повлияло даже на сочельник, который они с Консуэлой предполагали провести с Морисом Метерлинком и его женой в Болье. Вместо этого, Тонио и Консуэла неожиданно появились в Агее в вечерних нарядах около десяти вечера и очень неловко смотрелись во время полуночной мессы в деревенской часовне.

На сей раз авария оказалась слишком серьезной, чтобы остаться без последствий, и работа Сент-Экса в качестве летчика-испытателя резко прервалась. Вопрос о первоначально запланированном пребывании в Сент-Рафаэле на пару месяцев уже не стоял, и печальным Антуану и Консуэле пришлось возвращаться в Париж. Он снова остался без работы, и на сей раз с черной меткой в своей летной книжке.

Больше года прошло с тех пор, как Сент-Экзюпери ушел в продленный отпуск из «Аэропостали», и к тому времени (январь 1934 года) слившейся компании «Эр-Франс» было уже четыре месяца. Каждый раз, когда он возвращался в Париж, Жан Мермоз хлопотал за своего друга, но в ответ бюрократы, управляющие новым консорциумом, оставались безрезультатно пассивны. Сначала Сент-Эксу говорили, будто его обращение рассмотрят по завершении слияния компаний; теперь его проинформировали, что он мог бы быть принят, обратись он к ним вовремя, когда шло слияние. Бессмысленные, крайне нелогичные ответы, новые надуманные отговорки противоречили более ранним объяснениям, и Сент-Экзюпери понимал всю тщетность этого бега по замкнутому кругу, совсем как у К. в «Замке» Кафки (когда он позже прочел эту вещь, она нашла в его душе исключительный отзыв). Он сетовал на противоречивость отписок в письме, адресованном директору по эксплуатации «Эр-Франс» (когда-то в «Аэропостали» эту должность занимал Дора), в котором он указал, что своими статьями, книгами и лекциями он сделал больше, чем любой из его товарищей-пилотов, для популяризации их достижений и прославления их самих, но за это он получил единственную награду – его низвели до роли просителя, роли кандидата на право быть принятым в компанию, хотя авиалиния могла бы стать для него семьей.

«Пожалуйста, извините за озлобленный тон этого письма. И пожалуйста, простите мне мысль, что это вовсе не одно из тех отношений между служащим и работодателем, которое может регулировать обычный контракт; но часто на юге мои коллеги и я брали на себя риски, которые никакой контракт не мог предусмотреть и никакая оплата, на мой взгляд очевидно, не в состоянии возместить. И если никто не удивлялся, когда ему приходилось рисковать жизнью, независимо от контракта, лишь бы наша авиалиния могла выжить, то только потому, что авиалиния воспринималась нами немного нашим творением и до определенной степени нашей собственной…» И т. д.

С такими словами он мог бы обратиться к Дора, но слишком личное обращение не могло растопить лед в отношениях с новым руководством головного объединения, известного как «Эр-Франс». Кроме того, дата письма – 2 февраля 1934 года. Трудно было выбрать более неудачное время. Только двумя неделями ранее Эммануэль Шомье, директор отдела гражданской авиации министерства авиации, и Морис Ногес, назначенный управляющим «Аэропостали», погибли в авиационной катастрофе. Оба были друзьями Дора, а Шомье также стал другом Сент-Экзюпери.

Дело усложнялось тем, что кабинет, в котором Пьер Кот снова стал министром авиации, теперь оказался охваченным кризисом, раскачивающим республику до основания, в то время как на том берегу Рейна все более и более дерзкий рейх начинал напрягать мускулы. В марте 1933 года, после пожара рейхстага, Гитлеру предоставили высшие полномочия; в октябре Германия вышла из Лиги Наций и покинула конференцию по разоружению в Женеве; и в тщательно манипулируемых ноябрьских выборах 90 процентов избирателей бросает избирательные бюллетени за нацистов. Столь же пугающим, как все более и более механизированное единство тевтонского соседа, было ужасное отсутствие единства Франции. Париж в течение одной осени стал свидетелем краха двух правительств, в то время как правые и левые депутаты продолжали бесконечное перетягивание каната, дискутируя по безнадежно расчлененному бюджету; и это встревожившее зрелище парламентского бессилия было затемнено рядом скандалов, достигающих высшей точки в деле Стависки, в январе 1934 года, в которое оказалось вовлеченным правительство Камиллы Чаутемпс.

Сент-Экзюпери жил в Париже, когда кризис наконец вылился через край в начале февраля, и он должен был бы быть слеп и глух, чтобы не проявлять мучительного интереса к происходившему вокруг него. Так уж случилось, но его собственная судьба все более и более зависела от прихоти высокопоставленных бюрократов, в то время как его друг Жан Мермоз оказался к тому времени глубоко увязшим в политике. Тот тип динамизма, который проявлялся в Италии, не говоря уже о Германии, привлекал смелого пилота, являвшегося человеком действия («жилистый жесткий парень», указывал Каресс Кросби) в каждой своей клеточке. Приблизительно восемнадцатью месяцами ранее Мермоза пригласили в Рим посетить международную встречу, организованную Итало Бальбо, министром авиации Муссолини, для всех летчиков, кто, подобно ему, перелетел через Атлантику. Мермоз был в такой же степени увлечен кипучей энергией маршала, в какой сам произвел на него впечатление, и к моменту окончания празднования они стали хорошими друзьями. Министр авиации держал штат своих сотрудников в хорошей физической форме, настаивая, чтобы они поднимались в воздух, как и он сам, хотя бы несколько раз в год и занимались прыжками с парашютом. Мермоз посчитал, что именно такого министра авиации не помещало бы иметь все более и более теряющей волю Франции. Страна нуждалась во встряске и пробуждении, и подходящим человеком для подобной работы, так верилось Мермозу, мог стать живой и энергичный офицер, ладно скроенный, с обаятельной улыбкой, некий подполковник Ла Рок, когда-то служивший у маршала Фоша. Воинственный антикоммунист, Ла Рок был призван возглавить движение, называемое «Огненный крест», первоначально состоявшее из ветеранов Первой мировой войны, раненых и награжденных за героизм в боевых действиях. Впоследствии организация стала расширяться и принимать в свои ряды многих молодых приверженцев идеи, девушек, наравне с юношами, и имела местные отделения по всей Франции. Ее члены, слишком восторженно принимавшие все, что происходило в Италии, воспринимали «разумную» долю тоталитарной дисциплины в качестве единственного спасения от все более и более раздираемого противоречиями и коррумпированного режима.

В восстании 6 февраля 1934 года, самых кровавых бунтах в Париже в XX столетии (25 человек убито, 2000 раненых, включая полицию), «бойцы» полковника Ла Рока из «Огненного креста» фактически сыграли менее активную роль, чем «Патриотическая молодежь» Пьера Таиттингера и «Национальный союз старых бойцов» (организация ветеранов, сопоставимая с Американским легионом), многие из которых, кажется, надеялись, что, штурмом взяв палату представителей и целиком удалив оттуда «воров» и «убийц», окопавшихся там, они могли бы свалить коррумпированную республику и привести к власти одного из тех «чудесных спасителей», к которым французы периодически обращаются в момент бедствия. Такой спаситель оказался под рукой, по мнению этих суперпатриотов, им они сочли маршала Лиоте, завоевателя и усмирителя Марокко. Это была необдуманная и путаная идея, поскольку маршал на восьмидесятом году впал в старческое слабоумие и жить ему оставалось всего несколько месяцев. Но почтенность имеет странную привлекательность для французов, и это они не раз еще доказали, поворачиваясь в тот напряженный час к Гастону Думерку, бывшему президенту республики и достигшему семидесятилетнего возраста.

Чтобы умиротворять ветеранов, разнообразных монархистов, бонапартистов, неофашистов и группы крестьян, которые совсем близко подошли к свержению республики, Думерк выбрал другого престижного солдата, маршала Филиппа Петена, и передал ему критическое военное ведомство. В качестве дополнительной подачки правым силам другая военная фигура, генерал Денаин, был выбран для замены Пьера Кота на посту министра авиации. Это последнее назначение не просто умиротворило беспокойного Жана Мермоза – оно переполнило его восхищением; ведь под его началом он служил в Сирии, и именно Денаин написал рекомендацию, которую он вручил Дора, когда впервые просил работу у Латекоэра.

Действительно ли существовала причинно-следственная связь между назначением Денаина на пост министра авиации и тем, почему Сент-Экзюпери наконец-то приняли в «Эр-Франс», не ясно, хотя это кажется вероятным. В апреле 1934 года, во всяком случае, его проинформировали официальным письмом, что его принимают на работу в службу пропаганды «Эр-Франс», с ежемесячным жалованьем 3500 франков, к которым добавлялась премия, обычно предоставляемая пилотам всякий раз, когда они выезжали с лекциями за границу. Это составляло приблизительно одну седьмую часть его заработка как руководителя полетами в «Аэропостали Аргентина», хотя фактически разница была меньше, ввиду падения цен, которое имело место во Франции как объединенный результат депрессии и преднамеренной дефляционной политики; Сент-Экзюпери надеялся на совсем иную зарплату, и эта ставка являлась до некоторой степени эдаким утешительным призом, но к тому времени он уже дошел до отчаяния, чтобы отвергнуть это предложение.

Если он все еще лелеял хоть какие-нибудь иллюзии (а это маловероятно), им предстояло очень скоро рассеяться. Старый командный, если не сказать семейный, дух, который царил у Латекоэра и «Аэропостали», все еще присутствовал на аэродромах уцелевшего африканского маршрута и остатков южноамериканского, но он бесследно улетучился в административных коридорах Парижа. Сент-Эксу хотелось бы служить под началом человека, похожего на Дидье Дора, но в громоздкой новой организации «Эр-Франс» Дора перевели на запасной путь и превратили в выездного инспектора. Его новая работа, по крайней мере, позволяла ему испытывать жестокое удовлетворение, наблюдая, как с каждым месяцем лидерство, которого Франция когда-то добивалась в воздухе, уступалось из-за политики пассивного отступления. По возвращении из шестимесячной инспекционной поездки в Соединенные Штаты Дора содрогнулся, узнав, как директора «Эр-Франс», игнорируя его предыдущие протесты, просто взяли и отказались от всех дальнейших ночных рейсов на Берлин. В итоге они все достались «Люфтганзе», и она могла теперь предоставить своим пилотам исключительную привилегию пролетать над территорией, которую когда-нибудь им предстояло по приказу бомбардировать и завоевывать. Как ни невероятно это может звучать, но за последующие пять лет не было предпринято ни малейшего усилия, чтобы бросить вызов этой зловещей монополии, и немцы продолжали обладать ею, буквально вплоть до 1939 года, совершая все ночные полеты между Парижем и Берлином. Те же самые оборонительные настроения, вызвавшие появление «линии Мажино», теперь превалировали в рамках «Эр-Франс», и компания не проводила экспансию, но заключала контракты. И то, что с другой стороны Рейна вначале принималось только с восхищением, уже вызывало явное презрение.

Частью проблемы являлась самоубийственная финансовая политика, нацеленная на поддержание цены франка, и это в то время, когда другие валюты резко девальвировались и страны отказывались от золотого стандарта. Цена, которую Франции пришлось платить за эту политику престижа, – устойчивое снижение экспорта, отсутствие роста национального дохода, рост безработицы и растущий дефицит бюджета. Германия, между тем проводившая диаметрально противоположную политику, развивалась быстро и динамично. Сокращение стало не только лозунгом, но и своего рода идеалом, ради которого всем остальным следовало жертвовать; и так же, как французская армия, при Вейганде и Петене, не видела никакой потребности вкладывать капитал в новомодные изделия вроде танков. В конце концов, что такое танк, когда ему противопостоит «Френч-75», и директора «Эр-Франс» не видели никакой надобности поощрять инженеров типа Рене Кузине, на чьей «Радуге» Мермоз совершил свой рекордный перелет над Южной Атлантикой. Действительно, общий климат определяла «борьба за экономию», и требовался весь неистовый настрой Мермоза против бюрократов, поддержанный журналистскими широкими боками его друзей Жан-Жерара Флери и Жозефа Кесселя (романиста), чтобы удержать генерала Денена, министра авиации, от впадания в эту же крайность. Он оказался на волосок от этого, предоставив серьезные соображения по поводу соглашения с «Люфтганзой», которое в действительности позволило бы германцам устанавливать монополию на все дальнейшие воздушные перелеты через Южную Атлантику. Благодаря их общим усилиям идея объединения была похоронена in extremis[9], и лучшими пилотами Мермоза удалось пополнить линию, включая Гийоме, их собрали в Дакаре, где тренировали для регулярных еженедельных почтовых полетов в и из Южной Америки.

Хотя Сент-Экзюпери принимал мало участия в этом эпическом сражении (в отличие от Мермоза, он терпеть не мог политических деятелей во фраках с петлицами и споры с министрами), он все же не был просто сторонним наблюдателем и много вечеров провел с Флери и Кесселем, обсуждая сомнительное будущее французской авиации. Но каждая одержанная Мермозом победа означала лишь кратковременный прорыв в общем отступлении; и Сент-Экс почти не получал удовлетворения от работы в компании, которая казалась настолько готовой предать забвению и уничтожить то, над чем он и его друзья столько трудились.

Одним из немногих действительно счастливых моментов в тот год, полный разочарований, стал июль 1934 года, когда «Эр-Франс» послала его в ознакомительную поездку на Дальний Восток. Он покинул Марсель 12-го, приземлился в Дамаске 14-го, затем над сушей перелетел в Багдад и над Персидским заливом в Индию и в конце концов достиг Сайгона 19-го числа. Встречать его в аэропорт Тхан-Сон-Нхута прибыл Пьер Годильер, один из армейских лейтенантов, учившийся с ним еще на воздушно-навигационных курсах в Бресте. Сент-Экс рассказал своему старому приятелю, что больше всего ему бы хотелось посетить руины Ангкора в Камбодже. Копия этого памятника, выполненная из папье-маше, демонстрировалась на Колониальной выставке, на шесть месяцев ставшей предметом восхищения и всех разговоров в Париже в 1931 году; но любопытство Сент-Экзюпери также подогревалось скандалом, вызванным похищением кхмерских произведений искусства Андре Мальро, и в который так много галлимаровских авторов (включая его друга Жида), сплотившихся на защиту Мальро, было косвенно вовлечено. Сент-Экс, прочитавший относительно немного романов, скорее всего, читал «Королевскую дорогу» – повествование, основанное на приключениях Мальро в камбоджийских джунглях, и он часто имел возможность встречаться с Мальро в кружке Галлимара, не говоря уже о Верьере, поскольку Мальро стал хорошим другом Луизы Вильморан и ее братьев, с которыми Антуан все еще иногда встречался.

Оказалось, что на морской авиабазе Кет-Лей месяцами под навесом стоял без всякого дела гидросамолет компании «Эр-Франс». И после обеда они вылетели под палящим солнцем в направлении Камбоджи, за штурвалом сидел Сент-Экс. Чтобы избежать опасности аварии в полете прямо через всю страну (а это означало над джунглями), Годильер рекомендовал своему другу следовать по водным просторам Нха-Бе и Вайко, направляясь к Меконгу и Пномпеню. И хорошо он сделал, поскольку через двадцать минут полета двигатель внезапно замер, и они вынуждены были совершить аварийное приводнение. Индокитайский механик, летевший с ними, быстро определил неисправность, и еще через несколько минут они опять поднялись в воздух, но только на те пять минут, пока двигатель снова не забарахлил. Они плюхнулись на том месте, где Вайко впадает в Сойрап, но на сей раз механик не сумел заставить двигатель заработать. Якорь, который они выбросили, чтобы избежать дрейфа вниз по течению, скользил по мягкому илистому дну, и скоро их понесло в Китайское море. Им наконец удалось прибиться к одному из берегов, недоступному клубку переплетенной между собой растительности, нависающему над кишащей крокодилами и змеями отмелью. Спокойно усевшись в гидросамолете, они наблюдали, как на закате солнце заползало в этот тропический клубок, превращая непрозрачные воды в реку из золота. Уверенные в том, что на следующее утро их спасет флотский катер, они упивались ужином, и им досаждали только комары, не перестававшие гудеть вокруг них. Вместо переживаний, Сент-Экс казался, наоборот, ободренным их неудачей, и, как вспоминал позднее Годильер, любопытное ощущение обнаружить себя изолированным среди темной воды оказалось чем-то новым для него, и это можно было добавить в его «уже и без того немалый альбом приключений». Над ними взошел Южный Крест, словно украшенный бриллиантами четырехугольный бумажный змей, а под собой они слышали, как мутный поток накатывал на полые деревянные плавники, направляя свои воды к морю.

Сент-Экзюпери вспоминал о плато в пустыне Сахара, где он однажды сел и на которое никогда прежде не ступала нога человека. Здесь тоже они оказались на своего рода девственном островке, слишком неприветливом, чтобы получить дружественный отпечаток ноги человека.

И тут внезапно он запел, и его голос странным эхом отзывался в темной, наполненной комарами ночи.

В сад моего отца

Лети, мое сердце, лети!

В саду моего отца

Мне яблоками свети —

Любимая моя яблонька,

Сладкая ты моя…

Старинная французская народная песня; но поскольку Сент-Экс только-только прочитал легенду о Рамаяне и уговорил Годильера рассказать ему о кхмерском искусстве и камбоджийских обычаях, в отеческом яблоневом саду поселились теперь три принцессы:

Три принцессы-чаровницы

На подушках возлежат.

Три обольстительницы в шелковых набедренных повязках, с золотыми диадемами, с руками, гибкими как виноградные лозы, и высокими стройными ногами. И Рама, если он выиграет сражение, получит мою любовь, обещает одна из принцесс. Таким образом, Восток был поэтически связан с Западом и бессмертной азиатский эпопеей, переданной в скромной французской народной песне; как «минеральное одиночество пустыни», как Годильер позже отмечал, был связан интересной опытной ассоциацией с «первобытными ползающими и пресмыкающимися дельты».

Наконец Сент-Экс затих, и эта тишина, как показалось Годильеру, длилась целый час. Он вспоминал, как однажды вечером в Бресте они с Джуби очень долго просидели, наблюдая, как огромный шар солнца за маяком Порцик и причалом погружался в окрашенное в красный цвет море. И внезапно он заметил: «Нужно каждый день иметь час, подобный этому. Я чувствую жалость к тем, кто не позволяет себе это удовольствие время от времени».

Посещение Индокитая продлилось у Сент-Экзюпери две недели. 12 августа он возвратился в Марсель. Он возвращался к своей жене и семье, но он также возвращался к работе, которая вызывала у него слишком мало энтузиазма. Это был замечательный «выезд на природу», немного напоминавший каникулы, но теперь он походил на школьника, возвращающегося на занятия.

В том же году он получил письмо от Руфино Луро Камбасереса, самое последнее в числе тех, на которые он не потрудился бы ответить, внезапно подвигнуло его на написание ответа. «Мой отъезд из вашей страны и прощание с «Аэропосталь Аргентина», – писал он, – оказались для меня намного тяжелее и причинили мне боль, гораздо большую, чем вы можете вообразить. В моей жизни я с трудом отыщу период, которому я отдам предпочтение перед теми годами, когда я жил среди вас. Никакое товарищество не казалось мне более здоровым, чем то, которое я испытал с вами. Какие воспоминания, какое множество воспоминаний о нашей совместной работе! Поездки на юг, наращивание авиалинии, ветры Комодоро, усталость, неприятности и радости, что я разделил с вами! В Аргентине я чувствовал себя как в своей собственной стране… Но впоследствии меня бесцеремонно вынудили оставить вас, и это причинило мне глубокую боль. Я посчитал себя обязанным возвратиться в компанию, которой подрезают крылья и запутали в интригах мрачной и несправедливой политики. Я прекрасно понимал, что я никогда не смогу найти мир, который потерял… Мало того, что я чувствовал, трудно ответить вам, но мне было все еще болезненно даже открывать конверт и возвращаться к воспоминаниям. Если человек безнадежно влюблен в красивую женщину, чтобы жить в мире с собой, он должен уничтожить все ее фотографии… И это – немногое, что я сумел сделать. Теперь, когда я мысленно возвращаюсь назад к этим вещам, то чувствую только добродушную меланхолию».

В этом чувствуется легкое преувеличение, также как элементарная любезность, маскирующая те чувства, которые он действительно испытывал к Аргентине в то время. Но затишье в его нынешней жизни теперь превращало те напряженные, полные жизни месяцы в такое же яркое воспоминание, как и год, проведенный им пустыне Сахара. Предчувствие, высказанное в письме, обращенном к Шарлю Саллю из Сиснероса, сбывалось; и счастье, которое выпадет отныне, он знал, всегда будет только случайным и неустойчивым.

Глава 14

Две аварии

Письмо к Луро Камбасересу было отправлено из дома номер 5 по рю де Шаналей. Поскольку Сент-Экзюпери поменял местожительство, вскоре после событий 6 февраля на плас де ля Конкорд он натолкнулся на Роджера Бокера на рю Руайяль, и они заглянули в кафе Вебера промочить горло. У Бокера было что рассказать относительно любопытного «динамического» менталитета «Патриотической молодежи» и других групп активистов, которые вызвали волну негодования. Он позвонил приятелю, окончившему Политехническую школу, и получил в ответ: «Мне много звонят в последнее время. Вы, случайно, не ищете протекции?» Словно ребята из тайной канцелярии уже по локоть ушли в работу, составляя черные списки подозреваемых, которые будут ликвидированы, когда настанет час. Сент-Экс, выслушав все с широко открытыми глазами, очевидно, понял только, как далеко распространилась фашистская гниль, и начал жаловаться на застой в творчестве, находя причины скучного существования в необходимости жить на правом берегу Сены, в шаге от бульвара Осман и универмагов «Прентан» и «Галери Лафайет». «Если бы мы только могли подыскать еще что-нибудь, – вздыхал он. – Я все отдал бы, чтобы перебраться на левый берег».

Вскоре после этого Бокер прослышал о квартире, которая должна была освободиться на рю де Шаналей, около Дома инвалидов. Сент-Экс немедленно приехал посмотреть на нее. Далеко не просторная, она имела всего четыре маленькие комнаты, расположенные на третьем этаже. Но внутренний двор, окруженный строгой стеной женского монастыря, был украшен раскидистым деревом, чьи дружелюбные ветви, казалось, хотели обменяться рукопожатием сквозь окна. Две комнаты со стороны улицы смотрели на постоялый двор и сарай для карет «Отель де Шаналей», очаровательный городской дом Людовика XV, первоначально построенный для герцога Майнского, а позже унаследованный Полем Баррасом (покровителем Жозефины Богарне) и известной мадам Талльен (ничего не говорящие имена для настоящего владельца и содержателя дома Ставроса Ниаркоса – грека и крупного судовладельца). Автомобили в середине 30-х годов продолжали оставаться роскошью для ограниченного круга счастливчиков, и рю де Шаналей, подобно ее фешенебельному соседу, рю Барбет де Жуи, с ее покрытыми листвой садами и изящными частными пансионами, создали успокаивающий приют для кого-то погруженного в коммерческую сумятицу рю де Кастелан. Консуэлу не пришлось долго убеждать, и в начале июля 1934 года она и Антуан перебрались по новому адресу в эту крошечную «клетку для мухи», с легкой руки Анри Жансона получившую такое название.

«Клетка для птицы» – более точная характеристика странного гнезда Тонио, которое он нашел для своей очаровательной «островной птицы», для этого «соблазнительного животного, чье пение шло по номиналу с его оперением» (снова определение Жансона). «Очень забавная, очень умненькая, очень подвижная, бесконечное щебетание, рисует, пишет и ваяет с удовольствием. Птица знания, редкая птица – из подвида Консуэлас, что соответствует ее имени. Я никогда не забуду, как Сент-Экс обыкновенно смотрел на нее. Она обезоруживала его, настолько хрупкая, настолько маленькая, настолько невыносимая, что время от времени ему приходилось ставить ее на место, что, я думаю, он и делал. Она удивляла, она очаровывала его, – короче, он обожал ее. Птица, которая отказывалась оставаться на месте. Она забиралась, всякий раз, когда воображение позволяло ей это, на своего большого шикарного медведя, и этим порхающим медведем был Сент-Экс. Они, казалось, спрыгнули из какого-то мультфильма Уолта Диснея. Сент-Экс, упакованный в двубортные костюмы, замятые на сгибах и часто с перекошенными пуговицами, был небрежен и далек от элегантности. При этом он не заботился и о роскоши квартир, где он разбивал свой бивуак: они были иногда слишком большими, иногда – слишком маленькими. Вещи, которыми он, случалось, пользовался, напоминали его костюмы».

Это было, определенно, незначительной составляющей, и ее незначительность подчеркивалась не только размерами Антуана, но также и экстраординарной активностью его жены. Жизнь с Консуэлой, возможно, время от времени доходила до истощения, но никогда не перерастала во взаимное раздражение. Поскольку Консуэла в значительной степени принадлежала к богемной среде, как и Антуан, все в их бытии перерастало в суматоху. В его комнате книги, галстуки, рубашки, пачки сигарет и зубных щеток валялись без разбора, сваленные, как книги и бумаги, которыми он когда-то переполнил свой школьный стол. Часто по вечерам приходили гости, часы били девять, могло даже подойти к десяти, когда внезапно Консуэла восклицала: «О, небо, я забыла об ужине!» И прежде чем гости сообразят, в чем дело, она подхватывала самого респектабельного из них и увлекала к двери: «Мы быстренько пробежимся по ресторанам и вернемся». И назад они возвращались через полчаса, нагруженные икрой, гусиной печенью, бутылками вина и сырами, которые, когда деньги у дамы заканчивались (что происходило нередко), оплачивались ее спутником. Если уж сам Сент-Экс порой оставался без гроша в кармане, с его женой это случалось значительно чаще, хотя, по-видимому, она не так сильно переживала повторение подобного бедствия. Без намека на деньги в сумочке, Консуэла, тем не менее, ловила такси и подъезжала к какому-нибудь кафе, например к Веберу на рю Руайяль, проворно выскакивала из машины, на ходу роняя швейцару: «Джозеф, не оплатите ли вы мое такси?», и с развевающимися шелками или мехами, как хозяйка, входила в кафе. Закуска неизменно была роскошной, даже немного чересчур для скромного вкуса Сент-Экзюпери: особенно когда появлялся швейцар, кепка в руке и заискивающе льстивая улыбка на лице, и Антуану приходилось долго рыться в кармане, чтобы возместить тому плату за такси и щедрые чаевые.

Сам Сент-Экс предпочитал иные средства передвижения, хотя ничуть не менее экстравагантные. Внезапное половодье гонораров за «Ночной полет» и премия «Фемина» 1932 года позволили ему приобрести жемчужно-серый прогулочный автомобиль «вуазан», на котором он катал Консуэлу и свою мать, когда помогал той переехать из Сен-Мориса в Канны. Следовало бы сменить машину на что-нибудь менее роскошное, когда наступила пора безденежья, но Антуан не мог сопротивляться искушению при виде эффектных автомобилей в витринах главного салона магазина «Бугатти» на авеню Монтейн. Оказавшись поблизости, он частенько останавливался для дружеской беседы с патроном, как звали Эттора Бугатти рабочие, друзья и даже семья, а когда его не было, с Фредериком Луазо, сумасбродным кавалеристом, которого босс нанял в качестве разъездного инспектора и вездесущего продавца на всем протяжении его сафари через всю Сахару.

Однажды, как вспоминает Луазо, Сент-Экс вошел в контору, как всегда «скромный и обаятельный», но на сей раз его широкое лицо с ямочками на щеках озарялось улыбкой. Обнаружив, что патрон отсутствует, он заговорил с его секретарем по поводу цены на модель с двигателем, литражем в 2,3 литра (с компрессором), чьими плавными линиями восхищался через витрину.

– Для друзей месье Бугатти, а я из их числа, ведь есть скидка, не правда ли? – спросил он.

– О, конечно, месье.

– И вы знаете какая?

– Думаю, это 10 процентов.

– 10 процентов – для друзей… А сколько для остальных?

– Такая же, – с пленительной улыбкой прозвучал ответ.

Результатом этого особого интереса стало приобретение «родстера» Бугатти, более скоростного, чем «вуазан». На нем Антуан (намного позже) едва не погиб, столкнувшись с крестьянской телегой, перегородившей шоссе. Но содержание этого колоритного транспортного средства отрицательно сказалось на шатких финансах его владельца. Время добавило зияющую дыру на заднем сиденье, которое никогда не фиксировалось, дверь приходилось привязывать веревкой, после того как ручка сломалась… Все это стало почтенным дополнением к декору машины, совсем как трещины в половицах и дыра под столом гостиной, полная гадюк, так очаровавших Сент-Экса в замке Сан-Карлос.

Автомобиль, на котором он катался по окрестностям в то время, когда ему не удавалось летать на самолете, стал почти психологической потребностью человека, который был не в состоянии находиться запертым в четырех стенах комнаты или конторы. Даже свои наброски он предпочитал писать в кафе, таких, как «Дё Маго» в Сен-Жермен-де-Пре, где гвалт стимулировал его мысль больше, чем безумие его ночной напряженной работы. И вовсе не так, как Жорж Бернаньос – другой большой любитель писать в кафе, – он нуждался в обволакивающих его всплесках приветливо общающихся между собой голосов. Однажды Жан Ихлер, когда-то живший с ним в пансионе в Вилла-Сен-Жан во Фрибурге, увидел, как Антуан прогуливается по платформе на станции Перраш в Лионе.

– Что ты тут делаешь? – удивился Жан.

– Ах, мой старичок, – неожиданно прозвучало в ответ. – Я нуждаюсь в этой мультипликации. Люблю смотреть, как прибывают и уходят поезда. Это дает мне вдохновение. Тогда я сажусь в буфете и начинаю писать.

В кафе, даже больше чем дома, Сент-Экс предпочитал встречаться с друзьями, часто читал им только что написанное, чтобы увидеть их реакцию. Он не доверял своему вдохновению. Стоило только остыть творческой лихорадке, он так же искренне искал ее, даже пускаясь во все тяжкие и выкуривая случайный косячок с марихуаной, подобно Колериджу. За каждым оставленным им параграфом, за каждой страницей стояли десятки, возможно, даже сотни вариантов, которые он разорвал и отверг. Но этот сизифов труд не сумел укротить его, и далеко за полночь, когда посетители уже покидали кафе, приходилось с шумом придвигать стулья к столам, лишь бы заставить его понять, что официанты закрывают заведение – надо же, в такую смехотворную рань, в два или три ночи! И Антуану приходилось собирать свои записи и уходить.

И у совершенства есть предел, и к началу 1935 года Сент-Экзюпери начинал чувствовать себя в неизбежных тисках. Жозеф Кессель, такая же сова, любил вытаскивать его с собой послушать игру цыганской скрипки в каком-нибудь русском ночном клубе, где он не только осушал, но буквально заглатывал бокалы шампанского, выставленные перед ним. Кессель был поражен страницами новой книги, которую Сент-Экс читал ему, настолько, что немного погодя отзывался о ней не иначе как об одной из «красивейших, самых насыщенных, самых новых и самых вдохновенных книг, когда-либо написанных человеком…» – щедрая похвала от собрата по перу, имевшего право на некоторую ревность (роману Кесселя «Экипаж» не удалось получить столько же похвал, как «Ночному полету»). Это суждение можно назвать скорее пророческим, поскольку тогда, когда были записаны эти слова (а произошло это в начале 1936 года), немногое из накопленного нового материала было издано, даже в авиационном еженедельнике «Аэро», проявлявшему такой же интерес к литературному творчеству по профессиональной тематике («Мой самый прекрасный полетный опыт»), как и к развитию воздухоплавания. Он согласился написать одно или два предисловия – для Мориса Бурде «Блеск и нищета авиации» и для «Судьбы Жозеф-Мари ле Бри» Жозе ле Бушера. Хотя соглашение с издателем давало Галлимару право на пять книг, Сент-Экс отказался поторопиться с предоставлением рукописи, которая, как он упрямо настаивал, оставалась «еще не готовой для публикации».

Тем временем им с Консуэлой надо было жить, и на нечто более существенное, чем надежда. Его работа в департаменте службы пропаганды «Эр-Франс» больше напоминала почетный добровольный труд за весьма мизерное вознаграждение. От него время от времени требовалось выступить с речью, не всегда он проявлял себя выдающимся оратором, но, по крайней мере, устанавливал контакты со многими влиятельными людьми, включая газетных редакторов, готовых сделать ему заманчивые предложения.

Начало первого опыта сотрудничества Сент-Экзюпери с газетой, на время вытащившей его из финансового болота, можно отнести к лекции, организованной им в «Аэроклубе Франции» в середине февраля 1935 года. Лекция сопровождалась документальным фильмом по авиационным достижениям в России, и среди почетных гостей присутствовал генерал Васильченко, советский военный атташе в Париже. Происходящее являлось частью кампании, связанной с восстановлением франко-советских отношений, вызванных все более и более резкой воинственностью новых властителей рейха, один из которых, майор фон Гольдер, приблизительно восемнадцать месяцев назад выпустил вызвавшую сенсацию трехсотстраничную книгу с прелестным названием «Как Париж будет разрушен в 1936 году!». Не желая отставать от немцев и итальянцев, постепенно и динамично выдвигавшихся в лидеры, русские предпринимали энергичные попытки создать современные военно-воздушные силы. Один из их ведущих инженеров, профессор А.Н. Туполев, даже разработал и произвел 42-тонный восьмимоторный монстр, который стал самым большим самолетом в мире. Его назвали «Максим Горький» в честь шестьдесят пятого дня рождения писателя, этот воздушный левиафан вызывал интерес у Сент-Экса. Он не отказался бы изучить эту громадину, что дало ему еще один повод для посещения той огромной неизведанной земли, этой terra incognita, так пылко восхваляемой одними и так резко и ожесточенно осуждаемой другими, под названием Советский Союз.

* * *

В отличие от Андре Мальро, чьи романы, в соответствии с его идеологией, оказывались столь же политизированы, Сент-Экзюпери никогда не питал особого интереса к политике. Он никогда активно не участвовал в работе политических партий, не состоял, как, например, его друг Жид, членом мирового антифашистского комитета, который Ромен Роллан и Мальро организовали в отчаянной попытке сразиться словом с делами. Но кровавые бунты февраля 1934 года, старания Мермоза привлечь его в «Огненный крест», возрастающая демонстрация силы со стороны тоталитарных режимов Италии и Германии постепенно пробудили в нем озабоченность тем, что происходило во Франции и Европе.

Единственная политическая группа, собрания которой часто и прилежно посещал Сент-Экс в то время, – кружок, образовавшийся вокруг Гастона Бержери, либерального представителя Манта, куда его привел друг – журналист Анри Жансон. Называть Жансона журналистом значит конечно же недооценивать достоинства этого кипучего иконоборца, чье живое перо оказывалось одинаково квалифицированным в стряпании резких критических статей, составлении сценариев к фильмам и сочинении пьес[10].

Восходящую звезду сатирической газеты «Канар аншене» Жансона одновременно боялись и почитали, когда Савонарола местного значения с неправдоподобно звучавшим именем аббат Вифлеем принялся публично рвать копии непристойных публикаций, вывешиваемых на газетных стендах на бульварах. Последовав его примеру, Жансон и его друг, поэт-сюрреалист Роберт Деснос, двигаясь от одного стенда до другого, уничтожали все копии «Пельрен» и подобных религиозных периодических изданий, попадавшихся им под руку. Подобный поступок подлил масла в огонь и разжег негодование. После февральских бунтов 1934 года Жансон присоединился к Бержери, Жоржу Изару, адвокату, и Полю Ланжевену, физику, в создании «Объединенного фронта», предназначенного сразиться с монархистскими и неофашистскими движениями правого крыла, которые угрожали Республике. Все они были настроены решительно антимилитаристски, относились к числу убежденных республиканцев, и их любимыми объектами высмеивания в еженедельном издании «Флеш» были международные бароны, производящие продукцию для армии (Франсуа Вандель, Шнайдер-Крезо, Крупп, Альберт Викерс, Василий Захаров) и напрягающие мускулы патриоты (все от генерала Вейганда до «Арсена Люпена де ла Рока… colonel de la Cambriole», то есть «Полковника – разрушителя собственного дома и пылающего креста»), чьи объединенные усилия, заявляли они, способствовали втягиванию континента в новые войны.

Их крайне острый пацифизм страдал некоторой наивностью, но их искренность не вызывала сомнений, и Сент-Экзюпери вскоре стал частым гостем в квартире Гастона Бержери на рю де Бургонь, в пяти минутах прогулочного шага от рю де Шаналей. Будучи, в сущности, свободным мыслителем, Бержери являлся политическим аутсайдером и не принадлежал ни к одной устойчивой группе или клану. Хотя он сам и не примкнул к марксистам, он совершенно явно симпатизировал левым и даже женился на дочери Леонида Красина, русского революционера. Его вторая жена, Беттин, была американкой, но и она была решительно настроена против свободного капитализма. В этом климате Сент-Экзюпери чувствовал себя в своей тарелке.

Вероятно, никакая страна в то время не становилась предметом такой ненависти и слабо подкрепленной информацией полемики, как Советский Союз. И тут Сент-Экзюпери питал симпатии, не слишком далекие от настроений его друга Жида, но, не имея возможности судить о коммунизме на основании собственных впечатлений, он предпочитал стараться сохранять непредвзятое мнение. Это отношение привлекало к нему Пьера Лазарева, часто посещавшего их общих знакомых и с которым Сент-Экс познакомился год назад с помощью Нелли де Вог. Также эта позиция вызывала расположение его коллеги-журналиста Эрве Милля. Еще относительно молодые (обоим было не больше тридцати), Лазарев и Милль уже относились к числу влиятельных редакторов «Пари суар», нового ежевечернего издания, которое текстильный магнат Жан Пруво превратил в самую динамичную газету Франции. «Графическая революция», как Дениел Бурстин называл это явление, уже охватила преобразованиями французскую прессу, и успешный расцвет «Пари суар» многим обязан новаторству в использовании роскошных фотографий. Его редакторы также ощутили, что публика вовсе не желает видеть в них очередную «газету мнения» (множество таких возникало и прекращало свое существование со времен Первой мировой войны), а издание, которое могло содержать яркую и оперативную информацию о событиях, происходящих в мире. «Пари суар» уже имел своего постоянного корреспондента в Москве, Андре Пьерра. Но суровая реальность сталинской России с ее жесткой цензурой и перлюстрацией всех посланий научила его осторожности, и многие из его сообщений того времени ограничивались «безопасными» темами, например самыми последними достижениями советских чемпионов по парашютному спорту или планов, объявленных профессором Молчановым, директором Аэрологического института в городе Слуцке, по подъему крылатой ракеты с человеком на борту (и это в апреле 1935 года!) для исследования стратосферы.

Поскольку большинство журналистских «властей» России являлись либо ярыми энтузиастами, не видевшими никаких недостатков в политике Сталина или разуверившимися «сторонниками» (такие, как троцкисты), превратившимися в ядовитых критиков, Лазарев предложил Пруво, чтобы «Пари суар» извлек пользу из командировки в Москву Сент-Экзюпери в качестве беспристрастного обозревателя, не державшего за пазухой отточенного топора, и к тому же автора, уже обладавшего именем. Идея показалась Пруво разумной. Гитлер как раз объявил, что Германия больше не считает себя связанной военными ограничениями Версальского договора, и политические реалисты, во главе с Пьером Лавалем, министром иностранных дел Франции, настаивали на восстановлении дипломатических отношений с Россией. Приближался праздник Первое мая, когда сотни самолетов должны были лететь над Москвой. Событие, о котором Сент-Экзюпери мог судить опытным глазом авиатора. Кроме того, будучи политически нейтральным, он сумел бы избежать ловушек предубеждения и представить красноречивое и одновременно беспристрастное описание всего увиденного и услышанного. Это лестное предложение вызвало у Сент-Экзюпери приступ растерянности.

Как бы ему ни нравилось заглядывать в «Кадран» на бульваре Капуцинов или лакомиться «жульенами» «Подвалов Мура», часто посещаемых Жансоном и другими авторами «Канар аншене», он не имел никакого отношения к журналистике и не испытывал никакого желания становиться на ее путь. Не нравился ему и такой вид литературного творчества, как записки путешественника, который Поль Моранд сделал столь модным. Но возможность посещения России, «родины социализма», казалась слишком соблазнительной, чтобы отказаться от нее. По сравнению с возрастающей воинственностью Италии при Муссолини, явно прикреплявшей шашку к поясу и намеревавшейся вторгнуться в Эфиопию, и звуками тяжелых шагов гитлеровской Германии, Россия выглядела вполне сносно.

Но даже в этом случае перспектива посещения страны, где говорили на совершенно незнакомом ему языке, о которой он знал слишком мало, тревожила Сент-Экзюпери. Однажды поздним вечером он сидел в ресторане «Липп», размышляя над возникшей проблемой, когда в двери появился Леон-Поль Фарг. Фарг тогда жил в сотне ярдов за бульваром Сен-Жермен в гостинице, называвшейся (с восхитительной несовместимостью) дворцом, хотя фактически это было относительно скромное заведение, которое гостеприимно принимало Бертольда Брехта и Уолдо Франка еще до того, как на нее обрушилось нашествие антифашистских интеллектуалов (Алексея Толстого, Бориса Пастернака, Тихонова и других), размещенных там их французскими наставниками – Жидом, Мальро и Арагоном. Завсегдатай «Дома друзей книги» Адриенны Монье и близкий друг Андре Беклера, Фарг знал Сент-Экзюпери еще начиная с конца 20-х. Они впервые встретились (или так, по крайней мере, он утверждал позже) в знаменитом на весь мир «музее сыра», управляемом Андруэ на рю д'Амстердам, где сверхчувствительный нос Сент-Экса начал дрожать при виде «большого круга Бри Мелун, источавшем соблазнительный дух и утыканного соломками, словно иголками, торчащими из японской прически, или, возможно, это был Ливарот в своем коричневом кожаном жакете». Стиль, типичный для человека, чья голова Нерона со спутанными темными волосами, кустарником торчащих поперек лишенных растительности римских бровей и губами черепахи, противоречила уму столь же игривому, как пони, и столь же грубому, как взбунтовавшийся монах. Стоило ему заговорить, остановить его было уже невозможно, поскольку запас историй Фарга и его многословная изобретательность казались фактически неистощимы. Подобно Джойсу (можно назвать его в некоторой степени ленивой гэльской версией Джойса), он считал, что правила создавались, чтобы их нарушать, а язык есть нечто, чем можно манипулировать, и, взбалтывая и мешая, превращать стандартные фразы в странные новые омлеты. Ни с кем не сравнимый мастер монологов, как Жан Гальтье-Буасьер (сам далеко не посредственный мастер плести небылицы), когда-то сказал о нем: Фарг был и радостью, и отчаянием для хозяек. Радость – поскольку обед с Фаргом неминуемо означал успех, отчаяние – из-за его неисправимой привычки появляться с опозданием на пару часов, когда жаркое уже съедали и пора было разносить кофе.

На свете не существовало двух таких разных людей, чем Сент-Экс, счастливый только в движении, и Фарг, домосед, которому требовалось сделать над собой усилие, чтобы сменить домашние шлепанцы на уличные ботинки. Единственное, что их объединяло: оба были ночные совы, члены того, что Фарг любил называть министерством ночи. Почти каждый вечер между десятью часами и полночью, Фарг появлялся в «Липп», садился на коричневый молескиновый стул подле стенной керамики, придуманной и обожженной его отцом для Оверната – владельца заведения. Затем он отправлялся блуждать без цели и определенного плана, заглядывая к «Дё маго» или к «Флор», потом около двух часов ночи появлялся в «Бёф сюр туа» (которому принес известность Кокто). Оттуда в районе четырех забредал во «Флоренцию», самый фешенебельный ночной клуб в Париже, где вечернее одеяние являлось обязательным для всех посетителей, кроме Фарга, обладавшего способностью обезоружить любого беззаботным рукопожатием и остроумными и тонкими замечаниями, проходившего туда в своем обычном пиджаке с мягким воротником и костюме, часто щедро усыпанном пеплом от сигареты, торчащей в углу его не закрывающегося рта.

Подобно Сент-Экзюпери, Фарг традиционно испытывал нехватку денег, и ходили бесчисленные истории об его изобретательности в поисках средств на жизнь. Он мог истратить последние деньги на великолепный букет цветов и отослать его какой-нибудь женщине, не видел ничего дурного в том, чтобы усесться в такси и попросить дворецкого заплатить таксисту. Его ужасно раздражала необходимость расплачиваться в такси. И в Париже, который он знал как свои пять пальцев, не существовало ни единого мало-мальски захудалого укромного уголка, переулка, прохода между домами, которые он бы не исследовал. Он частенько нанимал такси на всю вторую половину дня, разъезжал от одного дома до другого, а потом, наконец, ускользал от бедняги водителя, бросаясь в здание с дополнительным выходом на другую улицу. Когда дела шли совсем уж туго, он навещал своего издателя Гастона Галлимара, публиковавшего и книги Сент-Экса, и объяснял, в какую он впал нужду: оказался перед необходимостью продавать старый платяной шкаф его матери (занимавший внушительное место в квартире, которую он много лет занимал около вокзала Монпарнас). Просьбы, высказанной от имени этого «старинного семейного имущества», обычно хватало, чтобы выжать еще несколько капелек аванса или последних капель гонорара из осторожного издателя, недаром тот был нормандцем. Галлимар, не лишенный чувства юмора, не чувствовал ненужного огорчения, узнав через несколько дней, как Фарг испытывал тот же прием на нескольких других «жертвах». «Считать ли мне, что мы сразу подружились?» – позже Фарг написал Сент-Экзюпери. Ответ, очевидно, был «да», поскольку Сент-Экс умел «отражать вопросы и колкости, адресованные ему. Они были квалифицированы и прямы, хотя наполовину скрывались неощутимым экраном небрежности и воображения. Он был открыт и весел… но неожиданно становился сосредоточенным, каким становится человек в те моменты, когда внезапно перед мысленным взором проходит нечто, чего мы раньше не замечали».

Что именно Сент-Экзюпери сказал Фаргу той ночью в «Липп», мы не знаем, но, очевидно, его слова произвели значительное впечатление. Ибо день или два спустя Фарг, появившийся в полдень на «вторнике» в салоне графини Марты де Фейс, в фешенебельном шестнадцатом районе, заметил:

– Ах, этот бедняга Сент-Экс! Он поступил на службу. Его послали в Россию, чтобы делать репортаж, и он чувствует себя полностью потерянным. Как же нам помочь ему?

– О, я знаю, кто ему поможет, – сказала Марта де Фейс, сама писавшая для Галлимара и принимавшая в своем литературном салоне своих друзей, среди которых были Валери, Клодель и Сен-Джон Перс.

Взяв Фарга под руку, она подвела его к князю Александру Макинскому, расположившемуся подле буфета вблизи канапе. Белый русский эмигрант, обосновавшийся в Париже вместе с родителями, Макинский встречал Фарга, но не был знаком с Сент-Экзюпери, которого он с удовольствием согласился «просветить».

Фарг связался со своим другом Сент-Эксом, и они договорились встретиться втроем в «Липп» около одиннадцати пополудни через день или два. Сент-Экзюпери заглянул туда в назначенный час, так же как и Макинский, но (что, впрочем, достаточно типично) Фарг там и не появлялся. Наконец, после долгого, бесплодного ожидания, Сент-Экс, сидевший около входа и наблюдавший за тем, как посетители входят и выходят через вращающиеся двери, встал и подошел к незнакомцу, который казался странно неподвижен посреди этого человеческого отлива и прилива.

– Вы, случайно… не князь Макинский?

Больше всего в их беседе Макинского поразило почти полное невежество Сент-Экзюпери в отношении современной российской истории. Такие события, как убийство Кирова в Ленинграде (в предыдущем декабре) или ожесточенная борьба, происходившая внутри партии между Каменевым, Зиновьевым, Бухариным и их последователями, с одной стороны, и Сталиным и его приверженцами – с другой, как-то прошли мимо него или вообще не сумели заинтересовать этого человека. Запутанность советской политики, и это стало ясно, интриговала его гораздо меньше, чем затруднительное положение российских граждан, и как католика (а он таковым являлся по происхождению), его больше всего заботило, как ему вести себя с советскими людьми, встреченными на улице, и он явно тревожился по этому поводу

– Позвольте мне рассказать вам одну историю, – предложил Макинский, – которая сможет ободрить вас: все не так уж плохо, как кажется с первого взгляда. Эта история, если хотите, русская версия легенды о Фаусте… Не знаю, слышали ли вы ее?

Сент-Экзюпери отрицательно покачал головой.

– Итак, жил когда-то человек, мы назовем его Иван Иванович, в отчаянии решивший продать душу дьяволу. И вот он написал тому письмо и через несколько дней получил ответ. Дьявол ждал его в такой-то час такой-то ночи на Лысой горе. Как вы знаете, в русских сказках всегда где-то рядом существует Лысая гора. Так или иначе, Иван Иванович заторопился прямо к тому дикому месту, но не нашел там никаких следов дьявола. Он уже отчаялся, как заметил бородатого старца, молча примостившегося на бревне. Меньше всего он ожидал бы встретить этого святого человека такой дикой ночью и, наконец, набравшись храбрости, подошел к старцу и спросил:

– Отец, не видел ли ты здесь кого-нибудь?

– Нет, – ответил святой человек. – А разве ты кого-нибудь ждешь здесь?

– Да, жду.

– И кого же?

Иван Иванович смущенно молчал, не зная, как ответить старцу.

– Не дьявола ли, случайно? – поинтересовался почтенный старец.

– Ну да, – поразился Иван Иванович. – Но как ты догадался, отец?

– Поскольку я и есть дьявол, – спокойно объяснил старец.

Макинский сделал паузу, довольный любопытным блеском в темных глазах Сент-Экзюпери.

– Почему ты так удивился? – спросил старец у Ивана Ивановича.

– Видите ли… Потому что… Ну, если честно, я ожидал, что дьявол выглядит совсем по-другому.

– А разве ты не понимаешь, – воскликнул старец, – что меня всегда описывают мои враги?

Сент-Эксу, очевидно, очень понравилась эта странная притча, хотя она не слишком помогла ему. На Восточном вокзале его ждал спальный вагон, а роскошная изоляция, обеспеченная ему на всем протяжении его длинной дороги до Москвы, через всю Европу, только усилила его беспокойные размышления. Зачем он отправился в эту поездку? И что он надеялся там найти? «Что я собираюсь искать там, – позже он попытался объяснять, – я могу так никогда и не найти. Я не верю в красочный колорит. Думаю, я слишком много путешествовал, чтобы не знать, в какое заблуждение может впасть путешественник. До тех пор, пока зрелище развлекает и интригует нас, мы смотрим на все с точки зрения иностранца. Это потому, что мы не схватили суть. Ведь то, что является существенным в традициях, или обрядах, или в правилах игры, – это вкус, который они придают жизни, это – значение жизни, которую они создают. Но как только это разгадано, ничто больше не кажется живописным и колоритным, а только весьма естественным и простым». Не в силах заснуть, он поднялся в час ночи и отправился исследовать остальную часть поезда. Пустые спальные вагоны, как и все вагоны первого класса, напоминали Антуану те роскошные гостиницы на Ривьере, остававшиеся открытыми всю долгую зиму, чтобы угодить балованной прихоти единственного клиента, единственного живого представителя вымирающей породы. Но купе третьего класса оказались переполнены, как и проходы с дремлющими людьми, через которых ему приходилось переступать: то ехали польские шахтеры, чьи контракты истекли, и они теперь направлялись домой. Под жутким синим светом ночных ламп – кучи бесформенных тел, шевелящихся и вздрагивающих в прерывистой дремоте: за нее они отчаянно цеплялись, переворачиваясь с боку на бок. Даже «гостеприимства крепкого сна» были лишены эти выкорчеванные из родной почвы изгнанники, кого черствый экономический отлив депрессии вымывал назад к бедности, от которой они безуспешно стремились убежать.

По возвращении в пустой спальный вагон чувство уныния Антуана смешалось с нереальной роскошью, снова окутавшей его. Проводник раскачивался перед ним в покачивающемся проходе, интересуясь, когда разбудить господина. «Что может быть проще? И все же между этим ледяным индивидуумом и мной я чувствую пустоту, которая отделяет людей друг от друга. В городах человек забывает, кто он. Он превращен в свою функцию: почтальон, продавец, сосед, беспокоящий вас. Пустыня лучше всего обнаруживает, каков человек. Кто-то долго шел после аварии с самолетом к небольшому форту Нуакшоту. Он мечтал увидеть форт среди вздымающихся миражей, рожденных его жаждой. Но там его приветствует только старый сержант, месяцами затерянный среди этих песков и растроганный встречей до слез. И безбрежная ночь опускается, когда каждый вспоминает свою жизнь и дарит другому свои воспоминания, обнаруживающие общечеловеческое родство. Двое людей встретились и обмениваются своими подарками с достоинством послов».

Даже там, в вагоне, направляющемся на северо-восток, Сент-Экс не мог сбросить чары пустыни. Совсем иной мир расстилался вокруг, с лесистыми местностями и равнинами, все более и более однообразный и бесплодный, по мере приближения поезда к Берлину. Вместе с пейзажем изменился вагон-ресторан и стал теперь немецким. Официанты казались резче и проворнее, не такими небрежными и словно гордыми своей профессией. Сент-Экзюпери не смог не задуматься над вопросами: «Почему каждый раз, покидая Францию, чувствуешь, как все вокруг меняется? Почему во Франции царит некая чуть вульгарная атмосфера заискивания с избирателем? Почему люди так мало интересуются своими обязанностями и обществом в целом?..» Вполне символичны те провинциальные торжества при вступлении в должность, где некий министр, читая речь, которую он сам не удосужился написать, перед статуей некоего малоизвестного политикана, о котором он никогда и не слышал, изливает поток восхвалений. И при этом ни оратор, ни толпа не верит ни единому слову… Но, переехав границу Франции, мгновенно чувствуешь, что люди приступают к исполнению своих функциональных обязанностей. Стюард вагона-ресторана обслуживает тебя так же безупречно, как безупречно выглядит его одежда. Министр, при торжественном вступлении в должность, касается проблем, действительно интересующих его слушателей. Его слова находят отклик в сердцах из-за внутреннего огня, который они разделяют.

Да, но во Франции есть это чувство всеобщего родства. И таксист доверяет тебе, и делающие тебе одолжение официанты с рю Руайяль, знающие пол-Парижа и все его тайны, кто с радостью выполнит за тебя самые конфиденциальные звонки по телефону или даст взаймы сотню франков…

Во всем скрыто внутреннее противоречие. Трагическая дилемма заключается в необходимости выбрать или обнаружить, по какому пути движется жизнь. Так думаю я, слушая немца, сидящего напротив и внушающего мне: «Объединившись, Франция и Германия стали бы властелинами мира. Почему французы боятся Гитлера, ведь он – оплот против России? Все, что он делает, – восстанавливает ныне живущим людям исключительные права свободного народа… Он представляет собой порядок».

За соседним столиком какие-то испанцы, направляющиеся, как и Антуан, в Россию, чем-то явно взволнованы. Сент-Экс мог слышать, как они обсуждали Сталина и пятилетний план и еще какие-то новости оттуда. «Как изменился пейзаж! – думал он. – За границей Франции людей больше не интересует весна, но они, возможно, немного больше заняты судьбой человека».

Польша, с ее темными, пахнувшими смолой сосновыми лесами, напомнила ему о песчаных лесах Ланда, к югу от Бордо, где единственная искра, гораздо более быстрая, чем взмах топора, может заставить деревья «не гореть, а улетать». На советском пограничном посту в Негорелой Антуану пришлось упаковать свои мешки и покинуть вагон, поскольку начиналась другая, более широкая железнодорожная колея. Где же была революция? Он не смог побороть удивление, глядя на цыганский оркестр, играющий в огромном станционном буфете. Да и таможенный зал, с богато украшенными позолотой стенами, казался приготовленным для сельского бала. Единственный пролетарский штрих вносил флегматичный, как медведь, таможенный инспектор, шарящий в вещах Сент-Экса своей лапой с грязными мужицкими пальцами.

Составить мнение об этой необозримой terra incognita вновь прибывшему было нелегко, тем более он ни слова не говорил по-русски. Но стоило поезду пересечь равнину и приблизиться к Москве, как Антуан, уже не нуждаясь ни в каком переводчике, с восторгом рассматривал 71 самолет (он тщательно сосчитал их), задействованные в тренировочных полетах над городом. «И таким образом я получаю первый зрительный образ – этакий огромный улей, гудящий от кипучей деятельности пчел».

Эти впечатления, возникшие в поездке на поезде в Россию, записаны уже после того, как он добрался до Москвы. На платформе его приветствовал находившийся в Советском Союзе уже три месяца Жорж Кессель, брат Жозефа, пишущий статьи для парижского еженедельника «Мэрианн». Сент-Экс, написавший ему неделю или две назад с просьбой подыскать ему комнату, вздохнул с облегчением, увидев на перроне друга, к тому же говорившего по-русски. Первым делом тот позвал носильщика. На московском вокзале буфета с цыганским оркестром не наблюдалось, зато были носильщики и такси, совсем как на Северном вокзале или на вокзале Виктория в Лондоне. Выходило, революционеры на поверку оказывались не такими уж пролетариями, как думал весь капиталистический мир…

Такси привезло их в гостиницу «Савой», выбранную Жоржем Кесселем. Она была поменьше и расположена в более тихом месте, нежели «Метрополь» или «Интернационал», где толпилось большинство иностранцев. Полицейское наблюдение там было менее интенсивно. Хотя французам в этот период франко-советской гармонии сильно не досаждали избытком пристального контроля, Россия все же испытывала тогда патологическое безумие первой большой сталинской партийной чистки. Грядущая катастрофа уже угадывалась. И, несмотря на то что Кессель даже умудрялся приглашать дочь Каменева в театр, он реально ощущал близкое завершение «либеральной» интермедии.

Самому Сент-Эксу вскоре на себе пришлось почувствовать железную пяту властного давления государства. Хотя он прибыл в российскую столицу задолго до 1 мая, он слишком опоздал и не получил желанное место на Красной площади, чтобы оттуда наблюдать первомайский парад. Французское посольство, куда он обратился, ничем не могло ему помочь, и еще меньше Жорж Кессель, которому в тот момент предстояло отправиться в четырехдневную поездку в Ленинград. Эта небольшая деталь по-настоящему заставила Сент-Экзюпери задуматься и понять, какой увесистой стала непоколебимая бюрократия, выросшая вокруг хозяина Кремля, на чьи редкие появления перед публикой (нечто вроде «бога, покинувшего на время свой Олимп») зрители допускались лишь после придирчивой и тщательной проверки. Однако ничто не смогло помешать Антуану бродить по примыкающим к основному месту действия улицам накануне ожидаемого события. Было холодно, иногда даже внезапно начинал идти снег, но это не могло умерить пыл групп товарищей, занятых драпировкой фасадов зданий огромными красными лозунгами, вздымавшимися на ветру, словно паруса на регате.

На следующее утро Сент-Экс встал рано, твердо решив хоть что-нибудь увидеть, даже если ему не удастся пробраться на Красную площадь. Но он опоздал. Двери гостиницы блокировала охрана, монотонно повторяя, что двери будут открыты… в пять часов вечера! Подобно другим злополучным неудачникам, не доставшим официальный пропуск, Сент-Экзюпери оказался плененным в собственной гостинице.

Он расхаживал туда-сюда по вестибюлю, как зверь в клетке, когда внезапно услышал гул, напоминающий приближающуюся грозу, только более устойчивый, более неторопливый, равномерный и непрерывный. Тысяча самолетов приближалась к городу, над куполами его церквей и жилыми домами летела многочисленная гигантская стальная стая. Для Сент-Экса этот звучный зов означал слишком много.

Он еще не растратил мальчишеского озорства, и в нем еще теплилась искра школьника-проказника. Будь он проклят, если собирается оставаться взаперти, когда так много волнующего происходит за пределами гостиницы! В лицее Сен-Луи он пользовался туннелем и удобно расположенным люком, в Москве он использовал окно и, на его счастье, позабытую охраной террасу.

Еще миг – и Антуан оказался на улице, которая была странно пуста, если бы не несколько детей, продолжавших беззаботно играть. Подобно волне прибоя, растущей при приближении к берегу, все остальные уже неумолимо всасывались в манящую необъятность Красной площади. Несколько минут Сент-Экзюпери прижимался к стене, не спуская глаз с ровных металлических шеренг, буквой «V» гудевших над его головой, как неумолимый прокатный стан. Потом он двигался по множеству пустынных улиц и каждый раз, когда он пытался пробраться сквозь охрану, загораживающую подходы к Мавзолею Ленина, встречал отпор. Наконец Сент-Экс оказался на проспекте, где бесконечная колонна, поток человеческой лавы длиной не меньше мили, медленно двигалась к Кремлю. Колонна шла, доносились приглушенные звуки, и она напоминала похоронную процессию, несмотря на веселое хлопанье красных знамен. Внезапно раздалась музыка: устав от монотонного марша, музыкант в одном из оркестров вскинул аккордеон и заиграл. Его инициативу поддержали другие, и в мгновение ока мрачно одетая процессия рассыпалась на группы краснощеких танцовщиц, прогнавших прочь и закруживших в танце скуку морозного утра. Сент-Эксу это напомнило День взятия Бастилии в Париже. «Незнакомец приветствовал меня и протянул мне сигарету. Другой предложил огоньку. Толпа была счастлива… Тут внезапно трепет пробежал по колонне, музыканты вскинули свои трубы, знамена были подняты, ряды заново выстроены. Лидер группы легко хлопнул молодую девушку по голове своей палкой, чтобы заставить ее вернуться на свое место. Это был последний индивидуум, последний живой жест. Каждый снова стал серьезным, поскольку марш в сторону Красной площади был возобновлен. Колонна уже напряглась, она готовилась предстать перед Сталиным».

Спешно (особенно для него это означало спешку) написав свою первую статью, Сент-Экзюпери передал ее по телефону на следующий день, и она появилась в третьем майском номере «Пари суар» вместе с передовицей, извещавшей о предстоящем подписании франко-русского пакта о ненападении. В целом это было похвальное усилие, хотя некоторые читатели, возможно, поразились определенной дальновидности некоторых предположений автора. Упомянув о том, что бороды и наводящие ужас небритые подбородки в одночасье исчезли в России, запрещенные простым распоряжением хозяина Кремля, Сент-Экзюпери смог добавить: «Создается впечатление, будто в тот день, когда волшебная палочка Плана коснется одежды, это сразу украсит улицы Москвы, где головные уборы и одежда для работы все еще создают грустное серое впечатление. И едва ли парадоксально представить день, когда Сталин, из глубин Кремля, распорядится, что каждый уважающий себя пролетарий должен надеть вечерние наряды, и вся Россия этим же вечером будет обедать в вечерних нарядах».

Прошло целых десять дней, прежде чем Сент-Экзюпери снова вернулся к листу бумаги. Осознал ли он, до какой степени его первая статья получилась лучезарной? Возможно, хотя Жорж Кессель, вернувшийся из Ленинграда, склонен был расценивать поведение Антуана как тайную леность. Избавленный от домашних забот, отягощавших его в Париже, Сент-Экс, казалось, наслаждался несколькими днями прогулов. За столом он размазывал в дюйм толщиной куски масла на редиску, которую затем поглощал, и, когда Кессель вопросительно поднял бровь, его друг радостно сообщил, что доктор велел ему держаться подальше от хлеба по причине все расширяющейся талии наряду с отсутствием физических упражнений. Как заметил Кессель, Антуан в буквальном смысле повиновался предписанию врача: великолепный крестьянский черный хлеб оставался нетронутым, а Сент-Экс умерял свой аппетит при помощи полфунта масла. В Москве существовало еще одно «но», не способствующее вдохновению и прямо мешавшее писать, как он объяснил скептически настроенному Кесселю. Антуан страдал от бесконечного отсутствия сигарет. Как же можно писать без курева? Но когда он почувствовал, что такое специфическое оправдание переставало действовать, он уминал плитку шоколада, и этого было достаточно, чтобы вызвать головную боль, делавшую любую работу невозможной.

Естественно, Сент-Экзюпери не был предоставлен сам себе все это время. Русские, стараясь произвести впечатление на своего гостя, пригласили обоих друзей посмотреть на шоу по прыжкам с парашютом с обязательным щедрым обедом.

– Надеюсь, вы понимаете, – повернулся к Антуану Кессель, как только банкет начался, – что вам придется сказать речь.

– Речь? – испугался Сент-Экс.

Если он чего-то действительно терпеть не мог, так это произносить речи.

Но Кессель настаивал. В конце концов, Антуан – известный писатель, не так ли? Теперь Сент-Экзюпери не мог спокойно есть. Едва поковыряв икру и не притронувшись почти ни к одному блюду, он провел почти весь следующий час, лихорадочно набрасывая заметки на обрывках бумаги, в то время как Кессель сохранял на лице поразительно непроницаемое выражение. Трапеза, сопровождаемая тостами и питьем водки и занявшая достаточно времени, закончилась, но никто и не думал просить Сент-Экзюпери разглагольствовать по-французски.

Сент-Экс весело и легко отнесся к этой шутке, чего нельзя сказать о его голодном желудке, не так радостно воспринявшим подобное издевательство над собой.

Но через день или два Антуану искусно удалось взять реванш. Кессель сумел накопить внушительный запас английских сигарет, которые Сент-Экзюпери иногда курил, отчаявшись найти американские, которые он явно предпочитал. Однажды вечером он предложил Кесселю:

– Давайте сыграем партию в шахматы.

Они расположились за доской, и минут через десять Кессель блестяще обыграл своего противника. Сент-Экс помрачнел.

– Ладно, – сказал он, – давайте еще раз.

И вторая партия, как и первая, скоро закончилась поражением Антуана.

– Сыграем еще разок, – мрачно предложил Сент-Экс. – Но на сей раз давайте прибавим игре интереса.

– В каком смысле? – поинтересовался Кессель.

– Ну, если вы выиграете, мне придется отдать вам пачку английских сигарет. А если побеждаю я, с вас – пачка американских.

– Отличная сделка, – согласился Кессель, довольный перспективой пополнить свои запасы.

Но на удивление слабый его противник теперь внезапно загорелся. Он выиграл третью партию, затем четвертую, потом последовала и пятая. К концу турнира Кессель уже задолжал Сент-Эксу больше дюжины пачек американских сигарет, и это в городе, где они ценились почти как бриллианты. Наступила очередь Сент-Экса от души посмеяться. «Слабый игрок» оказался ловкачом, и, чтобы вернуть долг, беспокойный Кессель вынужден был заполнять карманы сигаретами «Кэмел» и «Честерфилд», тайком таская их из серебряных кубков и чаш на приеме в американском посольстве.

Его бровь удивленно взлетела еще раз: наслаждаясь дымом от вирджинского табака, Сент-Экс смог наконец приступить к работе над своей второй статьей. Она посвящалась его поездке через Германию и Польшу. По невероятному совпадению его описание терзаний польских шахтеров, забившихся, как скот, в вагоны третьего класса, появилось в том же самом номере «Пари суар», где сообщалось о смерти маршала Пилсудского. На сей раз лиризм оказался откровенно пессимистическим в явном контрасте со статьей, описывающей празднование Первомая в Москве, но, возможно, именно из-за минорных тонов второй статьи она получилась несравненно лучше. Начинавшаяся как газетная публикация, она постепенно превратилась в своеобразную элегию, например, как в описании одного из польских шахтеров, расположившегося на деревянной полке в убогом купе третьего класса: «Его лысый череп напоминал тяжелый камень. Тело свернулось в неудобном сне, заключенное в тюрьму рабочего комбинезона, состоящего из горбов и пустот. Он был подобен глиняной глыбе, напоминал те бесформенные фигуры, которые можно видеть ночью, примостившихся на скамьях подземки. И я подумал: «Суть проблемы – не в этой бедности, этой грязи, этом уродстве. Этот же самый мужчина и эта же самая женщина однажды встретились. И мужчина, очевидно, улыбался женщине. И несомненно, он приносил ей цветы после работы. Робкий и несмелый, он, возможно, дрожал при мысли об отказе. Но женщина, наделенная природным кокетством, уверенная в своей привлекательности, с удовольствием продлевала его тревожное ожидание. И мужчина, сегодня не больше чем механизм для рытья или бурения, тогда чувствовал в своем сердце восхитительное волнение. И остается тайной, как же он мог превратиться в эту бесформенную глыбу. Через какие ужасные жернова он прошел, какой страшный пресс оставил на нем след? Олень, газель, любое стареющее животное сохраняет свое изящество. Но почему же прекрасная человеческая глина должна быть так изуродована?»

И чуть дальше:

«Я сел напротив одной пары. Ребенку каким-то образом удалось устроить себе дупло между женой и мужем, и он спал. Во сне он повернулся ко мне, и я увидел его лицо в тусклом свете ночной лампы. Ах, какое восхитительное лицо! У этой пары родился золотой плод. Из этих тяжелых, поношенных одеяний возникло торжество обаяния и изящества! Я склонился над этим гладким лбом, мягкими складками губ и подумал: «Вот лицо музыканта, совсем как у маленького Моцарта, вот оно – прекрасное обещание жизни». Маленькие принцы из сказок ничем не отличались от него. Кем бы он мог стать, если дать ему кров, окружить лаской и заботой, развивать? Когда по какой-то прихоти природы в садах появляется новый сорт розы, все садовники волнуются. Розу отсаживают, ее растят, лелеют… Но для людей нет садовника. И этот маленький Моцарт попадет под тот же пресс и получит ту же отметину, как и остальные. Моцарт будет трепетать при звуках дрянной музыки, исполняющейся в душном кафе. Моцарт осужден…»

Первая статья для «Пари суар» уже готовилась к печати, в то время как Сент-Экзюпери все еще диктовал свою статью из Москвы по телефону, поэтому машинистка торопилась на другом конце провода, в Париже. Но когда, после необычно долгой паузы, Эрве Милль зашел выяснить, в чем причина задержки следующей страницы, он нашел бедную женщину в слезах.

– В чем дело? – спросил он.

– Я не могу продолжать, – пролепетала она, – не могу… Это слишком красиво, слишком…

Сент-Экс на другом конце линии с трудом понимал, что происходит; но его первый читатель, в этом случае слушательница, смогла закончить работу, только прижимая носовой платок к глазам.

Третья статья, описывающая первые впечатления Антуана о России и названная «Москва! Но где – революция?», была передана по телефону спустя еще два дня и опубликована рядом с репортажем, посвященным официальному визиту Пьера Лаваля в Москву. Но именно в четвертой, озаглавленной «СССР, 1935 год – преступление и наказание в глазах советского правосудия», недоумение Сент-Экзюпери перед страной Ленина обнаружилось самым замысловатым образом. Он договорился о встрече с советским судьей, который взялся объяснить ему (естественно, через переводчика), что фундаментальный принцип советского правосудия состоял не в «наказании, но исправлении… Если нужно привить страх, поскольку преступления, классифицируемые по обычному праву, растут, а эпидемии нужно приостановить, мы наказываем более строго. Когда армия гибнет, несколько человек идут под расстрел, чтобы другим было неповадно. Тот же самый человек, который две недели назад получил бы три года исправительных работ, теперь должен поплатиться жизнью даже за меньшее преступление. Но мы остановили эпидемию и спасли наших людей».

Комментарий, добавленный к этому объяснению Сент-Экзюпери, опять оказался слишком личным: «Этот судья не позволяет себе высказывать свое суждение. Он словно доктор, которого ничто не может привести в шок. Он лечит, если может, но так как он прежде всего служит обществу, то если он не в состоянии вылечить, он казнит. Ни волнение осужденного, ни его дрожащие губы, ни ревматизм не принесут ни малейшего облегчения участи приговоренного. Во всем этом я вижу большой недостаток уважения к отдельному человеку, но большое уважение к человеку определенного вида, который увековечивает себя в отдельных личностях и чье величие должно быть подделано».

После «Ночного полета» мысли и даже подбор слов едва ли изменились, и хотя, скорее всего, он ухватил истинную суть высказывания, Сент-Экзюпери подсознательно на все налагал фигуру Ривьера, который формировал людей. Для него они казались куском глины или воска, и ему предстояло вылепить из бесформенного куска существо высшего сорта. Но даже при этом Сент-Экс был слишком привязан ко всему личному и к человечному, чтобы не поднять мгновенный протест: «Я предоставляю вам, господин судья, разбираться в основах правосудия. Но бесконечное преследование, надзор, паспорт, необходимый любому, кто перемещается по стране, всеобщее подчинение коллективному – это уже невыносимо для нас. И все же, я думаю, мне многое понятно… Основавшие общество теперь требуют не только, чтобы люди уважали его законы, но чтобы также жили в нем. Они требуют социальной организованности людей не только внешне, но также и в их сердцах. Тогда и только тогда дисциплина ослабеет…»

«Ибо, – продолжал Сент-Экзюпери, – часть русских людей имеет души кочевников, и их часто одолевает древнее азиатское желание отправиться в дорогу, в караванах, под звездами. И вот, чтобы соблазнить караванщиков, строятся здания. Квартиры не сдаются в аренду, они продаются. Выпущены путевые разрешения для всех видов передвижения по стране. И те, кто поднимают свои глаза слишком высоко к опасным знакам на небе, отсылаются в Сибирь, где их помещают в центрифугу зим с шестьюдесятью градусами мороза. И таким образом создается, возможно, новый тип человека, устойчивый и так же любящий свой завод и свой коллектив, как французский садовник свой сад».

Такова была идиллическая картинка не только советского правосудия, но и советского общества. Слово «возможно» в заключительном предложении, похоже, указывает, что даже Сент-Экзюпери немного сомневался в разумности своей апологетики. Поскольку люди, посланные в рабочие лагеря, были не просто любители-кочевники, не «воры, сутенеры и убийцы», высланные на Север, чтобы перекопать горы земли и связать Балтийское и Белое моря каналом. Случилось так, что все они и каждый из них в отдельности так или иначе потеряли благосклонность власть имущих, и их отправили в Богом забытые концентрационные лагеря в соответствии с произвольным приказом некоего жестокого комиссара или политического интригана. И не существовало особых оснований рассчитывать, и было откровенной наивностью предполагать (хотя многие интеллектуалы в 30-е годы отличались именно наивностью), что такие зверские и огульные методы с помощью волшебной алхимии догматической страстности могли создать новый, лучший, чистейший тип человека.

Сент-Экзюпери опирался на более верную почву, когда он оставил зловонные палаты советского правосудия и вдохнул свежего воздуха. Хотя самый большой в мире самолет «Максим Горький» уже летал около года, ни одному иностранцу еще ни разу не позволили подняться на нем в небо. Сент-Экс обратился с просьбой сделать для него исключение, но прошло уже несколько недель, и он почти отказался от надежды, когда совершенно неожиданно однажды после обеда ему выдали такое разрешение. «Я уселся в кресло, расположенное в носу самолета, – так описывал он тот полет немного погодя, – и наблюдал взлет. Машина задрожала и мощно подалась вперед, я почувствовал, как эта сорокадвухтонная монументальная махина оторвалась от земли, и удивлен той легкостью, с которой она взлетела».

Еще больше его поразила «прогулка» по салону самолета, разделенному на одиннадцать различных купе, некоторые из которых были оборудованы спальными местами. В одном купе он натолкнулся на секретаря, спокойно печатающего на машинке. Механик провел его в инспекционный тур по левому крылу, настолько огромному, что к двигателям можно было пройти через двери, открывающиеся в небольшие каморки, напоминающие миниатюрные машинные отделения. Инженер показал ему силовую установку, присоединенную к огромному громкоговорителю, достаточно сильному, чтобы вещать по радио на землю, перекрывая рев всех восьми двигателей. Сент-Эксу показалось, будто он изучает внутренности истребителя, но там, в салоне, создавалось впечатление, словно он рассматривает достопримечательности Москвы с балкона роскошной гостиницы.

На следующий день с «Максимом Горьким» случилась катастрофа. Он только что поднялся с земли на аэродроме, имея на борту 11 человек команды и 37 тщательно отобранных членов Аэродинамического института, которым предстояло пролететь до Ленинграда и обратно, когда пилот истребителя, мастер фигур высшего пилотажа, желая произвести впечатление на толпу зевак, стоящих внизу, попытался выполнить несколько смелых петель вокруг гиганта. Когда он заходил на вторую петлю, его пропеллер ударил одно из крыльев «Максима Горького». Раненый монстр задрожал, его левое крыло медленно отделилось от фюзеляжа, двигатели начали взрываться, и через несколько секунд самый большой самолет в мире упал на землю. Пылающие обломки разлетелись больше чем на сотни ярдов, а одно крыло свалилось прямо на маленький деревянный дом, сгоревший дотла вместе с его двумя обитателями. 51 человек, включая пилота-трюкача, погибли; и статья Сент-Экзюпери, с наскоро измененным содержанием и новым названием «Трагический конец самолета «Максим Горький», приобрела мрачную актуальность. Если бы разрешение на полет ему выдали одним днем позже, он также оказался бы среди жертв авиакатастрофы.

Совершенно иной тональности стала последняя статья, которую Сент-Экзюпери передал в «Пари суар» накануне своего отъезда из Советского Союза. Кто-то сказал ему, будто в Москве все еще продолжают жить три сотни состарившихся французских учительниц. Когда-то нанятые в гувернантки для детей аристократов в царские времена, эти «маленькие серые мышки» пережили шторм 1917 года, предложив свои педагогические услуги сыновьям и дочерям российской революции. Типичным седовласым экземпляром оказалась мадемуазель Ксавье, приютившаяся в жилом доме в предместье, где явившийся без предупреждения Сент-Экс откопал ее с большим трудом и не без приключений… Посетитель из Франции? Невероятно! «Только подумайте, вы – первый за тридцать лет!» И при свете мерцающих стареющих глаз старой девы кабинет был открыт, набор стаканов шумно выставлен на стол. Двери распахнуты, ей хотелось, чтобы весь дом знал об удаче, выпавшей на ее долю, – и большой, как медведь, гость, с появившимися на щеках довольными ямочками, приглашается на редкий банкет из пирогов и мадеры. Экспромтом нанесенный визит Сент-Экса стал поводом для праздника, поскольку десять остальных «маленьких серых мышек» стекались в недавно отремонтированную квартиру одной из подружек мадемуазель Ксавье, чтобы поприветствовать это невероятное явление с их родины, не забывшее им щедрый подарок из портвейна и ликеров. Скоро все они уже чуть-чуть опьянели, пели песни и целовали своего «сказочного принца».

Но тут – «входит господин с бесконечно серьезным выражением лица. Конкурент. Каждый вечер он приходит выпить глоточек чая, поговорить по-французски и полакомиться пирогами. Но тем вечером он сидит за крошечным столом суровый и язвительный».

– Он русский, – «маленькая серая мышка» сообщает Сент-Эксу, – и вы знаете, что он сделал?

Сент-Экс понятия не имеет.

– Расскажите нашему французу, что вы делали в 1906 году! – закричали они, переведя внимание на вновь прибывшего, который теперь принимал благопристойный вид.

Рассеянно поправив цепочку для часов, намеренно затягивал паузу. Наконец, уступая просьбам, он повернулся к гостю и небрежно заметил, при этом, правда, тщательно выделяя каждый слог:

– В 1906 году я играл в рулетку в Монако.

Маленькие пожилые дамы ликующе захлопали в ладоши. «К часу ночи мне уже пора идти домой. Меня провожают с большой помпой. На каждой руке у меня по старой леди, две маленькие пожилые дамы, продолжающие семенить ножками. Сегодня я их дуэнья.

Медемуазель Ксавье шепчет мне на ухо: «В следующем году я также получу квартиру, и мы соберемся у меня. Вот увидите, как там все будет хорошо. Я уже вышиваю занавески».

Мадемуазель Ксавье наклоняется еще ближе к моему уху. «Вы зайдете ко мне, прежде чем пойдете к остальным. Я буду первой, не так ли?»

В следующем году мадемуазель Ксавье исполнится только семьдесят три года. Она получит свою квартиру. Она сможет, наконец, начать новую жизнь».

* * *

Тон этих статей был настолько нов, настолько оригинален, настолько искрящийся, что они вызвали нечто вроде сенсации среди газетных читателей. Вопросы, которых Сент-Экзюпери коснулся в своих публикациях, были фундаментальны, даже если ответы на них звучали не всегда удовлетворительно, и мадам Лароса (таково ее имя) не впадала в заблуждение, прерывая свою работу над остановившейся пишущей машинкой. Но строки о ребенке, напоминавшем маленького Моцарта, обладали таким неувядающим совершенством, что их можно было бы использовать и четыре года спустя как финал для «Планеты людей». Все остались довольны: Пруво, издатель «Пари суар», тем, что «аннексировал» выдающегося человека из писателей, Пьер Лазарев и Эрве Милль тем, что отыскали победителя, и не меньше всех остальных сам Сент-Экс, получивший возможность расплатиться с долгом по арендной плате и пару месяцев пожить в достатке.

Передышка, очевидно, оказалась краткой, хотя его теперь осаждали со всех сторон журналистскими предложениями. В июле он наконец позволил уговорить себя предоставить либеральному еженедельнику «Мэрианн» (который помог найти его друг Гастон Галлимар) статью о Жане Мермозе. Но это, скорее, разрешило восхвалить пилота авиалинии, возглавившего сражение за спасение «Аэропостали», чем заполнить собственные карманы за счет расходов его друга. Статья заканчивалась на типично антикорыстолюбивом примечании, которое все и разъясняло. «Ночной полет и сотню тысяч звезд, эту безмятежность, эту свободу на несколько часов нельзя приобрести ни за какие деньги. Это обновление мира после тяжелого витка; эти деревья, эти цветы, эти женщины, окрашенные свежестью жизни, которую только что подарил тебе рассвет, этот концерт маленьких вещей, которые возращаются к тебе, – это только твоя награда, которую не купишь за деньги…»

Попытался вести с ним переговоры и «Энтранзижан», главный конкурент «Пари суар» в живой и энергичной журналистике. Хотя и не столь занимательное издание, как «Пари суар» (его владельцы, в отличие от Пруво, не готовы были вкладывать большие суммы в свою газету), «Энтранзижан» предпринимал отчаянные усилия, чтобы соперничать с практикой своего конкурента нанимать знаменитых авторов для написания ряда статей. Его новый главный редактор, Рене Деланж, также приятельствовал с Сент-Экзюпери, и больше всего ему хотелось привлечь талант Антуана. Но для чего? Той осенью, поскольку шторм пронесся над Эфиопией, шел разговор о командировке Антуана в Восточную Африку, чтобы соперничать с публикациями удалого авантюриста, Анри Монтфрайда, которыми тот обеспечивал «Пари суар». Но идея оказаться втянутым в своего рода журналистский поединок не воодушевила Сент-Экса, и в конце концов освещать тягостную «войну против варварства», ведущуюся Муссолини, послали постоянного репортера «Энтранзижан» Эммануэля Бурсье.

Между тем Сент-Экзюпери теперь был поглощен другим проектом, обещавшим принести очаровательные плоды. Для этого неутомимого бумагомарателя, никогда не испытывавшего большего удовлетворения, чем когда он машинально рисовал цветными карандашами (его карикатуры, хотя часто беспорядочные, отличались большим комизмом), кино казалось слишком богатой средой самовыражения, чтобы не вызвать в нем зачарованный интерес. Интерес этот проявлялся еще в ранние 20-е тем страстным усердием, с которым он пересмотрел все картины Чаплина. То, что его товарищ, пилот Анри Делоне, позже принимал за безразличие (он каждый раз наблюдал, как Антуан выходил из кинотеатра в Аликанте после пятнадцати беспокойных минут), на самом деле оказалось реакцией на дешевые, плохо задуманные, грязно составленные, лишенные ярких образов, едва отрежиссированные фильмы, которые постоянно попадались ему тогда. Ибо на каждого Чаплина или Эйзенштейна, на каждого Рене Клера или Жана Ренуара находилась сотня посредственностей, но именно они – увы! – заполонили рынок. Одна из самых бурных реакций Сент-Экса, запечатленная в небольшой записной книжечке в кожаном переплете, которую он стал носить повсюду в своем внутреннем кармане и в которую любил записывать то, что с ним случалось, гласит: «Таким образом, в фильме из самой лучшей глины на свете (так он называл человеческую плоть) рождена бездарная и плачевно глупая звезда. Такое пустое животное, я не понимаю, как его вообще выносят…»

За год, проведенный в Аргентине, Антуан проявил особенный интерес к созданию сценария для фильма под названием «Анна-Мария». Он, очевидно, почти не возвращался к нему по приезде во Францию. Возможно, на него повлиял кризис в «Аэропостали», и у него не было никакого настроения разменивать на мелочи фантазию пилота, по сути, веселую и беззаботную. Но к 1935 году он уже не чувствовал, будто ему подрезали крылья своего рода запретом. Ему повезло, и он встретил режиссера, Раймона Бернара, с которым у него сразу установилось хорошее взаимопонимание. Прославленный отец режиссера, драматург Тристан Бернар (ему Антуана также представили), слыл одним из самых больших остряков того времени. Его сын, возможно, и не унаследовал отцовский удивительный дар играть словами, но получил его умение слышать. И был очарован забавной историей «Анны-Марии».

Надо надеяться, что текст сценария когда-нибудь включат в собрание сочинений Сент-Экзюпери. Хотя он и подвергался существенным переделкам со стороны автора и режиссера, первоначальный вариант сценария полон теми странными вспышками прихоти, которые уже украшали многое выходившее из-под пера Сент-Экзюпери за двадцать лет до того, как он написал «Маленького принца». В «Трех мушкетерах» Дюма было четыре, ну а в «Анне-Марии» – пять неразлучных компаньонов. Все они – летчики, и настолько близки, что каждый раз, когда кто-нибудь врывается в комнату отдыха пилотов, его первый вопрос неизменно: «Где остальные?» – словно больше никого там не могло появиться. Самый импозантный из них – Детектив (так он назван в тексте сценария), специализируется на карточных трюках и распутывании всяких загадок по методу Холмса. Второй – Крестьянин, он прозван так за свою страсть к разведению уток (в своем небольшом домике в деревне), хотя в воздухе он проявляет храбрость льва (нам совсем нетрудно узнать в нем Гийоме). Третий – Герой-любовник, этакий Арамис XX века, постоянно впутывающийся в любовные истории, из которых его друзьям приходится частенько его спасать. Затем – Мыслитель, молчаливый и тихий, все время что-то лепит из большого куска глины, которую он постоянно носит при себе в кармане. И наконец, Боксер, маленький, жилистый, «с талией юной девушки со стальными мускулами».

Фильм начинается с появления Боксера, едва сумевшего избежать удара во время приземления на аэродроме, где эти пятеро служат летчиками-испытателями и летными инструкторами. Один из рычагов управления заело. Ошибка – не механика; скорее просчет проектировщиков. Пятеро неразлучных друзей торжественно направляются в рабочее помещение, где сотня чертежников и инженеров гнут спины над чертежными досками. Переходя от одного к другому, они угрожающе наклоняются над бородатым техником, но обнаруживают (мир полон неожиданностей!), что злоумышленник не он, а его сосед, вернее, соседка – милая молодая девушка. Их гнев уступает место сначала испепеляющему презрению, но тут Крестьянин, отодвинув чертежную доску, за которой девушка полностью скрыта, видит ее всю в слезах. Немедленно строгие судьи становятся чуткими утешителями. Терпеливо они объясняют ей, что логарифмы – это одно, а пилотирование в воздухе – совсем другое. Наука может многое, но, чтобы удержать самолет и пилота от катастрофы, требуется скромный ремесленник в дополнение к геометру. Так почему бы не научиться и тому и другому, научиться самой летать? Анна-Мария, так зовут девушку, в восторге, и пять неразлучных друзей берут ее на поруки.

Детектив дает ей первый теоретический урок, но занятие прерывается отчаянным SOS от Героя-любовника, влипшего в очередное романтическое приключение. Вскочив в автомобиль, набитый до отказа оборудованием, четыре пилота и Анна-Мария мчатся к месту происшествия. С хладнокровием, рожденным многократным опытом, они спасают осажденного Дон Жуана, затаскивая его с балкона четвертого этажа на балкон, расположенный выше, в то время как разъяренный муж продолжает безуспешно колотить запертую дверь спальни своей жены. Приключение цементирует их новую дружбу с Анной-Марией, но только частично: она красивая женщина, а потому становится объектом внимания со стороны. Друзья неодобрительно поглядывают на хищников, явно сбивающих с толку «их» Анну-Марию, и несколько уловок, придуманных Детективом, позволяют им вычислить самого развязного среди прочих и выставить его в смешном свете в ее глазах. Несколько других «нарушителей» устранены тем же самым находчивым способом.

Анна-Мария становится самостоятельной и получает лицензию на право управления самолетом, к радости ее старого отца, морского капитана с пронзительным взглядом. Но ее сердцу снова грозит опасность, на сей раз в лице героя, прозванного Изобретателем, который (совсем как Сент-Экс) проводит безумное количество времени, придумывая, как бы усовершенствовать то, что уже изобретено. Но он играет Баха, обладает чувством юмора и чаще всего, когда консьержка стучит в дверь с почтой, лежит, растянувшись на кровати. «Когда чистильщик зачищает, – объясняет герой, – он работает. Когда изобретатель изобретает, он работает. Я – изобретатель». И его взгляд снова упирается в потолок. Но в проектном бюро, куда он забредает, чтобы выяснить, каково мнение экспертов о его самом последнем изобретении, ему на глаза случайно попадается Анна-Мария. Изобретатель! Обворожительно! Она восхищена, он очарован, и вскоре новый претендент представлен ее защитникам-пилотам, смыкающим ряды обороны против этого чужака, не умеющего летать. Не смущаясь колючих вопросов, он ставит в тупик Детектива, который попросил его определить карту. Изобретатель оказался фокусником не хуже Детектива и, вытянув у него из рукава карту, сорвал фокус.

Он – также человек чести. Когда Детектив в отчаянном откровенном разговоре просит Изобретателя прекратить смущать Анну-Марию своими визитами и букетами цветов (мир, в конце концов, полон очаровательных девушек, но где можно еще отыскать такую дружную компанию, как у них?), Изобретатель меланхолично улыбается, но все же соглашается пойти на требуемую от него жертву.

Но Анна-Мария – сентиментальная девушка, и нужно что-нибудь предпринять, дабы заполнить образовавшуюся пустоту в ее жизни. Сгрудившись вокруг стола, пятеро неразлучных друзей решают написать ей общее любовное письмо. Мыслитель составляет первый вариант, в который остальные вносят усовершенствования. Анна-Мария явно в восторге от любовных записок неизвестного поклонника, которые она находит теперь каждый день в своем почтовом ящике. Письма с каждым днем все длиннее, и скоро становится очевидно, что Мыслитель плутует. Он прибавляет к совместно одобренным посланиям собственные страницы. Бедный Мыслитель! И он, в свою очередь, сражен. Отлично, пусть они поженятся, восклицает Детектив. Но прежде, чем Анна-Мария успевает открыть заключительное письмо, где Мыслитель раскрывает свое имя, он погибает во время испытания нового самолета.

Дни проходят, и нет больше писем. Последнее официальное письмо Мыслителя хранится запечатанным в маленькой памятной нише в комнате Детектива вместе с куском глины, с которым тот никогда не расставался. Теперь уже опытный пилот, Анна-Мария твердо решила установить новый рекорд беспосадочного полета. Но незадолго до взлета она случайно натыкается на письмо Мыслителя и заливается слезами. Да, ей нравился Мыслитель, сквозь рыдания, признается она Детективу, но те письма!.. Она не сомневалась, что они приходили от Изобретателя. Ее признание приводит Детектива в уныние, он и сам был наполовину влюблен в девушку, но как только она взлетает, он отправляется к Изобретателю и приводит его на аэродром. В разговоре со своими тремя оставшимися друзьями Детектив объясняет, что они сделали кое-что для Анны-Марии (в конце концов, она даже добивается нового мирового рекорда), но этого мало. Совместными усилиями они стремились заменить в ее жизни музыку, звезды и розы, но потерпели неудачу. Изобретателю стоит только попросить – и он спасет девушку.

Анна-Мария тем временем попала в беду. Ее самолет настиг шторм, и радиоантенна сбита ударом молнии. В отчаянии кружась над близлежащим городом, огни которого еще видны, она больше не знает, где ей приземлиться. Четыре неразлучных друга мчатся за аварийными аэродромными сигнальными ракетами, но расположенные на восемь миль дальше на север, они слишком слабы, чтобы их легко разглядеть сквозь слепящий ливень. Изобретатель спасает положение, ворвавшись на местную электростанцию, он поочередно прекращает, затем возобновляет подачу тока, Боксер в это время усмиряет возмущенных техников. С воздуха Анна-Мария видит, как странно мигают городские огни, и понимает, что это азбука Морзе, обращенная к ней. Она расшифровывает послание, направляется на север и благополучно приземляется на залитую ливнем взлетно-посадочную полосу. Детектив рванулся к ней, как только она, вся мокрая, вылезает из кабины. Он обнимает ее за плечи и поворачивает к Изобретателю. «Поцелуй его, – просит он. – Он доказал, что он – настоящий мужчина».

* * *

Фильм Раймона Бернара, сделанный по сценарию «Анна-Мария», оказался столь же восхитительным, как и сценарий. Пьер-Ришар Вильм, катавшийся на мотоцикле с розами на руле, воплотил в жизнь образ притягательного Изобретателя, а Анабелла сыграла очаровательную Анну-Марию. На премьере в Марселе, которую посетила сестра Сент-Экса Габриэлла, драматический финал фильма даже сопровождался взрывом искренних аплодисментов.

Но какой бы приятной эта кинематографическая интерлюдия ни оказалась, этот опыт не мог восполнить тягу Антуана к полетам, которая никогда не оставляла его. И, как бы он ни любил свой «бугатти» (этот «чистокровный рысак» дороги, как обожавший лошадей машиностроитель любил называть эту модель), это была слишком уж земная машина, чтобы конкурировать с привязанностью Сент-Экзюпери, к тем «чистокровным рысакам», которых его старый начальник, Дидье Дора, помог запустить в производство. Сытый по горло безволием и инертностью компании, отменившей ночные полеты, посчитав их слишком опасными, Дора оставил «Эр-Франс» и объединился с Беппо Массими и Луи Рено (автомобильный промышленник) с целью организовать новую авиалинию. Назвав ее «Эр-Блю», они решили создать во Франции внутреннюю почтовую сеть, сопоставимую с той, которую «Люфтганза» так успешно обслуживала в Германии. Для этого Дора предполагал использовать обтекаемую модернизированную модель, известную как «симун» (в честь горячего ветра Аравийской пустыни). Построенный Кодроном и оснащенный одним двигателем марки «Рено», мощностью в 240 лошадиных сил, оснащенный пропеллером с переменным шагом, он мог развивать от 250 до 300 километров в час, или на целых 50 километров в час быстрее, чем самые быстрые коммерческие самолеты того периода. Сент-Экс, чей интерес к аэродинамике не ослабевал все это время, не смог не поддаться искушению при виде быстроходного силуэта «симуна», и, отбросив предосторожности, истратил все свои ресурсы (от московской поездки и продажи прав на фильм «Анна-Мария») на покупку этого самолета.

Для хронически безденежного человека такая игрушка была слишком дорога, но Сент-Экзюпери смогли обнадежить и убедить, что вложение оправдает себя и перейдет в актив. 1935 год уже принес новый урожай рекордов, и, как на автомобильных гонках, устанавливались щедрые награды, предназначавшиеся побеждающим воздушным асам. В январе Амелия Ёрхарт изумила мир, пролетев без остановок от Гавайев до Калифорнии. Но Сент-Экса больше заинтересовал сентябрьский триумф бельгийца Ги Хансеза, когда тот выиграл Кубок Уэкфилда в полете на «симуне» производства «Кодрон-Рено». В то время два приза назначались министерством авиации Франции для дальних полетов, возможно, как поощрение изготовителям самолетов. Приз в 500 тысяч франков (приблизительно 33 тысячи долларов США) предназначался тому, кто сможет пролететь за самое короткое время от Парижа до Тананарифа, Мадагаскар, до конца года (то есть до 31 декабря 1935 года). Другой приз в 150 тысяч франков (приблизительно 10 тысяч долларов) был объявлен за улучшение рекордного времени в пять дней и четыре часа, установленного французскими летчиками Лалуэтом и Гулетом для расстояния между Парижем и Сайгоном.

Хотя первый из этих двух призов, по очевидным финансовым причинам, казался намного привлекательнее, Сент-Экзюпери склонялся к борьбе за второй, поскольку уже знал этот маршрут, пролетев до Сайгона и обратно в предыдущем году. На его сомнения относительно первого варианта, вероятно, повлияла неудача, постигшая Эдуарда Корнийона-Молинье, отважного смельчака, до этого отвозившего Андре Мальро в Аравию в тщетных поисках легендарной столицы королевы Шебы. В сентябре он совершил аварийную посадку на вспаханное поле вскоре после взлета, и они с механиком получили серьезные травмы. Неясно, когда Сент-Экзюпери впервые начал обсуждать проект с Рене Деланжем из «Энтранзижан», но, вероятнее всего, где-то в начале октября. Деланжу, очевидно, понравилась идея журналистского отчета о рейде Париж – Сайгон, и Сент-Экс продолжил закупку и подготовку своего «симуна». Он нанял механика по имени Андре Прево, но работа по подготовке «симуна» к полету, должно быть, заняла больше времени, чем ожидалось. Поскольку самолет все еще не был готов к концу октября, Деланж задумал другой репортаж. Маршал Лиоте, который умер в июле предыдущего года, просил в своем завещании, чтобы Марокко, земля, завоеванная им для Франции, стала местом его последнего покоя. Потребовался год для постройки подходящего мавзолея для его останков на святом кладбище «Шеллах», сразу за имперскими стенами Рабата, но теперь все было готово к официальной перевозке пепла. Дату назначили на последние дни октября, и Деланж, зная нежность, испытываемую Сент-Экзюпери к Марокко, поинтересовался, не полетит ли он туда, чтобы описать предстоящее событие для «Энтранзижан».

Ответ, очевидно, был положительный, хотя какие еще пункты вошли в соглашение между Антуаном и Рене, остается только догадываться. Нет никакого упоминания ни о какой журналистской командировке в краткой биографии, которую Рене Деланж позже посвятил своему другу, и Жак Мейер, в то время редактор «Энтранзижан», вообще ни разу об этом не вспоминает. Консуэла, сопровождавшая мужа в этой поездке, вспоминает, что они летели «нормальным» рейсом «Эр-Франс», и это подтверждает доктор Анри Конт. Сент-Экс никогда не любил Касабланку, и возможно, что военная пышность обстановки, сопровождавшая прибытие французского крейсера «Дюплекс» (на котором везли останки Лиоте), вызывал у Антуана скорее раздражение, чем вдохновение. А может, и без повода, но Сент-Экс, кажется, уступает той же самой журналистской вялости, настигшей его в Москве. Анри Конт слышал, как Антуан говорил однажды вечером, после ужина: «Мне надо сходить на почту и послать телеграмму – я опаздываю со сроками».

Видимо, он кое-что телеграфировал, но что именно, невозможно сказать наверняка. «Энтранзижан» посвящал событию ежедневные статьи с того самого момента, как пепел Лиоте покинул Нэнси 26 октября, но сообщения из Касабланки и Рабата от 29-го и 30-го числа публиковались без подписи («от нашего собственного корреспондента» и особенно 30-го – «от нашего специально посланного репортера»). То была типичная хроника, без малейшего следа литературной элегантности или новизны. И кажется разумным предположение, что они исходили от кого-то еще, а послания Сент-Экса преспокойно остались без публикации, так как были получены слишком поздно.

По воспоминаниям Анри Конта, это посещение Сент-Экзюпери длилось относительно долго, но вряд ли оно продолжалось больше трех-четырех дней. 31-го Сент-Экс все еще находился в Касабланке, когда Жан Мермоз прилетел туда из Парижа на новой авиамодели «комета», которую он испытывал для «Эр-Франс». Тем вечером все они собрались на ужин в оригинальном бистро «У Зезе» Сент-Экс развлекал компанию живыми воспоминаниями о своем подвиге в Страсбурге, когда он впервые украл самолет, и тех акробатических петлях, которые так поразили капитана Буска над аэродромом в Касабланке.

Сент-Экзюпери так спешил вернуться в Париж, что, в конце концов, даже оставил Консуэлу в Касабланке и возвратился ближайшим рейсом. Причина подобной стремительности, скорее, объяснялась не столько его желанием проверить, как идут работы по подготовке «симуна», сколько необходимостью появиться перед его нанимателями в «Эр-Франс». Работа в отделе рекламы и пропаганды вознаграждалась не слишком хорошо, но этот контракт, по крайней мере, гарантировал Антуану регулярный бонус пилота каждый раз, когда он летел на самолете по официальному поводу. Большая часть его путешествий до последнего времени ограничивалась Францией; но с появлением «симуна» в его распоряжении Антуан мог теперь расширять диапазон своих поездок с лекциями и при этом выгадать на одновременном увеличении в оплате. И это был один из факторов, побудивших его поторопиться с вложением средств в самолет, это была необдуманная надежда, имевшая отдаленное отношение к экономическим императивам той эпохи («сокращение» – вот универсальный лозунг того времени), в чем вскоре пришлось убедиться Сент-Эксу. Неясно, кто первый предложил идею о возможности совершить тур с лекциями по странам Средиземноморья, но понятно одно: выделенные на него средства коллегам Антуана по «Эр-Франс», Жану-Мари Конти и механику Андре Прево, оказались настолько смехотворны, что денег хватало только на оплату топлива для самолета. Для покрытия всех остальных расходов им приходилось полагаться на доходы от продажи билетов на лекции и на щедрость гостеприимных представителей местных французских общин и дипломатических представителей.

Алжир стал их первой остановкой, затем последовал Тунис, которого они достигли 12 ноября и где аудитория оказалась особенно восторженна. В Триполи маршал Итало Бальбо, сосланный туда Муссолини, встретил Сент-Экзюпери с распростертыми объятиями. После обильного и щедрого угощения, во время которого маршал забавлял гостей забавными историями, сыпавшимися без остановки на красочном средиземноморском французском, он не отпускал их до тех пор, пока не написал открытку своему «другу» Жану Мермозу, хотя ему и пришлось послать охрану, чтобы разбудить ближайшего торговца канцелярскими товарами посреди ночи.

Сент-Экзюпери не относился к числу блестящих ораторов. Ему часто требовалось много времени, чтобы воодушевиться, и, поскольку он чутко реагировал на настроение людей в определенной аудитории, он так никогда и не избавлялся от скованности. В Александрии, а потом в Каире у него от простуды пропал голос, и часть того скудного заработка, который они сэкономили от предыдущих лекций, пришлось использовать на покупку лекарств от кашля и пилюль. В Дамаске, тогда столице Сирии, французского доминиона, прибывших предупредили, что им придется пересекать границу в Адане. Там они испытали тревожный момент: их чуть было не отправили в ближайшую тюрьму, когда крестьянин, указывая на ярко-красный «симун», закричал: «Большевик!» Но запрос, отправленный в Анкару местными властями, позволил французам продолжать свой полет без дальнейшего назойливого внимания. Они достигли Афин 22-го числа, и там им снова оказали дружественный прием. Первоначально Сент-Экс намеревался лететь в Рим, но осложнение отношений между Францией и Италией, вызванное Абиссинской войной, привело к тому, что французский посол в Риме посоветовал им возвратиться в Париж другим маршрутом, что они и сделали.

В поездке они приятно провели время, она напоминала увеселительную прогулку и даже принесла некоторый успех с точки зрения «пропаганды», но в ней был и видимый невооруженным глазом недостаток: она не сделала Сент-Экса ни на грош богаче в тот момент, когда его традиционно тяжелое финансовое положение значительно усугубилось. Хотя арендная плата за небольшую квартиру на рю де Шаналей составляла всего 7250 франков (480 долларов США) в год, даже это слишком серьезно сказывалось на его финансах. Он уже позволил себе не оплатить квартиру за один квартал, уже подходило время платить за следующий, и владелец, обычно приветливый месье Лаклавьер, становился, понятно, нетерпеливым. Финансовые власти, раздраженные неуплатой налоговых сборов, информировали Консуэлу, что вся мебель в квартире будет официально конфискована, если оплата не поступит в ближайшее время. И в довершение, газовая и электрическая компании нанесли заключительный удар, отключив им газ и свет за неуплату накопившихся счетов. Небольшая квартира в одночасье стала непригодной для жилья, и Консуэла переехала в отель «Пон-Руайяль», где была избавлена от встреч с владельцем квартиры, которому они задолжали, но из-за этого расходы на ежедневное проживание не уменьшились. Юти, ее пекинеса, которого не пускали с ними в гостиницу, пришлось оставить у мадам Бурсо, консьержки в доме номер 5 на рю де Шаналей. Преодолевая очевидное нежелание мадам принимать на себя эту дополнительную ответственность, Антуан вынужден был оставить ей свои золотые часы как гарантию того, что он возвратится, как только у него появятся средства, и освободит ее от этой маленькой, но вечно голодной лишней нагрузки.

Не один, а три или четыре волка теперь выли под его дверью, и редко когда Сент-Экс чувствовал себя оказавшимся в таком отчаянном тупике. Оставался один путь – установить новый рекорд перелета Париж – Сайгон. Он с самого начала надеялся на удачу, а сейчас, когда он пролетел на своем «симуне» более чем 7 тысяч миль, и его мотор ни разу даже не чихнул, и ни один болт не ослаб, он убедился, что смог бы пролететь вдвое большее расстояние без серьезных неприятностей.

Сент-Экзюпери, скорее всего, вернулся в Париж к 25 ноября, но прошел еще месяц, прежде чем он наконец направился в Сайгон. В чем была причина задержки, остается тайной. Вероятно, он боялся устанавливать свой рекорд слишком рано, чтобы никакой другой ас не соблазнился последовать по его горячим следам и улучшить его результат, пока еще оставалось время. Он, возможно, даже позволил себе соблазниться большим призом, обещанным за предлагаемый для рекорда маршрут Париж-Мадагаскар. Так получилось, что два летчика-ветерана, Гастон Женин и Андре Робер, теперь стремились улучшить свой собственный рекорд (85 часов) на этом направлении, и они уже вылетели в очередной полет на точно таком же «симуне», как у Антуана. Когда они поднялись над Ле-Бурже 9 декабря, это была уже их вторая попытка, столь же неудачная, как и первая, так как им пришлось отказаться от своей затеи из-за неисправности в двигателе, обнаружившейся как раз за Бенгази.

12-го числа, когда Женин и Робер уже направлялись домой, другой воздушный ас, Андре Джапи, направился в Сайгон. Через четыре дня он приземлился в столице Индокитая, преодолев это расстояние за 87 часов, сократив прежний рекорд больше чем на день. Его самолет, тоже производства Кодрона, был оснащен двигателем «Рено-100», развивавший скорость в среднем 185 километров в час, гораздо меньше, чем «симун». Сент-Экс, таким образом, справедливо полагал, что у него есть шанс улучшить этот результат, хотя обещанная награда в 150 тысяч франков составляла меньше чем треть от приза за рекорд на маршруте Париж – Мадагаскар. Женин и Робер к этому времени вернулись в Париж и лихорадочно работали, пытаясь приготовить свой «симун» к третьему и, как оказалось, победному старту, преодолевшему их собственное достижение. Новости об их благополучном приземлении в Тананарифе по завершении полета на 11 тысяч километров, занявшему 2 дня и 9 часов, поступили в Париж 21 декабря. Им удалось улучшить более чем на один день ранее установленное ими же рекордное время. Это блестящее достижение разрушило любые жалкие надежды, которые Сент-Экзюпери мог питать относительно собственных возможностей заполучить больший приз. Но меньший мог все еще достаться ему, если он хотел попытаться.

Оставалось только десять дней до окончания года, но, как понимал Сент-Экс, его «симун» следовало подвергнуть значительной модернизации, с установкой дополнительных топливных баков и так далее. Но он тогда испытывал отчаянную нужду в средствах, и мало того, что он не мог оплатить эти обязательные подготовительные мероприятия – он даже не сумел бы оплатить топливо, необходимое для полета. Однако, как оказалось, ему даже не пришлось уговаривать Рене Деланжа оплатить счет. В предыдущем марте, когда революция вспыхнула на острове Крит, «Энтранзижан», чтобы его не опередил «Пари суар» (который также владел самолетом и имел своего пилота), срочно послал Корнийона-Молинье на «Фармане-430», чтобы его человек оказался там раньше. Если «Энтран» (как его чаще называли) пожелал финансировать летчика, который был неважным литератором, почему же ему не захотеть финансировать его, Сент-Экса, рекордный полет на Сайгон? Он возместил бы аванс газеты, описав свои впечатления в ряде статей. Расходы на поездку, полностью перекрытые авансом, не стоили бы ему ничего. И если – а он в это верил – он сумеет побить рекорд Джапи, получит 150 тысяч франков и сможет вернуть газ и свет в квартиру на рю де Шаналей, крепкое рукопожатие владельца и щедрые чаевые для мадам Бурсо, которая с таким же удовольствием возвратит пекинеса, с каким сожалением ей придется вернуть те элегантные золотые часы.

Идея перелета привлекала редакторов «Энтранзижан» гораздо больше, чем Дидье Дора, в чьей помощи Сент-Экзюпери нуждался, чтобы подготовить самолет. На бумаге – и Дора был вынужден признать это – затея имела смысл. С его скоростью «симун» мог покрыть расстояние от Парижа до Сайгона за 70 часов – на 17 часов меньше, чем потратил Джапи на перелет, и достаточно, чтобы обеспечить предельный уровень безопасности для таких непредсказуемых явлений, как встречные ветры. Но в целом проект оставил Дора равнодушным. Эти сильно разрекламированные «рейды» (как их называли во Франции) слишком уж напоминали цирковое представление, ту самую цирковую акробатику, которую он сурово искоренял в Тулузе. Кроме того, оставалась всего одна неделя для подготовки самолета, и это означало наскоро выполнять работы до наступления рождественских каникул. К тому же Сент-Экзюпери явно испытывал нервное напряжение – едва ли идеальное условие для человека, собирающегося подвергнуть свой организм изнурительным физическим испытаниям. Но Антуан проявил столько настойчивости и казался таким удрученным при мысли, что «золотая возможность» ускользает от него, что Дора наконец смягчился, и его механики приступили к работе по переоборудованию «симуна».

В вопросе, почему сам Сент-Экзюпери лишь изредка принимал участие в заключительных приготовлениях, ясности нет. Консуэла с самого начала возненавидела этот план и продолжала придираться и пилить его, ворчливо уговаривая отказаться. Прошло Рождество, затем среда, потом четверг и пятница, и, тем не менее, отлет все откладывался. Плохая погода, возможно, послужила одной из причин, но, скорее всего, «симун» еще не был готов. Но в пятницу вечером, в небольшом бистро на авеню Клиши, где они с Консуэлой обедали с Раймоном Бернаром и его женой, Тонио показал себя решительно настроенным и готовым совершить перелет во что бы то ни стало.

– Пройдемся со мной до аптеки, – предложил он Бернару после того, как они закончили есть. – Я хочу купить немного бензедрина, чтобы не заснуть в воздухе.

Когда они шли по улице, Сент-Экс заметил вывеску в дверном проеме с рекламой оккультных способностей некой мадам Анастасии (или какое-то похожее имя), «астролога и ясновидящей», способной предсказывать будущее любому пожелавшему зайти в ее апартаменты.

– Подождите здесь немного, ладно? – попросил он Бернара. – Я ненадолго.

Пара больших шагов – и Антуан исчез на лестнице.

Когда он спустился через минуту или две, то был заметно расстроен словами предсказательницы. Бернар взглянул на него вопросительно, но его друг только раздраженно воскликнул:

– О, ничего особенного! Обычное гадание на картах, ерунда! Пожалуйста, забудьте об этом! Смешно, что я поддался подобному импульсу.

Он переменил тему разговора, и лишь месяц спустя, когда Бернар снова встретился с Сент-Эксом, то узнал, что волшебный кристалл предсказал неудачу его предприятию.

На следующий день, в субботу, Сент-Экзюпери, сопровождаемый другом Жаном Люка, бывшим в Порт-Этьенне, отправились с визитом к месье Виоду, возглавлявшему бюро прогнозов погоды Боургета. Он собирался вылетать на следующее утро (29 декабря) и хотел выяснить, какая погода ожидает его в полете. Наверху, в метеорологической комнате, двоих авиаторов поставили перед огромной, окрашенной в коричневато-желтый цвет картой мира, где направление ветра отмечалось карандашом, подобно усикам, ощетинивающимся крошечными шипами.

– Этот, – сказал Виод, отмечая пальцем антициклон, – поразит нас в понедельник.

Над Россией и Норвегией ветры крутились в вихре, подобно связанным демонам, напряженным, но еще не высвободившимся. Но к северу от Персидского залива веял крошечный дервиш.

– Это песок? – спросил Сент-Экзюпери, уже чувствуя горячее песчаное дыхание пустыни, неистово дующей ему в лицо, когда он, ослепленный, искал дорогу к Басре.

– Песок? – удивился Виод, медленно покачав головой. – Нет…

Больше для взлета на следующее утро Сент-Эксу ничего не требовалось. Поздним вечером того же дня Люка позвали в отель «Пон-Руайяль» к телефону.

– Мне нужна кое-какая помощь, по карте, – объяснил ему Друг.

Войдя в номер, Люка увидел раскрытые карты, разложенные на столе, но никаких расчетов по компасу, никаких полетных данных еще не было сделано. Сент-Экс пожал плечами и улыбнулся грустной, беспомощной улыбкой, затем спросил:

– Старик, ты не сделаешь их для меня?.. Мне надо поговорить с Консуэлой.

Люка взял линейку и угольник и, сидя над сложенными в гармошку картами, принялся за расчет времени и поведения компаса. Сент-Экзюпери тем временем удалился за занавески в другой половине номера, где спор, как показалось Люка, шел несколько часов.

В четыре часа утра Люка растолкал Сент-Экса. Тот выглядел не таким, как обычно: осунувшимся и измученным. Он нехотя заставил себя подняться и посмотреть на отметки на карте. Там отмечалась Луна, чья тонкая щепка полумесяца станет сопровождать его тем вечером до десяти часов. Там отмечались восходы солнца и закаты, по Гринвичу и по местному времени. И были карты с измерениями расстояния и счислениями компаса. Внизу Анри Сегонь ожидал в вестибюле с двумя другими друзьями – Леоном Вертом и его женой Сюзанной (о ней еще пойдет речь в другой главе). Когда они направились к летному полю, кто-то спросил Сент-Экса, куда тот поставил термосы с кофе. О, небо! Он забыл их. К счастью, они нашли открытую в это время аптеку, купили пару фляг и заполнили их в кафе, где владелец только-только включил свет.

Дидье Дора уже был на аэродроме в Ле-Бурже, вместе с Андре Прево, механиком, сопровождавшим Сент-Экса в его средиземноморском «пикнике». Когда «симун» выкатили из ангара, он был едва различим в серых предрассветных сумерках под занудным моросящим дождем. Сент-Экзюпери обошел вокруг самолета, провел рукой по крылу и фюзеляжу, как наездник, ласкающий лошадь. Он гордился своим «рысаком», который так хорошо держался многие тысячи миль. Уложили термосы и две небольшие дорожные сумки, затем в кабину забрались Прево и Сент-Экс. Еще не совсем рассвело, и приборная панель светилась, напоминая звездное созвездие. Вскоре это будет единственное, что у них останется, поскольку для максимальной скорости и дальности полета с «симуна» сняли все, оставив лишь самое необходимое. Даже радио не избежало той же участи и оказалось за бортом, так как выбор приходилось делать между радистом и механиком: соответственно, как только они окажутся в воздухе, они уже не смогут связываться с землей. Но это не беспокоило Сент-Экзюпери. Предыдущей зимой он прослушал одиннадцать с половиной часов P.S.V. – «Pilotage sans visibilité», или инструктаж по «слепому полету», – в летной школе, основанной Анри Фарманом на аэродроме в Туссус-ле-Нобль, а в остальном он знал, что мог полагаться на добросовестную работу Люка по составлению карты.

По крайней мере, для Сегоня взлет (спустя несколько минут после семи) казался ужасно долгим, словно нагруженный топливом «симун» никак не мог оторваться от земли. Но спустя миг он уже поднялся в воздух, и полетел над домами и деревьями, и взял курс, как на то надеялся каждый, на Сайгон. «Я избегаю Парижа, – описывал потом Сент-Экзюпери тот полет, – рывком поворачивая руль. Мелун. Я лечу очень низко между ливнями, отыскивая долину Луары. Невер. Лион… Нас здорово потрясло над долиной Роны. В Ванту буран. Мариньан, Марсель… Сегодня – день, когда время летит…»

Они находились уже на небольшом расстоянии от моря и двигались по направлению к Сардинии, когда Сент-Экзюпери заметил поток странной туманной дымки над топливным баком левого крыла. Он попросил механика проверить топливный уровень. «Мы израсходовали больше 200 литров», – сообщил Прево. Как раз этого он и боялся – утечка. Они уже потеряли 70 литров, развеяв их по ветру.

Ничего не оставалось делать, как повернуть обратно в Мариньян, где Сент-Экс в ожидании пил кофе с молоком. Минуты утекали так же неумолимо, как кровь из ранки. Наконец утечку устранили, и они снова могли лечь на курс – сквозь ветер и дождь, охватившие Средиземноморье. Показалась туманная зеленая дымка – Тунис.

Пока они заправлялись горючим, Сент-Экзюпери побывал в конторе аэропорта. Когда он выходил оттуда, где-то раздался глухой хруст, напомнивший ему безобразный звук, который он однажды слышал в отдаленном гараже. Тогда при взрыве погибло двое. Он почувствовал вихрь зловещего предупреждения… Но они взлетели – в золотой сумрак и ночь. Бенгази, следующую остановку, поглотил колодец чернильной темноты, пока четыре рубиновые линии внезапно не выделили прямоугольник ее летного поля, и длинный, похожий на флейту, луч прожектора нащупал их, словно сверкающая антенна. Двадцать минут, чтобы заправиться горючим, – какая великолепная аэродромная служба! – и они снова в воздухе на следующем этапе, летят в сторону Каира и Нила.

Ливийское побережье, на подступах к Египту, было недоступно – еще один прискорбный результат Абиссинской войны. Но, направляясь прямо через триполийский горб, курсом строго посередине между Александрией и Каиром, Сент-Экс рассчитывал, что любой дрейф из-за изменения направления ветра подтолкнет его либо к сверкающему великолепию Александрии налево, либо к ярким точкам Каира и Нила направо. Как объяснили ему в Бенгази, попутный ветер даст ему от 20 до 25 миль в час прибавки к скорости. При крейсерской скорости 190 миль в час он мог рассчитывать на необходимость лететь три часа и двадцать минут, чтобы преодолеть 600 миль пустыни, расстилавшейся перед ним, или три часа и три четверти, если попутный ветер стихнет. Антуан поднялся на высоту в 6 тысяч футов, туда, где, как ему объяснили, ветер, по всей видимости, мог быть наиболее благоприятным, и в течение следующих трех часов он летел не сворачивая с установленного им курса, пересекая то, что он позже назвал «большой черной долиной сказок, долиной суровых испытаний. Здесь нельзя надеяться на чью-нибудь помощь. Без права на ошибку. Мы сдаемся на милость Божью».

Прошло три часа, и красная лампа на его правом крыле начала странным образом мерцать, а затем расцвела розовым букетом. Они вошли в облако, и в тумане вокруг лампы оформился ореол. Сент-Экзюпери поднялся на 7500 футов, затем спустился до 3000 в тщетном усилии стряхнуть огонь святого Эльма. Ореол исчез на мгновение, но скоро появился снова, как только они погрузились в другое облако… Тут странная зеленая звезда показалась перед ними, сверхъестественно яркая, совсем как путеводная звезда из Трех Королей. Четыре часа… Они летели уже четыре часа и пять минут, и не появилось никаких признаков ни Каира, ни Нила. Если они продолжат двигаться тем же курсом, то рискуют двинуться прямо по Нилу, скрытому облаками, и оказаться над Синайской пустыней. Сент-Экзюпери поворачивает на север, надеясь выйти к морю и увидеть слева от себя огни Каира. Он сбавляет обороты двигателя и начинает постепенный спуск, пока не выходит из облаков. Но внизу одна темнота. 1200 футов. Антуан не осмеливается опуститься ниже, пока не сориентируется, где же он может находиться. Легкий крен вправо, на северо-северо-восток, чтобы избежать другого скопления кучевых облаков, вырисовывающихся там слева… И тут, как раз в тот момент, когда они с Прево одновременно закричали: «Маяк!» – при виде мерцающего огня на расстоянии 900 футов под ними, мощная тряска разорвала их мир на части. Несколько секунд, пока продолжались удары и сотрясение, Сент-Экс ждал «багровой звезды» – взрыва, который пошлет их к праотцам. Но звезда не появилась, и никакого взрыва не произошло, только внезапное головокружительное вращение, когда крыло ударилось о землю, и разбитый самолет яростно завертелся, а их сигареты проплыли прямо через разбитое окно. На скорости 170 миль в час «симун» задел поверхность плато и пропахал 250 ярдов «бьющейся хвостом рептилии», разбрасывая вокруг куски камней, дерева и металла. Самолет должен был взорваться и разлететься на куски, но каким-то чудом они остались живы и даже целы. Никаких серьезных травм, только одна разбитая коленка.

Полностью перечислять бедствия и терзания, последовавшие за катастрофой, описанные впоследствии в ряде газетных статей, а затем и в «Планете людей», слишком долго и сложно, и не стоит повторять их здесь. Бак с водой, так же как и топливный, был разрушен, и все, что оставалось у авиаторов, – один апельсин, немного несъеденного винограда, четверть литра белого вина в одном термосе и пол-литра кофе в другом, сильно поврежденном. Они оказались затеряны в дикой местности, где, как показала предпринятая Сент-Экзюпери короткая разведка, не было ни травинки, ни иных признаков жизни.

«Мы оказались отнюдь не в блестящем положении» – так писал он в официальном отчете, составленном им об аварии.

«Мы были лишены воды и не могли определить наше точное местоположение в радиусе 500 миль. Но, нацарапав наши планы на земле огромными десятиметровыми буквами, мы отправились в путь немедленно. У нас оставалось три четверти литра кофе, и нам следовало двигаться прежде, чем нас настигла бы жажда. В тот день мы, вероятно, преодолели от 30 до 40 миль, включая возвращение к самолету. На расстоянии 30 миль от самолета, взобравшись на вершину, мы все еще ничего не видели, кроме миражей, исчезавших по мере нашего приближения. Мы предпочли вернуться, вверив нашу судьбу поисковым самолетам. В тот день мы выпили последнюю каплю кофе.

На рассвете второго дня я изменил тактику, оставив Прево около самолета. Ему следовало приготовить и зажечь костер, чтобы привлечь внимание поискового самолета, в случае если таковой появится. Я отправился в новую разведку без воды. В тот день я прошел от восьми до девяти часов быстрым шагом, тем более изнурительным из-за скалистого грунта, в который я вынужден был вгрызаться пятками, чтобы иметь ориентиры для возвращения обратно. Поскольку над нами не пролетело ни одного поискового самолета, мы решили, что находимся вне зоны поиска. Нам стало ужасно не хватать воды. Поэтому мы решили оставить самолет и идти прямо вперед, пока не найдем дорогу. Возвращаться назад не имело никакого смысла, так как никто не искал нас поблизости. Я вспомнил Гийоме и как он спас себя в Андах – он стал тем примером, которому я следовал. Мы не рассчитывали идти очень далеко. Мы выбрали направление на северо-восток – по той единственной причине, что туда еще не пробовали ходить, но мы ни на что не надеялись. Следующим утром мы были так истощены, что смогли продвинуться только на две сотни ярдов».

Перед ними представало множество чудесных миражей: оазисы, верблюды, города. Прево, так же как Гийоме в Андах, даже слышал пение петуха, Сент-Экс в какой-то момент видел трех собак, преследующих друг друга. И когда, наконец, на гребне бархана появился верховой бедуин, они приняли его за очередное видение. Они протягивали к нему руки, но, не заметив их, он продолжал медленно двигаться дальше. Они кричали, но с пересохших губ срывался лишь шепот. Слишком ослабевшие, чтобы бежать, они стояли на месте, беспомощно жестикулируя, в той сотне ярдов, которые были подобны сотне миль, пока видение неторопливо, размеренно, неумолимо исчезало из поля зрения.

Но тут из-за бархана появилась шея другого надменного верблюда, и второй бедуин, который мог бы также проехать мимо, по воле случая медленно, нет, слишком медленно повернул голову в их сторону. Свершилось чудо… и вдруг, о, вот он, дарующий жизнь, направился к ним по песку «подобно Богу по волнам».

Положив руки им на плечи, бедуин подтолкнул их под колени, заставив лбами прижаться к песку. Потом с помощью мягкого птичьего пера он разлепил им губы и мягко подтолкнул в их выжженные рты пюре из чечевицы. Необходимо было выждать какое-то время, чтобы языки и нёбо авиаторов увлажнились и вернулись в нормальное состояние, чтобы они могли проглотить глоток воды, а не расколоть мембраны слизи и умереть. Когда, наконец, через отмеренный срок, показавшийся беднягам вечностью, араб дал им воды, ему приходилось несколько раз отбрасывать их головы от чаши, иначе несчастные упали бы лицом в воду.

Истощенных, но возвращенных к жизни авиаторов погрузили на спину верблюда и отвезли к лагерной стоянке, откуда к вечеру их взяли с собой вооруженные бедуины и отвезли на фабрику по производству соды близ солончака, которой управлял швейцарский инженер. В полночь они были уже в Каире.

В Париже день ото дня росло беспокойство. Друзья Сент-Экса, зная, что Консуэла оставалась в «Пон-Руайяль», начали собираться в вестибюле гостиницы. Все кресла были скоро заняты журналистами, дежурившими там день и ночь. Пишущий для «Энтранзижан» Пейроне де Торрес, воздухоплаватель и корреспондент газеты, утверждал, будто за два дня до взлета Сент-Экзюпери объяснил ему, что планирует сделать перелет на расстояние 3300 километров, от Бенгази до Багдада. Если он все понял правильно, то самолеты, отправленные англичанами и египтянами, могли искать пропавших не в том районе. Если самолет разбился, это была уже третья авиакатастрофа за последнее время; два летчика (Пьер Фарабод и Теодор Клейн) только что погибли близ Хайфы в отчаянной попытке в последний момент завоевать приз за перелет Париж – Тананарифе, в то время как пилот скоростного самолета для дальних полетов, «Город Хартум», принадлежащего «Империал эйрвэйз», оказался единственным выжившим в аварии, вызванной внезапным отказом всех трех двигателей, случившимся на расстоянии двух миль от Александрии.

К собравшимся в «Пон-Руайяль» теперь присоединилась взволнованная Мари де Сент-Экзюпери, приехавшая из Канн, чтобы побыть с невесткой. Но прошла среда, встретили Новый год, и рассвет четверга не принес новостей. Жозеф Кессель, Жан-Жерар Флери, Гастон Галлимар, Ивонна Лестранж и множество других продолжали прибывать в переполненный вестибюль гостиницы, с удивлением обнаруживая, сколько у Сент-Экзюпери хороших друзей, которые лично никогда не встречались. От непрерывного потока телефонных звонков оператор коммутатора пребывал в постоянном раздражении. В четверг утром Консуэла, в сопровождении кого-то, отправилась к ясновидящей, некоей мадам Лус Види, которая, осмотрев плащ Антуана, сообщила ей, что ее муж жив. Его самолет разбился, но он не пострадал. И она получит о нем известие в течение суток. Его подобрал караван, он совсем измучен, и, тут она добавила последний штрих: «Я вижу его в гамаке». Поздним вечером вестибюль «Пон-Руайяль» гудел больше обычного, и тут, вскоре после полуночи, пришли новости из Каира, что Сент-Экзюпери нашли. Театрально вскрикнув, Консуэла упала без чувств в поддержавшие ее руки удачно вставшего рядом репортера. Она пришла в себя вовремя, как раз чтобы подбежать к телефону и услышать голос ее Тонио.

– Papou! – кричала она в трубку. – Papou!.. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

– Mon poussin[11] – ответил он, – я сам едва верю, что я все еще жив… Пришли мне какие-нибудь рубашки, – сказал он на прощание, – мне нечего надеть.

Отчаяние сменилось дикой радостью, и незнакомые до того люди, встретившиеся впервые час или два назад, отправились в ближайшие апартаменты, и оживленная беседа и хриплое пение, продолжавшиеся несколько часов, лишили многих соседей сна.

Когда Сент-Экзюпери очнулся в Каире после долгого сна, он с удивлением увидел вокруг себя белые простыни, подействовавшие на него как бальзам. Луч солнца, льющийся сквозь стекло окна, больше не грозил смертью, и мед, который он мазал на хлеб, имел приятный вкус нектара. Но больше всего его тронула телеграмма, пришедшая от его сестры Габриэллы: «Sommes tellement heureux»[12].

В офисе «Энтранзижан» новость о спасении Сент-Экзюпери встретили с явным облегчением. Журналисты принимали долгое и относительно дорогое для них участие в этом рискованном и азартном предприятии, в этом рекордном «рейде», и, хотя оно едва не закончилось бедой, кое-что, по крайней мере, можно было теперь выжать из этого крушения. Обмен телеграммами с Каиром подтвердил, что Сент-Экзюпери покинет Египет через пару дней на «шампольоне», и, согласно достигнутой договоренности, «Энтранзижан» получил исключительные права на его отчет о своих приключениях. Телеграмма достаточно успокоила Рене Деланжа, главного редактора, но не его заместителя, Жака Мейера. Знакомый с томной апатией Сент-Экса, он настаивал, чтобы репортаж Антуан написал еще там, на месте, и чтобы он поступил немедленно, как в «Пари суар» из Москвы. Иначе только небо знает, когда Антуан напишет! В тот самый момент, как его нога ступит на парижскую мостовую, его начнут осаждать, уговаривать и соблазнять сотней и одним очередным безумием, и ничего от него уже не добиться.

Жан Антуан, репортер первой радиостудии Франции и сын известного французского директора театра Андре Антуана, был направлен в Каир с указанием запереть Сент-Экса в гостиничном номере и не позволять ему отплыть домой, пока он не закончит свой рассказ. Название, в результате выбранное для репортажа, состоявшего из пяти статей, «Песчаная тюрьма», возможно, во многом обязано своим появлением этому насильственному заточению в Каире, которое продолжалось две недели. «Шампольон» приплыл из Александрии без Сент-Экса, чье гардеробное бедствие только отчасти облегчил пакет, наконец-то полученный от жены и содержащий одну белую рубашку к вечернему костюму. Ах, Консуэла! О чем она думала? О том, что рубашка понадобится ему для представления ко двору короля Фуада?

Другой пароход, «Кавсер», доставил наконец Сент-Экзюпери в Марсель 20 января, через два дня после смерти Редьярда Киплинга и за день до смерти короля Георга V. Консуэла встречала его там вместе с репортерами и фотографами, толпившимися вокруг с блокнотами и карандашами и магниевыми вспышками. Раздутые ноги Антуана все еще обматывали бинты, и свое заявление для прессы он диктовал со скамейки на прогулочной палубе.

Вскоре после своего возвращения в Париж он позвонил Анри Жансону, кто также посылал ему телеграмму в Каир, выражая радость по поводу его спасения.

– Алло, Жансон? – начал он. – Это Сент-Экс… Сделай мне одолжение…

– Конечно. Ты где?

– В «Дё маго». Я буду ждать тебя.

Когда Анри появился в кафе, Сент-Экзюпери был там с другом, с которым он вежливо распрощался, чтобы поговорить наедине с Жансоном.

– Ну, что случилось? – спросил Анри.

– Видишь ли… Я хотел бы, чтобы ты проводил меня домой… Я не смею возвращаться… Только подумай, я задолжал плату за два квартала… И не знаю, как меня встретит консьержка… Но если она увидит нас вместе, она не посмеет сильно гневаться… Иначе…

– Ты хочешь сказать, что не видел свою консьержку с тех пор, как вернулся?

– Уфф… Конечно нет!

– Бедолага! В течение шести дней все газеты пестрят заголовками о тебе. Твоя консьержка… Да она бросится тебе на шею, обнимет тебя, предложит кофе! Пошли, сам увидишь!

– Возможно… Но пойдем со мной все равно, никто не знает…

«И таким образом, – вспоминал позднее Жансон, – Сент-Экс, победивший жажду, отчаяние, пустыню, физические страдания, несколько раз рисковавший жизнью, о чьих подвигах и таланте писали все газеты, пестря огромными заголовками, просто и по-человечески боялся встречи с консьержкой».

Все прошло точно так, как предсказал Жансон. Но один вопрос продолжал беспокоить его самого.

– Скажи, Тонио, почему ты выбрал именно меня в качестве провожатого на встречу с консьержкой?

– Во-первых, ты – единственный человек, с кем можно говорить на эту тему… Ну а еще…

Сент-Экзюпери сделал паузу, затем добавил:

– Если бы я обратился к кому-нибудь другому, он, возможно, предложил мне деньги, ну и… Учитывая, что…

– Я слушаю…

– Ты не смог бы этого сделать, даже если бы хотел.

Глава 15

Агония Испании

Спустя пару дней после своего возвращения в Париж Тонио вместе с Консуэлой вновь были приглашены на обед к своим друзьям, семье Раймона Бернара. «Не хотели бы вы кое-что послушать?» – поинтересовался в конце обеда Сент-Экзюпери. Он вынул из кармана заранее принесенную кипу бумаг – своего рода отчет, написанный им о «прерванном полете». Антуан прочитал его с начала до конца своим торопливым, несколько глуховатым голосом, и прежде чем он закончил, Консуэла, не слышавшая его рассказа прежде, разрыдалась. Раймон Бернар был так потрясен, что едва мог говорить. То, что они только что услышали, не содержало даже остаточных проявлений журналистики: это был истинный литературный подвиг, дававший своему автору право претендовать на равное положение в первых рядах жанра, рядом с Джеймсом Монтегю Доти, Ричардом Бертоном, Т.Е. Лоуренсом – словом, быть равным среди всех тех, кто от Ибн-Халдуна до Мухаммада Асада (автора «Дороги в Мекку») писал о пустыне со смешанной ненавистью и любовью, мешая страх перед ней с поклонением ей.

Текст, изданный в шести идущих друг за другом выпусках «Энтранзижан» в конце января и начале февраля 1936 года, был столь совершенен, что он практически без изменений был перенесен тремя годами позже в «Ветер, песок и звезды» и в слегка более сжатой форме – в «Планету людей». Прошло более четырех лет после выхода в свет «Ночного полета», и, хотя Сент-Экзюпери редко издавался в этот промежуток времени, теперь стало ясно, что его тихая беременность принесла плоды: по силе изложения ничто из его более ранних работ не могло сравниться с этим живым изображением мучений человеческой жажды.

Гонорар, выплаченный «Энтранзижан» Сент-Экзюпери за эти шесть номеров, стал частью средств, направленных на подготовку к «пробегу» Париж – Сайгон. Немного денег было израсходовано на оплату долгов по их небольшой «клетке для птицы» на рю де Шаналей. Мадам Бурсо, консьержка, была довольна, что Юти, пекинес, покидает ее, и слегка разочарована потерей высоких чаевых от Сент-Экса, как в случае с его золотыми часами. Но владелец квартиры, месье Лаклавьер, хотя он, наконец, и получил арендную плату за шесть месяцев, которую ему остались должны, склонялся к мысли, что писака без гроша в кармане и готовый свернуть себе шею авиатор, вероятнее всего, станет головной болью, чем долгосрочным источником дохода. 9 февраля трехлетний арендный договор был расторгнут, при этом Антуан и Консуэла переехали в гостиницу «Лютеция». Одиннадцатью днями позже, 20-го, Лаклавьер, оправданно стараясь сдать в аренду помещение новому арендатору, отписал Сент-Экзюпери, интересуясь, почему его мебель до сих пор не вывезена с рю де Шаналей. Ответа не последовало, он позвонил по телефону в «Лютецию» 24-го, и обеспокоенный Сент-Экс был вынужден признаться прежнему домовладельцу, что он не может вывезти мебель, потому что она находится «под арестом» финансовых властей за неуплату налогов. По настоянию Лаклавьера Сент-Экзюпери согласился перевезти мебель на официальное ответственное хранение в ожидании дня, когда он сумеет ее выкупить у ищеек из министерства финансов.

Во время пребывания в гостинице «Лютеция», когда Антуан отчаянно рыскал в поисках источника средств к существованию, пришли первые авансы за съемки его первого романа «Южный почтовый». Будучи на грани банкротства, он был не склонен сопротивляться такому привлекательному предложению. Кроме того, прецедент казался знаковым. «Ночной полет» был успешно экранизирован в Голливуде, а съемка «Анны-Марии» подтвердила счастливое предположение. Пьер-Ричард Вильм, сыгравший роль Изобретателя в той восхитительной картине, был снова призван под знамена – на сей раз, чтобы исполнить роль Берниса-летчика. Но – и здесь начались неприятности – женская роль досталась не Анабелле, а Жани Хольт, которую выбрали на роль утонченной Женевьевы. И директором на сей раз был не Раймон Бернар, с кем Сент-Экзюпери познал успех, а Пьер Бийон, с кем он скоро окажется на ножах.

Даже при более благоприятных обстоятельствах было бы очень трудно создать первоклассный фильм из материала, написанного в изящных пастельных тонах, как «Южный почтовый». Центральная тема романа – неудавшаяся любовная интрига Женевьевы с Бернисом – была слишком автобиографична, слишком близко связана с его собственной идиллией с Луизой Вильморан, чтобы несчастный автор не вздрагивал каждый раз, когда очередное отступление добавляли к главной линии или вымысел разрывал душу. Робер Брессон (получивший позднее международную известность благодаря своим фильмам «Карманник» и «Дневник кюре из провинции Кампань») был нанят в помощь Сент-Эксу для написания сценария, который бы «пошел». Но Робер оказался слишком чувствительным человеком, чтобы не заметить мучения автора; и прежде, чем они прошли полпути, он благоразумно уволился.

Если бы Сент-Экзюпери не находился в столь отчаянном положении, он бы, вероятно, последовал примеру Брессона; но к тому времени он был по-настоящему предан фильму, который, как он чувствовал, должен был продолжить, чтобы ограничить извращения сценария. Преисполненный желания принести пользу, он пропутешествовал до юга Марокко с директором, операторами и актерами и сам летал на самолете Берниса в нескольких сценах в пустыне. В деревне около Гулимина, где велись основные съемки, он завел знакомство с офицером по делам местного населения, капитаном Фуше, который попросил его об услуге: отвезти его жену в Касабланку на самолете «Кодрон-Рено». Та тайно приехала на юг, чтобы провести несколько недель с ним, вопреки инструкциям, запрещавшим всем женам военных посещать этот регион, а он боялся грядущих неприятностей, если власти об этом узнают. Сент-Экс был только счастлив иметь такую очаровательную компаньонку в путешествии на обратном пути и на пару дней был вынужден, из-за неисправности двигателя, задержаться в Касабланке. Его друг доктор Анри Конт был очень удивлен, услышав красноречивое выступление Сент-Экзюпери, разъясняющего самые последние теории Эддингтона и Макса Планка симпатичной пленнице, которая, очевидно, не слишком углублялась в познания таких физических и метафизических постулатов.

Что касается фильма, то Сент-Экс был гораздо менее счастлив, что он ясно дал понять Анри Конту, а также и другим собеседникам по возвращении во Францию. Он был особенно оскорблен экстравагантными выпадами Жани Хольт, которая должна была играть роль Женевьевы. Его друг Леон Верт, несколько раз присутствовавший на съемках, видел, как тот побледнел от негодования в момент, когда героиня, убегающая из дому, оказывается брошенной и заблудшей на проселочной дороге. При внезапном появлении группы крестьян она разыграла испуг. «Ерунда! – кипятясь, обратился Антуан к Верту. – Молотит всякую чушь!» Одна из черт, отличавших провинциальную аристократию, была непринужденность, с которой они общались с крестьянами. «То, что она должна испугаться пригорода, – жаловался Антуан, – это правильно – она никогда не жила в предместье. Но она не должна пугаться крестьян, это нереально».

Кипя внутри, Сент-Экзюпери должен был доделать этот грязный фильм до самого конца. Между тем он и Консуэла продолжали жить, и не где-нибудь, а в относительно дорогой гостинице «Лютеция». Кто-то, возможно Пьер Кот, ранее бывший министром воздушного транспорта, живший в том же самом здании, помог Антуану снять квартиру, расположенную недалеко от рю де Шаналей в современном доме, недавно построенном «Ассюранс сосьяль» или «Сикнес иншуренс асорити». Арендная плата в 25 тысяч франков в год (приблизительно 1650 долларов) была в три раза выше, чем Сент-Экс платил (теоретически, во всяком случае) за свою предыдущую «клетку для птицы». Но за то, что ему предложили – великолепную двуспальную квартиру, занимающую два верхних этажа шестиэтажного жилого дома на площади Вобан, – это было смехотворно дешево. Ниже окон и террасы пентхауса открывалась захватывающая дух перспектива: величественная часовня Инвалидов, под которой с ее изящным куполом работы Гардуина и Мансарта был погребен Наполеон.

Для относительно нуждающейся пары это было почти равноценно прыжку со сковороды на раскаленные угли. Но перспектива жить в такой великолепной квартире порождала непреодолимое искушение. Квартира оказалась так просторна и наполнена воздухом, как и та, на рю де Шаналей, была тесна, а со своей панорамой из окон и самими окнами, полными неба, она выглядела, согласно определению Рене Деланжа, «сделанной специально для авиатора». Существовала только одна проблема – квартира была слишком большой. Отдельные предметы мебели, которые супруги смогли выцарапать из плена, безнадежно терялись на этом голом пространстве пола и стен. «Здесь и там – на расстоянии, – как выразился Анри Жансон, – посетитель рисковал наткнуться на кресло, огромный рояль, табурет, маленькую скамью, белый деревянный стол». Описание точно, насколько это можно представить, хотя в доме имелись также диван-кровать и больше чем один табурет: их было три или четыре, все окрашенные в зеленый цвет, одолженные им друзьями, чтобы как-то помочь заполнить пустоту. Консуэла завладела нижним этажом, где она теперь имела место расставить свои холсты и разложить стамески, в то время как Тонио выбрал для себя верхний этаж. Внутренняя лестница вела к очаровательной овальной гостиной, а несколькими шагами выше находилась библиотека или кабинет, со спальней по одну сторону и роскошной террасой – по другую. Встроенные книжные полки оказались настолько широки, что книги не сумели заполнить их полностью; и в то время, как несколько ветеранов боролись, чтобы выдержать вертикальное положение, многие другие валялись вповалку, от которых владелец вскоре отступился, бросив идею выстроить их в ряд. Его спальня была не менее хаотична, усыпанная, как обычно, экстраординарным ассортиментом несоизмеримых предметов: «Солдатская фляга, ботинок, галстуки, компас, электрические бритвы, бинокль, рубашки, повсюду американские журналы, негритянская маска, измерительные приборы, пара пинцетов, пачки сигарет» и, подчеркивает Жансон, «маленький пляжный зонтик».

Арендаторы гордились своим новым дворцом, так же как и появившейся его наиболее отличительной и выдающейся особенностью – дворецким по имени Борис, прохаживающимся взад и вперед между просторным вестибюлем и кухней на втором этаже с достоинством царского генерала, которым он ранее был. Лишенный чинов и званий, подобно многим своим товарищам по изгнанию, он был рекомендован мадам Андронниковой, матерью известного Принца, который и по сей день остается официальным переводчиком на русский язык в Музее современного искусства на набережной д'Орсей. Любые профессиональные недостатки, которые Борис, возможно, имел как дворецкий, более чем компенсировались его достоинствами повара: его салаты и борщи были широко известны, в то время как его аура великого вельможи, к вящему увеселению Сент-Экса, вызывала благоговение гостей, приученных к узости кукольного домика на рю де Шаналей.

Жизнь, хотя и далекая от розовой, начинала радовать. Прежде чем съемка «Южного почтового» была закончена, к Сент-Экзюпери обратился его друг Анри Жансон по поводу якобы «очень большого проекта». Александр Корда, киномагнат, только что выпустивший нашумевший фильм «Частная жизнь Генриха VIII», теперь готовился предпринять кое-что куда более значительное. Ни много ни мало – как история авиации, для которой он хотел, чтобы Жансон написал сценарий. История авиации? Это поразило Жансона как небывалый заказ, но, куда ни кинь, Корда был великим продюсером. Никакой клубнички! Он хотел работать, от альфы до омеги. С первого самолета… Нет, с первого полета до самого современного. Со времен Леонардо?.. Нет, со времен Икара…

– Икара? – изумился Жансон. – Но, мой дорогой Алекс, твой фильм будет идти сотню часов.

– Не бери в голову, мон шер Анри, – прозвучал великолепный ответ.

Жансон не был пилотом и знал об авиации немного, но его осенило: друг Тонио мог бы помочь ему. Кто-кто, а уж он был пилотом, поэтом и известным автором. Корду не пришлось долго уламывать, в то же время идея создания такого фильма взволновала Сент-Экса. За обедом, поскольку они встречались часто, его воображение, буквально опрыскиваемое божоле, улетало во всех направлениях. Клемент Адер в своей паровой летучей мыши! Братья Райт в «Ястребе Китти»… Вуазан на своем планере «Харграв»… Фердинанд Фербер… «И Блерио! – воскликнул он однажды. – Только подумать, Блерио комментирует свой первый полет через Ла-Манш… Великолепно!» Да, то, что надо.

Через несколько дней все трое расположились в частной проекционной комнате для просмотра старого фильма Пате, запечатлевшего историю эпохального перелета. Расположившись там со своими седыми бакенбардами, столь же торжественный, как президент банка или боевой маршал, Блерио наблюдал за мерцающим экраном, в то время как Сент-Экс и Жансон смотрели с любопытством на Блерио, глядящего в свое собственное прошлое. Закончился просмотр, они задали волновавший их вопрос: как бы он отнесся к возможности прокомментировать то, что они только что видели? Глаза старика вспыхнули от захватившей его идеи. Прекрасно! Они записали бы его голос… На днях… Когда они расставались, Блерио особенно тепло пожал руку Сент-Экзюпери, его глаза светились от переполнявших его чувств. И никто не подозревал в тот миг, что дни старого летчика сочтены и что через пару месяцев он унесет свой комментарий в могилу.

Через неделю или чуть позже Корда вызвал Жансона и Сент-Экзюпери в Лондон. Прием, как обычно, был королевский. Двухместный номер забронирован в «Савое», и тем же вечером были предложены места в театре. На следующий день они отправились в студию «Денхем», где Корда сказал:

– Я собираюсь показать вам, что мы уже сняли.

– Как! Фильм уже в процессе съемки?

– Так, пара коротких сцен, – признался Корда. Свет погас, и, к испугу посетителей, на экране появился британский актер в роли Блерио с нелепо маленькими усами, поднимающийся в макет самолета, который просто вонял почти явным папье-маше и клеем студии «Денхем». Сент-Экс и Жансон были настолько сбиты с толку, что вызывающе долго не проронили ни слова.

– Итак, как вам это? – спросил Корда.

– Гм… странно… – пробормотали в ответ.

Следующий фрагмент касался Сантоса Дюмона. Во время просмотра высокого роста тип плюхнулся на кресло рядом с Жансоном. Он был одет в двойку елизаветинских времен, а его нос, даже для тех грубоватых дней, имел экстравагантную длину. Глядя в темноту, Жансон наконец признал его:

– Привет, Лаутон.

Они обменялись рукопожатиями. Корда подрядил его – за колоссальный гонорар – сыграть роль Сирано де Бержерака. В то время как Сантос Дюмон приземлялся на экране, Лаутон шептал в ухо удивленного Жансона английский перевод известной баллады Сирано, произнесенной во время дуэли с Гише.

Сантос Дюмон исчез с экрана, они вышли на дневной свет, где Сент-Экзюпери был представлен Чарльзу Сирано-Лаутону. Прежде чем он смог справиться с внезапным неприятием такого героического носа, Корда обрушил на них новую неожиданность:

– Вы знакомы с Уэллсом?

Через минуту они обменивались рукопожатиями с автором «Мира будущего», который Корда также пытался превратить в фильм. Со своими красными от виски щеками Герберт Уэллс напомнил, по крайней мере Жансону, удивительного извозчика, только что пришедшего из «Пиквик газет». Уэллс был полон историй, имеющих тенденцию грубовато прерываться каждый раз, когда длинноногая девица оказывалась поблизости.

– Гм… Вы видели такое? – Свет его глаз был почти так же привлекателен, как у Грушо Маркса.

Немного позже Жансон внезапно вычленил в толпе знакомое лицо.

– Смотри, кто идет, – обратился он к Сент-Эксу. – Будь я проклят, если это не наш друг Фернан Лежер! Эй, что, черт возьми, вы делаете здесь?

– А как вы думаете? – ответил Лежер. – Предметы обихода и костюмы для «Мира будущего». Реальный мозг – бастер. Только подумайте, украшаю людей, которые еще не существуют! Вы где остановились?

– В «Савое».

– Прекрасно. Отсюда мы доберемся вместе.

Лежеру дали студию, где он тратил свое время, которое, надо признать, он хотел тратить, прикрывая манекены целлофаном, проводами и каучуком. Его гардероб начиная со дня его прибытия в Англию, все расходы на который оплачивались «Лондон филмс», заметно увеличился, и было забавно видеть его крупную фигуру пролетария, ныне нежно укутанную самым прекрасным гаррисовским твидом и развалившуюся всякий раз, когда его душа уставала (а делала она это часто), в блестящем на солнце лимузине с шофером. Он объезжал своих клиентов в лондонском регионе, тех, кто помогал ему в проекте. Нормандец был рожден для дела, таков был Лежер!

Во время пребывания в Лондоне Фернан Лежер брал друзей-французов на несколько прогулок в пабы и мюзик-холлы Ист-Энда, но однажды вечером Сент-Экс и Жансон зашли туда вдвоем, чтобы скоротать еще один вечерок. Они были на пределе своего остроумия.

– А не заглянуть ли нам в клуб и промочить горло? – предложил Жансон.

– Но мы не члены клуба, – возразил Сент-Экс.

– Это не имеет значения. Нам надо только войти, расписаться в книге-регистре, всучить по фунту – и мы внутри…

– Что? И так в любом старом клубе?

– Нет, конечно нет… Но во второразрядных клубах так.

Через несколько минут они вошли в подобное заведение и немедленно пожалели об этом. Несколько потрепанных стульев и столов, скамья, протянувшаяся вдоль стены, вытертый пол танцплощадки, на котором три примерзшие друг к другу пары поворачивались под давлением провинциального духового оркестра… Это, скорее всего, напоминало Люнвиль или какой-нибудь другой французский гарнизонный город. Но было слишком поздно, они уже заплатили свой фунт, и им ничего не оставалось, как топить свое разочарование в кружке-другой прохладного пива.

Друзья печально уставились друг на друга поверх пинт пива, когда одна из девушек, до этого пристально разглядывавшая их, внезапно бросила своего партнера и присела к их столу.

– Тонио! – обратилась она по-французски. – Вы не узнаете меня?

– Полетт! – воскликнул Антуан.

Много лет тому назад он встретил ее в каком-то ночном клубе Дакара. Внезапно воздух наполнился именами и воспоминаниями.

– А Пьеро, невысокого роста? Свистел, подобно черному дрозду?

– Умер, сгорел заживо.

– Да?.. Но свистел он так красиво! А… Как звали того высокого парня, который имел обыкновение жевать сигары и так был похож на волка?

– Ему оторвало руку.

– А Марсель, у него еще была привычка совать фотографии своих детей, чтобы мы их увидели?

– Он живет в Миди.

– А Фрэнсис?.. А…

Она сидела с ними, а вопросы продолжали сыпаться потоком, выдавая волнение. Его лицо внезапно оживилось, Сент-Экзюпери был счастлив, что заглянул в этот кабак. Какая превосходная идея! Но это было не столь приятно владельцу, который чувствовал, что эта специфическая идиллия противоестественно затягивается.

– Пора, душечка, – сказал он, кивая девочке. – Настало время тебе позаботиться о других посетителях, а не терять время…

«Он точно определил, – как позже отмечал Жансон, – что нам она не интересна».

– Чего ты ждешь? – закричал владелец, поскольку девушка оставалась с друзьями. Это было слишком для Сент-Экса, «миролюбивого, обаятельного Сент-Экса».

Он встал из-за стола, мертвенно-бледный, и схватил владельца за галстук.

– Вам следует принести извинения этой леди…

– Чего?

– Да, принести извинения… Прямо сейчас! – Он вновь встряхнул его. – Разве вы не понимаете, что эта леди – друг моих друзей?

«Потом они слегка попинали друг друга, – припоминал Жансон. – Непродолжительный обмен ударами… Опрокинули стол… Как в третьесортном боевике. Но владелец принес извинения. Так что все кончилось хорошо. Мы оказались, отступая, на улице, более или менее без повреждений. Между двумя и тремя часами утра. Таков был Сент-Экс, рубаха-парень, который не мог допустить проявления неуважения к тому, кто был другом его друзей».

* * *

Однажды Корда вызвал их и впал в длинную лекцию по истории кино. «Мы позволили ему говорить, – вспоминал Жансон, – не прерывая и надеясь, что он не попросит задавать ему вопросы. Поскольку с самого начала нашего пребывания в Лондоне все блестящие идеи, возникшие у нас еще в Париже, испарились. Мы не могли что-либо припомнить и были неспособны воссоздать что-нибудь. Было ощущение, словно наши извилины головного мозга внезапно выпрямились».

– А теперь, – продолжал Корда, более чем когда-либо начавший походить на великого мастера, – у меня для вас хорошие новости. Я нашел вам красивый дом в пригороде. Обширные угодья. Поле для гольфа. Шофер, прислуга в вашем распоряжении. Вам будет там намного удобнее работать, чем в «Савое».

– Нет, – произнес Сент-Экзюпери спокойно. – Если вы не возражаете, мы лучше возвратимся в Париж.

– Как?.. Почему?

– Потому что, – ответил Антуан, – здесь, в Англии, это даже странно, мы не можем родить никаких идей. Среда не располагает. Шекспир все высосал.

Корда старался удержать их, но, в конце концов, был вынужден согласиться на их отъезд.

На следующий день Жансон и его друг Сент-Экс вернулись самолетом в Париж. В Бурже их остановил таможенный инспектор, неодобрительно косившийся на гигантские – не королевского размера, но императорского точно – спички, которые они купили с другой стороны Ла-Манша.

– Я не могу впустить вас с этими товарами, – объявил он.

– Мы заплатим пошлину.

– Нет, эти специфические изделия не охвачены нашим списком.

– Но это подарок, подарок для наших жен! – настаивал Сент-Экзюпери.

– Нет. Что не разрешено, то запрещено.

– Господин таможенник, – не отступал Сент-Экс, – как можете вы так поступать с нами?.. Вы… наш современник!

Таможенный инспектор почти покачнулся, как от удара.

– Ладно… Хорошо, – заворчал он. – Можете проходить… Но вы должны были заявить о своих подарках раньше.

Кончилось тем, что фильм Александра Корды «История авиации», подобно «Сирано де Бержераку» Чарльза Лаутона, никогда не увидел свет. Множество эскизов Фернана Лежера, сделанных им для «Мира будущего» Герберта Уэллса, были забыты, отложены в сторону, и, наконец, пропали – наряду со множеством других работ. Годы спустя Корда смог только сказать Жансону: «Иногда я думаю, мой дорогой Анри, о тех эскизах Лежера, что пропали!.. Никто не знает, что с ними случилось. Если бы они вдруг снова нашлись сегодня и были выставлены на продажу, мы получили бы за них бесконечно больше, чем они стоили нам и чем мог принести сам фильм!» И вряд ли ему стоило дополнять свой вывод, совпавший с заключением Сент-Экзюпери, сделанным давным-давно: «Да, странная вещь – кино!» Действительно странная!

* * *

Это слегка сумасбродное посещение земли Джона Буля представляло собой забавный перерыв в период, когда зловещий марш кованых сапог начинал волновать соседей Германии и социальный климат Франции приближался к точке кипения. В феврале того же года (1936) Пьер-Этьен Фландан, министр иностранных дел в правительстве Альберта Сарро, сумел убедить неохотно уступившую ему палату представителей ратифицировать франко-русское соглашение, которое Лаваль подписал в Москве в мае предыдущего года во время посещения Сент-Экзюпери Советского Союза. Но когда Гитлер осудил его как проявление «антинемецкой враждебности» и продолжил вторжение в Рейнскую область, трусливо-заячья реакция правительства Сарро прояснила, что пакт о ненападении с Москвой не был ничем больше, как дипломатическим фокусом-покусом. Энтони Иден, британский представитель в Женеве, попросил Францию не противодействовать, пока вопрос не рассмотрен Лигой Наций. Лига явно ничего не предпринимала, и к концу марта сияющий Адольф Гитлер подтвердил свой смелый удачный ход 98 процентами голосов доверия от восторженного народа.

По обе стороны Ла-Манша расцвел пацифизм, и в Париже на каждом углу народ кричал, дабы быть услышанным: «Хлеба, мира, свободы!» – словно большее количество хлеба автоматически гарантировало больше мира, а больше мира значило большую степень свободы, которая в контексте означала свободу забыть, что происходит в остальной части планеты. Антиинфляционная политика, которую сменявшие друг друга министры финансов Франции упрямо проводили в жизнь в защиту переоцененного франка и которая закончилась снижением на 30 процентов доходов от вложений в негосударственный сектор экономики (частично компенсированным 25-процентным падением цен), пробудила невиданную ранее ярость все возрастающего числа рабочих, служащих и крестьян, не говоря уже о приблизительно 800 тысячах безработных. Она вылилась на «угнетателей» на выборах в апреле 1936 года, которые привели социалистов во главе с Леоном Блумом к лидерству в стране и позволили коммунистам сильно увеличить свое представительство с 11 до 72 мест в палате представителей. Блум немедленно попросил сформировать новое правительство в обстановке возрастающей анархии и насилия, когда красные флаги взвились на флагштоках провинциальных мэрий и железный кулак толпы прошел манифестациями по бульварам под пение «Интернационала» и революционной «Карманьолы». Металлургические заводы сворачивали производство, заводы по производству самолетов выводились из строя, услуги железнодорожного транспорта и автобусного сообщения свертывались, поскольку миллион рабочих забастовал. Гостиницы и рестораны, так же как «Опера комик», были «захвачены радикальными комитетами, а суда, отшвартовавшиеся в гавани Марселя, были захвачены моряками, а стивидорские «Советы», очевидно, решили подражать эпическому героизму петербургского октября. На мгновение казалось, будто Франция вознамерилась встать на путь России, и уверенный в этом Морис Торез – коммунистический лидер – энергично уверял толпу, собравшуюся во Дворце спорта: «Коммунистическая партия скоро возьмет власть в свои руки. Я обещаю вам, товарищи, скоро!» Елисейские поля, как это принято в дни особого напряжения общественной жизни во Франции, стали сценой бесконечных столкновений между чепчиками фригийских «революционеров» и размахивающих триколором «патриотов», выкрикивающих: «Долой Советы!.. Блума под расстрел!.. Франция для французов!» (Последнее – коварный намек на еврейское происхождение Блума.)

В этой суматохе Сент-Экзюпери оставался пассивным, но думающим очевидцем, в отличие от своего друга Жана Мермоза, который занял пост вице-президента «Огненного креста», или, как это теперь называлось, Социалистической партии Франции. «Социализм» новой партии был относительным, как и предполагалось, похожим на таковой у гитлеровских «национал-социалистов», даже притом, что ее лидер, франтоватый полковник Ла Рок, отрицал любую возможность принятия фашистской идеологии или их методов. Мермоз, знавший всего несколько человек из партии, воспринял понятное презрение к французским политическим деятелям, но, обладая по жизни большой энергией и много меньшей сообразительностью, продолжал верить высокому, подтянутому полковнику, который (Жан на это надеялся) был призван омолодить все более и более отовариществующуюся и декадентскую Республику. Страдающий горячим желанием сделать что-нибудь, чтобы поднять свою хромающую страну с колен, он безуспешно стремился внушить свои идеи Гийоме и Сент-Эксу. Дабы угомонить его, Сент-Экзюпери наконец согласился встретиться с Ла Роком. Можно только сожалеть, что, в отличие от своего друга Андре Жида, Сент-Экс не вел дневника: тогда мы имели бы яркое, с пылу с жару, описание того, что, вероятно, было незабываемо и, возможно, даже комично в своей конфронтации. Но Роже Бокер вспоминает о встрече с Сент-Экзюпери, все еще кипящим от раздражения, вскоре после того противостояния. «Идеи! – буквально кричал он, говоря о Ла Роке. – Да вы знаете, что находится внутри его кочана-головы? Бульон с крошечными клецками, барахтающимися в нем, и эти клецки – его идеи!»

Два миллиона «бойцов» правого крыла, которые, как предполагали их лидеры, были готовы предупредить революционный переворот, в конце концов не вышли на улицы. Получив существенное увеличение заработной платы и законодательное закрепление 40-часовой рабочей недели и двухнедельного ежегодного оплачиваемого отпуска, Леон Блум умиротворил забастовщиков и современных ему коммунаров, согласившихся отложить свои знамена и разжать кулаки, возвращаясь к своим рабочим скамьям и корытам. 14 июля, в национальный праздник Франции, несколько сотен тысяч из них, взявшись за руки, прошли от плас де ла Насьон к Бастилии, чтобы продемонстрировать левую солидарность и непоколебимость цели, но это была скорее мирная шалость, чем путч. Ни одно министерство не брали штурмом, ни один пакгауз не вскрыли, ни одну церковь не осквернили, и если уличные сточные канавы и отдавали чем-нибудь в тот день, так это несвежим запахом пива. Крики и шум в который раз прошли под контролем; все это было оставлено Испании, с ее убийством Кальво Сотело на день или два позже, показавшим миру кошмар кровопролития гражданской войны.

* * *

Примерно через четыре дня с начала первого марокканского восстания «Энтранзижан» имела в регионе трех корреспондентов, освещая конфликт из Мадрида, Барселоны и Танжера. Двумя днями позже (23 июля) Раймон Ванье, прежний заместитель Дора в Тулузе, доставил в Мадрид Перона де Торра, корреспондента по вопросам авиации, где они сделали первые фотографии размахивающих кулаками солдат и несущих винтовки женщин (это оружие потом будет поставляться из Испании). Только неделей позже Эммануэль Бурсье, ранее освещавший абиссинскую войну, был выдворен из Испании офицерами генерала Мола в Бургосе на том основании, что его страна (Франция) была во власти безбожного Народного фронта. Они, должно быть, плохо продумали предпринятую депортацию, поскольку Бурсье вернулся назад несколькими днями позже с «красными беретами» Мола, чьи национальные цвета – красный и желтый, как в Кастилии, – странно перекликались с красными знаменами пролетариев. На следующий день после драматической восьмидневной одиссеи через Малагу в Марокко, Гибралтар и Алджесир вновь прибывший Готье Шоме стал еще одним триумфом для «Энтранзижан», появившись в Севилье в качестве первого иностранного репортера при штабе южной армии мятежников.

С четырьмя корреспондентами, освещающими борьбу, «Энтранзижан» могла почивать на лаврах. Но соревнование началось с ее динамичным конкурентом «Пари суар», который скоро заимел пять репортеров на сцене, и 10 августа Рене Деланж раскрыл новый козырь. Фотография на первой полосе, с изображением стоящего без пиджака и галстука на фоне фюзеляжа и пропеллера, сопровождалась подписью, что «знаменитый писатель-пилот» Антуан Сент-Экзюпери только что улетел в Испанию на частном самолете газеты и скоро появится первый его обзор под названием «Кровавая баня в Испании».

Финансовая ситуация Сент-Экзюпери – не только из-за жены, но теперь и дворецкого на содержании – была слишком туманна, чтобы отказаться от этого нового журналистского предложения, поступившего от его друга Деланжа. Надежды, которые он связывал с Кордой, увядали, подобно осенним листьям, а Луи Блерио был мертв (он умер 3 августа того же года). Война ничем не могла прельстить Тонио, но конфликт в Испании был слишком близко от самой Франции, глубоко разделившейся на левых и правых, которых так легко было игнорировать во время войны в Эфиопии. Грохот сабель слышался все еще слишком ясно в Париже, где генерал Кастельно, непревзойденный генералами полуострова, уже объявил в консервативной «Эко де Пари»: «Это больше не две фракции, обсуждающие преимущества власти; это – война между варварством московита и западной цивилизацией».

Полет на юг до Барселоны вселил в Сент-Экса обманчивое спокойствие от вида Каталонии. Газеты в течение нескольких недель переполняли новости из Испании, но только одно было ясно: злодеяния вершились с обеих сторон. Симпатии Сент-Экзюпери были на стороне республиканцев, но он прочитал достаточно сообщений о сожженных часовнях и священниках, расстрелянных под горячую руку, чтобы понимать, что по-своему они могли быть столь же сильны и самоуправны в своих решениях, как и националисты.

За Пиренеями он пролетел над Фигерасом, первым важным городом на испанской территории. Внизу виднелась церковь, которая, как он уже знал, была выпотрошена, но продолжала сиять, подобно драгоценному камню, а он не мог разглядеть никаких следов «непоправимых ран». Уже исчез бледный дым, окутавший позолоченные сокровища, резьбу по дереву и горящие молитвенники, поднимавшиеся к небу, а затем таявшие подобно пятнам в синеве небес. Ни одна линия пейзажа, казалось, не изменилась, и город стоял в центре излучины дорог, «подобно пауку в самом сердце своей шелковистой западни».

Барселона, ко времени прилета туда Сент-Экзюпери, была так безжалостно очищена от сочувствующих националистам, что, хотя все еще часто ходили патрули и проезжали с ревом переполненные грузовики народной милиции, размахивающей оружием, город казался удивительно тихим, словно война уже закончилась. Фотография, сопровождавшая первую статью Антуана в «Энтранзижан», запечатлела двух анархистов, один размахивал винтовкой, другой – пистолетом в правой руке и сигаретой – в левой, будто все это было колоссальной шуткой. Но в самый первый вечер по прибытии, когда Сент-Экс сидел в кафе, наблюдая обычный променад на Рамбла, абсолютная действительность войны была насильственно привнесена в его мир, когда четыре вооруженных человека возникли из ниоткуда и направили свои ружья в живот человеку, сидевшему рядом с ним. Его лицо внезапно покрылось потом, бедняга медленно встал, подняв руки, в своего рода свинцовом трансе. Он был обыскан одним из милиционеров, затем его толкнули вперед, отчего он слегка согнулся. «И человек оставил наполовину недопитый стакан, последний стакан в своей жизни, и пошел. А две руки, задранные над головой, казались руками тонущего человека. «Фашист», – пробормотала женщина, сидящая позади, сквозь зубы. Это был единственный свидетель, который посмел показать, что она заметила кое-что. И стакан человека остался на месте, продолжая быть свидетелем сумасшедшей веры в удачу, неприкосновенность, жизнь… И я видел, как он уходил вдаль, стволы, упершись в талию, сопровождали его за ту невидимую линию фронта, всего пять минут назад прошедшую за спинкой моего стула».

Первое впечатление оказалось обманчиво, и чем ближе Сент-Экзюпери рассматривал Барселону, тем больше понимал, что она превратилась в вооруженный лагерь. В его гостинице пулемет был установлен на крыше, но когда он попробовал выяснить почему, никто не смог ему объяснить. Боевой вид «гарнизона», служащих гостиницы, несколько позабавил его, и он сделал ряд снимков. На одном был запечатлен высокий темноволосый товарищ, которому Антуан хотел вернуть фотоснимок.

– Я сделал фотографию, – сказал он. – Где мне найти этого человека?

Возникло замешательство, вокруг взволнованно почесывали головы, и наконец ему ответили:

– Нам пришлось его расстрелять. Он осудил человека как фашиста. И мы расстреляли фашиста. Но сегодня утром узнали, что расстрелянный не был фашистом, просто был конкурентом этому человеку…

Как Сент-Экс оценил этот инцидент в письме: «У них есть чувство справедливости».

Не так-то легко было узнать, что именно будут делать представители странной породы анархистов, которым подчинялся весь город. Сумасшедшее удовольствие, с которым они разъезжали по улицам в своих недавно аннексированных «испано-суизах» и «делажах», разгоняя испуганных пешеходов на тротуары, как только они проезжали, сильно напоминало арену и немного расстраивало. Знакомство с анархистским лидером, Гарсиа Оливьерой, провозгласившим себя сторонником абсолютного равенства, вызвало не меньшее смущение у Сент-Экзюпери. Нет причин, заявлял Гарсиа Оливьера, для того, чтобы великий живописец жил лучше, чем портовый грузчик, «если картину он рисует лучше, чем грузчик, то только потому, что унаследовал лучший глаз. Качество от него не зависит…». Сент-Экзюпери, планировавший записать эту беседу для читателей своей «Энтранзижан», припрятал такой пассаж в записной книжке в кожаном переплете, где написал: «В наши общественные критерии вмещаются понятия иные, чем сила или ум, поскольку мы живем в духовном царстве, где поэт также представляет ценность. Но поэт на службе у масс, почему? А почему массы должны обслуживать поэта? Поэтому власть поэта должна быть умерена настолько, чтобы человеческое общество стало менее грубым, но и так, чтобы могли рождаться другие поэты. Но не потому, что поэт не имеет никакой ценности… И, – он добавлял в другой записи, – я не могу проникнуться точкой зрения Гарсиа Оливьеры: справедливо ли, что кто-то с лучшим зрением не должен получать больше благ, чем рабочий-металлист? Я не знаю, где разумная справедливость. Единственный вопрос: что будет во благо созиданию и духовной жизни?»

Эти пять статей Сент-Экзюпери, переданные по телефону в парижскую редакцию «Энтранзижан» из Барселоны, оказались весьма впечатляющими, подобно тем, что он послал из Москвы; но помимо прочего, в них личное и общечеловеческое восприятие было выражено много сильнее. Однажды ночью Антуан сам был препровожден тремя вооруженными анархистами к пригородным железнодорожным складам, где формировался еще один контингент для отправки на фронт. Зрелище весьма банальное, но воспринятое глазами поэта, оно превратилось в нечто огромное и символическое в описании гражданской войны. Он был удивлен, прежде всего, полным отсутствием униформы. «Эти люди умрут в своей же рабочей одежде, – отметил он. – В своих черных, забрызганных грязью пальто». Скорее не солдат, уезжавших на фронт, напомнили они ему, а бродяг, готовящихся расположиться на ночлег.

«Мы направляемся в Сарагосу». – Командир отделения проинформировал столь низким голосом, что он напоминал шепот.

«Почему он говорит со мной так тихо? – спрашивал себя Сент-Экзюпери. – Словно мы были в больнице. Да, ошибки в диагнозе не могло быть: гражданская война – не война, а болезнь».

«Эти люди не идут в наступление в опрометчивой радости завоевания и тупо борются против инфекции. То же самое, несомненно, справедливо и для противоположного лагеря… Новая вера походит на чуму. Она нападает изнутри. Ее распространение невидимо. И как только люди выходят на улицы, сторонники одной стороны или другой ощущают себя окруженными переносчиками чумы, которых они неспособны распознать».

«Вот почему люди около меня отбывают в тишине, со своими противогазами… Барселона, Сарагоса, что бы там ни было, составлены из той же самой человеческой смеси: коммунисты, анархисты, фашисты. И эти люди, сгрудившиеся здесь, отличаются, возможно, больше друг от друга, чем от своих противников. В гражданской войне – противник внутренний…»

«И вот почему, вне всяких сомнений, эта война приняла столь ужасную форму. Смерть здесь – карантинная мера. Носители микроба уничтожены. Анархисты идут от дома к дому, откапывая зачумленных и увозя их с собой. А на противоположной стороне Франко может произнести свою ужасную фразу: «Здесь больше нет коммунистов». Дезинфекция сделана, как в больнице, дезинфекция сделана, как если бы ее делал санитар».

Интересно видеть, как Сент-Экзюпери обращается к этой клинической аналогии на десять лет раньше Альбера Камю в романе «Чума» и за двадцать лет до того, как Эжен Ионеско дал этому свежее и удивительное завихрение в «Носороге». Что доказало это запятнанное кровью столетие? То, что жестокость человека по отношению к другому происходит из более глубоких и зловещих основ, нежели просто черствое безразличие к состоянию окружающих, из готовности обращаться с ними как с «вещью», из reification[13], о котором Сартр так часто говорил. В болезни под названием «эксплуатация человека человеком» нет ничего, что позволило бы ее восхвалять, но идеологическое лекарство, изобретенное для излечения этой отравы, показало себя куда более жестоким. Ибо взгляд на людей как на активную «действующую силу» может оказаться гораздо опаснее, чем как на пассивные «вещи». Только безумный промышленник захотел бы уничтожить своих рабочих и механизмы так, как в идеологической войне или во время чистки во имя чистоты «веры» стремятся искоренить «неверных», «безбожников» и «сомневающихся». «Они прискучили мне своей охотой», – записал Сент-Экзюпери в своей записной книжке об испанских анархистах, которых он часто посещал. «Истребительные команды бессмысленны, поскольку в веру надо обращать».

Можно возразить, что этот язык больше подходит к Новому Завету, чем к суровым фактам XX столетия. Но Сент-Экзюпери и не пытался быть актуальным, когда обращался к читателям «Энтранзижан»: «И я думаю о нашем уважении к смерти. Я думаю о белом санатории, где юная девушка тихо угасает среди своей семьи, которая, словно бесценное сокровище, собирает ее последние улыбки, ее последние слова. Ведь никогда больше это особое существо не повторится вновь. Никогда больше никто не услышит ни точно такого же смеха, ни этих интонаций голоса, ни этих остроумных ответов…» А теперь от этих чудесных размышлений, словно от шафрана, расцветшего среди руин, внезапно переходим к другому настроению, и раздается этот крик, из самых мучительных, полных неимоверного отчаяния, безнадежности, прекрасный крик этого ужасного века: «Chaque vie est un miracle»[14].

Это крещендо, возникающее к концу его третьей статьи, слишком внезапно, и, вероятно, поразило не одного читателя «Энтранзижан». Но Фомам неверующим, тем, кто, возможно, думал, будто писатель не сумеет вновь подняться на тот же уровень, предначертано было испытать еще одно потрясение. Хемингуэй, с сильным инстинктом боксера, мог с силой врываться в среду своих друзей-республиканцев. Мальро, стараясь доказать (с помощью своего друга Корниглиона Молиньера), что он тоже на многое способен, мог пролететь над вражескими позициями, расстреляв обойму пистолета в их траншеи (найдется ли когда-либо в летописи современной войны еще более глупая выходка?). Но Сент-Экзюпери отличался большей скромностью. Большей скромностью и человечностью. Среди французов, повстречавшихся ему в Барселоне, оказался печально известный антиклерикальный социалист, которому (в своей пятой, и заключительной, статье) он дал имя Пепин. Ужаснувшись увиденным вокруг себя, Пепин, этот ненавистник всяких священников, создал комитет (в его единственном лице)… по спасению священников! Можно вообразить сначала удивление, а затем дикий восторг, с которым Сент-Экзюпери приветствовал появление кого-то, кто посреди всей этой резни оказался озабочен спасением, а не уничтожением человеческой жизни. В один миг они превратились в друзей, и Сент-Экс отправился сопровождать Пепина, этого спасителя священников, подвергавшихся травле, через холмистую Каталонию.

Они остановились в горной деревушке, где местные линчеватели сообщили им как о чем-то совершенно обыденном:

– Да, мы расстреляли семнадцать из них…

– Семнадцать?!

– Да, семнадцать «фашистов». Викария, прислугу викария, ризничего и… еще четырнадцать не столь важных…

«Да, все в этом мире относительно, – как Сент-Экзюпери позже объяснял своим читателям. – Когда в газетах они видят портрет Василия Захарова, гражданина мира, космополита, они понимают это по-своему. Они признают его то в фармацевте, то в священнике. И когда они расстреливают фармацевта, то принимают это за расстрел Василия Захарова. Фармацевт – единственный, кто так и не понял, за что его расстреляли».

В кафе, где они присели выпить, Сент-Экзюпери поразило выражение лица человека, игравшего в бильярд. Он с трудом старался выглядеть спокойным, но слишком часто вытирал пот со лба. На склоне холма ему принадлежала пара акров виноградника: стал ли он от этого землевладельцем, эксплуататором? Будет ли он наказан как преступник? «Убивают ли человека, играющего в бильярд? Он играл так ужасно, его руки дрожали. Он был в отчаянии, все еще не зная, фашист он или нет. И я подумал о тех бедных обезьянах, танцующих перед удавом, пытаясь вызвать его жалость». Им пришлось оставить игрока в бильярд на милость его неведомого рока, поскольку Пепин прибыл в деревню с определенной миссией. Где-то поблизости обитал французский священник по имени Лапорт: что с ним случилось? В штабе революционного комитета полдюжины крестьян с резкими чертами лица по очереди рассматривали клочок бумаги, пущенный по кругу. Лапорт? Лапорт?..

– Нет, – ответил наконец председатель комитета. Это имя ему ничего не говорило.

– Но подождите, – возразил Пепин. – Французский священник… переодетый, без сомнения. Вы захватили его вчера в лесу. Лапорт… Наше консульство ищет его.

Он вытащил свое удостоверение члена Французской социалистической партии, которое снова прошло по рукам, совсем как тот листок бумаги. Его разглядывали с той же безмолвной серьезностью на суровых крестьянских лицах. Не враждебных, нет, просто непроницаемых. О чем они думали, эти крепкие светлоглазые неотесанные мужчины? «Мы играем с огнем», – подумал про себя Сент-Экс. В конце концов, как им следовало относиться к этим двоим незнакомцам, прибывшим к ним спасать «фашиста»? Возможно, в их глазах они были такими же преступниками.

– У меня такое впечатление, что мы приехали слишком поздно, – подтолкнул Пепина Сент-Экзюпери.

– Гм… – Председатель прочистил горло. – Утром мы нашли мертвое тело у дороги, на въезде в деревню… – Последовала многозначительная пауза. – Оно, должно быть, все еще там.

– Они уже расстреляли его, – тихо сказал Пепин Сент-Экзюпери, пока кого-то послали «проверить» бумаги мертвеца. – Слишком плохо. Они отдали бы его нам, в душе они неплохие ребята.

Когда они двинулись дальше, Сент-Экс поинтересовался у Пепина:

– Это третья деревня, где мы побывали с нашей странной миссией, и я все еще не могу понять, опасно это или нет.

Пепин рассмеялся. Он уже спас множество жизней, но как ответить на этот вопрос? Опасно? Не опасно?

– Что ж, вчера я испытал пару напряженных минут. Я только-только спас монаха-картезианца, когда его уже тащили к столбу. Ружья были наготове, и в воздухе пахло кровью, поэтому палачи продолжали ворчать.

Уже оказавшись в машине, Пепин, этот антиклерикал, не смог не поддаться искушению.

– Ты, проклятый божий сын распроклятого монаха! – кричал он, переполненный восторгом.

Но монах, обхвативший за шею своего спасителя, даже не расслышал отвратительное богохульство сквозь слезы облегчения.

Потом они резко остановились на обочине, заслышав звуки винтовочных выстрелов, раздававшихся откуда-то из-за деревьев перед ними, где виднелись две фабричных трубы. Милиционеры, едущие в автомобиле позади них, остановились вслед за ними и приготовили оружие. Они также слышали звуки стрельбы. Несколько человек отправились вперед выяснить, что происходит. Сент-Экзюпери вспомнил о том, как год назад он ехал вечером по проселочной дороге в Провансе. За поворотом, в вечерних сумерках, он увидел деревню, сгрудившуюся вокруг крытой черепицей колокольни церквушки. «Я сел на траву и наслаждался этим тихим и спокойным моментом мира, когда внезапно ветер донес до меня звук похоронного колокольного звона. Этот звук поведал мне, как завтра сморщенная, увядшая, выполнившая всю выпавшую на ее долю работу жизнь останется лежать в этой земле. И эта заунывная музыка, смешанная с ветром, казалась мне наполненной не отчаянием, а осторожной и чуткой радостью. Этот колокол, отмечавший крещение и смерти одним и тем же голосом, объявлял переход от одного поколения к другому, всю историю человеческого рода. Даже над этими скромными останками он праздновал жизнь, и я чувствовал только большую нежность, вслушиваясь в помолвку бедной старой женщины с землей. Завтра впервые она заснет под королевской мантией, вышитой цветами и поющими сверчками».

Мечтания Сент-Экзюпери были грубо прерваны возвращением милиционера. Какую-то девушку схватили и застрелили на глазах у ее братьев. «Как до ужаса просто!» – подумал Сент-Экс. Позже, описывая этот сравнительно банальный инцидент (что означала тогда одна жизнь среди сотен, тысяч жизней, по которым таким же образом прошлись косой?), он добавлял: «События человеческой жизни, несомненно, имеют две стороны: драмы и безразличия. Все меняется от того, с какой позиции взглянуть на происходящее – как на историю личности или вида в целом…

И в этом, возможно, лежит объяснение мрачных и суровых серьезных лиц тех крестьян, которые, чувствуется, вовсе не расположены творить весь этот ужас, но которые, тем не менее, вернутся к нам через мгновение, уничтожив свою жертву, довольные осуществлением своего суда, крайне безразличные к молодой девушке, наткнувшейся на свою смерть, пойманную и убитую, поскольку она стремилась убежать, и теперь лежавшую в зарослях с полным крови ртом».

Такое противоречие изводило Антуана еще со времен «Ночного полета», и, как он теперь признавался, «я не могу разрешить его. Ибо величие человека не составлено из единственной судьбы отдельной особи: каждый индивидуум – империя.

Когда галерея шахты проваливается, похоронив отдельного шахтера, жизнь сообщества временно приостанавливается. Товарищи, дети, женщины в отчаянии стекаются к конторе, а спасатели тем временем под их ногами кирками разгребают землю. Зачем? Спасти единицу в толпе? Чтобы вызволить человека, как стали бы откапывать лошадь – взвесив на весах пользу, которую она еще сможет принести? Десять человек могут погибнуть при этой попытке, но это дрянной счет потерь и пользы… Поскольку происходящее – вовсе не вопрос спасения одного термита в термитнике, но вопрос совести, вопрос империи, чья важность несоизмерима ни с чем».

Тем вечером, вернувшись в Барселону, Сент-Экзюпери смотрел вниз из окна квартиры друга на монастырь, подвергшийся обыску. Потолки были разрушены, а стены зияли отверстиями, так чтобы можно было вырвать самые сокровенные его тайны. Но где эти тайны теперь? Это напомнило Антуану, как он когда-то ковырял термитники в Парагвае, чтобы посмотреть, как они устроены внутри и что там происходит. «И несомненно, для победителей, разрушивших этот крошечный храм, он был всего лишь термитником. Внезапно открытые свету пинком ботинка солдата молодые монахини беспорядочно носились туда-сюда вдоль стен, и толпа не чувствовала их драмы.

Но мы – не термиты. Мы – люди. Законы места и числа неуместны в применении к нам… Больной раком, разбуженный ночью, – центр человеческого страдания. Единственный шахтер может стоить смерти тысячи других. Я не могу, когда это касается людей, манипулировать этой отвратительной арифметикой… Молодая девушка, застреленная вместе с братьями? Нет, не смерть заставляет меня дрожать. Она воспринимается как наслаждение, когда она связана с жизнью; и я люблю думать, что в монастыре смерть отмечается как праздничный день… Но эта чудовищная беспамятность – качество человека, эти алгебраические оправдания – то, что я не могу принять.

Люди больше не уважают друг друга. Бездушные полицейские, они расшвыривают мебель на все четыре стороны, едва ли осознавая, что они уничтожают целый мир. Здесь существуют комитеты, приписывающие себе право произвести чистку по критериям, которые, два или три раза измененные, не оставляют ничего после себя, кроме трупов. Здесь, во главе своих марокканцев, стоит генерал, который предает целые поселения забвению, и его совесть спокойна, как у пророка, сокрушающего ересь. Здесь людей застреливают так, как рубят деревья в лесу. В Испании толпы находятся в движении, но личность (отдельная вселенная) напрасно взывает о помощи из глубины шахты».

* * *

Как очевидно из тона его статей, Сент-Экзюпери вернулся домой глубоко потрясенный увиденным, но и свою собственную страну он нашел еще более разделенной и глубже запутавшейся, чем когда-либо. Левые, еще вчера с позиций пацифизма категорично и решительно осуждавшие попытки наращивания военного потенциала и «торговлю войной» воротил военно-промышленного комплекса, теперь так же воинственно требовали вооруженного вмешательства в конфликт в Испании. Луи Арагон, когда-то сюрреалист, высмеивавший патриотизм и поносивший французский флаг во имя пролетарского интернационализма, теперь внезапно принялся возвеличивать военные и патриотические достоинства. Андре Мальро, летавший в Мадрид, когда Сент-Экзюпери находился в Барселоне и провинции Лерида, не только призывал к вмешательству – он активно планировал республиканское нападение на удерживаемую мятежниками провинцию Овьедо.

Католическая интеллигенция оказалась не меньше перепутана и разделена на «представителей правого крыла», подобных Шарлю Морра, Анри Массису, Андре Руссо, Тьери Мольнье и философу Габриэлю Марселю, когда-то подписавшему манифест, поддерживающий нападение Муссолини на Абиссинию от имени «защиты Запада», и «представителей левого крыла», подобных Франсуа Мориаку, Жоржу Бернаньосу, Эммануэлю Мунье и Жаку Маритену (все, без исключения, из числа стойких католиков), не могла поддержать «Христианский крестовый поход» Франко. Даже руководство Народного фронта было раздроблено пополам на «активистов – таких, как друг Антуана Пьер Кот, снова министр авиации и всецело стоявший за вмешательство, и «занявших выжидательную позицию», например Ивон Дельбо, министр иностранных дел.

Поскольку ничегонеделание в целом легче, чем выполнение какой-либо задачи, особенно связанной с риском, Леон Блум (этот «Стендаль, уклонившийся в политику», как его назвал французский историк Жак Шастене) выбрал более легкий путь. Последовав примеру британцев, он объявил политику невмешательства. И хотя его симпатии были, очевидно, на стороне республиканцев, он палец о палец не ударил, чтобы помочь им. Он пришел к власти, чтобы добиться улучшения жизни для французских рабочих, и не собирался отклоняться от этой существенной цели на беспокойные события за Пиренеями. Больно видеть, как Испания истекает кровью, но если это цена, необходимая, чтобы Франция осталась незапятнанной, значит, так надо.

Это отношение набожного воздержания доводило Сент-Экзюпери до белого каления не столько из политических, сколько моральных соображений, или, точнее сказать, гигиенических. Ничто не развращает больше, чем податливость. И эта национальная инерция, эта вводящая в заблуждение самоиндульгенция – безошибочный признак «энтропии» (как Антуан любил называть это) общества, которое становилось дряблым и вырождалось. Франция поворачивалась к себе во имя близорукой философии, если таковой называется обыкновенный эгоизм и черствость. Ничто сильнее не умаляет, чем самомнение, Антуан написал в своей записной книжке: «Величие весны прежде всего и всегда – от цели вне себя («Аэропосталь»): как только человек уходит в себя, он обедняет себя, он обслуживает лишь себя. Этот социализм, проповедующий индивидуальную самоиндульгенцию, возвеличивает людей еще меньше, чем фашизм, проповедующий жертву ради чего-то внешнего».

Тут до некоторой степени Сент-Экзюпери, наконец, согласился с Мермозом. Антуан не видел пользы в фашизме или идоле своего друга, этом полковнике с куриными мозгами, Ла Роке, но он понял его поиски истины, его жажду докопаться до причины, до вызова, придающего жизни энергию и смысл, без которого она становится вялой и косной. «Мермоз, – писал Антуан годом ранее в хвалебной статье для «Марианн», – является одним из тех редких людей, которые не путают деньги, этот символ богатства и обладания, с самим богатством и обладанием и которые, отказываясь от безвкусной сделки с торговцами, бывают искренне потрясены при виде их бедных отвергнутых сокровищ и снова отправляются в опасный полет ради удовольствия от истинных ценностей». Мермоз мог быть порывистым и время от времени впадать в заблуждение, но прямо в сети «Огненного креста» его привели те же самые пыл и страсть, заставлявшие пилота бросать вызов Андам и Южной Атлантике.

Но однажды в декабре 1936 года Мермоз отважился на рискованное предприятие, оказавшееся более чем сложным. Сент-Экзюпери узнал об этом в тот же вечер, на званом приеме. Он долго просидел молча, не произнося ни слова, и только к концу ужина, наконец, признался, о чем думает. Тем утром, после взлета из Дакара на четырехмоторной летающей лодке «латекоэр», пролетев уже около 500 миль над Атлантикой, тот радировал: «Оторвало правый задний двигатель». И затем последовала тишина, и только тишина. «Сент-Экс находился в таком состоянии, – вспоминает Александр Манзиарли, присутствовавший на том же ужине, – что уехал до окончания вечера».

О случившемся вряд ли когда-либо станет известно наверняка. Но правый толкающий пропеллер (который до этого проявлял опасную тенденцию смещаться с крепежа), вероятно, сорвался с креплений и, прежде чем оторваться от корпуса, перерубил горизонтальные рули хвостового оперения, разрушив тонкое равновесие самолета и погрузив его в океан.

Немедленно Сент-Экзюпери атаковали с заказами на некрологи. Он с негодованием отказывался «хоронить» друга, которого могли еще завтра обнаружить на спасательном плоту и спасти. Но прошло сорок восемь часов, никто не находил следов ни летающей лодки, ни летчиков. И он согласился написать краткую статью для «Энтранзижан». В ней он вспомнил, как переживал сам Мермоз подобное исчезновение в Атлантике Кольно (находчивого механика, дважды помогавшего его поврежденному «бреге» выбраться из Анд), случившееся несколько месяцев назад. «Он был старым товарищем, разделившим с Мермозом радости и поражения. Его смерть потрясла великого летчика, и это был единственный раз, когда я видел, как он потерял самообладание. Он не спускал глаз со своих рук, на сей раз бессильных спасти друга. И он сказал мне: «Кольно не следовало исчезать без меня. Судьба поступила несправедливо, расколов нашу команду».

Неделю спустя Сент-Экс передал «Марианн» другую статью, где выражал надежду, что некоторое чудо могло бы все еще вернуть Мермоза «вечером в одно из тех бистро, о мой несносный друг. И ты появишься внезапно, как всегда поздно и без оправданий… И мы тогда возобновим наши старые споры. Позволь нам доказать тебе твою неправоту еще раз… Позволь мне бросить тебе в лицо мои оскорбления еще раз. Я ругаюсь любя, и я так боюсь, что никогда снова не смогу досадить тебе».

Месяц спустя, когда всякая надежда умерла, Антуан отдал последнюю дань Мермозу, написав статью в «Энтранзижан», части которой были позже включены в «Планету людей» и «Ветер, песок и звезды». «Он относился к той великолепной породе, которой может гордиться мир. Он не берег своих усилий, не отступал ни перед каким противником. Он был весь отдан действию. Он был образцом мужественности. Жан Мермоз сражался с ветром, подобно дереву».

«Мермоз, Пишудо, Крувейе, Лавидали, Эзан (все пятеро оказались участниками того последнего полета) были профессионалами, и в этом источник их величия. Кому-то требуется инструмент, чтобы вступить в контакт с миром. Кому-то самолет или плуг. Крестьянин, обрабатывая пашню, раз за разом открывает для себя тайны земли. И эта правда универсальна. При помощи деревянной ручки своего инструмента он изучает больше, чем по страницам книги. И он становится мудрецом. Так и эти люди, при помощи своих приборов и рычагов управления, через волшебство рабочих инструментов приобретали своего рода крестьянскую мудрость. И они сталкивались с божественными, но такими простыми явлениями (ночь, день, гора, море и шторм), так же твердо стоя на ногах. Они следили за небесами совсем просто, как земляне привыкли следить за своими виноградными лозами. Это был источник их ясности и понятности».

* * *

Стремясь вернуть себе вкус этой ясности, которой он был лишен в раздираемой противоречиями и борьбой атмосфере Парижа, в январе 1937 года Сент-Экзюпери воспользовался возможностью, предоставленной ему «Эр-Франс», разработать новый маршрут через пустыню Сахара, связывающий Касабланку с Тимбукту и Бамаком. На средства, которые он сумел получить от страховой компании, присовокупив к этому новые авансы от Рене Деланжа и своего издателя Гастона Галлимара, он купил себе новый «симун», восполняя потерю первого. Снова в сопровождении своего преданного механика Андре Прево Сент-Экс покинул Париж в начале февраля и направился на юг. Первую остановку он сделал в Рабате, где обратился к генералу Рене Буска, командующему французскими воздушными силами в Марокко, который был несказанно удивлен встретить того самого «сумасшедшего», который однажды на его глазах выполнял «самоубийственные» петли над летным полем Касабланки.

С новым навигационным компасом и измерителем угла отклонения курса Сент-Экзюпери пролетел прямо через пустыню к Тимбукту, затем – в Бамак и Атар, где легендарный капитан Боннафу был теперь не больше чем память. Вместо него Антуана приветствовал вспыльчивый полковник, которого не предупредили в отношении этого гражданского вторжения в его военное царство. Но сердитый и негодующий взгляд уступил место очарованному удивлению, когда незваный гость, небрежно взяв в руки колоду карт со стола в кабинете полковника, сказал: «Выберите карту». Обаяние фокусника покорило еще одного монстра.

В Дакаре ему подарили маленького львенка. Как тогда в истории с аргентинской пумой, которую Антуан решил расквартировать у своей сестры Габриэллы, он опять не смог устоять перед соблазном отвезти львенка во Францию. Прикованный в тесной кабине самолета, прямо за пилотом, тот скоро стал проявлять свое отвращение к этим воздушным экскурсиям и начал яростно скрести лапой по спине Сент-Экса и испускать умопомрачительные грохочущие звуки, которые, казалось, сотрясали весь деревянный самолет и грозили рассыпать его на части. Все руки Прево, отважно боровшегося, пытаясь подчинить своей воле беспокойное животное, были жестоко расцарапаны. И его, вероятно, наполовину сжевал бы этот зверюга, если бы Сент-Экзюпери не догадался, что, яростно раскачивая «симун» из стороны в сторону, он сумеет оглушить своего страдающего морской болезнью «пассажира» до полуобморочного состояния. По приземлении в Алжире, где они едва не разбились из-за сильно погнутого закрылка руля высоты, Прево пришлось госпитализировать, его же вожделенно ревущего мучителя поручили заботам местного укротителя.

Насколько можно догадаться, Сент-Экс получил новый аванс от Рене Деланжа на покрытие расходов по этой поездке. Идея, очевидно, состояла в том, чтобы Антуан описал свои приключения для «Энтранзижан», как во время ливийской аварии. Но по возвращении в Париж он, кажется, решает, что воздушное сражение Прево со львенком могло представлять интерес для застольной беседы, но не больше. Деланж, однако, щедро заплатил заранее, и Антуан чувствовал себя обязанным возместить его тем или иным образом. Он, соответственно, предоставил рассказ о спасении Гийоме из плена Анд, который с литературной точки зрения мог выдерживать сравнение с написанным им о Ливийской пустыне. На описании того случая настаивал еще Андре Жид, когда Тонио впервые поведал ему эту историю в Агае. И вот она наконец появилась в печати 2 апреля 1937 года в номере «Энтранзижан» под названием «Рассказы о полетах над Южной Атлантикой и горными хребтами Анд». Шесть лет понадобилось, чтобы преодолеть сомнения автора, и даже теперь он чувствовал себя обязанным сопроводить свою статью примирительным письмом, где просил прощения у своего друга за то, что воспевал его отвагу и мужество!

Сент-Экзюпери тогда же пришлось отбиваться от клеветы по поводу его другой публикации, хотя он страшно ненавидел эту мышиную возню. В конце января, как раз тогда, когда он направлялся в свою одиссею по Сахаре, вульгарный еженедельник под названием «Вольтер» опубликовал статью, утверждавшую, будто приключение в Ливии – тщательно разработанная липа. Якобы самолет вовсе не потерпел крушение в центре Богом забытой пустыни (где Сент-Экзюпери и его механик чуть не умерли от жажды), а летчик (как декларировалось в статье) спокойно посадил машину недалеко от пригорода Каира, и, чтобы одурачить поисковые самолеты, отправленные на поиски, присыпал песком опознавательные знаки триколора на своих крыльях. Обвинения были глупые и пустые (хотя бы потому, что «симун» Сент-Экса, являющийся гражданским, а не военным самолетом, не имел никаких трехцветных опознавательных знаков на крыльях). Кроме того, даже тупица, минимально знакомый с арифметикой, мог вычислить, что Сент-Экзюпери извлек бы значительно большую для себя пользу, благополучно добравшись до Сайгона и выиграв приз в 150 тысяч франков, чем прибегая к подобной тщательно продуманной мистификации. Сумма, полученная от «Энтранзижан», вероятно, не составляла и пятой части объявленного приза, и, даже если Антуан и разыгрывал всех, три дня отсиживаясь в пригороде Каира, это доказывало лишь богатое воображение человека, написавшего «Тюрьму песка». Во всяком случае, судьи потратили не слишком много времени на принятие решения. Как только дело о клевете в конце концов попало в суд в октябре следующего года, Фернана Десиза, издателя, поместившего оскорбительную публикацию, обязали выплатить Сент-Экзюпери компенсацию в 15 тысяч франков за нанесение морального ущерба.

Гротескные обвинения, опубликованные в «Вольтер», были достаточно типичны для злобной и ядовитой атмосферы того времени. Коммунисты, которые начали поддерживать Народный фронт, проявляли все большую враждебность к Леону Блуму из-за его нейтралитета в отношении Испании, одновременно консерваторы могли кивать на ненормальную «охоту на ведьм», развязанную Сталиным против своих противников в России, и, таким образом, оправдывали свое неприятие и ненависть к большевизму и свое восхищение Франциско Франко. Попытка Блума изолировать Францию от событий в Испании в результате терпела двойное фиаско. Эта политика доказала свою несостоятельность в военном отношении, позволив врагам демократии (фашистской Италии и нацистской Германии) диктовать будущее Иберийского полуострова, и оказалась неудачной в психологическом плане, поскольку не смогла уберечь Францию от раскола между антикоммунистами и антифашистами. В консервативной «Эко де Пари» Пьера Кота, министра авиации, обвинили в продаже секретных разработок нового оружия для самолетов русским, с которыми Франция много раньше заключила пакт о ненападении. Роже Саленгро, министра внутренних дел в правительстве Блума, так допекли два еженедельника правого толка – «Гренгуар» и «Аксьон франсез», обвинявшие его в дезертирстве во время Первой мировой войны, что, даже и публично реабилитированный в парламентских дебатах, он пришел домой и в припадке депрессии застрелился. Когда Андре Жид, совершивший поездку к Россию предыдущим летом для участия в похоронах Максима Горького, опубликовал книгу, где посмел критиковать кое-что из виденного им в Советском Союзе, Ромен Роллан исключил его из Международной антифашистской лиги как «предателя» дела мира.

Изо всех сил стараясь изолировать себя от окружающего мира, Франция, в свою очередь, уступала преобладающему безумию. Страстность душила рассудок, так же как предубеждение отбрасывало реалии. Внезапно все начинали кричать, и каждый оставался глух. «В корне всего, – прокомментировал Сент-Экзюпери происходящее в своей записной книжке, – лежит потрясающее непонимание, плачевное неведение фактов. Ни один фашист не читал «Под шлагом нацистов»[15], ни один член Народного фронта не читал статьи в «Нувелист», касающиеся событий в Испании, которые не менее чудовищны… Невероятное отсутствие знания друг друга. «Огненный крест», Народный фронт. Они не борются ни за что, они сражаются за образ жизни, и, случается, все у них перепутано. Если я говорю им: позорно с вашей стороны чернить память Мермоза только из-за того, что он избрал такую политическую линию, а если вы попросите объяснить мою, мне нечего будет вам сказать. Здесь нет места рациональному».

Сент-Экзюпери имел в виду, что одной логикой невозможно найти решение этой дилеммы. Она могла служить отчетливой цели подвергнуть вивисекции противостоящие идеологии, но сама по себе не заполняла духовную пустоту, которую, как утверждали многие, они заполнили. А для Антуана духовное являлось окончательным критерием, в соответствии с которым следовало оценивать все эти социальные перевороты и революции. «Преимущество, приоритет массы над элитой? – писал он в своей записной книжке. – Никогда. Приоритет материи, уровня жизни над духовностью? Никогда. Приоритет логики над некоторой человеческой нелогичностью? Никогда. Присоединение к социалистической доктрине тех, кто жег церкви и бранил аристократию? Никогда. И какой просвещенный французский коммунист посмел бы защищать те точки зрения? Нравится вам это или нет, но Испания, сжигающая свои художественные ценности и опустошающая закрытый мир ее женских монастырей, допустила и одобрила (пусть даже только на какой-то один мимолетный момент) приоритет тупости над цивилизацией».

Посреди всей этой сумятицы французское правительство явно проваливалось. Проблема социализма Блума состояла не только в его сумбурности, но и в его мягкотелости и бесхребетности. Народный фронт ворвался, словно лев, но несколько месяцев неуверенного правления превратили его в овцу. Подсознательно он унаследовал комплекс «линии Мажино», своих радикальных социалистов и предшественников правого толка, и переходил к обороне. «Коммунистическая партия, – как Сент-Экс комментировал в записной книжке, – имеет, возможно, большее представление о величии, нежели Социалистическая партия, вот почему человек, нуждающийся в вере, тянется к ней». Блум в этом смысле типичен: социалист, больше уже не знающий, чего хочет. Он намеревался обеспечить новые рабочие места, но показал себя не менее привязанным к священной «защите франка». Предпринималась робкая попытка дефицитного финансирования (по Рузвельту, Шаштьяну или Кейнсу), и затем ее отставили в пользу «ортодоксального бюджета» и инфляции. Заработную плату заморозили во имя необходимой «паузы», и, почувствовав себя обманутыми и преданными, тысячи рабочих забастовали. В марте 1937 года демонстрация протеста, организованная коммунистами, превратилась в кровавый бунт.

Подобрав последние изодранные остатки своего первоначального престижа, все более и более непопулярный Народный фронт теперь добавлял еще одно, заключительное безумие к своему списку своих недостижений. В течение нескольких месяцев несколько акров вдоль берега Сены поблизости от Эйфелевой башни предназначались для Международной ярмарки, посвященной теме «Искусство и техника», открытие которой намечалось на 1 мая, традиционный День труда. В то время как работа над возведением иностранных павильонов продвигалась вперед, французские рабочие, увлекшись неоднократными сидячими забастовками (с требованиями повышения заработной платы) полностью срывали строительство французских павильонов. Когда 1 мая ярмарка открылась, все другие здания затмевали советские и немецкие павильоны, а французские остались в этаком полузавершенном виде. Пришлось прокатить официальных гостей, присутствовавших на торжественном открытии, вдоль по Сене на теплоходе, тем самым стараясь замаскировать неприглядный хаос позади торопливо установленных дощатых заборов. Посетителям, которых планировалось увлечь величием достижений Народного фронта, предлагалась наглядная иллюстрация поразительной слабости Франции в сравнении с динамизмом двух наиболее зловещих диктатур Европы. Не удалось хоть немного ослабить мрачное впечатление и захватывающей дух башней для прыжков с парашютом, которую установили, чтобы обеспечить иллюзорное развлечение. Подобные башни уже много лет использовались в Германии и России (не говоря уже об Италии) для подогревания общественного интереса к парашютному спорту, но во Франции, где она запоздало появилась только теперь, ее могли расценить лишь как престарелую новинку. Сент-Экса и его бывшего босса Дидье Дора, как пионеров французской авиации, попросили продемонстрировать публике полет с этой самой башни. Но Антуан никогда в жизни не пользовался парашютом и, добравшись до вершины башни, почувствовал неизбежное головокружение. Позже он признавался, что раньше не чувствовал себя таким испуганным и ни за что не собрался бы с духом для прыжка, если бы кто-то не подтолкнул его с платформы вниз. Парашюты были оборудованы страховочными тросами, дабы свести к минимуму опасность, но это еще больше возмутило Сент-Экса, считавшего выставку бессмысленной.

* * *

Буквально перед окончательным развалом Народного фронта, произошедшим в июне, Сент-Экзюпери согласился вернуться в Испанию, на сей раз для «Пари суар». Условия, предложенные ему Жаном Пруво, были невероятно щедрыми: 80 тысяч франков (3200 долларов США) за десять статей. Как и у конкурирующего «Энтранзижан», у «Пари суар» также был самолет, за штурвалом которого сидел ас времен Первой мировой войны майор Леметр. Но из-за отказа французских страховых компаний страховать полеты на «фронт» Сент-Экзюпери отправился на юг на другом самолете, совместной собственности «Пари суар» и лондонской «Дэйли экспресс».

Мадрид, которого он достиг во второй половине апреля, находился в осаде, и стрелки Франко, окопавшиеся на высотах Гарабитас, постоянно обстреливали город снарядами, убивавшими случайных прохожих на Гран-Виа и заполнявшими улицы осколками стекла и обломками кирпичей. В гостинице «Флорида», где Сент-Экс оказался расквартированным вместе с Эрнестом Хемингуэем, Джоном Дос Пассосом, Мартой Гелхорн, Гербертом Мэтью, Сефтоном Делмером и небольшой армией других журналистов, случайный кусок шрапнели застрял в стене, а шальные пули расщепляли оконные рамы и разбивали зеркала. Город начинал страдать от нехватки продовольствия, и, опасаясь самого плохого, Сент-Экзюпери решил запастись грейпфрутами, которые натаскал в большом количестве в свою комнату. Но его природное великодушие скоро взяло верх над скупостью, когда как-то ночью снаряд взорвал гостиничный бойлер с горячей водой. В коридорах началось столпотворение, поскольку постояльцы помчались из своих комнат, спасаясь от облаков пара, но Сент-Экс успел заполнить корзину плодами и с удовольствием оделял ими на лестнице представительниц слабого пола со словами: «Могу я вам предложить грейпфрут, мадам?»

Среди французских журналистов, с кем он столкнулся в Мадриде, был и Анри Жансон, направленный освещать дела на республиканском фронте для «Канар аншене». Обычно спокойный, Сент-Экс, к значительному удивлению его друга, теперь проявлял «экстраординарную экзальтацию. При упоминании имени Франко он взрывался. Не выносил этих генералов-мятежников… На станции Ирун я сказал ему, что вступил в спор с Андре Сальмоном и Эммануэлем Бурсье, корреспондентами, выбравшими другой лагерь. Сент-Экс обнял меня. Бомба взорвалась на расстоянии нескольких ярдов от нас. «Отныне, – вскричал он, – мы – братья!».

Согласно Жансону, Сент-Экзюпери был возмущен нищетой испанцев, ошеломлен их храбростью и опечален колоссальной сумятицей в стране. Он сказал Жансону, что хотел бы проехать по всему фронту. Жансон взял его на встречу с Дуррути, лидером Федерации анархистов Иберии, которого позже русские убили вместе с его соратниками. Дуррути немедленно выделил новый «роллс-ройс» в их распоряжение и весело пожелал им приятного пребывания в Испании.

«Шофер, у которого в баке сидел бык, – снова вернемся к Жансону, – мотал нас по изъеденным, покрытым воронками, каменистым и скалистым дорогам Испании, словно мы ехали по сверхсовременному шоссе с четырьмя полосами. Как мы не свернули шею под припекающим затылок солнцем? Чтобы развлечься, шоферы Народного фронта придумали типичную испанскую игру. Всякий раз, когда они видели другую машину своих соратников, мчащуюся навстречу, они нажимали на газ и старались не задеть и не оторвать крыло у встречного автомобиля, проносясь мимо со скоростью 150 километров в час. Игра, как можно предположить, требовала значительной ловкости. Сент-Экс, казалось, проявлял к ней острый интерес. Чувствуя себя не так спокойно и уверенно, как он, я лицемерно предлагал нашему шоферу поберечь его великолепный «роллс».

– А зачем? – Он пожал плечами. – Машина реквизирована!

Я не осмеливался добавить, что я больше волнуюсь за свой собственный «кузов».

– Мой друг даст вам пять сотен песет за каждое оторванное вами крыло, – великодушно пообещал Сент-Экс.

Шофер прибавил газу и спел очередной куплет «Интернационала». Я вытер пот со лба. Эта специфическая шутка обещала сделать меня беднее».

Добравшись до линии фронта, Жансон и здесь обнаружил, как трудно сдерживать невольную дрожь в компании «отчаянных» (название, которое они сами себе придумали), чьим любимым развлечением было вырывать чеку из гранаты за секунду или две перед броском. Однажды Сент-Экс оказался во внутреннем дворе здания, которое, как ему сказали, атаковали националисты с другой стороны стены. Анархистский «отчаянный», стоявший рядом с ним, только что бросил гранату на стену, где она и взорвалась. Но смельчак сердито покачал головой. «Слишком высоко!» – крикнул он Сент-Экзюпери с недовольной гримасой. Взяв другую гранату, он выдернул чеку, выдержал секундную паузу и затем подкинул ее. Граната перелетела через стену по более низкой траектории. «Нет… Опять плохо!» – кричал анархист, качая головой. Он кинул еще одну гранату, которая на сей раз проскользнула прямо по кромке стены, совсем как хороший удар на теннисном корте. Если бы он чуть-чуть ошибся, граната прыгнула бы назад и разорвала бы обоих на кусочки. «Ха!» – вскричал анархист, наконец довольный. Все это время он краем глаза наблюдал за своим спутником, чтобы увидеть, не испугается ли тот. Сент-Экс улыбнулся, считая испытание законченным. Но не тут-то было, храбрец снова взялся за гранату. Только чтобы доказать – последний бросок был результатом навыка, а не удачи!

В отличие от более ранних статей Антуана, написанных сразу в Москве, Каире и Барселоне, он отложил новый цикл для «Пари суар» до своего возвращения во Францию. Опасения, которые Жак Мейер в «Энтранзижан» ранее выражал во время ливийского приключения, были теперь драматично подтверждены, когда пришло время предоставить экземпляры редакторам и машинисткам. Поездка Сент-Экзюпери в Испанию началась в апреле и продолжалась до мая, но прошло еще несколько недель, прежде чем первая статья была готова, не говоря уже о других, которые, как предполагалось, должны были появляться в быстрой последовательности. Каждая статья бесконечно долго писалась и переписывалась, причем автор просил внести исправления еще десятки раз уже после того, как текст попадал к Пьеру Лазареву и Эрве Миллю. На заключительных стадиях Антуану приходилось даже прибегать к подкупу, чтобы получить допуск в типографию, где изумленного наборщика просили придержать набор, поскольку автор менял слово, добавлял запятую и в довершение всего заново набирался весь параграф. Постепенно статья становилась все длиннее, Антуан сопереживал героическим защитникам Мадрида и не находил слов, чтобы выразить всю боль, муку и восторг, связанные с увиденными событиями.

Наконец, 27 июня появилась первая статья. Светлая, почти противоестественно ясная, затопленная лунным светом ночь, и они с республиканским лейтенантом идут по траншее на линии фронта в северном пригороде Карабаншеля. Наверху, словно рой насекомых, зудят пули, но становится страшно, когда периодически раздаются хлопки, похожие на звук откупориваемой бутылки шампанского, слышно, как снаряд за снарядом пронизывают небо, словно «акулы, стремящиеся к своей добыче». Артиллеристы Франко, пишет автор, напоминая сумасшедших вандалов, неуклонно разрушали массу залитого лунным светом камня, там, в городе, заснувшем, как Спящая красавица, который Сент-Экс мог видеть через брешь в бруствере. Канониры Франко пытались «потопить Мадрид, как топят судно». Ради чего весь этот беспорядочный ужас? Он не мог понять. Как раз сегодня в полдень, когда он шел по Гран-Виа, один из этих снарядов разорвался, словно удар грома. «Достаточно погубить одну только жизнь, лишь одну. Прохожие все еще отчищали штукатурку с одежды, другие бежали куда-то, облако дыма начинало рассеиваться, но жених, чудом не получивший ни единой царапины, стоял, не спуская глаз с невесты, локоть которой в позолоченной ткани он сжимал минуту назад, и теперь она превратилась в пропитанную кровью губку, массу из плоти и полотна. Опускаясь на колени, но еще ничего не понимая, жених медленно качал головой и только пробормотал: «Как странно!» Он не мог признать свою подружку в этом распластанном куске. Отчаяние не спешило в сердце юноши. В течение еще одной томительной секунды, ошеломленный этим «похищением», он искал вокруг себя легкую знакомую фигурку, словно она могла существовать.

Но не осталось ничего, кроме комка грязи… Исчезло все, ничего не сохранилось от того хрупкого позолоченного существа! И пока из горла жениха не хлынул крик, какой-то странно растянутый и долгий, он успел понять, что любил не эти губы, а их недовольную гримасу, их улыбку. Не эти глаза, а их взгляд. Не эту грудь, а легкий запах моря, исходящий от нее. У него хватило времени обнаружить теперь, наконец, причину душевных страданий, которую любовь, возможно, принесла ему. Разве не преследовал он неосязаемое? Не это тело сводило его с ума, а румянец, пыл, невесомая душа, спрятанная в нем…»

«Закон», если таковым можно его назвать, «репрессалий»? Разорванное в клочья лицо за подбитый глаз, поврежденная челюсть за сломанный зуб? Отвратительный закон талиона столь же стар и столь же жесток, как история Каина и Авеля, и «первое из всех убийств потеряно в первобытной ночи времен». Но для Сент-Экзюпери в этом кратком, убийственном моменте имело значение то, что он видел, как молодую девушку, подобно матадору, лишают ее одежды света. «Что касается военной роли такой бомбардировки, я оказался не в силах определить ее. Я видел распотрошенных взрывами домохозяек, изуродованных детей, старуху – уличную разносчицу, вытиравшую кусочки разбросанных мозгов с ее скромных сокровищ. Я видел привратницу, выходящую из домика, чтобы смыть кровь с тротуара, и я все еще не в состоянии понять, какой смысл в войне имели те уличные трагедии».

За годы до того, как аналитики, статистики и патологоанатомы Второй мировой войны пришли к выводу, до которого геринги и бомбометатели гариссы не додумались, который Куртис Лемейс и ему подобные никогда не были способны понять, Сент-Экзюпери сумел раскрыть патетическую ошибку массовых бомбардировок. «Моральная роль? Но бомбардировка противоречива по своей сути. Она наносит удар по поставленной ею же цели. Каждый взрыв снаряда в Мадриде вызывает постепенное ожесточение. Там, где было шаткое безразличие, все напрягается. Мертвый ребенок приобретает значение, когда он ваш. Бомбардировка, как мне кажется, не раскидывает – она объединяет. Ужас стимулирует сжимание кулаков, смыкание шеренг в одном общем движении.

Мы с лейтенантом карабкаемся на заграждение. Словно судно, словно человеческое лицо, Мадрид – там, он принимает на себя удары в тишине. Так же и с людьми: трудности медленно укрепляют их достоинство».

«Шестидесятый», – заметил офицер, обращаясь к Сент-Экзюпери, когда еще один молот ударился о наковальню. Мадрид выковывался, подобно щиту в кузнице Вулкана.

От общего Сент-Экзюпери спускался к частному, чтобы осуществить задуманную третью статью для «Пари суар». Капитан, возглавляющий боевое подразделение, пригласил писателя разделить скромную трапезу на его командном пункте, расположенном в подвале, где собравшиеся отламывали хлеб и пускали его дальше по кругу, что поразило Сент-Экса сходством с притчей о Христе. Эта трапеза должна была стать последней перед тем, как капитану, сержанту и добровольцам-смертникам предстояло приступить на рассвете без всякой поддержки артиллерии к их смертельной миссии. Расположившись вокруг простого стола, главным украшением которого была бутылка испанского бренди, эти десять человек, казалось, смирились со своей судьбой. Они знали, что, даже если им удастся преодолеть те восемьдесят смертоносных ярдов «нейтральной полосы» сквозь шквал пулеметного и минометного огня и они пробьются к тем тридцати строениям, которые им приказано взять, их донкихотская вылазка не сумеет ничего изменить в окончательном исходе войны. Сержант, которому предстояло провести атаку вместе с капитаном, улегся на железный остов кровати и погрузился в сон столь глубокий, что его не смог прервать даже телефонный звонок. Предупреждали, что атака отменена по приказу более высокого штаба. Что? Отменена? Мигом воздух заполнился ворчанием. «За кого они нас принимают, за женщин? Мы воюем или нет?» Реакция военных пробудила сочувствующий отзвук в их госте: что, в конце концов, могло больше расстроить журналиста, чем наступление, которое не произойдет? «История», словно мыльный пузырь, неожиданно лопнула и превратилась в ничто. Но этот широкоплечий, неуклюжий француз, который, как и Хемингуэй, мог залпом залить в себя «огненную воду» не поморщившись, был не просто очередным «военным корреспондентом», и его темные, пытливо глядящие из-под тяжелых век глаза (такие отсутствующие и такие пронизывающие одновременно) наблюдали за поведением окружающих с вводящей людей в заблуждение настороженностью. Курцио Малапарте, вероятно, предпочел бы описывать тщеславную пустую суету генералов, но Сент-Экс, подобно Джорджу Оруэллу или Хемингуэю, ощущал себя своим в этом скромном сообществе людей, жертвенного пушечного мяса, которым кормятся все войны. Наступление отменили, им предоставили новый арендный договор с жизнью, но теперь, когда они уселись, упершись локтями в стол вокруг чашек их рассветного утреннего кофе, то внезапно обмякли, словно их лишили чего-то неосязаемого, но существенного. Они вошли в соседнюю комнату, где сержант спал на остове кровати при свете потрескивающей свечи, окликнули его, кто-то положил руку ему на плечо и попытался разбудить. Тело сопротивлялось, как остро Сент-Экзюпери это почувствовал! – отказываясь выбираться из восхитительных глубин сна, куда оно было погружено, и сержант перевернулся снова, подобно упрямому животному, поворачивающемуся спиной на скотобойне. Но когда, наконец, он сел на кровати и заморгал, его рука инстинктивно потянулась за винтовкой. «Ах да… Пора!» И ему объяснили, что вовсе нет, так как наступление отменили.

И что он делал здесь, этот сержант, в мирной жизни скромный бухгалтер из Барселоны? Мог бы он найти лучший ответ, чем Анри Делоне, когда Сент-Экс задал тому такой же вопрос в Кап-Джуби: просто почему он там оказался? Один из друзей бухгалтера отправился на фронт, за ним последовал другой, затем – еще один. Постепенно он стал думать о незначительности и банальности всех этих цифр, старательно выписываемых им в его журнале, по сравнению с драмой, происходящей вокруг. И внезапно, подобно тем ручным домашним уткам, которые начинают метаться туда и сюда и хлопать крыльями, наблюдая, как выстраиваются клином дикие утки, отправляясь в свой межконтинентальный перелет, этот скромный бухгалтер из Барселоны почувствовал зов дикой природы. «Этот зов волнует тебя, мучает тебя, как и всех остальных людей. Назовем ли мы его жертвенностью, поэзией или риском, голос – все тот же… Домашняя утка понятия не имела, что ее крошечная голова достаточно емкая, чтобы вместить океаны, континенты и небеса. Но вот она бьет крыльями, отказываясь от зерна и червей… И так ты чувствуешь себя подвластным этому внутреннему зову куда-то вдаль, о котором никто никогда не говорил с тобой… Внезапно, во время полуночного откровения, сбрасывающего с тебя все, принадлежащее тебе, ты обнаруживаешь в себе существо, о котором не ведал… Кого-то великого, кого ты никогда не сможешь забыть. И этот кто-то – и есть ты сам… Он расправил крылья, он больше не привязан ко всему бренному, ко всему мирскому, он согласился умирать ради блага всех людей и так вошел в нечто всеобщее. Могущественное дыхание проносится сквозь него. Вот он, отказавшийся от своей оболочки, суверенный господин, который лежит в бездействии внутри тебя, и имя ему – человек. Ты равен музыканту, творящему мелодии, физику, расширяющему горизонты знания… Ты достиг той высоты, где все измеряется любовью. Возможно, ты страдал, чувствовал себя одиноким, твое тело, вероятно, не находило убежища, но в этих раскрытых объятиях сегодня тебя встретит любовь».

Мистические ноты? Да, они, без сомнения, присутствуют и всем заметны. Они ближе к святой Терезе Авильской, чем к Хемингуэю или Оруэллу, и здесь очевиднее сочувствие к тяжкой доле страдающего человечества. Действительно, в анналах военного времени XX столетия не найдется, видимо, ничего даже отдаленно напоминающего эти записи, сделанные Сент-Экзюпери прямо на месте событий, которые совсем не похожи на репортажи в обычном журналистском смысле. Это скорее размышления о войне, о смерти и разрушении, о смысле жизни. Хотя в некоторой экзальтации таилась опасность быть неправильно понятым: словно восхваляя стоическое терпение этого бухгалтера из Барселоны, Сент-Экс также возвеличивал войну, породившую это состояние души человека. Но правда, которую он стремился раскрыть, была более всеохватывающая, нежели война, случайно иллюстрировавшая ее. Поскольку, воздавая должное земному, простым людям, вынужденным так часто платить за ветреную риторику своих лидеров, Антуан возвеличивал память о своем друге Мермозе. Подобно сержанту, тот принимал свою судьбу как часть ежедневных забот, выпавших на его долю. И он принес высшую жертву от имени чего-то большего, чем он сам.

Статья, завершавшаяся на этой высокой ноте, была только третьей в серии репортажей, число которых по первоначальному плану предполагалось довести до десяти. Не опасался ли тайно Сент-Экзюпери, что следующая могла показаться сравнительно хуже? Нет никаких доказательств подобных его опасений. Но после того, как велосипедист был послан на плас Вобан за четвертой статьей, неожиданно в контору «Пари суар» врывается запыхавшийся Тонио и просит перечитать ее. Пьер Лазарев и Эрве Милль едва успели взглянуть на напечатанный текст, передаваемый им страница за страницей машинисткой. Они как раз дошли до того момента, где Сент-Экс рассказывает об испанском солдате, собиравшемся предпринять вылазку с гранатой в руке. Описывал ли он тогда desesperado[16], того самого, рядом с которым стоял, изо всех сил стараясь изобразить спокойствие, когда тот подкидывал над стеной смертоносные гранаты? Этого мы никогда уже не узнаем. Поскольку внезапно и без всякого предупреждения Сент-Экс сердито разорвал в клочья собственные строчки. «Плохо! – воскликнул он, сердито хмурясь. – Плохо!» И, ни слова не объяснив, он умчался так же неожиданно, как появился. Следующая статья никогда не была опубликована, и репортажи в «Пари суар» завершились «внезапной смертью», или, если употреблять более возвышенный образ, «троицей».

Чем объяснить подобное экстраординарное поведение? Однажды Андре Мальро сказал Антуану о войне, которая, между прочим, довела его яростную энергию борьбы до кипения: «Вы представить себе не можете, какие острые ощущения испытываешь, когда стоишь за пулеметом и ведешь беспрерывный огонь!» Инстинктивно Сент-Экс почувствовал, как дрожь пробежала по всему его телу. Несомненно, были люди, для кого война, подобно борьбе, являлась разновидностью спортивного состязания, но «вульгарный спортивный азарт», испытываемый им в Кап-Джуби под жалобный вой мавританских пуль, немного отличался от этого… Но возможно, не слишком сильно отличался и от того, с которым его приятель desesperado швырял свои смертоносные «спортивные» снаряды над защитной стеной. Война, в конце концов, была чем-то посерьезнее, чем спорт, и существовали категории более жизненные, чем грубое чувство. Как он выразился в письме, приведенном в биографии Пьером Шеврие, подводящим итог его двойственному восхищению его приятелями-анархистами: «Старый дух товарищества «Аэропостали» я снова нашел среди анархистов Барселоны во время гражданской войны в Испании. Те же самые таланты, те же самые риски, та же самая взаимопомощь. То же самое высокое восприятие человека. Они могли сказать мне: «Вы думаете совсем как мы». Но они сказали: «Почему вы не с нами?» И мне нечего было им ответить, чтобы они поняли. Поскольку они жили чувствами, а на уровне чувств я не имел ничего, чтобы возражать коммунистам, больше чем Мермозу или любому другому на этом свете, кто соглашается рисковать своей жизнью и кто ставит хлеб, разделенный среди товарищей, выше всего на земле. Но я не верю, будто каталонский анархист создан, чтобы осуществлять контроль над будущим человека. Если он одерживает победу, все, на что он будет способен, – это оторваться от своей супницы. И это окажется простая самодовольная и тщеславная личинка, которая интересует меня, но немного… Почему, чтобы напиться до состояния опьянения, я должен идти на разрушение того, что я воспринимаю как свою духовную цель?.. Дух должен доминировать над чувствами».

Это была правда, которая выросла в нем за полдюжины лет, и то, чему он стал свидетелем в Испании, подействовало лишь как катализатор. Но (и это не менее типично для него) он не спешил написать эти строчки, будто парализованный опасением, что еще раз мог бы быть неправильно истолкован. В конце концов, потребовалось впасть в нищету, чтобы победить свои сомнения, и, как мы увидим дальше, произошедшее стало некоей журналистской катастрофой. Катастрофой – да, но также и чудом.

Глава 16

Между серпом и свастикой

В ноябре 1936 года вышла в свет книга Жида «Возвращение из СССР». Кузен Сент-Экзюпери Андре Фонсколомб (у которого мать была родом из России) зашел, чтобы переговорить с ним. Критика Жида казалась ему слишком умеренной, и он хотел получить от Тонио совет по поводу своего опровержения, которое готовил против Жида. Антуан рад был помочь, хотя и ограничил свое вмешательство в текст подбором слов и корректировкой стиля. Собственные мысли по данной теме он доверил лишь своим записным книжкам. «Есть что-то прекрасное, но также и отталкивающее в приеме, который массы людей оказали Жиду. Если необходимо выбирать между правительством индивидуумов и правительством толпы, я полагаю (и в пользу этого свидетельствует управление в провинциальных городках), что правительство толпы – наиболее разрушительное и несправедливое из всех существующих форм правления».

В своем последнем суждении Сент-Экс недалеко ушел от Жида. Жид поехал в Советский Союз по случаю похорон Горького в надежде обнаружить, что радикально новая социальная философия произвела на свет радикально новый и лучший тип человека. Вместо этого, он с огорчением выяснил, что прежде всего эта философия создала всеразрушающую однородность мнения. Подобно Сент-Эксу, его ободрял ребяческий дух товарищества, проявляемый повсюду, но его угнетало нежелание встречаемых им людей принимать что-либо, кроме догматов «истины» (часто заведомо ложных), которые насильственно внедрялись в тысячи наивных голов. «В настоящее время нужно только соглашательство и конформизм, – написал Жид. – Требуется и поощряется одно – одобрение всего происходящего в СССР. И каждый стремится к тому, чтобы это одобрение не прошло незамеченным, а, наоборот, проявилось явно и как можно восторженнее. Удивительнее всего – так происходит повсеместно. С другой стороны, малейший протест, малейшая критика подвергается самому суровому наказанию и душится немедленно, на корню. И я сомневаюсь, что в какой-либо другой стране сегодня, даже в гитлеровской Германии, дух нации менее свободен, более запуган (более затерроризирован), более по сути своей рабский». Именно это ужасное высказывание, где он ставил Россию Сталина на одну доску с Третьим рейхом, обрушило шквал обвинений на голову Жида и стало причиной его изгнания (самим «главным преосвященством» Роменом Ролланом) из Всемирного антифашистского комитета. Жид, насколько знал Сент-Экзюпери, только поведал правду – правду, облагороженную тем, что ее высказал человек, когда-то причислявший себя к истинно верующим в идею, чей бог рассыпался на глазах. Сторонник новой веры, которому пришлось в мучительной агонии дать переоценку своей веры. Поскольку Сент-Экзюпери никогда не подпадал под влияние этой веры, ему повезло больше. «Мадонну несут по улицам Севильи, Сталин шествует по улицам Москвы: различие в эстетике, как сказал бы Леви, нет, более того… – записал он комментарий по этому поводу в записную книжку сразу же после оживленного спора на эту тему. – Величие религий и их действенность состоят в том, что они излагают свою революционную идею, уже создав образ духовного человека, которому следует подражать. Раз такой человек создан, ему и преобразовывать вселенную.

Революционные марксисты организовывают вселенную, не обращая внимания на человека, которого порождает их организаторская деятельность (божественность цели). Я не могу признать эту деятельность чем-то великим: Млечный Путь, мертвая тишина межгалактического пространства, и в качестве кульминации развития по прошествии миллионов лет – «историческая миссия пролетариата…». Какая несоизмеримость величин! А что вообще означает «историческая миссия пролетариата»? Я отказываюсь признавать такое окончание».

Записные книжки Сент-Экзюпери (обнаруженные только после его смерти) полны записей такого плана, свидетельствующих о его глубокой обеспокоенности социальными проблемами. Случайное знакомство создавало об Антуане совсем иное впечатление: стороннего наблюдателя, радующегося жизни. Его друг Пьер Бост, чей роман «Скандал» был удостоен «При энтерайе» в год, когда «Ночной полет» получил литературную премию «Фемина», обыкновенно поражался, глядя на Сент-Экса, рисующего диаграммы на случайных клочках бумаги, сидя в «Дё маго» или другом кафе, которые, как предполагалось, иллюстрировали достоинства или недостатки капиталистической системы. Пьер Кот, бывший министр воздушного транспорта, уклонялся от множества бесед с Сент-Экзюпери, удивленный его некоторым восхищением Советским Союзом. Сент-Экс подробно обсуждал с ним методику обучения далекой страны, совершенно очевидно сильно его впечатлившую. Особенно изумляло Сент-Экса желание режима перевоспитывать сыновей прежних аристократов или зажиточных буржуазных семейств, которые начинали жизнь с лучшим культурным багажом, чем полунеграмотное мужичье, и могли принести больше пользы государству. Но, скорее всего, он глубоко прятал свои чувства, не желая оскорбить левые увлечения Кота. В записных книжках Антуана звучат довольно резкие примечания: «Личность не должна тиранить массу, масса не должна тиранить личность. Все обсуждается совсем по Тюалю, на уровне сентиментальных выводов: «прекрасные люди…» Я не знаю, что это означает, за исключением того, что те, кто сопереживает и страдает, вообще более глубоко человечны, чем счастливые эгоисты.

Пусть цель моей революции состоит в создании счастливых людей, я не могу слишком уж желать создания общества, управляемого его самыми подлыми элементами, то есть негодяями или нищими, вознесшимися над аристократами, учеными или теми, кто сумел достичь положения в обществе».

Сент-Экзюпери считал, что проблема кроется в той безнадежной неразберихе и смешении понятий, которыми обросли самые простые слова (такие простые, как «народ» и «масса») в результате благородных эпитетов, навешанных на них Руссо и Марксом. «Поскольку в России, – доказывал он в своих записных книжках, – ничто не контролирует доступ к культуре и власти, народ или масса отброшены за ненадобностью, как наименее развитая, наименее достойная, наименее рафинированная человеческая категория, и, прежде всего, наименее способная стать всем этим, так как естественный отбор уже прошел. К тому же что означает воля народа, воля и власть массы, кроме недопустимого превосходства сущего над духовным?» Там, где теоретически создано государство полной демократии, слова «народ» или «масса» должны по логике исчезнуть из обихода, полностью утратив свою уместность. Именно это описал B.C. Жильбер в известной строчке из «Гондольеров»: «Когда каждый станет личностью, никто не останется безликой толпой». Или у Джорджа Оруэлла в «Скотном дворе»: «Все свиньи равны, но некоторые – более равные, чем другие».

Действительность же, которая не имела ничего общего с теорией, состояла в том, что у власти в Советском Союзе стояла элита столь же бессердечная и жестокая, как и в любой капиталистической стране, и наполняла слова «народ» и «масса» хлороформом для пленников, добровольно подчинившихся ей. Уже только по одной этой причине Сент-Экзюпери не мог принять до конца левую идеологию, искажающую понятие милосердия, свойственное первоначальной идее, посредством недобросовестной эксплуатации лицемерной лексики. «Я знаю, что ищет Мальро – патетику, – гласит другая запись в его записной книжке. – И он забывает тщетные устремления своей юности, чтобы рассматривать только величие (единственная тема, которую он находит воодушевляющей) и борьбу против обмана. Борьбу против буржуазного эгоизма. Борьбу против банальности. Изрядное негодование против бедности. Все, что христианство времен катакомб принесло нам и что, потеряв свой божественный краеугольный камень, не может найти себя. Поскольку, несомненно, легче сгладить это противоречие с церковью и библейскими пророками, чем с анархистским движением, которое в устроении нового общества готовит сюрпризы, прямо противоречащие его целям».

Когда Сент-Экзюпери писал эти строки, он не забыл, чему стал свидетелем в Испании. «Идеи имеют право на обсуждение под единственным углом зрения – резней, которую они вызывают?.. Цель оправдывает средства. Да, но только когда средства не противоречат цели. Творить левую революцию так, чтобы воздать должное человеку (или всему прекрасному в человеке), хорошо, но не через клевету, интриги и шантаж, которые сами по себе представляют недостаток уважения к человеку или тому, что в нем является прекрасным». Снова, размышляя о Мальро или, возможно, о Жиде, Сент-Экзюпери добавляет: «Ему нравятся массы, и поэтому он – слева. А я – слева потому, что я не люблю их. Я люблю неоднородность». Рассматривая идеологическую нетерпимость, которая так потрясла его в Испании, Антуан пишет: «Цивилизация, где личность уважают вне и помимо ее идей, – моя цивилизация».

Андре Жид создал для себя такой же идеал – «Небесный город» – человечество, избавленное от тирании», и надеялся найти его в Советском Союзе, но так, собственно, и не сумел обнаружить там его следов. Но Сент-Экзюпери отличался от Жида отсутствием наивной веры последнего в то, что каким-то непонятным и чудесным способом цивилизация народных масс может спонтанно пройти дальше к расцвету изысканного артистизма, которого его утонченный эстетический ум инстинктивно требовал. Уродство монументальных зданий, возводимых русскими, потрясло эстета Жида, но как Сент-Экс отметил в записной книжке: «Только Жид может одновременно сожалеть об уродливом строительстве в СССР и желать большего равноправия при социализме, не понимая, что именно этот социализм ведет к массовому производству (вопрос лишь в том, что конкретно понимать под этим) и порицанию пустой траты времени. Но мы, уверенные, что поэма, если она прекрасна, может стоить целого года человеческой жизни, как и риза, вышитая женскими руками, вкладывающими в нее всю душу, как и фарфоровая чашка, расписанная художником, всю жизнь потратившим в поисках того единственно верного мазка кисти; мы, верящие в правду этого таинственного культа и в его цели, мы, прежде всего, жаждем общества, которое разрешает все это. Что касается потребителя, которым по определению не может быть толпа, вопрос о нем нас интересует меньше всего, поскольку нам, собственно, все равно, окажется ли им частный меценат или государство. И если нам все равно – скорее всего, им станет частный меценат».

В споре с Жидом Сент-Экзюпери меньше всего думал об общественных зданиях, о картинах, роялях, редких книгах и других творениях рук человеческих. Но если он защищал щедрых покровителей художественного творчества и богатых коллекционеров, то вовсе не из особой любви к ним. «Исчезновение богатства (вряд ли можно меньше интересоваться богатством, чем интересуюсь этим я) беспокоит меня не из-за богачей, но именно из-за бедняков, которых затянет, одурманит возможность изготавливать трактора или табуреты скорее, нежели работа золотошвеек, переплетное дело, производство роскошных часов… Туповатая, но зато более выгодная. Восполняет ли выгода потерю квалификации?» Очевидно, нет, ибо немного далее он добавлял такое едкое замечание: «Софистика Жида. Художественный объект не может быть приобретен коллективом. Это отнимает у него всякое человеческое значение. И типичный вкус толпы достигает своей высшей точки там, что он ненавидит: в России. Кроме того, всегда будет возникать еще одна проблема: разве не безнравственно писать сонеты любви, если не хватает пшеницы? Пусть каждый идет обрабатывать землю».

Заключительный выпад, вероятно, ни на йоту не уступал по едкости граду упреков, который заготовил Андре Фонсколомб. И даже через много лет после посещения земля, давшая миру Достоевского, продолжала держать в плену Сент-Экзюпери, испытывавшего сочувствие к судьбе, выпавшей на долю ее жителей. Хотя он мало интересовался трактатами и прочими научными трудами по идеологии и экономике, он все-таки заставил себя, хотя и с трудом, проштудировать «Капитал». Понятие класса как абсолютной, неизменной категории обожгло его своей «абсурдностью» и допотопностью, совсем как «эксплуататор-промышленник» или «пролетариат». Все те же устарелые концепции, подобные «левому», еще доминировали в общественном сознании, как во времена, когда «Рено делал автомобили для Рено».

С той же суровой решимостью Сент-Экзюпери изучал ожесточенные нападки Троцкого на Сталина и с удивлением заметил, что Троцкий в действительности критиковал вовсе не Сталина или в меньшей степени Сталина, чем саму революцию. «Все революции, – читаем мы в записной книжке Антуана, – не оправдывают возложенных на них надежд, причем во многих отношениях (под понятием «не оправдать надежд» я подразумеваю не только прискорбные последствия, а просто непредсказуемое развитие событий, вероятно, и с благополучным исходом. Одним лишь напряжением умственных способностей невозможно предугадать, какой вид человека проявится при данном сочетании условий; нельзя предугадать будущее)».

В отличие от Мальро, в творчестве которого лейтмотивом проходит идея привнесения культуры в массы, Сент-Экзюпери не отличало убеждение, будто цивилизация и культура покоятся на «большей или меньшей доступности музеев». Важнее, как он считал, было «число художников, занятых живописью», и «работа и усердие школ». И тут его понимание роли государства базировалось на тех же принципах и оставалось неизменным. «В коммунистической системе государство играет роль барона-феодала, оно питает и лелеет цивилизацию. И это порождает другую серьезную проблему… Единство доктрины. Тысяча патронов одобрят любые направления, государство же только одно: творчество, заключенное в определенные рамки. И самое главное (и здесь Сент-Экс вторил Жиду) – тормоз концептуально новому созиданию, которое уже по своей сути настроено оппозиционно в отношении существующей системы. Возможно, все лучшее и будет извлечено в рамках существующей системы, но никакого дальнейшего развития не последует. Кто в СССР стал бы поддерживать Бретона и Арагона?»

* * *

В оценке Советского Союза, насколько можно судить, Сент-Экзюпери не изменял себе и оставался тем, кем он всегда был – индивидуалистом и нонконформистом. Это качество отличало Леона Верта, истинного «левого». Мнение Верта Антуан очень ценил и к его доводам всегда с интересом прислушивался именно в силу того, что и то и другое так часто отличались от его собственных. Эти двое могли бы никогда и не встретиться, если бы не упорство Рене Деланжа – главного редактора «Энтранзижан». Однажды он сказал Жану Люка (тесть которого близко сдружился с Вертом во время Первой мировой войны): «А не познакомить ли нам Верта и Сент-Экса?» Верт отнесся к идее прохладно: Сент-Экзюпери немного значил для него, а «Ночной полет» слишком приближался к восхвалению героя и не сочетался с его собственными анархо-троцкистскими и (говоря языком современных последователей Маркузе) антиавторитарными наклонностями. Но Деланж продолжал настаивать, и когда Верт, наконец, согласился встретиться однажды вечером в «Дё маго», чудо свершилось. Это была вовсе не встреча единомышленников, поскольку они никогда не переставали спорить между собой; но и для Верта и Сент-Экса их знакомство оказалось своего рода удачным ходом (говоря словами Жана Люка): дружба, если не сказать любовь, с первого взгляда.

Ничего более непредсказуемого, чем эта невероятная дружба между людьми, во многом столь кардинально отличавшимися друг от друга, назвать трудно. Начать с того, что Верт был на двадцать два года старше Сент-Экзюпери (он родился в 1878 году в Ремирмонте в Вогезах). Его дедушка был еврейским раввином, а дядя, Фредерик Раух, сумевший подняться до должности директора Эколь нормаль сюперьор в Париже, – философом. Молодой Леон унаследовал их схоластический талант и, учась в лицее Ампер в Лионе, добился первой награды по философии (и это среди сверстников по всей Франции!). Как и дядю, его, вполне логично, ждала блестящая академическая карьера, но Леон Верт по природе относился к числу мятежников и независимых мыслителей – черта, объединявшая его с Сент-Экзюпери. Поэтому, оставив родителей в Лионе, он сбежал из лицея, находя обучение там слишком скучным для себя, и отправился в Париж в поисках удачи в столице. Его приняли в качестве сюрвейанта, младшего преподавателя, присматривающего за тем, как занимаются учащиеся в католической школе, но вскоре изгнали, когда стало известно, что он водил учеников старших классов на длительные прогулки вдоль Сены, где позволял им курить, если они того хотели. Затем он оказался на должности частного секретаря писателя Октава Мирбо и начал работу над романом «Белый дом» – душераздирающей историей из его личного больничного опыта, который он приобрел за несколько недель пребывания там по поводу серьезного отита. Роману не повезло, он вышел в свет в 1913 году – в тот год увидели свет «Великий Мольн» Алена Фурнье и «Барнабут» Валери Ларбо. Каждый имел своих сторонников среди десяти членов комитета по присуждению Гонкуровской премии, в число которых входил и Октав Мирбо, не менее твердо решивший голосовать за «Белый дом» Верта. В результате этой литературной давки приз присудили четвертому роману – «Люди у моря» Марка Элдера, – абсурдное решение, положившее раз и навсегда конец последним клочкам изодранного престижа этой рожденной вне брака премии. Во время Первой мировой войны Верт пошел добровольцем на фронт и пережил весь ад нескольких лет в окопах, позже описав это в романе «Клавель-солдат», который может выдержать сравнение с «Огнем» Анри Барбюса и «Маленьким деревянным крестиком» Ролана Доржеле, с произведениями «До свидания, все это» Роберта Грейвса и «Смертью героя» Ричарда Олдингтона, и даже с самым знаменитым из романов того времени – «На Западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка. Однажды Верт увидел шестерых солдат, погибших только потому, что офицер посчитал необходимым убрать средь бела дня лопаты, которые они оставили на бруствере после ночного рытья траншеи. Это зрелище убедило его, как, впрочем, Первая мировая война убедила Луи-Фердинана Селина и многих других, что ничто не в состоянии превысить глупость менталитета военного. Но не менее типично для Верта и другое. После речи папы римского, выступившего с осуждением войны, он заставил замолчать антиклерикального школьного учителя следующими словами: «Не время критиковать папу римского, когда он хоть раз произнес нечто, не лишенное смысла».

От антимилитаризма – всего лишь крохотный шаг к воинствующему пацифизму, и Верта после войны приняли в свои распростертые объятия Ромен Роллан и Жорж Бессон, основатели «Кайе д'ожурдюи». Подобно многим другим социалистам-энтузиастам, он предпринял паломничество в Советский Союз, но его как троцкиста арестовали в Варшаве и препроводили на некоторое время в одну из тюрем Пилсудского. Ему повезло больше в 1925 году, когда он совершил поездку по Индокитаю (Жид ездил примерно в то же самое время в Конго). Свои наблюдения и выводы он включил в книгу исключительно антиколониальной направленности. Позже непродолжительное время Верт работал в качестве главного редактора «Монд» – «антифашистского» еженедельника, который Анри Барбюс основал в 1928 году, вложив в дело 13 миллионов франков, переданных ему Анатолием Луначарским, бывшим советским наркомом образования. Работа приводила его в восторг. С еженедельником, помимо Ромена Роллана, сотрудничало целое созвездие выдающихся авторов – Максим Горький, Альберт Эйнштейн, Мигель де Унамуно (изгнанный диктатурой Примо де Риверы). Неприятности начались, когда первоначальный капитал закончился, а Москва стала затягивать финансовую петлю. Помимо этого, Верт счел невозможным проглотить новую линию партии. Революционный пыл Верта, прежде всего, был индивидуалистическим, и это послужило началом постепенного разрыва с Барбюсом, Анри Валоном и другими коммунистами, бывшими когда-то в числе его друзей.

Еще накануне Первой мировой войны Верт прекратил писать для «Пти паризьен», когда консервативные редакторы этого издания не опубликовали статью, написанную им в поддержку бастующих рабочих порта в Сен-Назере. Позже он отказался писать обзоры по книгам для коммунистической ежедневной газеты «Юманите»: ее редакторы объяснили ему, что не следует проявлять излишнюю независимость в подаче материала. Иконоборец в Верте заставлял его сочувствовать Леон-Полю Фаргу, написавшему особо похвальную статью о нем в середине двадцатых. По той же самой причине он стал сочувствовать и Анри Фабру (редактору «Журналь дю пёпль», с которым Верт также сотрудничал), чей офис стал приютом для других свободомыслящих энтузиастов, таких, как поэтесса Северин, Г.П. Гассье (первый и на протяжении многих лет единственный карикатурист «Канар аншене»), Риретт Метрежан (о которой скоро пойдет речь) и, не в последнюю очередь, неудержимый Анри Жансон, друг Сент-Экзюпери.

Жансон, не относившийся к числу людей, страдавших от скуки, описывал Верта как «невысокого, в очках человека, с заостренными чертами лица, ни в коей мере не злобливого, для которого чужие картины и чужие книги давали средство к существованию и кто мог вытянуть целую философию из своей курительной трубки». Анархистом и свободным мыслителем Верт, возможно, и был, но за всем этим стояла основательная мудрость курильщика трубки. И именно этот элемент основательности, это отсутствие банальности, эта бескомпромиссная искренность (как отличается это от покровительственного тона, с которым Валери обратился к Мальро: «Меня интересует только ясность, мне не интересна искренность») позволяли Сент-Экзюпери чувствовать себя в своей тарелке с Вертом. За большими круглыми стеклами очков прятались пытливые, близко посаженные глаза, делавшие его похожим на сову, и он однажды нарисовал свой профиль с птичьим клювом вместо носа. Его большой лоб ученого и тонкие губы производили обманчиво чопорное впечатление, и некоторые друзья Сент-Экзюпери с трудом принимали его нарочито неторопливую манеру говорить и думать как слишком уж тяжелую и педантичную в сравнении с их собственным бойким нравом. Но когда Верт бывал в настроении, он, подобно Сент-Эксу, мог вывести любую, даже степенную, компанию из ее послеобеденной летаргии цветистым речитативом самых непристойных казарменных баллад.

Даже троцкизм Верта проявлялся скорее инстинктивно, нежели сурово и догматично. Всю Первую мировую войну он вместе с солдатами-фронтовиками боролся против армейской иерархии. Когда в России между Сталиным и его соперниками началась жестокая схватка, его симпатии автоматически оказались на стороне побежденного и проигравшего, которого, как и его самого, звали Лев (после изгнания из Советского Союза он провел большую часть 1934 года во Франции). То же самое человеческое чувство заставило Верта оказывать дружескую поддержку другой жертве сталинского притеснения, Виктору Килбачичу, больше известному под его вымышленным именем Виктора Сержа. Верт представил его Сент-Экзюпери, и Серж вскоре стал таким же частым гостем в квартире на плас Вобан.

Автор книг «Дело Тулаева» и «Когда наступает полночь столетия» (которые выдерживают сравнение с романами Кёстлера в разоблачении жутких внутренних порядков русского коммунизма) был до некоторой степени еще более незаурядной личностью, чем Верт. Родился он в Брюсселе в 1890 году в семье русских эмигрантов, покинувших Россию, спасаясь от относительно умеренной угрозы со стороны царской полиции. Их сын, анархист, последователь Кропоткина (или, возможно, лучше сказать, Бакунина), в двадцать лет взял и выпустил подстрекательский лист под заголовком «Анархия». За это его и его подругу, Риретт Метрежан, арестовали по подозрению в сообщничестве с печально известной бандой молодых анархистов, завербованных бандитом Бонно для его собственных преступных планов. За отказ доносить на своих товарищей-анархистов Килбачича (псевдоним Серж) осудили на пять лет французской тюрьмы, хотя он и не имел никакого отношения к кровавым налетам Бонно. Выйдя на свободу, он перебрался в Испанию, где принял участие в революционном восстании. По возвращении во Францию в 1919 году его арестовали вторично и, наконец, выслали в Россию, где он вступил в коммунистическую партию, работал с Зиновьевым в Коминтерне и с Леонидом Красиным в тайной полиции. Трех лет ему оказалось достаточно, чтобы избавиться от всех своих революционных иллюзий, и еще пары лет хватило, чтобы занять свое место в черном списке ГПУ. Арестованный в результате тайной интриги, затеянной одной молодой коммунисткой, возжелавшей занять московскую квартиру его тестя, Виктор Серж, скорее всего, сгинул бы в первой большой чистке партии, организованной Сталиным, не заступись за него Панай Истрати, румын, и другие сочувствующие социализму на Западе, которые затем устроили для него высылку из Советского Союза в начале 1936 года.

Его прежним тюремщикам, наверное, следовало бы оставить его в тюрьме, поскольку Виктор Серж не относился к тем, кто держал язык за зубами и молчал о чудовищной несправедливости, свидетелем которой он сам стал. Узнав о возвращении Сержа в Брюссель, друг Анри Жансона, Жан Гальтье-Буасьер, обратился к нему с письмом, в котором спрашивал Сержа, не согласится ли тот описать историю русской революции глазами очевидца для его ежеквартального журнала «Крапуйо». Серж с восторгом взялся за дело. Под названием «От Ленина до Сталина» публикация появилась в начале 1937 года, спустя пару месяцев после «Возвращения из СССР» Жида. Ее появление напоминало взрыв бомбы в среде левой интеллигенции Франции. «Юманите», «Авангард» и «Монд» Анри Барбюса с пеной у рта ринулись в схватку и унизились до брызганья слюной и шипения в адрес этого разрушительного критического анализа сталинизма, написанного не туристом (как Жид или Сент-Экзюпери), а «допущенным». Жид, обрадовавшись, что его умеренно-пессимистические предчувствия теперь драматично подтверждались, заручился поддержкой Сержа в составлении сложного приложения или эпилога к его недавно законченным «первым впечатлениям». «Поправки к «Моему возвращению из СССР» увидели свет в июне 1937 года. «Поправки» оказались разоблачительны: факты и приведенные там цифры камня на камне не оставляли от официальной советской статистики, и Андре Фонсколомб отказался от идеи найти издателя для того опровержения, которое он приготовил с помощью своего кузена Антуана.

Приблизительно через шесть лет Сент-Экзюпери смог написать в письме другу: «Несомненно, французская буржуазия ужасна, но чистые доктринеры марксизма ничуть не лучше (прочти «Когда наступает полночь столетия» моего русского друга Сержа)». Шарль Салль, присутствовавший по крайней мере на одном из их долгих диспутов в квартире на плас Вобан, сам оценил усердие, прилагаемое его другом Антуаном к изучению этого жгучего вопроса (русского коммунизма), и не только по книгам, но и с помощью непосредственных источников, таких, как Серж. Случайные заметки в записных книжках, обнаруженные после его смерти, могли показаться несведущему человеку не больше чем замечаниями дилетанта, не знакомого со сложностями социологии или экономики. Да, до определенной степени такими они и были, поскольку Сент-Экса больше интересовали точные науки. Но записные книжки – вовсе не случайные опусы ночных бдений профана и невежды. Мир (и это осознавал Сент-Экзюпери) был болен от неумеренности подстрекательских лозунгов, часть из которых бесчеловечно призывали отправлять миллионы невинных жертв в могилы. Но средство от этой болезни отыскать нелегко и еще труднее применить. Человек, если он хочет стать чем-то большим, чем простой кочан капусты, нуждается в вере, ради которой стоит жить, а общество – в ощущении целеустремленной миссии, если оно действительно хочет иметь нечто общее и связующее. Но где может быть найдена такая вера – если не считать ею догмы, вызывающие окостенение мозга, низводящие личность до исполнителя коллективной воли стада?

* * *

«Мягко говоря, странно, – писал Жид в своем дневнике еще в августе 33-го, – что сегодня «мистицизм» находится на стороне тех, кто утверждает, будто они атеисты и неверующие. «Мистицизм» приобретает форму религии, в которой коммунистическая доктрина воспитывает и пестует молодежь сегодня…» После этого он набрался смелости и добавил еще несколько предложений: «И сверх того, я понимаю попытку унифицировать мысль, предпринимаемую сегодня Гитлером в подражание Муссолини, но она может дать результат только ужасной ценой обнищания мысли! Особая и индивидуальная ценность уступает место не знаю какой, но коллективной ценности, перестающей обладать интеллектуальной ценностью».

Сент-Экзюпери слишком заботился о значимости духовного начала в человеческих действиях, чтобы не оказаться сходным образом заинтригованным «мистицизмом», который привел в порядок хаос в Италии и Германии. В Испании его больше всего угнетало полное отсутствие дисциплины, продемонстрированное анархистами, которые, не задумываясь, перемещались с места на место, от одной части фронта к другому, не заботясь ни о снаряжении, ни о своих пожитках, проявляя безразличие к тому, какую брешь на линии фронта внезапно образовывал их произвольный отъезд. Вот как позднее Антуан прокомментировал это в своей записной книжке: «В военном противостоянии, когда духовные и материальные силы являются равными, армия, сформированная мистицизмом порядка, добьется победы над армией беспорядка (и это потому, что порядок значит качество)».

Во Франции последние остатки «мистики» провалились с крахом первого правительства Народного фронта, и преобладающее настроение хорошо иллюстрируется саркастическим анекдотом, уже начинавшим циркулировать по французским армейским казармам. «Вопрос: «Что делать, когда получаешь приказ?» Ответ: «Ждать отмены приказа». Циники радикального социализма сменили сжимающих кулаки пророков нового земного рая, к явному облегчению консервативной буржуазии, но страна в целом, кажется, не стала от этого счастливее.

«Посмотрите на Мермоза, на радость людей, когда от них многое требуется», – печально замечал Сент-Экс в записной книжке. Действительно, Гитлер в Германии, Муссолини в Италии рождали подлинный энтузиазм, призывая народы этих стран к новым усилиям и жертвам. Но что требовал от своих сограждан преемник Леона Блума, мягкотелый месье Камиль Шотан? Вообще-то ничего, насколько мог видеть Сент-Экзюпери. Никогда еще радикальные социалисты не были столь усердно безрезультатны, выискивая солидные причины для ничегонеделания. Политика невмешательства в дела Испании оставалась неизменной, в то время как экономика пребывала в застое.

В чем же, на контрасте, состоял секрет необычайного динамизма Германии? И какую цену немцам приходилось платить за это? Оба вопроса слишком долго занимали Сент-Экса, но только в начале лета 1937 года он сумел хоть немного разрешить свои сомнения.

Самолет, на котором они с Прево отправлялись в Сайгон в декабре 1935 года, он, к счастью, заранее застраховал. Получив страховое возмещение, Сент-Экзюпери приобрел себе новый «симун». В один из выходных в конце июня или в начале июля 1937 года он уступил своей не знающей покоя «охоте к перемене мест» и отправился с приятелем в Амстердам. Они договорились с друзьями, недавно вернувшимися из Канады, пообедать в воскресенье вечером в небольшой деревушке на Рейне. Но поскольку погода стояла восхитительная, а утро того дня еще только начиналось, Сент-Экс предложил: «Почему бы нам не слетать в Берлин, а уж оттуда вернуться на Рейн?»

Минутой позже они уже были в воздухе и направлялись к столице Германии. Полет проходил без всяких приключений, пока они не приземлились в Темпльхофе, где их встретили несколько офицеров полиции аэропорта, с каменным выражением лиц потребовавшие их документы. Над многими районами рейха запрещались полеты самолетов, не получивших специального разрешения, и можно было не сомневаться, что полет «симуна» Сент-Экзюпери оказался по всем статьям вызывающе противозаконным.

Пока этих двоих, «вторгшихся в воздушное пространство», держали под стражей, полиция аэропорта попыталась связаться с французским посольством, в тот момент закрытым (по причине воскресенья), а затем позвонила домой капитану Полю Стехлину, атташе по вопросам авиации, кто, к счастью, поддерживал дружеские отношения с Герингом и его сестрой. На вопрос, не знает ли он француза, откликающегося на имя Сент-Экзюпери, который только что приземлился после совершения им несанкционированного властями рейха полета, Стехлин, встречавший Антуана раз или два, не растерялся и ответил: «Конечно. Это – очень хороший друг». Да, Поль непременно может ручаться за пилота. И действительно, атташе без задержки прибыл в Темпльхоф для прояснения ситуации.

Только когда они уютно устроились за столом в гостиной отеля «Рай», куда Стехлин пригласил их на обед, Сент-Экс полностью осознал серьезность своего поступка. Он осмелился лететь в Берлин без предварительного уведомления властей. В Третьем рейхе все, что не получило особого разрешения, относилось к числу строго воспрещенного.

Проводив своих гостей назад в Темпльхоф и убедившись, что заправленный горючим «симун» удаляется на запад, Стехлин беспечно полагал, будто этот незначительный дипломатический инцидент завершен благополучно. Сент-Экзюпери в этом тоже не сомневался. Но пока он летел на юго-запад над Бранденбургом и возвышенностью Гарц, температура внутри кабины, нагретой палящим солнцем, начала повышаться.

«Пахнет так, словно что-то горит», – заметил Сент-Экс. И действительно, в кабине стоял запах паленого.

В тот момент они приближались к Касселю и могли уже видеть его аэродром. Опасаясь, что огонь вспыхнет в любой момент, Сент-Экс сделал разворот к летному полю и начал кружиться на низкой высоте, готовый при необходимости выполнить быстрое приземление. Но хотя странный запах сохранялся, ни он, ни его спутник не могли найти ни малейшего следа горения, и, покружив минут пятнадцать, Сент-Экзюпери выровнял курс и направился в сторону Рейна.

Первоначально он намеревался лететь к Франкфурту. Но друзья, с кем они собирались пообедать, телефонировали ему, что они видели летное поле близ Висбадена. Это показалось ему привлекательнее и было намного ближе к Рудесгейму – старинной, окруженной виноградниками деревушке, где они планировали встретиться тем вечером. И точно: после того, как они пролетели над покрытым густыми лесами плоскогорьем Эйфель, показалось изумительного зеленого цвета летное поле, ничем не загроможденное. Пожалуй, оно было даже слишком ничем не загроможденное: облетев его перед приземлением, Сент-Экзюпери не заметил никаких следов ни ангаров, ни самолетов. Только флюгер лениво колыхался на своей мачте.

Но не успел «симун» приземлиться и застыть на этой удивительно зеленой траве, как пятьдесят юнцов с обнаженными торсами, одетые в одинаковые черные шорты, с ревом выскочили из близлежащего леса. Они окружили «симун», оглушили летчика ребячьим гвалтом, но, не удовлетворившись этим, каждый раз, когда истекающий потом Сент-Экзюпери пытался выбраться из раскаленной кабины, они, словно игроки в регби, выстраивались против двери, не давая выйти. Пот заливал лицо Антуана ручьями, рубашка прилипла к мокрой спине, и тут, наконец, мрачная игра прекратилась при появлении немецкого офицера.

Но несчастья на этом не закончились. Пристальный взгляд офицера был строг. Бескомпромиссен. Лился сточный поток слов, поток всех этих верботтен, стренг-верботтен, нихт гештатет, которые даже Сент-Экзюпери понимал без особого труда. Они приземлились на военном летном поле, куда «вход запрещен» абсолютно. Что ж, Сент-Экс попытался объяснить на своем ломаном немецком – он полетит во Франкфурт.

«Найн! Найн! Найн!» – вскричал офицер. Самолет никуда не полетит, его задержали.

После долгих препирательств Сент-Экзюпери и его спутнику позволили отодвинуть «симун» к краю поля и сесть под тенью его крыльев, куда ученики пилотов люфтваффе принесли крепкого темного немецкого пива для утоления жажды. Эта вынужденная неподвижность продолжалась всю оставшуюся часть жаркого полудня и завершилась к шести часам, когда другой офицер, прибывший на автомобиле, объяснил Сент-Экзюпери по-французски, что тот подозревается в шпионаже. Кружился над Касселем и исследовал закрытый аэродром.

Снова связались с французским посольством в Берлине, и Стехлину еще раз заявили, что его «хороший друг» вторгался в воздушное пространство и создавал дипломатический прецедент в воздухе. На сей раз власти проявили больше строгости, отказываясь позволить «шпиону» добираться до Франкфурта без сопровождения немецкого полицейского. Курсанты в черных шортах выстроились наблюдать за взлетом, и в благодарность за пиво Сент-Экс заложил «симун» в крутой вираж и пролетел прямо над их головами и вытянутыми в приветственном взмахе руками, когда они кричали: «Хайль! Хайль! Хайль!» Полицейский хранил мрачное молчание, вцепившись в спинку сиденья пилота, но костяшки его пальцев побелели от напряжения. Однако он не ослабил своего пристального наблюдения вплоть до следующего дня, пока немецкие власти не уступили настойчивому заступничеству французского посла в Берлине и позволили своенравному авиатору улететь с миром.

* * *

Это первое знакомство с гитлеровской дисциплиной вызвало некоторую тревогу, и особенно когда успехи и оперативность немцев проявлялись на фоне доступной распущенности Франции, которая когда-то лидировала в области аэронавтики. В конце сентября один из последних еще остающихся французским рекордов скорости (установленный Элен Буше еще в апреле 1934 года на «куп дойч» «Кодрон-Рено». Она развила на нем скорость 280 миль в час) был побит Жаклин Кочран на истребителе Северского. В ноябре скоростной рекорд Говарда Хюга, установленный им в сентябре 1935 года (355 миль в час), преодолел немец Вурстер, главный летчик-испытатель заводов «Фокке-Вульф» на «Мессершмитте-109» (380 миль в час). Французы сошли с дистанции. В Бискароссе, к югу от Бордо, друг Сент-Экса Анри Гийоме несколько месяцев просидел в ожидании, когда ему разрешат подняться на шестимоторной летающей лодке «латекоэр», на производство которой ушло почти десять лет! Но даже тогда ему не позволили лететь над Северной Атлантикой через Азоры и Бермуды, хотя эта модель разрабатывалась и предназначалась именно для этих целей. В этом не было ничего случайного: то была линия поведения. Вся страна шла ко дну и вместе с ней ее авиационная промышленность. В промежутке между 1928-м и 1937 годом сменилось девять министров авиации и восемь начальников кадровой службы воздушных сил. Чехарда наверху повторяющимся ураганом сметала все запланированные работы внизу.

«Ни один самолет в наших эскадрильях полностью не отвечает требованиям первоклассной машины», – уныло прокомментировал французский авиационный еженедельник «Эль» в сентябре того года. «Их отставание в скорости варьируется от 150 до 200 километров в час. Это означает, что, если завтра вспыхнет война, например, между Францией и Германией или Италией, воздушные силы окажутся в ситуации, схожей с началом сражения при Вердене в 1916 году. Тогда наши воздушные силы, укомплектованные фармановскими «цыплячьими клетками», «вуазанами», «кодронами», «нюпорами», которые пилоты давным-давно считали устаревшими, были полностью разгромлены немецкими воздушными силами, оснащенными первоклассными самолетами с фюзеляжами и первыми истребителями «фокке».

История повторяла себя с той склонностью к плагиату, которую она так часто демонстрирует. В отчаянной попытке спасти исчезающий престиж Франции министерство авиации обратилось к Сент-Экзюпери (и двум другим известным авиаторам) с просьбой слетать в Бухарест и провести там беседу. Марис Басти, женщину – воздушного аса, которой удалось в 1936 году, наконец, преодолеть планку, установленную Мермозом для перелета через Южную Атлантику, отправили в Латинскую Америку в другое пропагандистское турне. Дела пытались заменить словами. Правда, Гийоме сумел в ноябре поставить еще один рекорд для Франции, пролетев 3600 миль без остановок от Порто-Лиоте в Марокко до Масейо в Бразилии.

Вероятно, именно полет в Румынию натолкнул Сент-Экзюпери на идею совершить южноамериканский рейд. В Париже жизнь с Консуэлой становилась чересчур беспорядочной, на нем висел большой долг перед «Пари суар» за семь статей об Испании, которые он так и не сумел предоставить, и Антуан не мог бесконечно выпрашивать у своего друга и издателя Гастона Галлимара все новые авансы на книгу, до сих пор им не скомпонованную. Писатель нуждался в перемене обстановки, и полет в Новый Свет мог бы благотворно повлиять на разрешение «противоречий» в его личной жизни (или так, по крайней мере, он предполагал).

В сентябре этот план сначала представили на обсуждение в министерство авиации, но только где-то перед самым Рождеством ему наконец дали зеленый свет для «рейда»: Антуан должен был пролететь от Нью-Йорка до мыса Горн, самой южной оконечности Американского континента. Сент-Экзюпери тем временем охладел к проекту, который уже фактически выполнила Марис Басти во время своего «турне доброй воли» по Южной Америке. Но он не относился к числу тех, кто так легко отступает. В который раз в сопровождении своего преданного механика Андре Прево Сент-Экс отплыл в начале января 1938 года на судне «Иль де Франс». В Нью-Йорке его тепло приветствовали члены французской колонии и предоставили ему комнату на двадцать пятом этаже отеля «Барбизон Плаза». Взгромоздившись так высоко среди всех этих светящихся надписей и башен, Антуан испытывал странное ощущение, словно находился на океанском клипере, и ветер прорывается сквозь такелаж и беспокойную ночь, нарушаемую воплем сирен и приглушенными звуками внизу, звоном пустых железных бочек или грохотом перекатывающихся брошенных кем-то предметов.

На распаковку и сборку «симуна», путешествовавшего с ними на «Иль де Франс», требовалось не меньше недели, и, пока Прево не спускал глаз с местных механиков, Сент-Экс сумел совершить непродолжительную поездку в Канаду, посетив Квебек и Монреаль. Взлет, первоначально намеченный на 1 февраля, пришлось несколько раз откладывать из-за тяжелых снегопадов, и только 14-го числа они с Прево наконец вылетели из Нью-Йорка, сразу же по наступлении сумерек. Снег атаковал их в первой части полета, но радиосигнал аэропорта Филадельфии помог им благополучно приземлиться в Вашингтоне. Они достигли Атланты в 2.15 на следующее утро, но густой туман, стелющийся по земле, не позволил снова подняться до 11 часов. Хьюстон… Затем Браунсвилл, где они приземлились тем вечером около 9 часов. Они хорошо отдохнули ночью, и в 8 часов следующего утра (16 февраля) уже снова были в воздухе, взяв направление на Веракрус. Следующий длинный перелет поднял их над горами на пути к Гватемале, где они приземлились, чтобы заправиться горючим.

Проявил ли Прево некоторую небрежность и недоглядел за аэродромной наземной командой, как полагает биограф Сент-Экзюпери Пьер Шеврие, или это Сент-Экс забыл напомнить ему не заполнять резервуары полностью, так как они находились на высоте в 5 тысяч футов, с очень малой плотностью воздуха? Правды никто так никогда может и не узнать. Но когда «симун», пробежав по километровой взлетной полосе, взревел, Сент-Экзюпери почувствовал, что обычно легкий самолет тяжело напрягся, пытаясь оторваться от земли. К этому времени самолет уже набрал слишком большую скорость, чтобы остановиться, и Сент-Экс сделал все, что мог: он отчаянно потянул штурвал на себя. «Симун» задрал нос в воздух, едва не задел насыпь в конце поля и упал, не сумев подняться из-за отсутствия достаточной скорости для взлета. Самолет ударился о землю и дважды перевернулся, разбрасывая обломки более чем на сотню ярдов вокруг себя. Оба человека в кабине от удара потеряли сознание. Прево, когда пришел в себя, обнаружил, что отделался сломанной ногой; но Сент-Экзюпери, которого удалось привести в чувство только спустя несколько часов в больнице, получил восемь переломов, в том числе сломал челюсть, ключицу и раздробил запястье. Несколько дней он пребывал в полубессознательном состоянии, правда, собрался с силами и набросал телеграфные сообщения левой рукой. Через неделю Антуану уже хватило сил докатить коляску до телефона и заказать разговор с Францией, но нагноение в правом предплечье к тому времени начало принимать тревожные размеры. В течение следующих двух недель ему пришлось вести ежедневное сражение против хирургов больницы, собиравшихся ампутировать его правую руку.

Как-то ночью Антуан проснулся от холода. Разметавшись во сне, он сбросил простыни и одеяла. Дежурный санитар, прибежавший завернуть его снова (обе его руки оставались парализованы), с удивлением услышал, как Сент-Экс в полубреду, с отчаянием в голосе, просит обернуть его в «простыню… простыню, излечивающую раны…».

«Простыню, излечивающую раны? – Дежурный был поражен. – Но у нас такой нет!»

Сент-Экзюпери заволновался, но, придя в сознание, не сумел объяснить свою столь странную просьбу. Только годом позже, когда он случайно проезжал через Лион и отправился на фуникулере на Фурвьер, он внезапно все понял, увидев старую, полустертую надпись сразу же за выходом из туннельного турникета, рекламирующую «Льняные простыни Гирардота – прекрасное средство для облегчения боли от ран и ожогов». Эта надпись всплывала в его подсознании в Гватемале.

Консуэла отправилась в путь сразу же, как только узнала об аварии, и прибыла в Гватемалу 5 марта. С этого момента Антуан имел речистого союзника, кто мог «вести переговоры» с докторами на их собственном языке и помогать разбитому мужу спасти его драгоценную правую руку. Из Мексики прилетал французский доктор для контроля над состоянием Сент-Экзюпери и его медленным восстановлением, но было решено, что требовавшийся ему опытный медицинский уход он может получить только в Соединенных Штатах. И через несколько дней Антуан оказался в Нью-Йорке, где на аэродроме его уже встречал старый друг Анри Гийоме, направленный в Америку с другим французским летчиком-испытателем на ознакомительную поездку по линии «Эр-Франс».

Снова расположившись в «Ритц Карлтон», Сент-Экс ежедневно наносил визиты в клинику, где доктора тоже ратовали за ампутацию. Однажды, просидев дольше обычного в вестибюле, он не выдержал и поинтересовался у проходящей мимо медсестры, в чем причина задержки приема. «Пожалуйста, – приветливо ответила она, – подождите своей очереди. Там все еще идет операция, она заняла больше времени, чем ожидалось». Что?!

Сент-Экзюпери аж подпрыгнул на своем месте. Выходит, они все же планировали отрезать ему руку! Не сказав никому ни слова, он убежал из клиники и отказывался возвращаться туда, пока не сплотил вокруг себя дружественную поддержку. Директор клиники наконец уступил его настойчивости, и ему позволили сохранить руку, но попросили подписать бумаги, освобождающие врачей от всякой ответственности за возможные последствия. Рентген показал, что он больше никогда не сможет поднимать больную руку выше уровня плеча. Что касается раненого запястья, оно оставалось в критическом положении еще несколько недель. Когда сняли бинты, Сент-Экзюпери был поражен, увидев крошечное зеленое растение, произраставшее из ранки, но оно исчезало по мере того, как шрам медленно затягивался. Незадолго до конца месяца Антуан чувствовал себя уже достаточно хорошо, чтобы отправиться на обед, устроенный в честь его друга Гийоме местным представителем «Эр-Франс» Жаном Брюном, но по-прежнему проявлял осторожность в отношении спиртного. Удар, полученный при аварии, был настолько сильным, что долгие месяцы Антуана мучили приступы головокружения: в голове начинало пульсировать, он слышал странные гудящие звуки, а нервы напрягались от самых обыденных действий, например при звуках открывающегося спичечного коробка. Тем временем Гийоме отплыл во Францию на «Нормандии», а Сент-Экс остался в этом странном, оторвавшемся от земли городе, где возникшее у него чувство отстраненности усиливалось его полным незнанием в отношении английского языка. Он упрямо отказывался получить даже минимальное поверхностное представление о языке, на том основании, что это отнимет у него очаровательные «интриги», начинавшиеся каждый раз, когда он шел в универсальный магазин и вызывал оживленную суматоху вокруг своей особы, обращаясь к удивленным продавщицам с просьбой найти кого-нибудь на этаже, кто мог бы поговорить с ним на французском. «Ах! Вы француз?..» И к сияющему посетителю подводили грациозную молоденькую девушку, многозначительно подталкивая ее и подавляя смешки. Прекрасное мимолетное видение…

Длительное выздоровление Сент-Экзюпери имело по крайней мере один плодотворный результат. Многие годы бился он над проблемой создания третьей книги, которую его убеждали написать и Андре Жид и Гастон Галлимар. Антуан давно решил, что роман писать не будет. Последствия «Ночного полета» не забылись и все еще горьким осадком лежали на душе. Но как сделать книгу из пестрого созвездия переживаний и событий, которые он превращал в превосходные газетные или журнальные публикации или в темы для застольной беседы, но лишенные связующего звена? «Почему, – возмутился как-то Жид, когда они обсуждали этот вопрос, – почему обязательно эта книга должна быть монолитным целым? Почему вы не можете написать нечто не представляющее собой непрерывный рассказ, но своего рода… – здесь Жид стал подбирать соответствующий образ, – ну, что-то вроде букета или вязанки из самых разнообразных глав и без всякой привязки ко времени или месту? Ощущения авиатора, его эмоции и раздумья: нечто вроде замечательного «Зеркала моря» Конрада для моряка?» Именно этой книги Конрада Сент-Экс не читал (Жид прочел ее по-английски), но он прислушался к совету своего эрудита-наставника и нашел ее во французском переводе. Это стало тем стимулом, в котором он нуждался, и, как Жид позже отзывался, первые фрагменты, прочитанные ему Тонио, «превзошли мои желания, надежды и ожидания».

Именно эту «вязанку» рассеянных фрагментов Сент-Экзюпери теперь прислали из Парижа, и над ними он начал работать во время своего долечивания в Нью-Йорке. На его долю выпали две неожиданные удачи, и это ему здорово помогло. Первая – дружба, возникшая у него с полковником Уильямом Донованом, ветераном Первой мировой войны в Аргуне, чья любовь к Франции была соизмерима с его любовью к приключениям. Понимая, что номер в «Ритц Карлтон» на столь долгое время – слишком большая роскошь для Сент-Экса, он великодушно предложил ему занять комнату с великолепным видом на Ист-Ривер в роскошной квартире на Бикмэн-Плейс.

Другой неожиданной удачей стало пребывание в Нью-Йорке Жана Пруво, приехавшего в Соединенные Штаты по университетскому гранту. Щедрый друг, издавший его первый литературный опыт в «Навир д'аржан» Адриенны Монье, а позже представивший его Гастону Галлимару, оказался несказанно рад и счастлив снова представлять интересы Тонио – на сей раз у двух нью-йоркских издателей, Куртиса Хичкока и Юджина Рейнала, проявивших ревностный интерес к материалу, над которым работал Сент-Экзюпери.

К переводу привлекли американского переводчика Льюиса Галантьера, и в апреле, еще до отъезда из Нью-Йорка, Сент-Экзюпери передал ему партию рукописей, большая часть которых была опубликована во французских газетах или периодических изданиях, хотя ничего из написанного еще не было известно американским читателям.

Похоже, Сент-Экзюпери пришлось немало поломать голову над названием для новой книги. Экземпляр текста, который он показал своему другу Жоржу Пелисье в том же году, только позднее, назывался «Звезды при сильном ветре». Другой, который он давал почитать Анри Сегоню, имел название «Ветер под звездами». В Нью-Йорке наконец-то Сент-Экс и его издатели договорились о названии «Ветер, песок и звезды» – взятом прямо из отрывка, описывающего праздничную ночь, проведенную с пилотами Бурга и Ригелем близ мыса Бойадор: они сидели там при свечах и гадали, когда по дюнам пронесутся мавританцы в пламени беспорядочных ружейных выстрелов. «Мы ощутили то же самое легкое нетерпение, которое каждый чувствует посреди хорошо подготовленного банкета. И все же мы были бесконечно бедны. Ветер, песок, звезды. В духе странствующих монахов».

* * *

Большую часть того лета, после возвращения во Францию, Сент-Экзюпери перетасовывал эту вязанку материалов, словно все еще не определился, какую придать им окончательную форму. После посещения сестры Габриэллы в Агее, успокоив взволнованную мать относительно своей хорошей физической формы, он очень захотел предпринять паломничество в Вилла-Сен-Жан во Фрибурге. Антуан остановился на несколько дней на Женевском озере (переполненный воспоминаниями своего романа с Лулу) и объехал его на небольшом пароходике с записной книжкой в руках, в надежде, что неизменные виды Дандю-Миди и замка Шильон вознесут его к высотам байроновского вдохновения. Но ничего подобного не случилось, и он выгрузился с отвратительным чувством на ближайшей же остановке на берег озера.

Из Фрибурга Антуан направился в Сен-Морис-де-Реманс. Он словно стремился восстановить контакт со своей далекой юностью, но ее мимолетный отблеск, который он едва уловил в нынешнем летнем лагере для мальчиков, привел его в настоящее уныние. Поспешно он отправился в Этуаль, небольшую деревню в департаменте Дроме, куда перебралась ушедшая на покой Муази (Маргарита Чапей), старая домоправительница его матери. Сморщенная старушенция запищала от радости, открыв дверь на его стук. Но ее слишком ошеломил этот лысеющий гигант, голова которого скреблась о низкий потолок ее домика. Вместо золотых локонов, за которые в детстве его звали «солнечный король», на лысеющей голове сохранились лишь остатки каштановых прядей.

По возвращении в Париж Антуан снова оказался в окружении сонма личных проблем. Бьющая через край неудержимая расточительность Консуэлы стала изнурять его, и однажды он предупредил: «Если ты будешь продолжать в том же духе, ты закончишь как роза, у которой осыпались все лепестки». Но и Роза была так же несчастна, поскольку, прежде всего, ей хотелось иметь место для ее скульптур, и ей казалось невыносимым каждый раз таскать их то вверх, то вниз через шесть пролетов лестницы на плас Вобан. Кроме того, эти роскошные апартаменты, как и ее основное украшение, лакей Борис, содержать стало нелепо дорого. Поэтому по обоюдному согласию они на некоторое время расстались. Консуэла вместе со своими скульптурами перебралась на четвертый этаж в квартиру на рю Барбе де Жуи, за углом от их прежней «клетки для птички» на рю де Шаналей, а Антуан переехал в скромную холостяцкую квартиру на рю Мишель-Анж, около ипподрома. В бледно-голубой жилой комнате стояли стулья эпохи Людовика XVI и красновато-коричневая кушетка, а в крошечном вестибюле висело огромное позолоченное зеркало, которое, как вспоминал потом Жорж Пелисье, дарило посетителям «более цветущее и более здоровое их изображение». На каминной доске стоял один из трофеев Сент-Экса, на который хороший доктор сразу же обратил свое внимание: часы «Атмос», безотказно показывавшие точное время (хоть тысячу лет, как любил шутить Тонио). Изменение температуры хотя бы на один градус позволяли их этилхлоридному «сердцу» стучать четыре дня без перерыва. Но самой бесподобной особенностью его нового жилья стала терраса, где за зеленью плетистой розы открывался вид на Сену и вершину Сен-Клу.

Именно на этой террасе он написал предисловие к французскому изданию Энн Морроу Линдберг «Слушайте ветер!», интересный экскурс в его понимание литературного творчества.

К концу августа Антуан накопил достаточно нового материала, чтобы оставить машинописный текст Галлимару до своего отъезда в Виши, куда он направлялся на лечение. Но он все еще был чем-то недоволен и непрестанно исправлял написанное, вынуждая Галлимара придерживать набор. Шел сентябрь, зловещие тучи войны сгущались над континентом, и ему становилось все труднее концентрироваться на своей работе. Как и всех, Сент-Экса буквально парализовали новости из Судетии и Центральной Европы. Не в силах выдержать напряжение, он примчался назад в Париж, чтобы прожить те невероятно напряженные и беспокойные часы, предшествовавшие подписанию Мюнхенского соглашения в ночь с 29-го на 30 сентября.

Даже в мучительные времена агонии Третьей республики французское общественное мнение оказалось не столь разделенным и сбитым с толку, как сейчас. Буно-Варийа, редактор «Матен», почти открыто выражал свое восхищение Гитлером, Анри де Керилли в такой же консервативной газете «Эко де Пари» объявлял, что именно из-за ужасающего отставания французских воздушных сил перед немецкими Чехословакию следовало спасти. В консервативных «Тан» и «200 фамий» юрист Бартелеми попытался наглядно показать, как соглашение, привязывающее Францию к Чехословакии, было аннулировано с момента прекращения действия соглашения, подписанного в Локарно. Пьер Бенар, чье раболепное следование линии коммунистической партии ускорило уход Анри Жансона и Жана Гальтье-Буасьера из «Канар аншене», ханжески объявлял, что нет ничего понятнее и разумнее позволения трем миллионам судетцев стать немцами, чтобы крестьяне Берри, Нормандии, Лотарингии, Авержа и других мест не превратились в пушечное мясо. То же самое, почти слово в слово, вещал Анри Беро со страниц реакционного еженедельника «Гренгуар». Архимонархистская «Аксьон франсез», как и ожидалось, не ушла далеко от своих антисемитских проявлений: Шарль Морре декларировал в своем традиционном догматическом тоне, будто война для Чехословакии станет войной за иудеев.

Евреи разделились в не меньшей степени; поскольку, в то время как Жорж Мандель, колониальный министр в правительстве Даладье, и Жульен Бенда, писатель, выступали за вмешательство ради спасения Чехословакии, Эмануэль Бери (редактор «Марианн») использовал свой тонкий интеллект для высмеивания «военных торговцев». Что касается коммунистической «Юманите», она положительно упивалась пылким патриотизмом, который казался бы искреннее, если бы Сталин не выпустил кота из мешка в предыдущем мае, заверив пленарную сессию Третьего интернационала, что следует поощрять войну между капиталистическими странами, ибо непогрешимое учение Маркса – Энгельса – Ленина решительно показало: «Война среди этих государств неизбежно приведет к революции». И почти одиноко среди гвалта и крика звучал голос Гастона Бержери – друг Сент-Экзюпери стремился сохранять минимум невозмутимости и хладнокровия, хотя его пацифистские наклонности не могли не встретить грубый отпор со всех сторон.

Для Сент-Экзюпери, никогда не питавшего наивных иллюзий, дилемма оказалась такой же жестокой. В записной книжке он давно вел свой личный спор с Бержери и Жансоном, не говоря уже о Ромене Роллане, отказываясь принять поверхностную идею, будто промышленники, снабжающие армию, единственные, кто ответствен за развязывание войн. «Я прекрасно понимаю, что политическое положение в мире, таящее в себе риск войны, благоволит существованию Василия Захарова и его деятельности. Я также понимаю, что, появившись на свет, Василий Захаров одобрит политические условия, которые мотивируют его существование и служат его пользе. Но только как паразита; и я не имею никакого права говорить, будто Василий Захаров (в действительности очень незначительный) создает условия для риска войны даже притом, что его деятельность направлена именно в ту сторону. Ибо тогда это – риск войны, обусловленный самим собой». Еще во время войны в Абиссинии Антуан писал: «Я принял бы эту игру, которая, возможно, возвеличивает человека, если бы она не была сыграна с отравленным газом». И по другому случаю он отметил: «Что с точки зрения разума является более недопустимым, чем война? Алэн понял это, когда решил, что для избавления мира от войны достаточно признать ее недопустимой».

Но в этом и состояла проблема. Войну, теперь нависшую над Европой, подобно грозному черному облаку, не могли отпугнуть, размахивая логическими анафемами. И то была не игра, которую капитан Боннафу и méharistes[17] Атара вели со своими мавританскими противниками на обширных просторах пустыни Сахара, – игра, облагороженная азбучной рудиментарной галантностью. Эта война обещала стать не делающей различий скотобойней, свидетелем которой сам Сент-Экзюпери уже был в Мадриде.

Он сразу набросал три статьи, подталкиваемый трагической шпорой кризиса, и они красноречиво выразили его недоумения. Центральная статья, по существу, явилась отголоском его испанского репортажа, одной из тех семи статей, которые он обещал, но не сумел предоставить «Пари суар». Вставив ее между двумя другими, более обобщенными по характеру, он предложил своим друзьям Пьеру Лазареву и Эрве Миллю философский триптих под названием «Мир войны?», и они с радостью втиснули его в три последовательных выпуска «Пари суар» (2, 3 и 4 октября) между статьями Колетта и Уинстона Черчилля на ту же тему.

«Чтобы излечить недуг, его нужно определить, – начал Сент-Экзюпери первую статью под названием «Человек войны, кто – ты?». – А мы, несомненно, страдаем каким-то недугом. Мы захотели спасти мир. Но, спасая его, мы искалечили наших друзей. Несомненно, среди нас нашлось много тех, кто готов был рисковать жизнью во имя дружбы. Они испытывают своего рода стыд. Но если бы они пожертвовали миром, они чувствовали бы тот же самый стыд. Поскольку они пожертвовали бы человеком, они приняли бы непоправимое разрушение библиотек, соборов и лабораторий Европы. Они согласились бы разрушить традиции, согласились бы превратить мир в облако пепла. И поэтому мы шарахаемся от одного мнения к другому. Когда нам показалось, что миру угрожают, мы осознали позор войны. Когда нам показалось, что мы избавлены от войны, мы испытали позор мира».

Антуан замечательно отобразил то, что Франция только-только ощутила на себе. Хотя слишком немногие из французов действительно испытывали глубокий, искренний стыд из-за дипломатической сделки, на которую страна пошла от отчаяния и безнадежности и которая стала одной из самых подлых и корыстных из когда-либо совершенных во имя «благородных» целей. Пусть Бернано, потрясенный позором его страны, выбрал дорогу изгнания, пусть вскричал Монсерлан: «Будьте прокляты, вы, о злосчастные, обманутые и опозоренные невольники, приветствующие свое унижение и поражение с рабским восхищением!» Тысячи французов и француженок были готовы ухватиться за этот заманчивый фиговый листок: «Мир с честью!» Колетт подошел ближе всех к общему настроению, написав со спокойным самодовольством («Пари суар» от 1 октября): «Мы не вели себя ужасно… Если мы надлежащим образом оценим итоги только что завершившейся недели, мы выйдем из этого достойно. Каждый старался». И так оно, конечно, и было. Начиная с месье Эдуарда Даладье, этого «быка с рожками улитки» (если цитировать Жана Гальтье-Буасьера), который прилетел назад из Мюнхена, «накачавшись под завязку шампанским» для храбрости в ожидании шквала обрушивающихся на него гнилых яблок и тухлых яиц, а вместо этого оказался окруженным в Бурже морем истеричных поклонниц.

Для Сент-Экзюпери сложности начались с того момента, как он выдвинул отправную дилемму. «Почему мы начинаем войну, когда прекрасно видим ее абсурдность и чудовищность? В чем противоречие? Где та правда войны, правда настолько властная, что она доминирует над ужасом и смертью?» Противоречие, заявлял он, не всегда – результат никакого конкретного сочетания обстоятельств, но является результатом различия «языка», «формы выражения» (Сент-Экзюпери предпочел не употреблять слово «идеология»). «В языковой форме выражения заложены такие сложные противоречия, что они заставляют потерять надежду на спасение человека. Франко бомбардирует Барселону, так как он говорит, что в Барселоне устроили резню священников. Франко, таким образом, защищает христианские ценности. Но под именем тех же самых христианских ценностей христианин видит костер, сделанный из женщин и детей в подвергшейся бомбардировке Барселоне. И он больше ничего не понимает. Это, скажете вы, страшные потребности войны… Война абсурдна. Однако ты должен выбрать, на чьей ты стороне. Но глупее всего, как мне кажется, прежде всего, язык, который вынуждает людей противоречить самим себе».

Не слишком удовлетворительный ответ, как часто указывал его друг Леон Верт, хотя Сент-Экзюпери добавлял: «Не протестуйте против очевидности ваших истин, ибо вы правы. Вы в порядке. Даже тот прав, кто взваливает все несчастья мира на горбунов. Если мы объявим войну горбунам, если мы запустим идею о расе горбунов, мы скоро научимся возвеличивать себя.

Все подлости, все преступления, все измышления горбунов будут положены у их дверей. И когда бедный невинный горбун окажется утоплен в крови, мы печально пожмем плечами: «Вот они – ужасы войны! Он поплатился за своих… Он платит за все преступления горбунов». Ведь и горбуны также совершают преступления».

Формулировки в этом абзаце не всегда слишком удачны, если бы только возвышенный тон (обычный для Сент-Экзюпери) не вступал в противоречие со скрытой иронией. Но намек безошибочно угадывался любым, кто следил за новостями. На конгрессе нацистской партии, состоявшемся за три недели до этого в Нюрнберге, Геринг изливал свой гнев: «Эти несчастные пигмеи (он подразумевал чехов) притесняют развитых» (то есть немцев). «За ними Москва и вечная маска еврейского дьявола». Обращением к эвфемизму («горбуны» вместо «пигмеев») Сент-Экзюпери сумел расширить рамки своего довода. И из следующего параграфа ясно: Антуан выступал так же яростно против всякого рода охоты на ведьм, предпринятой во имя «высшей правды», и не важно, кто эти «горбуны»: славянские «Untermenschen», еврейские «дьяволы» или «нечестивые безбожники», которых решил истребить и искоренить Франко ценой разоренной Испании. Столь сильны были чувства Сент-Экса, что основную идею параграфа он перенес в «Ветер, песок и звезды». И что любопытно: когда книгу перевели на немецкий («Wind, Sand und Sterne»), эти строчки на сей раз прозевало «задремавшее» око цензора в первых двух изданиях.

«Забудьте же тогда эти разногласия, – Сент-Экзюпери продолжал в своей первой статье для «Пари суар», – которые, однажды признанные, поведут за собой целый Коран непоколебимых истин, а следом – фанатизм. Кто-то распределяет людей по группам на левых и правых, кто-то – на горбунов и не-горбунов, на фашистов и демократов, и каждое подобное деление непреложно, но правда, как вы знаете, это то, что упрощает мир, а не то, что ведет к хаосу».

«Вечной» правдой или истиной, которую Антуан здесь противопоставлял узким догмам идеологических фанатиков, являлась универсальная правда Ньютона, преобразовавшая хаотическую сложность постаристотелевой физики в простоту астрономической гармонии закона всемирного тяготения. Но именно этот вид «упрощения», приложенный к явлениям в обществе, породил ту слепую ненависть, которую Сент-Экс осуждал. Ее вызвало произвольное разделение людей на «хороших» и «злых», «благородных» и «низших», «арийцев» и «не арийцев», «белых» и «черных» или (как в России) «буржуа» и «пролетариев». Тут Антуан разошелся с Вертом, который разделял его отвращение к догмам, но, обладая менее научным складом ума и в придачу будучи атеистом, отказывался верить, будто человеческая вражда и разногласия разрешимы простым изобретением нового универсального языка, сопоставимого с существовавшим когда-то в средневековой Европе. Ибо разве универсальный язык Данте или Фомы Аквинского избавлял средневековую Европу от мучений войн или «чисток»?

Вторая статья Сент-Экзюпери с длиннющим названием «Ночью из одной траншеи в другую голоса противников окликают друг друга и отвечают на оклики» только расширила дилемму, которую он не мог разрешить. В ней эмоционально описывалась ночная разведка на испанском фронте. Стоило Сент-Экзюпери, сопровождавшему разведчиков, забывшись, небрежно зажечь сигарету, как незамедлительно раздался батарейный залп и пули засвистели и завыли над его головой. Но немного позже крепко скроенный широкоплечий разведчик положил винтовку на камень и закричал через поле врагу: «Это я, Леон… Антонио… Эй!» Выбор имен не был случаен; и этот символический акт братания Сент-Экс отождествлял с той близостью, которую он ощущал, независимо от всех их споров, к Леону Верту, своему другу.

Этот тип войны (если кто-то может называть ночной патруль войной) был все еще узнаваемо человеческим. Столь же человеческим, как и поведение того галантного французского капитана, кто, отбившись от нападения горцев с помощью других берберов, посещавших в тот день его форт, позже возместил им те три сотни патронов, потраченных на его защиту, прекрасно зная: они могут быть использованы уже на следующий день против его собственных людей. Такова была война, в которой оставалось нечто человеческое, нечто рыцарское. Но уместно ли упоминать обо всем этом, когда речь идет о современном кризисе в Европе, где, как показала гражданская война в Испании, беспощадность и бездушность пикирующих бомбардировщиков и дальнобойных орудий не имеет ничего общего с подобным рыцарством? Ответ, увы, отрицательный. И мало утешительного можно было извлечь из философской мысли, предложенной Сент-Экзюпери: «Правда для человека – то, что делает из него человека. Когда тот, кто познал эту высоту человеческих отношений, сравнивает это самовозвышение с посредственностью демагога, проявляющего свое братство с теми же самыми арабами покровительственным похлопыванием их по спине, которое, вероятно, и льстит конкретному индивидууму, но оскорбляет в нем человека. И если вы осудите его, он вас несколько презрительно пожалеет. И будет прав».

То были слова уединенного отшельника из Кап-Джуби, француза, завоевавшего сдержанное уважение мавританцев и испанцев своим поведением гран сеньора. Но опять – разве уместно это сейчас и какое отношение имеет к Мюнхену и нацистской Германии? «Не пытайтесь объяснить Мермозу, – продолжал Сент-Экзюпери, – когда он рвется к чилийскому склону Анд, тайно ощущая победу в своем сердце, что он ошибается, и, скорее всего, письмо бизнесмена не стоит того, чтобы пилот рисковал своей жизнью. Мермоз посмеется над вами. Правда – это человек, родившийся в нем тогда, когда он перелетал через Анды».

После чего Антуан добавлял: «И если немец сегодня готов пролить кровь за Гитлера, вы должны понять – бессмысленно спорить о Гитлере. Все происходит именно так, поскольку немец находит в Гитлере повод для проявления энтузиазма, Гитлер – это появление в жизни немца всего, что является для него великим. Разве вы не понимаете, что мощь движения опирается на человека, это движение производящего?»

Здесь, наконец, в середине третьей, и заключительной, статьи, Сент-Экзюпери схватил страшную дилемму за оба рога. Но каково избавление, обещанное немцам? По существу, оно – лишь ложное обещание. «Можно откапывать деревянных идолов и воскрешать старые языки, так или иначе послужившие в свое время, можно реанимировать мистику пангерманизма или Римской империи. Можно опьянить немцев эйфорией, что они родились немцами и соотечественниками Бетховена. Можно раздувать эту напыщенную гордость у всех, вплоть до самого скромного кочегара. Но намного сложнее сделать из кочегара Бетховена. Эти демагогические идолы плотоядны. Человек, умирающий за торжество знания или ради лекарства для страждущих, служит жизни даже своей смертью. Прекрасно умереть за расширение пределов Германии, или Италии, или Японии, но тут уже ты воюешь не с уравнением против интегрирования, не с раком, сопротивляющимся сыворотке; тут твой враг – человек, живущий по соседству. Он должен противостоять тебе, но сегодня это уже не вопрос, завоюешь ли ты его. Каждый становится за бетонной стеной. Каждый – ведь ему ничего другого в этой схватке не остается – ночь за ночью выпускает эскадрильи, уничтожая недра другого. Победа остается за тем, кто сгниет последним, и, как в Испании, оба противника гниют вместе».

Подобное мог написать Ромен Роллан с высоты своего царственного нейтралитета. Но тогда как Роллан стал настоящим пацифистом, веровавшим индусской добродетели – отказу от насилия, Сент-Экзюпери все еще не до конца ушел от ницшеанских воззрений и считал, будто некоторые типы войн облагораживают человека по сравнению с существованием в муравейнике, навязанным жителям индустриализированного континента. «В Европе две сотни миллионов людей, потерявших себя, ожидающих нового рождения. Индустриализация оторвала их от их языка и их начала, заперла их в огромных гетто, которые напоминают железнодорожные сортировочные станции, загроможденные рядами мрачных грузовых составов. Там, в глубинах их рабочих поселений, им хотелось бы быть разбуженными».

Именно это Антуан чувствовал во время своей поездки на поезде в Россию при виде бедных польских шахтеров, именно такие чувства охватывали его каждый раз, когда он проезжал через пригороды Парижа. Как его друг Леон-Поль Фарг подчеркивал позже: в сердце Тонио жил сельский мальчик, не пригодный для города. Сент-Экс доказал это, завершая заключительную статью своего триптиха о войне воспоминанием о типичной и обыденной сцене: три крестьянских сына собрались вокруг смертного одра своей матери. «Tout est contradictoire!» – «все внутренне противоречиво», вздыхал Изобретатель в одном месте сценария «Анны-Марии». И нигде это не проявляется с такой верностью, как в случае с войной. Снова вернемся к Фаргу, который через пару лет после исчезновения своего друга вспомнил, как в те вечера, когда они совершали обход от «Нин-ла-Марсейез» к «Флор», потом к «Ше Поль» или к «какой-нибудь навощенной салонной гранд-даме», они приходили к странно парадоксальным умозаключениям. «Если, – рассуждали мы, – люди определяются внутренностями, мистицизмом, образом Бога, выбором слабительного, формой гортани, линиями руки, цветом десен, нервами, восприимчивостью к боли, пальцами ног и бровями, любовью и удовольствиями, все они – кровная родня, кузены, братья в войне! И вряд ли мы могли предположить хоть на толику, как правы мы были, высказывая подобные мысли!»

* * *

Три статьи, напечатанные в «Пари суар», мало чем могли повлиять на разрешение проблем, рожденных Мюнхенским кризисом, но они, по крайней мере, позволяли Сент-Экзюпери возместить часть суммы, которую он так давно задолжал Жану Пруво, своему издателю. В том же октябре Эрве Милль пригласил Сент-Экса на обед в «Жаро», в те времена фешенебельный ресторан около вокзала Монпарнас, чтобы обсудить с Антуаном, как тот сможет ликвидировать оставшуюся часть долга. К немалому удивлению Милля (он не привык видеть своего друга в облике делового человека), Сент-Экзюпери пришел на встречу с портфелем. Там лежала целая пачка газетных вырезок со статьями, опубликованными в авиационных еженедельниках, таких, как «Аэро». Остальные он не мог предложить Миллю, поскольку они печатались в газетах (той же «Энтранзижан») или журналах (например, «Минотавр»), но у него имелась также целая партия нового материала, который или вообще никогда не появлялся в печати, или подвергся полной переделке автора. Все это представляло собой сырье для новой книги Сент-Экзюпери и в какой-то мере перекликалось с материалами, переданными в Нью-Йорке Льюису Галантьеру и отобранными Галлимаром в августе.

Милль не нуждался ни в каких особых уговорах, чтобы выбрать материал для шести статей в «Пари суар». Для публикации отобрали описание старого автобуса «латекоэр» и ночь перед первым самостоятельным полетом Антуана на почтовом самолете из Тулузы, ночь, когда они с Нэри «потерялись» над Атлантикой; «празднование Рождества», когда он, Бурга и Ригель из-за отказа двигателя вынуждены были приземлиться совсем близко от мыса Бойадор, исследование Антуаном пустынного плато, где никогда прежде не ступала нога человека, и еще две статьи об арабах.

Опубликованная в течение восьми дней в ноябре, под общим заголовком «Авантюры и тихие гавани», эта вторая серия статей Сент-Экзюпери моментально сказалась на тираже. «Пари суар» никогда не сталкивался с таким успехом статей на неактуальные темы, носящих скорее литературный характер. Качество на этот раз повлияло на количество и принесло удачу.

Эта публикация явно предсказывала успех новой книги Антуана, но не сумела смягчить его беспокойные опасения художника. Добивающийся во всем совершенства (вряд ли существовал когда-нибудь еще такой взыскательный человек), Сент-Экзюпери хотел найти и безукоризненное название, но ни то, которое он согласовал со своими американскими издателями («Ветер, песок и звезды»), ни «Etoiles par Grand Vent» («Звезды на ветру»), выбранное для французского издания, не удовлетворяли его полностью. Поскольку небо континента теперь затягивали «грозовые тучи» (как Черчилль называл происходящее), существовало нечто более значительное, чем звезды, и на этом предстояло сосредоточиться. И в том и в другом названии сквозило нечто слишком мелодраматическое для здравомыслящего человека, и оно могло даже показаться вводящим в заблуждение – книга, которую он скомпоновал, меньше всего касалась вынесенных в название стихий и природных явлений, скорее она была посвящена борьбе человека с ними, а, если углубиться в анализ, то и борьбе с самим собой. В результате Андре Фонсколомба, частого гостя в квартире на рю Мишель-Анж, усадили за чтение собранного воедино материала, с тем чтобы посмотреть, не придет ли ему в голову какое-нибудь иное, лучшее решение. В результате их совместных раздумий родился список не менее тридцати самых разных названий, которые, среди прочих, Тонио показал Ивонне де Лестранж. Но выбранного им окончательного названия, насколько она помнит, как ни странно, в том списке она не видела. Вероятно, оно фигурировало в списке, подготовленном их кузеном Андре. Они просматривали список как-то вечером на рю Мишель-Анж и дошли до «Планеты людей». Тут неожиданно темные глаза Антуана засияли. «Планета людей»! – воскликнул он, повернувшись к своему кузену Фонсколомбу. – Вот оно!» Так появилось название «Планета людей».

Тем временем на другой стороне Атлантики Льюис Галантьер удалился в местечко Шервуд-Андерсен на юго-западном склоне Вирджинских холмов и приступил к переводу. Всю ту осень Сент-Экс бомбардировал его письмами с просьбой «это изменить, а то убрать совсем». Одна из поездок привела писателя в Алжир, где он представил свою «вязанку» критическому суждению Жоржа Пелисье. Любезный доктор имел только одно критическое замечание: ему показалось, что первая часть рассказа Сент-Экзюпери о его рейде Париж – Сайгон, хотя и содержащая прекрасное описание полета над Средиземным морем, затягивала повествование. «Но я еще никогда не описывал нормальный полет», – возразил Сент-Экс, хотя потом, после кратких дебатов, все же согласился на ампутацию. Но Галантьер сопротивлялся настойчивее, и более длинную версию (фактически слово в слово, как она появилась тремя годами ранее в «Энтранзижан»), включили в «Ветер, песок и звезды».

Сент-Экзюпери втайне остался доволен решением, поскольку это соответствовало его первоначальным намерениям. Однако, когда встал вопрос о переводе текста статей, написанных им еще в Мадриде для «Пари суар», переводчик сопротивлялся не столь активно, и они в книгу не вошли. Мир вокруг сошел с ума, и той осенью царила отчаянно гнетущая обстановка. Сент-Экс не хотел оставлять в книге мрачные страницы о гражданской войне перед самым и без того мучительным финалом. Именно уверенными, менее воинственными темами он желал подчеркнуть идею человеческого братства.

Рождество того года он провел на Ривьере, между Агеем и странным bastide[18] его матери на скалистом склоне Кабриса. 28 декабря он сел на пароход, отправляющийся в Алжир, страстно желая воспользоваться критическим складом ума своего друга Жоржа Пелисье. Новый год вернул его в Кабрис, и там, в крохотном семейном пансионе, с удивительно точным названием «Горизонт» (вид, открывавшийся поверх крон оливковых деревьев, действительно открывал взору бескрайние просторы), в воздухе, до предела наполненном ароматом январской мимозы, Тонио вносил окончательные изменения в «Планету людей».

Несколько недель спустя он погрузился на борт «Нормандии» и снова пересек Атлантику. Ведя длительные эпистолярные дебаты со своим американским переводчиком, он столкнулся с жестким сопротивлением Галантьера. Тот упорно отказывался «бросать за борт» то, что позднее назвал «прекрасным и трогательным описанием, которое (на мой взгляд) он не имел никакого права отвергать». Пораженный столь непреклонным упрямством (с другой стороны, что, в конце концов, могло бы быть более лестным для писателя?), Сент-Экс в итоге уступил просьбам Галантьера и позволил ему готовить книгу, оказавшуюся значительно длиннее той, которую он предоставил Галлимару. Теперь он хотел лично высказать переводчику свои извинения по поводу доставленных неприятностей.

Переводчик, хотя и был тронут этим неожиданным жестом, все же не преминул напомнить Сент-Экзюпери, что тот обещал своим американским издателям еще две дополнительных главы, которые до сих пор не поступили к нему. «Он состроил гримасу (вернемся к Галантьеру снова) и сказал, что ему потребуется день, максимум пару дней; все они созревали в нем уже несколько лет и готовы упасть прямо в руки». И в своем номере в «Ритц», в Нью-Йорке, Сент-Экс написал то, что часть читателей считают самой захватывающей главой в книге «Ветер, песок и звезды» – главу под названием «Стихии». В той главе Сент-Экзюпери описал свое вселяющее ужас сражение с патагонским ураганом, произошедшее за Трелью, где буря, жестоко потрепав его самолет, утащила его в море.

Готовое произведение еще раз показало, как мог работать Сент-Экс под давлением. Ранее он предполагал вернуться во Францию на «Нормандии», и в его распоряжении было всего четыре дня; выходит, эту часть он написал где-то примерно за сорок восемь часов или чуть больше. Но Антуан рассказывал именно эту историю многие годы своим друзьям и каждый раз пытался улучшить ее. Как позже отмечал Жорж Пелисье: «Все, кому довелось познакомиться с ним поближе, знают, что Сент-Экзюпери проговаривал свои книги перед их написанием и уже после этого снова проверял их власть на своих друзьях, читая им написанные абзацы и требуя немедленного суждения с их стороны. Он выдерживал испытания возражениями или критикой доброжелательно, но с видимым нетерпением». Это зависело от аудитории, поскольку, по словам Леона Верта, Сент-Экс, хотя и был «самым понятным из людей, но также и самым беспокойным». Всегда недовольный написанным, он нуждался в надежном мнении, чтобы успокоить свое недремлющее беспокойство.

На сей раз даже Сент-Экзюпери остался доволен той частью антологии, которую он передал Галантьеру, чей кнут помог появиться на свет детищу, которое познало восемь лет беременности. Он поспешно отослал телеграмму Галлимару с просьбой задержать печать «Планеты людей», чтобы включить в набор новый лакомый кусочек. Но было уже слишком поздно. Набор сделали, и с прессов сходили заключительные страницы книги.

* * *

К тому моменту, как Сент-Экзюпери возвратился в Париж, первые экземпляры «Планеты людей» уже попали к критикам, и его небольшая квартирка вскоре наполнилась грудами приветственных посланий и книг, ожидающих, чтобы получить персональное посвящение, написанное его изящным воздушным почерком. Когда Жак Баратье зашел к нему взять интервью для «Нувель литерер», он заметил на столе писателя «Размышления о насилии» Жоржа Сореля. Сент-Экзюпери с улыбкой протянул ему экземпляр своей новой книги, которые рабочие типографии Гревина выделили ему в качестве подарка: «Взгляните, это напечатано на ткани для крыла самолета. Какое мастерство! И какая работа! Я хотел бы, чтобы они знали, как меня тронуло их внимание!»

«Видите ли, – заметил Сент-Экс после того, как они какое-то время обсуждали аварию его самолета в Ливийской пустыне и то, как он едва не утонул в заливе Сент-Рафаэль, – в конкретном факте нет никакой драмы; она существует только в воображении». Так он развивал мысль, которую выразил в концовке «Стихий», где написал: «Я мог, вероятно, растрогать вас историей о несправедливо наказанном ребенке. Но я завлек вас в циклон, возможно даже не взволновав. Но разве не наблюдаем мы, неделя за неделей, бомбардировку Шанхая из плюшевых глубин кресел кинотеатров? Без дрожи мы можем любоваться клубами сажи и пепла, которые эти искусственные вулканы выбрасывают в небо. А ведь вместе с зерном из зернохранилищ, имуществом, накапливаемым поколениями, и старыми семейными реликвиями, там есть и плоть сожженных детей, которая, превращаясь в пепел и дым, медленно подкармливает эти темные облака.

Но сама по себе материальная драма касается нас только тогда, когда она открывает нам свой духовный смысл».

Эти строки были написаны в Нью-Йорке; даже там, в роскоши номера в «Ритц Карлтон», Сент-Экзюпери не оставляли происходящие в мире события. К тому времени, как он вернулся назад в Париж, Барселона пала, и его друзья-республиканцы были обречены. Какая еще новая трагедия собиралась обрушиться на Европу, никто точно не знал, но Сент-Экс решил, что наступил подходящий момент разведать, какую беду хозяева рейха заваривали на том берегу Рейна.

Выяснение этого вопроса не заняло у него много времени. Поездка, осуществленная на сей раз на автомобиле, а не на самолете, дала ему вполне достаточную возможность оценить подбитые сапожными гвоздями реалии национал-социализма. Антуан с удивлением обнаружил, что Германия, ставшая отъявленно милитаризованной, была здорова и не страдала от неизбежности наступления голода. На постоялых дворах и в гостиницах, где он останавливался, ему подавали щедрые куски масла. И это в стране, в которой (как внушали многим французам) все сельскохозяйственное производство безжалостно пожертвовано оружию! Так что немцы, производившие по четыре военных самолета на каждый произведенный во Франции (800 по сравнению с 200 в месяц), по-прежнему имели масло и даже потребляли его!

В Баварии Антуан увидел дороги, забитые военными конвоями, а из окна пивного бара в Нюрнберге он с ужасом завороженно наблюдал, как несколько сотен гитлерюгендов грохотали строевым шагом мимо, и их военное высокомерие поощрялось хриплым «Зиг Хайль!», раздававшимся со всех сторон. Официантка, обслуживавшая Сент-Экзюпери, заметив его нахмуренное выражение лица, наклонилась и прошептала: «Мой сын – один из них, он – там. Они забирают детей, когда они еще совсем маленькие. И после этого они уже больше не наши дети, и с этим ничего не поделаешь».

Берлин также сильно изменился, и весьма заметно к худшему, хотя в этот раз Антуан не рисковал арестом за перелет над запрещенной территорией. После теплого приветствия со стороны Отто Абеца, чья официальная задача состояла в «улучшении» франко-немецких отношений, ему выделили в сопровождение высокое нацистское должностное лицо для поездок по столице. Должностное лицо следовало за ним повсюду, как тень, к растущему раздражению Сент-Экзюпери. Чего они боялись? Что он потеряется? Или увидит слишком много? В городе проходила художественная выставка, которую он захотел посетить. «Яволь!» – произнесло должностное лицо, он будет восхищен посмотреть ее вместе с гостем. Они прошли мимо ряда картин, включая несколько пейзажей импрессионистов, к которым должностное лицо проявило не самый большой интерес. Но внезапно немец замер, словно его коснулся оголенный электрический провод. «Ах! – воскликнул он, указывая на образец «реализма» Третьего рейха. – Вот этот вид живописи наш фюрер находит приятным… Хайль Гитлер!» – добавил он, щелкнув пятками, как деревянная марионетка.

И Эрве Милль, и Шарль Салль вспоминают, как слышали рассказ Сент-Экса о встрече с большим начальником из министерства пропаганды. Согласно Миллю, это должностное лицо было ни много ни мало как самим Геббельсом. В ходе беседы возник следующий диалог.

Г е б б е л ь с.  Но, герр фон Сент-Экзюпери, вы должны, по крайней мере, признать, что мы – страна порядка, тогда как Франция…

С е н т-Э к з ю п е р и. Поверхностно да, но не существенно.

Г е б б е л ь с.  Как?

С е н т-Э к з ю п е р и.  Позвольте, такой пример. Предположим, завтра в полдень все светофоры отключатся и все полицейские исчезнут с улиц Парижа. Что произойдет? Да, нечего скрывать, на час или два воцарятся беспорядок и неразбериха, но впоследствии все само по себе утрясется, придет в норму и водители станут ездить, как ездили прежде. Но если то же самое произойдет в Берлине?.. Тут наступит полный и абсолютный хаос.

Удивительно, но Эрве Милль вспоминает, как Сент-Экс пересказал ему этот диалог за обедом в его квартире на плас Вобан, от которой Сент-Экзюпери отказался летом 1938 года, то есть за целых девять месяцев до этой, второй поездки в Германию. Может быть, Сент-Экс ездил в Германию между набегом на самолете в июле 1937-го и мартом 1939-го. Пьер Лазарев вспоминает обед в Париже, и тогда в рассказе Сент-Экзюпери фигурировал Отто Абец. Только диалог там был более прямолинейный. «Во Франции, если бы полиция вдруг исчезла, произошло бы еще несколько грабежей, ну, убили бы больше старушек. И это – все. Но в Германии… Вы действительно уверены, будто режим может в таком случае продолжать существовать?»

Сент-Экс к этому времени уже начинал понемногу кипятиться. Эта тень, следовавшая за ним повсюду, начинала действовать ему на нервы. Отто Абец (а с ним Антуан увиделся еще раз) был только рад помочь гостю. Гость хотел бы покинуть Берлин и побывать в других местах за городом? Ну, конечно, пожалуйста. Как насчет посещения «Фюррешуле» в Крозинзее, вернее, в Померании? С месье Анри Бордо, его соотечественником и тоже писателем?

Сент-Эксу не пришлось повторять дважды. Француз, с которым он мог поделиться впечатлениями? Какая неожиданная удача!

Вскоре их с Анри Бордо обвели вокруг образцово-показательного учреждения, где обучалось новое поколение «образцовых лидеров», способных сохранить преемственность поколений в тысячелетнем рейхе. Снаружи здание производило великолепное впечатление: отрадная глазу зелень растений, опрятные здания из красного кирпича, оздоровительная гимнастика на свежем воздухе. Но внутренняя обстановка производила тягостное впечатление. На вопросы Антуана: «Что вы думаете об этом?.. Что вы думаете о том?..» – он получал неизменный ответ: «Наш фюрер сказал нам…» Загнанный в угол каверзным вопросом, один кадет ответил немного расстроенно: «Мы не знаем. Наш фюрер не объяснил нам».

После посещения «этой лаборатории воли», как Бордо позже описал ее, их провели в библиотеку, где книжные полки заполняли работы по истории, философии, социологии и биологии.

– Студентам разрешено читать книги, написанные с различных точек зрения? – поинтересовались гости. – Например, работы Карла Маркса или Огюста Конта?

– Конечно, – прозвучало в ответ. – Они свободны в выборе.

– А что, если в книгах они найдут критику национал-социализма?

– Они перескажут ее и опровергнут.

– А вдруг опровержение не покажется им убедительным?

– Они будут исключены… Но, – добавил директор со снисходительной улыбкой, – этого никогда не случается. Наше кредо – der deutsche Mensch[19].

Это было уже слишком для обоих французов, и они поспешили назад в Берлин. Велись какие-то разговоры о встрече Сент-Экзюпери с Герингом, отдыхавшим в Сан-Ремо и которого даже привезли в Монте-Карло на его великолепном «мерседесе» принимать участие в ежегодном «Сражении цветов», но Сент-Экс так с ним и не встретился. Он не собирался продлевать свое пребывание ради удовольствия обменяться рукопожатиями с этим увешанным медалями Гаргантюа, чьи умственные способности, даже если и были равны его талии, не давали ему никакого права прогонять чехов, как «пигмеев». Кроме того, военные тучи снова сгущались над Центральной Европой, и в любой момент границы могли быть перекрыты.

14 марта месье Тисо, подтолкнувший Словакию к провозглашению независимости, прибыл в Берлин для торжественного приема у фюрера. Тем вечером Эмиль Гача, президент расчлененной Чехословацкой Республики, также прибыл в Берлин ради последней попытки изменить мнение фюрера. Но оно было уже сформировано: Чехословакия пребывала в состоянии «опасного разложения», и, дабы положить конец «невыносимому террору против немцев» в Богемии и Моравии, вермахт боевым порядком пересек границы в четыре часа следующего утра.

Как раз в эту кризисную ночь Сент-Экс двигался на самой большой скорости прочь за пределы Германии, и, достигнув Кельна (или, возможно, это был Кобленц), он позвонил по телефону своему другу Жоржу Пелисье, поселившемуся на время его отсутствия в его квартире. «Я уже в пути и вернусь как раз к обеду», – предупредил его Сент-Экзюпери. Но прошло утро, и каждый час раздавался новый телефонный звонок от Сент-Экса: «Я еду. Без меня не ешь. Мне так много надо рассказать тебе…»

Милый доктор ждал, и в четыре часа дня наконец появился усталый, но совсем не лишенный дара речи Антуан.

«Они производят так много самолетов, – сказал он Пелисье, когда они наконец сели за стол, – что им даже некогда возводить ангары для них. Я проезжал мимо полей, уставленных самолетами прямо под открытым небом. Никто не станет производить так много самолетов и оставлять их без ангаров при любой погоде, как на выставке, если не планирует использовать их. Mon vieux, c'est la guerre![20]»

Он был прав, это означало войну, хотя до Армагеддона оставалось полгода, и британцы могли еще колебаться целых шесть недель перед тем, как понять неизбежность воинской повинности.

На сей раз Сент-Эксу не понадобился ни Леон Верт, ни Виктор Серж, чтобы объяснить, что было не так в самой системе. Сталин, с его понятиями «классов» и «пролетариата», пожинал вихрь, который посеял Маркс; Гитлер, с концепциями «не арийцев» и «Untermenschen» («недочеловеков»), заново насаждал ужасы инквизиции. Каждому, на утонченном языке фюрера, следовало «упрощать» жизни.

А Франция? Кто вообще думал о Франции? Все, что могли придумать соотечественники Антуана, так это «хихикать над немецкой склонностью максимально использовать возможности». Доведенный до белого каления, Сент-Экзюпери прокомментировал происходящее в записной книжке: «Разве можем мы максимально использовать возможности, если не имеем ни к чему склонности? Люди? Столько, сколько угодно: посмотрите на механиков «Аэропостали». Если нас правильно сориентировать, то мы не менее изобретательны в максимальном использовании возможностей, в эксплуатации предлагаемых дорог. Но какой смысл стоять по центру перекрестка, если не имеешь никакого желания идти?»

Глава 17

Земля человека

Для постройки города мало одной весенней ласточки, мало одной наивной веры в человеческое достоинство, чтобы сделать человека человеком. Никто не знал этого лучше Сент-Экзюпери, положившего годы на поиски определения человеческого достоинства и значения фразы «быть человеком». Совсем как прибрежная галька, отглаженная океанской волной, понятия «человеческое достоинство», «человек», «свобода личности», «поиски счастья», «неприкосновенность личности», «совесть человечества» полировались и приобретали смысл в непрерывной череде отливов и приливов идеологических дебатов, пан-гуманистической бессмыслицы банкетов политических деятелей и журналистской риторики. С одной стороны, было очевидно: Руссо, перед которым преклонялся Маркс, ошибался, когда заявлял (в начале «Общественного договора»): «Человек рожден свободным, но – повсюду он в цепях». Цепи – все еще с нами, и это мучительно сегодня, как и в старые времена, независимо от того, кем рожден человек, свободным или рабом. Человек не рождается человеком; он рождается ребенком. Индивидуум уже существует, а человеком только становятся: медленно, шаг за шагом, на основании непрерывной борьбы и самоусовершенствования. Будь все иначе, будь Земля безотносительно гостеприимной, а человек («естественный человек» Руссо) изначально хорошим, все наши проблемы были бы решены заблаговременно. Жизнь потеряла бы свою динамичность, стала бы садом Эдема, подобного некоторым полинезийским островам, где аборигену стоит лишь протянуть нехотя руку и снять плод, великодушно висящий на ветви. Но обширные области планеты неприветливы и местами вообще непригодны для жилья, и та же самая абстрактная жизнь становится отнюдь не подарком, а трудным выживанием. Человеческое существование – не легкое движение по пологой равнине – это подъем по скользкой наклонной плоскости, и стоит человеку проявить слабость, милости от жизни не жди.

И без этой борьбы при восхождении индивидуум остается беспомощным, какой-то дрейфующей по воле волн палкой, ничтожеством в море себе подобных, атомом в муравейнике атомов.

Это – основная мысль «Планеты людей», путеводная нить, связывающая случайные эпизоды в единый букет. Мысль выражена в первых строках книги, которые (по необъяснимой причине) отсутствуют в «Ветре, песке и звездах»: «Земля учит нас познавать себя больше, чем все книги, вместе взятые. Поскольку она противостоит нам. Человек осознает себя как личность, когда он соизмеряет себя с преодоленным сопротивлением».

В эти три предложения стаккато, звучащие подобно сокрушительным ударам по клавишам, Сент-Экзюпери вложил всю сумму приобретенной им мудрости. Те, кто позже пробовал обосновать, что он был «экзистенциалист», ошибались: Сент-Экзюпери никогда не был «экзистенциалистом», даже допуская, будто можно найти удобоваримое определение для этого всеобъемлющего слова. Ему была присуща философия «резистенциалиста», если пользоваться термином, впервые введенным. Хотя Сент-Экзюпери и не знал этого, Хосе Ортега-и-Гасет начал разрабатывать схожую философскую концепцию за четверть столетия до него, одновременно с Арнольдом Тойнби, приспосабливавшим к шести тысячелетиям человеческой истории лейтмотив – «вызов и ответ». Человечность не дается от рождения, а благоприобретается. Человек – еще не человек лишь на основании того, что унаследовал, он становится человеком на основании того, что он делает, что он создает. Сент-Экзюпери так глубоко проникся этой концепцией «сотворения», что сделал ее критерием или пробным камнем, по которому судил не только человека, но и цивилизацию. «Чего стоит человек – зависит от того, кем он становится. Я не знаю, каков он» – вот одна из множества подобных записей в его записных книжках. «Люди. Жертвовать – не тому, чем они являются, а тому, чем они могут стать» – вот еще запись. «Вы предлагаете мне более красивый жилой дом, автомобиль лучше прежнего, более чистый воздух… Но какие люди будут пользоваться всем этим?» – не менее типичный вопрос для него. И в той же манере Антуан мог написать применительно к архимятежнику Андре Бретону: «Детство, подзатыльники, религия, жертва – так много действий, имеющих целью заставить человека отличаться от мелкого животного. Ничто не подходило лучше для формирования Андре Бретона, чем его семья, против которой он выступал».

Применение понятия «резистенциалист» к обществу было достаточным, чтобы выявить патетическую ошибку, лежащую в основе абсолютного социализма и идеала спокойной и безопасной жизни «от колыбели до могилы». «Я – слева, потому что не люблю массы. Если меня записать в левые, я полюблю их (правильнее сказать, предпочту их), я был бы осторожен в борьбе за изменение условий их жизни, потому что именно они и делают людей более благородными (бедность, жертва, несправедливость)». Или, как сказано в конце «Планеты людей»: «Что хорошего несут нам политические доктрины, претендующие сделать людей процветающими, если мы не знаем, какого человека они породят? Кто должен появиться на свет? Мы ведь не стадо на откорм, и появление одного бедняка Паскаля имеет для нас большее значение, чем рождение нескольких преуспевающих ничтожеств».

Такое восприятие жизни, как можно заметить, является полярным по отношению к идиллической концепции Руссо с его естественно совершенным человеком, к которому он будет время от времени возвращаться, но только для иллюстрации врожденной несправедливости общества. Типичный продукт мысли XVIII столетия, это последнее замечание предполагает, что внутри человека от рождения есть нечто уже запрограммированное и заранее сформированное. Но именно против этого поверхностного понятия сражался Сент-Экзюпери. Принципиально человек не имеет заданности: он подобен глыбе глины, из которой через годы обработки может получиться что-то определенное. Эта мысль проходит через все его творчество – от «Ночного полета» до его последней работы. Но глина не безжизненна: она живет, наделенная искрой Божьей. Это – подобно «жильной породе» (одно из его любимых выражений), то есть неочищенной материнской породе, из которой, после многократного очищения и полировки, появляется алмаз во всем своем блеске. И точно так же, как алмаз требует абразивного круга, чтобы показать сияние драгоценного камня, так и бедственная ситуация (которую Тойнби назвал бы «вызов», а Ортега – «затруднительное положение») обнаруживает самое прекрасное, что скрыто в людях. Две «принцессы» из парагвайского «оазиса» обязаны своим изяществом не только их поэтической гармонии с природой, но и усердию, которое они демонстрируют, сохраняя свой разрушающийся замок от полной гибели. В основе человеческого достоинства Барка, марокканского раба в Джуби, лежит не просто «золотая мечта» (любой смертный лелеет мечту в мыслях), но та отчаянная энергия, переполняющая его, с которой он стремится приложить все силы, но повторно приобрести себе свободу, даже притом, что в конечном счете это может означать его погибель от нищеты. Когда молва распространяется по пустыне, что капитан Боннафу, гроза Атара, уезжает домой во Францию, его мавританские враги встревожены: они теряют противника, чье существование – непреложное условие их мужественности. То был настоящий противник: слухи о его приближении не давали уснуть пастухам, рвали ленивых мужей из ласковых объятий их жен, обнажали спавшие дотоле мечи из ножен, гнали связанных веревкой верблюдов наперерез в азартном преследовании этого взгромоздившегося на верблюда «пирата». Одно упоминание о призрачном появлении его где-то там, среди барханов, могло привести в напряжение всю пустыню Сахара, подобно магнитному полю, с полюсами сходящейся ненависти, странно напоминающей любовь. Мермоз, на основании той же самой жизненной логики, не стал бы человеком, которым он стал, если бы не мобилизовал весь свой острый ум, все мужество против вероломной тайны ночного полета или чудовищных водяных шквалов Южной Атлантики. Гийоме не провозгласили бы образцовым «сыном Франции», если бы он не померился силами с покрытыми льдом склонами Анд.

Но мораль всего этого не должна покоиться только или в основном на таких эпических демонстрациях человеческого героизма. «Планета людей» не задумывалась как еще одна книга о приключениях, написанная для исключительно ограниченного элитарного круга – альпинистов и летчиков, солдат и бедуинов. Ведь центральная тема находит обобщение в образе, не являющемся воплощением ни спортсмена, ни путешественника. Это образ умелого и опытного работяги: «Есть качество, которое не имеет никакого названия. Возможно, это – «притяжение Земли», но подобное выражение не слишком подходит для него. Это качество присуще плотнику, когда он остается лицом к лицу с куском древесины, ощупывает его, измеряет, и его отношение к материалу далеко не беспечное, он собирается с духом, чтобы приступить к делу». И модель человеческого поведения Сент-Экзюпери определяет суммированным человеческим поведением, и это не только Гийоме, вползающий на уступ, чтобы не позволить весенней лавине поглотить его тело, ведь иначе его жена не сможет получить страховку, как его вдова… Нет, это и образ старого садовника (Эжена Бушара из Сен-Мориса, хотя в книге он не назван), который, лежа на своей скромной кровати в ожидании смерти, говорит: «Вы знаете… время от времени я покрывался потом, орудуя лопатой. Меня беспокоил ревматизм, от него страдали мои ноги, и я обычно проклинал эту тяжелую работу. Да, а сегодня я хотел бы покопать лопатой, покопать лопатой землю. Это такое красивое дело – копать землю. Ты так независим, когда машешь лопатой! И кто теперь обрежет мои деревья?» Он оставлял невспаханную землю. Он оставлял невспаханную планету. Он был привязан любовью ко всем садам и ко всем деревьям планеты. Он проявлял щедрость, расточительность, этот гранд-сеньор! Он, подобно Гийоме, был храбрым человеком, когда боролся против смерти во имя своего Сотворения».

Как хорошо Толстой понял бы это чувство! Но для Сент-Экзюпери, вероятно, никогда не латавшего обувь и ни разу в жизни не косившего траву, имела значение универсальная мораль, которую можно отыскать в этих контрастных примерах. «Быть человеком значит быть ответственным за что-то» – садовник отвечает за свои деревья, отец – за семью, плотник – за свой товар, скульптор – за свое произведение искусства, шкипер – за судно. Таков зрелый ответ Сент-Экзюпери на призыв «Живи в опасности!» Ницше, также это и ответ на революционную героику, которой пропитаны романы Андре Мальро. Но «Планета людей» этим не ограничивалась. На достигающих апогея заключительных страницах (посвященных душераздирающему зрелищу польских шахтеров, которых он видел во время долгого путешествия на поезде в Россию) – мучительный крик отчаяния от ползком подкрадывающегося марша механизированной цивилизации, где мужественности пилота, честности поэта или живописца все труднее и труднее самоутверждаться, где крестьянин истреблен и забыт, в еще одном акте сожжения на костре, над горой поленьев, сложенных бездумным и бездушным пролетариатом, и где (о, как мучительно это!) яркий свет творчества Маленького принца, Моцарта, дремлющего в каждом растущем ребенке, подавляется хриплым «буги-вуги» в дешевом кафе и холодным безумием переполненного, сотрясающегося инфрачеловеческого мира, где «нет никакого садовника для людей».

* * *

«Только Дух, вдохнув частицу себя в бездушный кусок глины, может создать Человека» – таковы были заключительные слова «Планеты людей». Никогда еще, как в ту мрачную весну, Дух (который однажды заставил Европу полностью посвятить себя суровому испытанию творческим пылом) не мерцал так судорожно, как пламя свечи на ветру. Март 1939 года едва ли можно назвать благоприятным моментом для публикации книги, возвеличивающей братство людей. («Только человеческие поступки следует направлять, – заметил в своей записной книжке Сент-Экзюпери, имея в виду гражданскую войну в Испании, – но их можно регулировать лишь при помощи новой концептуальной системы».) Судьба вновь, казалось, дразнила автора своим дьявольским анахронизмом. «Ночной полет» имел несчастье выйти в свет через полгода после краха «Аэропостали», воспетой в нем. «Планета людей» была издана в момент, когда ткань европейской цивилизации систематически разрывалась в клочья самым диким братоубийственным способом возвращения в варварство из пережитых континентом начиная со Средних веков.

Одним из первых ознакомился с книгой архикатолик и архи-монархист Робер Бразийяк. Полный жестокой иронии его критический анализ появился в очередном номере «Аксьон франсез» от 16 марта вместе с сообщением о нацистской аннексии Богемии и Моравии. То была любопытная оценка, даже с точки зрения очевидно противоречивых чувств рецензента, мечущегося между восхищением стилем и догматическим обязательством вступить в спор с содержанием. «Романтизм, – писал он, – преподал нам, что искренность является высшим достоинством автора. Это – слово, которым часто злоупотребляли после войны наряду с более академичным словом «подлинность». Она позволяла тем, кто ею пользовался, произвести шикарное впечатление в литературных кафе… Давайте все же сразу уточним, что именно заставляет нас признать достоинства «Планеты людей»: все в книге досконально точно описано и является абсолютно подлинным».

Дело было не в том, что Бразийяк отвлекся, чтобы позабавить салонных завсегдатаев, повторяя, как Валери однажды заметил Мальро: «Меня интересует ясность стиля; меня не интересует искренность автора». Может, только потому, что он был ярым католиком, Бразийяк оказался менее поверхностен, чем пижонствующий эстет (автор «Месье Теста»), «который путал брожение газов в животе с показными истинами», как когда-то по случаю съязвил Сент-Экс, не уважавший Валери. Но фанатик в Бразийяке не мог принять безнадежную беспристрастность Сент-Экзюпери. «Милиционер Мадрида стоит защитника Толедо. Каждый повинуется своей «правде». Так же как плененная газель, тревожно ищущая возможности убежать, не опасается ни льва, ни шакала, которые подстерегают ее. «Что для нее шакалы, если «правда» газели в страхе?» И весь героизм низведен до уровня инстинкта».

Бразийяк одинаково не желал принимать и благородного жеста французского капитана, когда тот передал берберским охотникам, помогавшим ему защитить форт, 300 пуль, чтобы восполнить истраченные ими на его защиту: ведь те же самые пули предназначались для стрельбы в его людей, за которых он несет ответственность. «Индивидуальный героизм – это совсем иное, чем политический героизм, то есть героизм защитников города. Человек не может претендовать на изысканность, если он в крови собственных людей… Церковь, – продолжал он, впадая в догму, – всегда учила, что истинная причина делает мученика. Ни г-н Монсерлан, ни г-н Сент-Экзюпери не думают так: они видят в героизме средство индивидуального совершенствования. Г-н Андре Мальро рассуждает так же. Но не в этом смысл наших корней, нашей истории, нашей расы. Это романтичное и ницшеанское отклонение, уходящее корнями на восток».

Это последнее предложение, должно быть, поразило Сент-Экзюпери своей странностью: «восточным» Бразийяк величал мусульманский мир, доктринерский фанатизм («целый Коран полон неколебимых истин»), который он в «Планете людей» безоговорочно порицал. Но Бразийяк, размахивающий религиозным топором, проповедовал обращение на путь истинный.

Гораздо более важным является беспристрастное суждение Рене Лалу, чей обзор в «Нувель литерер» (номер от 18 марта) едва ли можно расценить как хвалебный. «Как, – изумляется автор, – он может говорить о себе с непринужденностью, которой могли бы позавидовать толпы профессиональных биографов? Просто потому, что эмоции, которые он описывает, универсальны… Он – само «сознание человека, в котором это чудо отражено».

Книга показалась настолько важной, что три недели спустя Эдмон Жалу добился второго обзора «Планеты людей» в том же самом литературном еженедельнике. Далекая от коллекционирования случайных экспериментов, «Планета людей», утверждал он, стала работой моралиста, который, не будучи домоседом, мог бы выдержать сравнение с Монтенем или Прустом, поскольку в его сердце звучит голос Сократа: «Познай себя». И хотя «краткий фирменный» стиль Сент-Экзюпери иногда тяготел к патетике, его моральное кредо было существенно схоже с таковым у Ницше, Карлиля, Эмерсона. «Нужно принадлежать классу «суперменов», или «героев», или «представительных людей». Этика, никак не связанная с аристократизмом, проявляется вопреки всему. Каждый индивидуум может стать тем или другим, если чувствует свое призвание или у него есть желание. Но жизнь мелка, если он отказывается от своего призвания или если не будет в состоянии последовать своему желанию.

Хорошо, что работа, подобная «Планете людей», возвращает нас к первоистокам, и делается это со зрелой и поэтической серьезностью, без позерства или показной роскоши. Нам давно не доводилось читать столь интересных книг, как книга г-на Сент-Экзюпери».

Таково было и мнение Французской академии, или, во всяком случае, Анри Бордо, возвратившегося из Германии и столь увлеченного своим попутчиком, что он решил посвятить свою следующую книгу ему. Но потребовалось все красноречие, которое он смог мобилизовать, чтобы преодолеть предубеждение своих товарищей-академиков, возражавших против присуждения Сент-Экзюпери Гран-При Французской академии, поскольку «Планета людей» романом как таковым не являлась. Формально они были правы, но Бордо смутил их, вопрошая, какого иного автора они могли бы назвать, чтобы его творение демонстрировало такую же элегантность стиля, наполняло характеры героев активной жизнью и читалось бы с таким большим интересом, – именно этих качеств ждали, в конце концов, от романиста. Нокаутированные таким доводом, коллеги Бордо сдались, и «Планета людей» получила торжественное признание Французской академии как лучший роман года.

* * *

Год 1939-й даже меньше, чем когда-то 1932-й, способствовал эйфории. Но подбодренный неожиданным признанием и освобожденный наконец от бремени долгов и обязательств перед газетчиками и друзьями-издателями, Антуан де Сент-Экзюпери был готов позабыть проблемы все более мрачнеющего мира и позволить удовольствие побаловать себя кратким мигом весеннего восторга. На пасхальные каникулы он оставил Париж и отправился в Сен-Амор, известный своими винами и «пуле де Бресс», где жена Леона Верта, Сюзанна, имела загородный дом. Это немного напоминало возвращение на время домой: ведь всего в 40 милях южнее находился Сен-Морис-де-Реманс и связанные с ним воспоминания юности.

Одним солнечным утром Верт и Сент-Экс ехали по сельской дороге и решили остановиться пообедать в ресторане на берегу реки Соны. Широкая терраса выходила на сонные воды, и тополя на дальнем берегу купались в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь туман. Когда Сент-Экзюпери дотронулся до грубого деревянного стола, изрезанного, совсем как школьная парта, ножами предыдущих посетителей, его вдруг переполнило ощущение почти мистического восторга, наподобие того, что он почувствовал тем вечером на реке Меконг, когда солнце погружалось в плотную ткань джунглей, сплетенную из тропической растительности. Прямо под ними, на самом берегу реки, барочник и его жена наблюдали, как механик восстанавливает их дизельный двигатель.

– Поднимайтесь, выпейте с нами, – весело позвал их Сент-Экс, и троица с благодарностью приняла предложение.

– А я вас знаю, – сказал механик после того, как они присоединились к ним на террасе. – Я видел вашу фотографию в газетах. – Он пошел во внутреннюю гостиную и возвратился с открыткой, чтобы взять у Сент-Экзюпери автограф.

Хозяин баржи и его жена оказались немцами, хотя их баржа называлась «Кусанс» по названию деревни в Юра. Они были с берегов Рейна, объяснили они, и поэтому испытывали презрение к Гитлеру и ко всему его чванливому, самодовольному окружению и всем этим безумным разговорам о войне.

– Мы, немецкие женщины, – объяснила жена барочника, – вовсе не хотим убивать француженок.

Их пролетарские сердца чувствовали все правильно, и немцам хотелось, чтобы пригласившие их за стол французы знали это. Если когда-нибудь их лидеры обезумят настолько, чтобы начать войну между Францией и Германией, трудящиеся массы с обеих сторон Рейна все, как один, поднимутся на восстание. Пацифисты?

Возможно, хотя Верт, с его еврейской осторожностью, позже не переставал гадать, не шпионили ли тогда те двое, не были ли они частью той коварной «пятой колонны», которой предстояло доказать свою необыкновенную эффективность в ускорении разгрома 1940 года. Но подобная мысль даже не мелькнула у Сент-Экзюпери, переполненного ликованием от этого кратковременного братания между немецкой парой и французским механиком. Было нечто особенное в том перно, которое они тогда пили, во вкусе доброго крестьянского хлеба и деревенской колбасы. И Антуану хотелось, чтобы весь мир разделил с ним это удовольствие. И прежде чем они завершили ленч, вернее, не успели к нему приступить, он предложил Верту: «Давайте заедем к Саллю и удивим моего друга». Верт, уже совсем не молодой (ему пошел седьмой десяток), пытался возразить, но напрасно. Проехать на машине 350 километров, только чтобы удивить старого школьного друга, – слишком серьезная задача для одного дня. Но Сент-Экс настаивал. На очаровательном провансальском хуторе Салля (он так часто гостил там) было полно места, и, кроме того, оказалось, что друг Антуана Анри де Сегонь находился неподалеку в Арле. Еще одна причина предпринять вылазку.

В тот же вечер, как раз когда Шарль Салль и его жена садились обедать, свет от двух больших фар и неистовое гудение рожка «бугатти» у ворот сообщили о неожиданном прибытии нескольких посетителей, по крайней мере один из которых явно сильно проголодался. Кутеж продолжался несколько дней. Из Арля привезли Анри де Сегоня вместе с его приятелем, Пьером Далозом, архитектором, с которым Сегонь встретился в одной из своих горных экспедиций. Вместе они посетили романскую церковь Сент Жилль, одно из мест, куда в Средние века стекались паломники и где Сент-Экзюпери загадочно исчез и только после нескольких минут поисков был обнаружен в кондитерской, окруженный двадцатью детишками, слизывавшими остатки эклеров с пальцев. В Аг-Море, когда они карабкались на башню Констанции, Сент-Экс исчез снова, на сей раз чтобы принять участие в игре в шары с местными жителями, столь довольными его компанией, что в кафе, куда они все направились после, сын владельца, живописец, пожелал расстаться ради него с небольшим витражом, на котором он нарисовал черного быка. Вечером, по возвращении в Тараскон, они уселись погреться у поблескивающего очага, жена Далоза развлекала их декламациями поэм Федерико Гарсия Лорки.

Сент-Экзюпери сиял. «Как замечательно!» Снова и снова повторял он: «Как отлично, что я соединил вместе моих трех лучших друзей» (он имел в виду Верта, Салля и Сегоня).

Четвертый отсутствовал: Гийоме, кому он посвятил «Планету людей». Еще до смерти Мермоза Гийоме стал рекордсменом «Эр-Франс» по числу полетов, совершенных им через Южную Атлантику. Уже прошло больше полутора лет, как они с женой обосновались в Бискароссе, на плоской равнине, покрытой соснами, к югу от Бордо, где большая внутренняя лагуна обеспечивала прекрасные условия для проверки систем гидросамолета при взлете и приводнении. Именно там, в невзрачной сельской гостинице «Отель дю лак и де пэн», Сент-Экс присоединился к ним 29 мая (на сей раз как должным образом приглашенный гость), чтобы отпраздновать тридцать седьмой день рождения Анри. То праздничное событие отмечали и их друг со времен Порт-Этьенна, Жан Люка, и Жак Нэри, радист, с которым Сент-Экс однажды заблудился в «межпланетном пространстве», и жена Нэри, женщина такого «уравновешенного» нрава, что ее прозвали Шквал.

Восемнадцать месяцев подряд Гийоме испытывал «Латекоэр-521» и хорошо понимал, насколько устарела эта громоздкая шестимоторная летающая лодка по сравнению с новыми быстроходными клиперами, производимыми Гленном Мартином в Соединенных Штатах, причем устарела уже давно. Но Лейтенант Парижского Корабля, как его прозвали, – единственное, чем располагал «Эр-Франс» для полета через Северную Атлантику. Первый полет наметили на начало июля, и Сент-Экс, не поднимавшийся в воздух с момента крушения в Гватемале, твердо намеревался отправиться в полет вместе с другом. Для этого следовало затребовать специальное разрешение от «Эр-Франс». Луи Кастекс, которому он позвонил по этому поводу сразу по возвращении в Париж, не сомневался в отказе. Но если Сент-Экзюпери что-нибудь задумал, его не так-то легко оказывалось остановить. Вытащив Кастекса в министерство авиации, он штурмовал один кабинет за другим и в результате дошел до святая святых, где утомленный министр был ошеломлен натиском его страстных доводов, сдался под шквальным огнем красноречия и неохотно предоставил разрешение на полет.

7 июля два друга покинули Бискаросс с тремя механиками, двумя радистами и штурманом и, сделав в пути остановку на Азорах, уже 10 июля достигли Нью-Йорка. Опасаясь пропустить по любой случайности обратный полет, намеченный спустя четыре дня, Сент-Экс ни разу не расстался с членами экипажа и отказался от любых звонков и встреч со своими знакомыми в Нью-Йорке. Но он не мог не подивиться приятно внушительным стопкам книги «Ветер, песок и звезды», которые рекламировались в витринах книжных магазинов. Изданный всего за какие-то десять дней до его приезда, перевод Льюиса Галантьера уже стал бестселлером.

На рассвете 14 июля, национального праздника Франции, Лейтенант Парижского Корабля снова поднялся в воздух и, подгоняемый преобладающим юго-западным ветром, возвратился в Бискаросс через Ньюфаундленд и Финистер за один круговой перелет. Сент-Экзюпери, как отмечал Луи Кастекс позже, принес своему другу Гийоме удачу, поскольку, хотя один двигатель и вышел из строя в пути, полет, выполненный за двадцать восемь с половиной часов, установил новую планку для трансатлантического перелета.

Вскоре после завершения полета Сент-Экс распрощался со своими друзьями Ноэль и Анри Гийоме, однако настоял, чтобы они присоединились к нему в тот же вечер в замке его кузины Ивонны де Лестранж в Шитре близ Ангулема. Из-за неожиданно навалившегося на него большого количества бюрократических проволочек Гийоме с женой пришлось задержаться в Бискароссе и выехать на несколько часов позже запланированного. Когда они тем вечером приблизились к Шитре, то увидели, как крайне взволнованный Сент-Экс сидит на изгороди у ворот. Испугавшись, как бы его друг, только-только триумфально завершивший перелет через океан, не оказался жертвой автомобильной катастрофы, Антуан провел последние пару часов между телефоном и обочиной дороги. «Он напоминал несчастного маленького мальчика, – вспоминала Ноэль Гийоме, – и его широкая улыбка вернулась только тогда, когда он схватил нас в дружеские объятия (словно своими длиннющими руками хотел защитить нас от всего), и понял, что мы – это действительно мы и действительно приехали. Ведь, как всегда, он вообразил нечто ужасное».

Даже для Сент-Экзюпери то лето оказалось необычайно беспокойным. Все началось несколькими месяцами раньше с типично нелепой буффонады, связанной с приобретением недвижимости. «Я хочу взять отпуск и на время отказаться от роли мужа» – так он объяснил своей жене, когда переезжал в небольшую «холостяцкую квартирку» на рю Мишель-Анж. И хотя он по-прежнему жил там, все равно продолжал заботиться о благосостоянии Консуэлы. Ни один из супругов не мог сопротивляться искушениям, которые достаток давал каждому из них, и, хотя Антуан не обладал душой собственника, этого нельзя было сказать о его жене.

Но Тонио всегда мечтал иметь пристанище за городом. Однажды во время загородной прогулки они оказались близ Фореде-Сенар, к юго-востоку от Парижа, и попали на небольшую площадь у маленькой церкви деревни Ла-Варенн-Жарси. На той стороне дороги они увидели ворота с объявлением: «Продается или сдается дом с обстановкой». Кроме обстановки, при этом доме, выставленном на продажу или внаем, имелась детская площадка, парк, полный чудесных деревьев, и сад с водоемом, в котором вскоре (впрочем, они могли и не заметить этого в первое свое посещение) уже плескалась одинокая утка.

– Не арендуйте тот дом, – предостерег их кто-то, когда они начали наводить справки. – Он приносит несчастье.

Видимо, так казалось и хозяйке дома, очень бедной вдове, влачившей жалкое существование, но Антуан не захотел отступать: деревья, окружавшие дом, слишком уж манили его. В тот же день они осмотрели дом в сопровождении владельца кафе, выступавшего в роли местного агента по недвижимости. Он провел их через черный ход, от которого имел свой ключ, и первое, что поразило их (на кухне, вот уж подходящее место!), – огромная люстра, «достаточно большая даже для оперы» (по словам Консуэлы), хрусталики которой мелодично позванивали, как колокольчики. Сент-Эксу уже едва ли нужно было осматривать что-нибудь еще: вид этой «музыкальной люстры» восхитил его так же, как и название усадьбы – «Зелень» («Ла Фейре»).

– Этот дом – твой, – сказал он Консуэле, добавив немного задумчиво: – Не знаю, право, как я его оплачу.

«Планета людей» разрешила эту конкретную дилемму, поскольку полученные гонорары вскоре сделали возможным заменить арендную плату на внесение взносов в уплату за усадьбу, приобретаемую в собственность. Спустя несколько месяцев Консуэла уже поселилась там вместе с горничной, растущим выводком кур и кроликов и псом по имени Греко, унаследованным Тонио от владельца кафе «Кав мура», утверждавшего, будто того забыл в его винном погребе какой-то не в меру безалаберный пьяница янки. Всякий раз, когда он бывал в настроении, Антуан мчался повидаться с ней (он всегда врывался как ветер), иногда на своем «бугатти», иногда на мотоцикле. Завидев несколько автомобилей у дома, он тут же разворачивался и ехал обратно в Париж. Предпочтения Консуэлы при выборе друзей не всегда совпадали с его собственными, и в таких случаях единственным свидетельством его приезда оказывалась записка, написанная в придорожном постоялом дворе, гласившая: «Я не приеду сегодня вечером, у тебя и так целая толпа гостей».

Обставить это незапланированное приобретение оказалось, к счастью, менее хлопотной задачей, нежели когда речь шла о просторной «пустоте» апартаментов на плас Вобан, хотя новое жилье и не уступало им по качеству. Сент-Экзюпери не хватало времени, которое он мог бы посвятить хозяйственным заботам. Едва он возвратился в Париж после своего трансатлантического перелета с Гийоме, как его буквально атаковали телеграммы от американских издателей, уговаривавших его приехать в Нью-Йорк, чтобы помочь им в продвижении книги «Ветер, песок и звезды». Отис Фергюсон, пишущий для «Новой республики», нашел «новую книгу Сент-Экзюпери, посвященную полетам… более напыщенной, путаной и беспорядочной, более амбициозной и несовершенной во всем, что касается воздействия на читателя», если сравнивать ее с «Ночным полетом». Критика должна была бы по справедливости относиться больше к Льюису Галантьеру, переводчику, включившему в издание материал, который автор собирался исключить. Но Брюс Гулд в «Субботнем литературном обозрении», не смущаясь, называл Сент-Экзюпери «авиатором, который ярко и четко выражает свои мысли» и поместил его рядом с Энн Морроу Линдберг. Такого же мнения придерживались редакторы клуба «Книга месяца», в июне избравшие «Ветер, песок и звезды» в категории документальных произведений.

Момент был выбран неподходящий. В воздухе ощущалась гроза, и не следовало бы покидать Францию, но Сент-Экс понимал, что ему надо приноравливаться к мнению переводчика и издателей, слишком много хорошего сделавших для него. Прибыв в Нью-Йорк на пароходе, он снова остановился в «Ритц Карлтон» и несколько дней был занят тем, что подписывал подарочные экземпляры книг, давал интервью (которые терпеть не мог) и позировал фотографам. Максимилиан Беккер, его литературный агент, иногда брал его на экскурсию по Гарлему. Сент-Экс с удовольствием отправлялся с ним, чтобы отвлечься, но полуденная жара Манхэттена угнетала, и Антуан не скрывал радости, когда Андре Мориз, тогда возглавлявший Французскую летнюю школу, пригласил его провести пару дней в Миддлбурге, штат Вермонт. Он отправился туда со своей приятельницей Ивонной Мишель (французская журналистка, с которой он познакомился у Жана Пруво) и Пьером Лануксом и по дороге туда поразил их рассказом о фантастическом количестве энергии, таящемся внутри атома. Он поведал им, что уже создан механизм разложения атома, и это вполне могло бы привести к уничтожению планеты. Его спутники впервые тогда услышали о ядерной энергии.

В Миддлбурге в честь Антуана давали званый обед, и, поскольку погода стояла достаточно теплая, он уселся под большим деревом и развлекал слушателей (приблизительно человек сорок), разместившихся кружком вокруг него, достоверными рассказами о своих приключениях. Эдварда Харви, тогда учащегося летней школы, особенно поразил (впрочем, как и всех остальных) эпизод со львенком: рассказчик передавал свои эмоциональные впечатления о битве со зверенышем внутри кабины «симуна». «Сент-Экс удивил меня своим ростом, слишком высоким для француза, хотя я знавал много высоких людей. У него были темные волосы, но он заметно лысел. Полноватый, с круглым лицом, он напоминал мне добросердечного монаха с выбритой на голове тонзурой. Взгляд темных глаз был очень внимательный. Он говорил смешно шепелявя, и его шепелявость как-то особенно абсурдно не гармонировала с его комплекцией».

Сразу по приезде в Нью-Йорк Сент-Экс позвонил друзьям в Париж, чтобы узнать их реакцию на создавшуюся международную обстановку. С каждым днем заголовки в газетах становились все крупнее и все мрачнее, росла и снедавшая его тревога за судьбу семьи и страны. Не в силах дольше выдерживать подобное напряжение, 20 августа он сел на борт «Иль де Франс» и шестью днями позже сошел на берег в Гавре. Риббентроп находился в Москве, внося последние штрихи в неправдоподобный нацистско-советский договор, подписание которого уже спустя три дня произвело эффект разорвавшейся бомбы. Судьба Польши была скреплена печатью, и в течение недели Европа оказалась ввергнутой в войну.

Глава 18

Военный летчик

4 сентября Сент-Экзюпери вызвали на военный аэродром Тулуза-Франказаль (как резервиста военно-воздушных сил призыва 1923 года), где он получил приказ приступить к своим обязанностям. Жан Жираду, драматург, в чьей парижской квартире частенько можно было увидеть Сент-Экса в предвоенные годы, попытался привлечь друга в информационную службу, только-только созданную правительством Даладье, но Сент-Эксу это не показалось интересным. Он никогда не чувствовал себя уютно в конторе и не мог представить себя в роли составителя поверхностных официальных сообщений и бойких увещеваний для мальчиков, воюющих на фронте. Он не собирался становиться одним из тех избалованных интеллектуалов, кто, как он позже написал в «Военном летчике», «держит себя в резерве, подобно банкам с вареньем на полках Пропаганды, чтобы быть съеденными после войны».

6 сентября он отправился на своем восьмицилиндровом «бугатти» на базу в Тулузе, и провожал его Луи Кастекс, тот самый, что помог ему получить разрешение на полет через Атлантику с Гийоме. Ему присвоили временное звание капитана и назначили в авиационное подразделение, которому предстояло пройти обучение бомбардировке дальнего действия. Назначение вызвало у Сент-Экса почти столько же недовольства, сколько предложение Жираду, поскольку учебный курс обещал продолжиться несколько месяцев. Да и в любом случае он не имел никакого желания принимать участие в беспорядочном бомбометании, свидетелем которого сам стал в Испании и видел на киноэкране, как японцы практикуют подобное в Китае. Полковник, командующий на базе Франказаль, похоже, проявит понимание, сначала позволив Сент-Экзюпери «набить руку», в ежедневных «вылазках» на «симуне», а затем активно поощряя его получить перевод в истребительную эскадрилью.

Антуан продолжал вести эту странную жизнь, такую же ненормально спокойную, какой была эта «притворная война», бушевавшая между линиями Мажино и Зигфрида, где несколько блуждающих пуль и случайных снарядов пролетали над бельевыми веревками, натянутыми между створками орудий и колючей проволокой. Пока Польша разрывалась на куски немецким орлом и русским медведем, Сент-Экзюпери и Кастекс развлекались полетами по краю Пиренейского предгорья и исследованием прекрасных зеленых долин, по которым когда-то прошагал отступающий Карл Великий и его войско, а затем летели над восхитительными искрящимися башенками и каменными валами Каркасона. Но по окончании ежедневных «вылазок» Сент-Экс мчался в «Гранд-отель», его обиталище в Тулузе, где обзванивал друзей в Париже, умоляя их пустить в ход все свои связи, нажать на все рычаги, лишь бы он получил назначение в боевое подразделение.

«Я задыхаюсь все больше. Атмосфера этого места непригодна для дыхания, – написал он другу в письме, приведенном его биографом Пьером Шеврие. – Мне многое хочется сказать по поводу этих событий. Но как бойцу, не как туристу». «Это мой единственный шанс подать голос. Ты же знаешь… Спаси меня! – умолял он, добавляя: – Не обращайся к Дора, пока все другие возможности попасть в подразделение истребителей не будут исчерпаны».

С началом военных действий «Эр-Блю» Дора поглотила «Эр-Франс», а его самого прикомандировали к Генеральному штабу возглавлять группу летчиков для перевозки старших штабных офицеров во время их высоких миссий. Дора с огромным удовольствием сделал бы все, лишь бы его друг вошел в состав его подразделения, но Сент-Эксу не слишком хотелось переправлять генералов и другое начальство от одной части фронта к другой, а то и в Лондон, Брюссель или Северную Африку. И пока он волновался за свою судьбу в Тулузе, все дождливые дни проводя перед школьной доской, где даже дипломированные офицеры, окончившие Эколь политекник (Политехническую школу), приходили в изумление от того, с какой легкостью он справлялся с запутанными математическими задачами, его друзья в Париже вели долгие и нудные переговоры с влиятельными должностными лицами, пытаясь обеспечить его перевод.

Все десять недель ушли на прорыв сквозь заграждение из официальных запретов. Доктора военной авиации, обследовавшие Антуана на предмет возможности призыва на действительную службу, не скрывали своего мнения. Тридцатидевятилетний пилот с частично парализованным плечом вполне определенно и без всяких вопросов должен быть отстранен от полетов и переведен на работу с личным составом. Потребовалось вмешательство генерала Даве, отвечавшего за программу подготовки бомбардировщиков и, к счастью, друга Сент-Экзюпери, чтобы снять это начальное вето. Но на том дело не кончилось. Сент-Эксу предстояло выдержать сражение и пробиться через все приемные министра авиации к Ги Ла Шамбре, где было, наконец, согласовано, что, хотя и слишком старый и непригодный для службы летчиком-истребителем, он все еще может летать в качестве авиационного разведчика. Соответственно его направили в группу 2/33 стратегической разведки. Антуан отпраздновал радостную новость в кафе «Дё маго», которое он превратил в свой неофициальный штаб для заключительных стадий своего блицкрига против бюрократии, заказав официанту принести ему колоду карт, чтобы он мог ослепить друга Жан-Поля Сартра Пьера Боста демонстрацией загадочного искусства фокусника.

Авиагруппа 2/33 стратегической разведки (или 2-я авиагруппа 33-й разведывательной эскадрильи) тогда размещалась в двух деревнях, расположенных к югу от канала Марна и Витри-лё-Франсуа, на шоссе Сент-Дизье, в 150 милях к востоку от Парижа. На летном поле, граничащем с сельской дорогой и березовым вперемешку с омелой лесом, занятом группой с середины сентября, ангаров не было. Часть грузовиков и передвижного оборудования располагалась в близлежащих сараях, другие были спрятаны в лесу, но пятнадцать «Поте-63», хотя и закамуфлированных, приходилось держать на открытом пространстве. Человек двенадцать офицеров расположились на постой в деревне Орконт, на север от аэродрома, наземная служба и резервисты ютились в сельских домах, усадьбах и фермах Отвиль, к югу. Удобно расположенная заброшенная ферма, приблизительно в 800 ярдах от аэродрома, была реквизирована отделением обработки фотопленки, офицерскую столовую расположили в задней гостиной единственной гостиницы Орконта, а штаб группы обосновался в здании фермы рядом с полем. Но менее привилегированным эскадрильям приходилось создавать свои собственные импровизированные «командные пункты» и штабы (по существу, бары и комнаты отдыха) исходя из доступных ресурсов.

Командовал группой в то время эльзасец, капитан Шунк. Группа состояла из двух эскадрилий: 3-й, называвшейся «Аш» («Топор»), и 4-й, окрещенной «Муэтт» («Чайка»). «Аш», в которую попал Сент-Экзюпери, была обязана своим прозвищем удалому капитану по имени Бордаж. Его изобретательность во время Первой мировой войны в совершении набегов на склады, гаражи и даже фабрики для снабжения эскадрильи «эксплуатационным оборудованием» (всем – от самолетов и оружия до грузовиков и модных автомобилей) и вдохновила появление эмблемы эскадрильи – с двойным лезвием пиратского топорика и абордажного топора, получившего большую известность как топор Бордажа. Верная флибустьерскому гению его основателя, эскадрилья не церемонилась и обеспечила себя большим количеством распиленных березовых бревен и других пиломатериалов, груду которых местный крестьянин неосторожно сложил на обочине, и эта куча (к его беспомощному унынию) в одночасье уменьшилась до карликовых размеров. Комнаты отдыха приподняли на фут или два над землей на сваях, чтобы изолировать пол от вползающей сырости с полей и из леса, и именно туда, в эту лачугу Робинзона Крузо, покрытую рифленым железом, с окнами из слюды и дымоходом в виде отверстия для дыма, который сам находил себе выход из-под карниза, однажды в ноябрьский вечер пришел лейтенант Франсуа Ло и принес своим товарищам офицерам (Израелю, Гавуалю и Ошеде) известие: в их и без того тесное обиталище вселяется новичок – капитан де Сент-Экзюпери.

Новость приняли со смешанными чувствами. В дополнение к четырем пилотам крошечная лачуга вынуждена была приютить еще двоих регулярных армейских офицеров (капитана Эдгара Моро и лейтенанта Жана Дютортра), назначенных в эскадрилью воздушными наблюдателями, не говоря уже о стрелках и механиках, постоянно вызываемых для консультации в «комнату для штабных карт». А тут еще и проблема соблюдения субординации, и проблема возрастного несоответствия. Сент-Экзюпери был значительно старше всех остальных, но мало того, он был также на чин выше лейтенанта Ло, командира эскадрильи, и тому едва ли доставляла удовольствие необходимость муштровать почти сорокалетнего подчиненного. Но буквально с самой первой минуты, едва Сент-Экзюпери вышел из автомобиля капитана Шунка в своей несколько поношенной форменной одежде и высоких, по колено, ботинках, мрачные опасения обитателей лачуги уступили место любопытству и удивлению. На приветствие лейтенанта Ло: «Лейтенант Ло, командир эскадрильи» – Сент-Экс спокойно ответил: «Сент-Экзюпери, пилот». Лед был сломан, и никому не приходилось больше опасаться, что всемирно известный автор «Планеты людей» собирается подавить их своим высокомерием или «напирать на свое воинское звание».

Ну а обширный запас историй Сент-Экса и его талант к карточным фокусам довершили дело. И правда, когда генерал Вийемен, командующий французской авиацией, посетил группу как раз через три дня после приезда Антуана (6 декабря) и был приглашен на обед с офицерами в офицерской столовой в гостинице Орконта, Сент-Экзюпери поразил его блестящей демонстрацией своего виртуозного искусства карточных фокусов.

Как и другие пилоты, Сент-Экзюпери получил ордер на постой в Орконте. Опасаясь, что простая комната на одной из деревенских ферм не подойдет столь знатной персоне, командир группы планировал выселить одного из своих офицеров из местного «шато» и разместить там Экзюпери. Но Сент-Экс, к большому огорчению владелицы замка, отказался и, вместо этого, направился к сельскому дому, расположенному через дорогу от церкви на деревенской площади, где имелась пустая комната на первом этаже. Мадам Черчель, жена фермера, показывавшая ему комнату, не могла скрыть своего удивления тем, что господин капитан захотел жить в столь скромных условиях, когда роскошные палаты ждали его в местном особняке, но Сент-Экзюпери с лучезарной улыбкой заверил ее, что он охотно остановится у них.

«Я живу на маленькой ферме, где нет никакой необходимости иметь холодильник, – написал он своему нью-йоркскому литературному агенту Максимилиану Беккеру почти сразу же после расквартирования. – Утром, перед умыванием, я раскалываю лед в кувшине с водой! Все мы носим высокие ботинки и, когда вокруг не подморожено, плещемся в грязи до самых колен». И все же эта простая деревенская жизнь с ее элементарными бытовыми трудностями понравилась ему так сильно, что позже, в «Военном летчике», Антуан создал идиллическую картинку своей «монашеской кельи», куда каждое утро с громким стуком в дверь суетливо входит жена фермера с охапкой дров, чтобы зажечь веселое пламя в печурке, единственном источнике тепла в этой холодной спальне. Медленно воображаемый мир грез его полусонного бытия наполняет мягкий аромат дыма от поленьев, веселое потрескивание искр и шипение упрямых бревен проникает через его ватное одеяло, и когда, наконец, он поднимает одно тяжелое веко, в печке начинается яркий и веселый праздник, бросающий светящиеся отблески на потолок и подмигивающий ему, совсем как его старый «друг», небольшая мурлыкающая печь Сен-Мориса.

* * *

Плохие погодные условия затрудняли первые тренировочные полеты Сент-Экзюпери на «Поте-63», поскольку несколько дней непрекращающегося дождя превратили проселочные дороги в непролазные болота. Вахтенный журнал (журнал дежурного по части) авиагруппы показывает, что за целый месяц (до 21 декабря) пилоты вылетали лишь на одно военное задание – задание, окончившееся трагически, когда «поте» лейтенанта Саго был случайно сбит двумя британскими «харрикейнами», возвращавшимися назад из Германии. Пулеметчика и наблюдателя убили почти сразу. Страшно обожженному Саго удалось спуститься на землю на парашюте, и посещение его в больнице Сент-Экзюпери впоследствии описал в «Военном летчике» («Полет на Аррас»).

Письмо, написанное спустя два дня после той беды, дает нам яркое представление о чувствах Сент-Экса. Он только что приземлился после своего первого подъема на высоту 30 тысяч футов, оглохший на одно ухо, с блокированной барабанной полостью, хотя (благодарение Небу!) обошлось без этого ужасного гула в голове, который так беспокоил его после аварии в Гватемале. «Я не обнаружил того, чего хотел, – писал он. – Я выяснил то, что неизбежно должен был понять – я такой, как все. Как все, я мерзну, как все, я боюсь. И, как многие, страдаю от ревматизма… Вот оно как. Я только что возвратился с высоты в 10 тысяч метров. Очередная иллюзия, оставшаяся другим. Десять тысяч метров, эта непригодная для жизни область, населенная невиданными тварями, откуда Земля кажется черной и вогнутой и где телодвижения становятся такими же неуклюжими, как у пловца, попавшего в тягучий сироп. Где уменьшенное воздушное давление (1/100 от нормального) угрожает выпарить из тебя жизнь и где вдыхаешь лед, ведь от дыхания при 51 градусе ниже нуля на внутренней поверхности маски появляются крошечные сосульки, и где тебе грозят 25 различных поломок, например выходит из строя респиратор, и это скажется на тебе при посадке, или нагреватель, и тогда ты можешь превратиться в кусок льда… Время от времени приходится просто нащупывать небольшую резиновую трубку, ведущую к маске, чтобы удостовериться, заполнена ли она должным образом, есть ли молоко в соске. И ты сосешь из бутылочки…»

К его изумлению, тепло удивительным образом распространялось по всему летному костюму, и провода во внутренней стеганой подкладке не жгли кожу. «Вот если бы, – думал Антуан, – у эскимосов был такой!» Какое чудо техники это теплое облачение, совсем как в теплой ванне, вот только рукам в перчатках холодно, особенно когда он держал палец на спусковом механизме пулемета.

– Ну и как там? – спрашивали его после приземления. – Какая температура?

– Пятьдесят один градус ниже нуля, – ответил он.

– Не то чтобы тепло… Вы не замерзли?

– Замерз, но не очень. Вы сказали мне, будто горячий кислород жжет нос, и все же мой нос чувствовал себя прекрасно. Что касается летных ботинок…

– Ничего, ваши ботинки не сгорят, – смеялись вокруг. – Вы забыли повернуть выключатель.

Перед новым крещением высотой Сент-Экса несколько часов мучила мысль о «медленной борьбе против подступающей слабости. Тот ужасный пот над бровями и на ладонях рук. То приятное, сладкое ощущение, своего рода искажение чувств…». Но нет, 30 тысяч футов оказались совсем не сложнее, чем 18 тысяч без кислорода. «И внезапно весь мой восторг растворяется, – писал Антуан, – как исчезает легкий бестелесный призрак, и все вокруг становится обычной работой, подобно любой другой. Полет на высоте в 10 тысяч метров или обивка стула… Ведь призрак уже мертв. Так происходило со мной каждый раз. Лечу ночью с почтой. Тону в море. Умираю от жажды. И Дора… Дора не учил мужчин храбрости: он вынуждал их убивать призраков. Я уже говорил об этом в «Ночном полете».

За исключением того трагического несчастного случая, виной которому были два «харрикейна», декабрь был для эскадрильи скорее радостным, чем трагическим. Они посетили «Театр дез арме» в Сен-Дизье, и тоскливые вечера оживил великолепный фонограф с набором пластинок, присланные офицерам в подарок от Сьюзи Солидор. Комик Фернандель приехал к ним 16-го с его неподражаемым сияющим лицом и лошадиной усмешкой, расплывшийся от радости от встречи под фанфары карабинеров 3-й эскадрильи (механиков наземной команды), с пыхтением выдувавших звуки на немыслимом ассортименте рожков и дудочек, изготовленных в ремонтных мастерских из медных и металлических труб. К тому моменту, как Жозеф Кессель появился на сцене в форме военного корреспондента, первые рождественские снега разложили свою мягкую белую мантию по замерзшим грязевым бороздам. Новый год стал свидетелем обычного аморального поведения, во всяком случае со стороны оживленных карабинеров, напугавших до смерти бедную мадам Ренар, владелицу кафе в Отвиле, внезапно появившись в цилиндрах и котелках, вооруженные фонарями, абордажными саблями и пистолетами, необходимыми, как они объяснили, прорываясь внутрь помещения, чтобы иметь дело с «бандитами», скрывавшимися внутри, под кухонными столами и в шкафах кладовой.

Такие бесшабашные и грубоватые развлечения Антуан позволял себе в юности, и это только подчеркнуло разницу в возрасте, отделявшую Сент-Экса от его более молодых сослуживцев. Он жаловался на это в письме другу в Париж, в котором отмечал, что для него становится трудной проблемой угнаться за его новыми товарищами, явно предпочитающими танго Баху. «Приходится воевать рядом с теми, кто скрывается от хорошей музыки всякий раз, когда ты усаживаешься около громкоговорителя. И все же ты находишь в них замечательные качества. Те, кто воюет лучше всех, единственные, кто действительно воюет. Таким образом, и не воюют они по тем же самым причинам, что и я. Они не воюют за спасение цивилизации, или же следует пересмотреть понятие цивилизации и всего того, что входит в это понятие».

В одном он не сомневался: и этого не было в патетическом образе, в который перевоплощался эстрадный певец в «Театр дез арме», возмутивший его своими пресными песнями. Только однажды в течение того длинного, потраченного впустую вечера Антуан ощутил небольшой прилив слабых эмоций во время исполнения стихов:

Ах, девушки! Когда в леса бежите, в горы —

Кюре доволен: знать, крестины скоро!

Эти строчки заставили его задуматься о тех деревнях, где, как в Средневековье, ощущалась продолжительность потока времен. Где сеяли пшеницу, и она вырастала в положенное ей время. Где, если девушки уходили в лес на праздник, викарий радовался в ожидании крестин, которые такие лесные прогулки предвещали. Где человек являлся частью поколений, частью вечного, где мертвые продолжали жить благодаря церкви. Мертвые как элемент вечности. «Но наши мертвые – пустые ящики, – написал Антуан. – И наше лето не имеет никакого отношения к осени. Времена года накладываются одно на другое. Человек сегодня разобран на части. И Жираду, думающий, что он может спасти человека с помощью интеллекта. Но интеллект, разбирающий и снова сочетающий части, не шутя путающий стройный порядок, дабы добиться живописности, теряет из виду существенное. Когда кто-то исследует состояния, он ничего не осознает в человеке. Я не стар и не молод. Я – тот, кто переходит от молодости к старости. Я – нечто в процессе формирования. Я сам – процесс старения. Цветок розы – это не то, что зарождается, раскрывается и исчезает. Это – описание из учебника ботаники, анализ, который убивает розу. Цветок розы – вовсе не ряд последовательных состояний, роза – это немного грустный меланхоличный праздник… Я грустен из-за этой странной планеты, на которой живу. Потому что я не в состоянии понять…»

Эта мысль принадлежит Анри Бергсону, но определяет интонацию, которая два года спустя зазвучит в «Военном летчике» и «Маленьком принце». Как ни старался, Сент-Экс не мог избавиться от ощущения, что он посторонний, и даже более острого теперь, чем в годы его работы в Тулузе. И это ощущение, очевидно, было взаимным. Потребовалось некоторое время, чтобы его более грубовато вытесанные сослуживцы в Монтодране сумели привыкнуть к этому большому, робкому аристократу, внезапно приземлившемуся среди них, и то же самое происходило в очередной раз в течение этих первых недель в Орконте. Только добавилось недоверие, которое военные профессионалы склонны испытывать к гражданским. Лейтенант Ло, командир эскадрильи, тихонько попросил капитана Моро, дипломированного выпускника Сен-Сира, следить за Сент-Экзюпери, который, как он боялся, мог оказаться невосприимчивым к военной дисциплине. Моро не обнаружил никаких причин жаловаться ни на недостаток или отсутствие рвения, ни на факты непослушания со стороны Сент-Экса, хотя он и его сослуживцы скоро обнаружили некоторую склонность к рассеянности, проявившуюся вскоре после его прибытия в Орконт, когда он сумел заблудиться между местом расквартирования и штабом, хотя ему уже не раз приходилось проделывать этот путь.

В другой раз мадам Черчель, жена фермера, с дочерью прибежали на площадь с криками: «Он умирает, умирает!» И действительно, когда офицеры бросились на помощь, хриплые звуки, доносившиеся из-за двери, явно пугающе напоминали последние хрипы умирающего человека. Но когда дверь, применив силу, открыли, кровать была пуста и в комнате ничего не напоминало присутствия умирающего. «Смертельные муки испытывал» радиоприемник, совмещенный с проигрывателем фирмы «Либертифон», который Сент-Экзюпери, дабы рассеивать свою «меланхолию», попросил Максимилиана Беккера переслать из Нью-Йорка самолетом через французскую дипломатическую почту. Антуан сложил груду пластинок с музыкой Баха и Генделя на проигрыватель, но забыл его выключить и умчался на какое-то рандеву, о котором неожиданно вспомнил. В итоге проигрыватель продолжал работать, пока батареи не начали садиться, и изношенная игла стала царапать последнюю пластинку, сотню раз повторяя одни и те же агонизирующие звуки.

Имелись и другие основания для недобрых опасений лейтенанта Ло. Незадолго до начала войны друг Сент-Экса Анри Жансон был арестован по распоряжению Даладье (тогда военного министра и премьер-министра одновременно) по обвинению в «подстрекательстве военных к неповиновению через анархистскую пропаганду». Его преступление состояло в опубликовании статьи в печатном органе, имеющем загадочную аббревиатуру SIA («Societe Internationale Antifasciste» – «Международное антифашистское общество»). Там он выражал сострадание лошадям, убитым при Рейхоффене (последняя большая атака конницы современных времен), но не проявлял ни малейшего сочувствия к всадникам, которым следовало бы лучше разбираться в происходящем, прежде чем баловаться таким кровавым геройством. Представ перед военным трибуналом, Жансон ссылался на множество свидетелей, и среди них Сент-Экзюпери, которому (так, по крайней мере, утверждал Жансон) не предоставили суточного отпуска из эскадрильи для свидетельствования в его защиту.

Скорее всего, Жансон, вспоминая этот эпизод, поддался своему обычному антимилитаризму: порядки в Орконте, похоже, царили относительно мягкие, и это позволяло Сент-Эксу совершать частые поездки в Париж. Так или иначе, одно доподлинно ясно: он появился, с ведома командира или без, и… Но давайте послушаем Жансона, поведавшего нам эту историю в его собственном неподражаемом стиле…

«Кто это марширует в зал суда строевым шагом, весь затянутый в кожу, весь прорезиненный, в перчатках до локтя, в забрызганных грязью ботинках, в шлеме, огромный, гигантский и замечательный? Некий воздушный аквалангист, сбежавший из футуристического фильма, поставленного Фрицем Лангом…

– Ваше имя?

– Антуан де Сент-Экзюпери.

– Антуан де что? – переспросил кретин, председательствовавший в трибунале, некий полковник Джеймс, разновидность нахмуренного, великолепного в своем неистовстве идиота, чей сон ночью прерывался при мысли о процессуальных триумфах печально известного полковника Морне, другого клоуна с вытаращенными глазами.

Весьма очевидно, Сент-Экс и тот, кто его допрашивал, не принадлежали ни одной и той же стране, ни одной планете, ни общей вселенной. Три революции и война понадобились, чтобы заставить Сент-Экса повстречать эту липкую, непристойную, гнойную вещь, известную как военный судья, чтобы появился диалог между Маленьким принцем и Главным сержантом полицейским.

Робкий Сент-Экс, который терпеть не мог появляться на публике, говорил хриплым голосом и простыми словами, которые составляли вместе предложения, полные дружественного великолепия. Чем дольше он говорил, тем резче, настоятельнее, патетичнее звучала его речь… «Но, пожалуйста, поймите!» – стремился он убедить этих увешанных орденами и медалями железных истуканов. Человек защищал друга, и ничто не имело большего значения, чем эта дружба, чем это отчаяние оттого, что его не понимали. Ему бы хотелось отыскать кого-то под этой униформой, но там никого не существовало, абсолютно никого, даже пустыни, которую Сент-Экс так много раз побеждал. Он не терял самообладания, не приходил в ярость, не умолял. Он испытывал жалость к этому бедному идиоту, который слушал его, но не слышал, постукивая по столу кончиком карандаша. Дорогой Сент-Экс… Он стыдился за другого человека… Он отважился использовать последний аргумент, рассказать последний случай… «Но, пожалуйста, поймите!..»

– Ну, короче говоря, это – фестиваль Жансона! – пролаяло «пустое место».

Сент-Экс повернулся к нему спиной и, беспомощно пожав плечами, грустно улыбнулся мне, перед тем как удалился к своим высотам. Он оказался неспособен преодолеть звуковой барьер».

Память об этой удручающей сцене, должно быть, все еще часто посещала Сент-Экзюпери и двумя годами позже, когда, изображая хаос во французской военной машине в «Военном летчике», он рассказал, как в северном департаменте стадо беременных телок взяли в кольцо и отправили на скотобойню. Ни один винтик в военной машине, ни один полковник в службе реквизиции животных не был способен остановить механизм, как только он вошел в обезумевший разнос. Так что в итоге скотобойня скоро превратилась в «кладбище так и не рожденных телят». После этого Сент-Экс не мог удержаться и не добавить с прозрачной иронией: «Возможно, это было все же меньшее зло. Ибо так могло случиться, что, обезумев в еще большей степени, этот механизм начал бы вырезать полковников».

* * *

«Вы совершите полет над Германией без пулеметов или средств контроля», – сказали Сент-Экзюпери вскоре после его присоединения к авиагруппе. «Но не волнуйтесь, – успокоили его новые сослуживцы, добавив для ободрения: – Вам нечего терять. Истребители всегда подобьют вас прежде, чем вы успеете их заметить».

И хотя «Поте-63», используемый ими для полетов, задумывался для больших высот, его изготовители беспечно проигнорировали механические проблемы, возникающие при температурах от 50 до 60 градусов ниже нуля. На высоте 27 тысяч футов или выше (высота, для которой они и были разработаны) замерзали не только пулеметы, но и средства управления самолетом. Справиться с их заклиниванием для пилота оказывалось делом совсем не шуточным: ведь даже малейшее мускульное усилие на той высоте могло стимулировать сильное ускорение сердцебиения, необычайно большое потоотделение и краткий приступ головокружения. Позже, в «Военном летчике», Сент-Экзюпери пришлось наглядно изобразить те физические мучения, обостренные его многочисленными переломами, необычайно чувствительными к температурным изменениям. Но он по скромности умолчал, как именно он помог разрешить проблему пулеметов.

К тому моменту, когда Сент-Экс присоединился к авиагруппе через три месяца после начала войны, еще ничего (как бы невероятно это ни звучало) не было предпринято для устранения элементарного дефекта. Оцепенение, охватившее французскую армию во время бездействия зимних месяцев, теперь обернулось параличом. Зачем двигаться, зачем что-либо предпринимать, раз в этом не возникало никакой потребности и установившееся статус-кво являлось удобно статичным? «Потрясающая анархия» – так откомментировал сложившуюся ситуацию Сент-Экзюпери в записной книжке. «Тот очередной болван отказывается позволять американцам (он подразумевал газетных фотографов) делать фотографии безнадежно устаревшего оборудования из соображений сохранения «военной тайны». Этот идиот шокирован тем, что нам приходится изучать, почему заклинивает пулеметы». О да, некоторые военачальники проявляли столько тупости, что продолжали настаивать: ничего нельзя делать, пока не поступили определенные указания со стороны Верховного командования. Ну а до тех пор им оставалось только ждать. Это напомнило Сент-Эксу о немецких кадетах, которые на его вопросы отвечали «да» или «нет»… «как сказал нам фюрер…». Во Франции не существовало никакого фюрера, но всюду его окружали овцы, ожидающие, пока некоторая другая овца не возьмет на себя инициативу.

На исходе года терпение Сент-Экзюпери лопнуло, и он решил самостоятельно изучить вопрос. Его интерес к научным проблемам в целом и к аэронавигационной механике в особенности оставался неослабевающим все довоенные годы. В декабре 1934 года Антуан получил патент для прибора, облегчающего посадку в тумане или ночью, в виде угломерного устройства, предназначенного для измерения угла приема радиоволн, идущих от одной точки на спускающемся самолете и пойманных (при отражении от поверхности Земли) в другой точке. Это была, грубо говоря, инверсия процесса, посредством чего короткие частоты радиоволны отталкиваются от стратосферы. Более поздние модификации этой идеи (также запатентованные) вовлекали использование фотоэлектрических ячеек, установленных на приземляющемся аппарате, чтобы измерить высоту над Землей приближающегося к ней самолета, и двух или трех радиоволновых излучателей, дающих пилоту (на светящемся экране) точное расположение его самолета относительно летного поля – устройство (полученное из других патентов), которым наиболее современные реактивные самолеты теперь оборудованы. К 1938 году (по свидетельству А.Р. Метрала, французского ученого, с которым Сент-Экзюпери часто консультировался относительно решения подобных проблем) Антуан уже применял свою плодовитую изобретательность к разработке устройства для рекуперации энергии газообразования. Он пришел к выводу о страшной неэффективности винта в качестве толкающего элемента. Когда он приземлился в Алжире спустя три дня после Рождества 1938 года, с окончательным вариантом «Планеты людей», который он хотел показать Жоржу Пелисье, он спросил друга, не знает ли тот какого-нибудь охотника, который мог бы принести ему пару чаек. Антуан был поражен во время своего полета через Средиземное море необычайной экономией энергии у чайки, лениво взмахивающей крыльями. Это укрепило его во мнении, что пропеллер – чрезвычайно расточительное средство для толчка. Пелисье не сумел выяснить, к какому заключению пришел Сент-Экс во время своего изучения (совсем как Леонардо да Винчи) крыльев чайки, поскольку он не видел его вплоть до середины марта 1939 года, когда оба они были слишком расстроены международной обстановкой, чтобы разговор перешел на темы, далекие от Германии и Гитлера. Сент-Экзюпери, однако, все же сказал Пелисье, что все французские воздухоплавательные инженеры, с которыми он беседовал в 1938 году, априорно отклонили идею об оборудовании воздушных судов чем-нибудь, кроме пропеллеров. Как позже писал Метрал, Сент-Экс к тому времени находился всего в шаге от идеи создания реактивного двигателя. Решение (газовая турбина) оказалось фактически проще задуманного им: у него был сложный проект, призывающий к использованию ракет для стимулирования эффекта ускорения Жуковского, для удвоения или утроения подъемной силы самолета.

Высотные испытания, которые разведывательная авиагруппа 2/33 предприняла, показали, что пулемет на «Поте-63» неизменно заклинивает после первой пары очередей. Это обеспечило Сент-Экса ключом, который он намеревался использовать. Взобравшись в американский «сото», который он обменял на свой старенький «бугатти» (не созданный для суровой зимы), Антуан добрался до Парижа прямиком в Национальный центр исследований. Здесь он был представлен профессору Фернану Ольвеку из Сорбонны, которому и изложил суть проблемы.

Множество испытаний в лаборатории глубокого замораживания центра в скором времени позволило определить источник неприятности: конденсата пара в стволе после первых выстрелов было достаточно, чтобы заморозить автоматический привод и заклинить пулемет. Смазочные материалы, используемые пилотами, не поглощали влагу, и необходимо было применить что-то похожее на глицерин, дабы абсорбировать влагу, появляющуюся во время стрельбы. Ответ был найден – метил-гликоль. 14 января 1940 года Ольвек и несколько его помощников из Национального центра исследований были тепло приняты в Орконте. Благодаря инициативе Сент-Экзюпери им потребовалась пара недель на решение проблемы, которая донимала группу в течение четырех долгих месяцев.

Тем не менее, им крупно повезло, что они застали Сент-Экзюпери в добром здравии, поскольку за два дня до их прибытия он чуть было себя не угробил. Группу подрядили на учебные ночные полеты, ставшие вдвойне опасными из-за затемнения, которое строго соблюдалось вокруг летного поля. 12 января Сент-Экс вылетел на ночной тренировочный полет с целью ознакомления с «потайными» огнями летного поля. Во время короткого инструктажа за день до полета ему скрупулезно объяснили, что, как только самолет пойдет вниз на посадку над темным полем, появится длинная линия из ламп со снятыми колпачками, напоминающая вертикальную стойку буквы «L», в то время как два других знака на некотором удалении (приблизительно в 30 ярдах) направо от нее образуют основу этой же буквы «L». Сент-Экзюпери, возможно мысленно погруженный в научные проблемы, которые он обсуждал с Ольвеком день или два назад, слушал вполуха и, когда снижался на своем «Поте-63», очевидно, напрочь позабыл инструкции. Жан Израель сидел спереди на месте наблюдателя, а Сент-Экс – за рулем управления, слегка позади и выше его. Обычно самолет следовало направлять на темное пятно между вторым и третьим указателем справа, но вместо этого Израель заметил, как «поте» медленно уходил влево и шел прямо в промежуток между первой и второй лампой. Предположив, что Сент-Экс исправит направление, Жан ничего ему не сказал, о чем ему пришлось сожалеть минутой позже. «Поте» продолжал снижаться на том же курсе, и внезапно длинная линия прикрытых колпаками ламп, указывающая направление посадки, исчезла в ночи, заслоненная каким-то объектом с неясными очертаниями, который они не могли различить в темноте. Реакция Израеля (инстинктивная реакция пилота) была такова: с силой оттянуть назад ручку управления в надежде перелететь препятствие. Вместо этого Сент-Экзюпери подтолкнул ручку вперед. «Поте» пошел носом вниз, с глухим стуком тяжело ударился колесами о землю и подпрыгнул прямо над темнеющим препятствием, которое оказалось аварийным прожектором, снабженным автономными дизельными генераторами. Шасси «поте» были повреждены, но Сент-Эксу и Израелю удалось невредимыми выбраться из продолжавшей вибрировать машины. Они вернулись осмотреть прожектор высотой более шести футов. Столкновение с ним было бы неизбежным, если бы Сент-Экс, как и положено, потянул рукоятку на себя. Трудные и суровые годы работы в «Аэропостали» не прошли даром и научили его неприятному искусству заставлять самолет подпрыгивать над буреломами и канавами и разгонять двигатель во время аварийного приземления на берегу моря, чтобы не дать колесам слишком глубоко и слишком быстро зарыться в песок. Рассеянным он мог быть, но в случае необходимости проявлял мастерство и большой опыт.

* * *

Буквально через четыре дня после того, как они с Израелем были на волосок от смерти, разведывательная авиагруппа 2/33 получила приказ перебазироваться на новый аэродром в Ати-су-Лаон, расположенный совсем близко от города Лаон, к северо-востоку от него. Война в Польше завершилась, немцы занялись переброской дивизий на запад, и французское высокое командование хотело знать, какие силы сконцентрировались против Бельгии и Голландии. Офицеры и солдаты с грустью распрощались с симпатичными жителями селения Орконт, которые, казалось, с большим сожалением провожали их в путь, и отправились на северо-запад. Стояли жестокие морозы, и новое заснеженное летное поле выглядело особенно неприветливым. «Изъеденный молью лес» (так записано в «Вахтенном журнале») – единственное, чем прерывалась монотонность плоского белого ландшафта. А почти единственным сувениром, оставленным предыдущим подразделением, был непонятно зачем вырытый, наполненный крысами блиндаж в самом центре заснеженного поля. Офицерскую столовую сделали в большой, пустой и (в течение первых двух дней) никак не прогреваемой вилле. Сент-Эксу выделили одну из расположенных наверху комнат, и он провел там особенно холодную ночь, поскольку центральное отопление еще не работало, а за окном мороз дошел до 25 градусов. За исключением командира авиагруппы, который занимал комнату рядом с Сент-Эксом, офицерам пришлось расквартироваться в деревне Монсо-лё-Ваас, в то время как рядовые и сержанты располагались на ночлег в сараях.

«Я испытываю отвращение к своему новому существованию, – написал Сент-Экзюпери другу в Париж несколькими днями позже. – Это центральное отопление, этот платяной шкаф с зеркалом, эта полуроскошь, эта буржуазная жизнь… Только теперь я осознал, как полюбил Орконт… Я снова чувствую себя в море… Я не хотел этой коммунальной жизни. Я предпочел бы присоединяться к ним в тишине. Я хотел бы входить с улицы, из моего сельского дома или с десяти тысяч метров. Ольвек был не прав, если он думал, будто меня покорили песни общей кают-компании. На равных, о да. Без тени снисходительности. Столь же счастливый, как они, чтобы вдруг запеть. И эта хорошая земля, где мои корни. Но все небо для моих веток, и чужестранные ветра, и тишина, и свобода одиночества. Я могу чувствовать себя превосходно один в толпе. Бок о бок с ними, но моя голова только для меня. И мое логово. Здесь у меня больше нет логова…»

Через две недели капитана Шунка на посту командира авиагруппы сменил майор Анри Алиас, невысокий, жилистый офицер, чьи решительные интонации компенсировались обаятельным лангедокским акцентом. Большая часть февраля ушла на тренировочные полеты на большой высоте, поскольку облачная погода и снегопады препятствовали выполнению разведывательных заданий. Но один «острый» момент для Сент-Экса все-таки был, когда из Генерального штаба пришел приказ об откомандировании его в Париж, где ему предстояло сотрудничать с Национальным научно-исследовательским центром.

Его не знающий покоя ум на протяжении всех этих недель относительной бездеятельности был занят изобретением нового навигационного устройства, способного дать пилоту точную информацию об удалении его самолета от базы.

Основополагающий принцип действия был прост: самолет испускал электромагнитный сигнал (через катод), немедленно получаемый обратно с базы на другой частоте. В зависимости от срока прохождения сигнала стрелка компаса автоматически отклонялась на соответствующее число градусов. При этом каждый градус соответствовал одному километру удаления. Отметка 275 градусов, таким образом, подразумевала, что самолет находился на удалении 275 километров от базы. Такой же прибор, установленный на командном посту на базе, позволял руководителю полетов точно знать, на каком удалении от аэродрома находится каждый самолет. Эту идею, запатентованную Сент-Экзюпери в феврале 1940 года, он подробно обсуждал с Жаном Израелем, выпускником Эколь сентраль, и капитаном Максом Желе, выпускником Эколь политекник, недавно принявшим командование над 4-й эскадрильей. Сент-Экзюпери также обсуждал этот прибор с Ольвеком и высокими должностными лицами в Париже, и те решили перебросить Сент-Экса в Париж, где его творческая изобретательность, как они полагали (и вполне справедливо), могла быть применена с большей пользой, нежели во время разведывательных операций. Но для Сент-Экзюпери, имевшего лишь одно желание – разделить опасности со своими фронтовыми товарищами – возвращение в Париж в это время означало катастрофу, которую нужно избежать во что бы то ни стало. Все десять недель, что он находился в разведывательной авиагруппе 2/33, он проводил исключительно в тренировочных полетах, а теперь его переводили оттуда прежде, чем он выполнил хотя бы одно боевое задание.

При его настоятельной просьбе майор Алиас согласился сопровождать его в вышестоящий штаб. В Ла-Ферт-су-Жуар (подле Шато-Тьерри) генерал Вийемен, начальник летного состава военно-воздушных сил, принял их радушно, но объяснил, что приказ о переводе Сент-Экзюпери пришел свыше. Ему следует обратиться напрямую в министерство авиации в Париже. Алиас сопровождал Антуана и в министерство, но, чувствуя, что не имеет права вмешиваться в это дело и заходить к самому министру, остался ждать в вестибюле, пока Сент-Экс пойдет говорить с Ги Ла Шамбре. Едва дверь кабинета за ним закрылась, как один из помощников министра доверительно объяснил Алиасу: «Мы так задумали… лишь бы вернуть его». Множество людей участвовало в «заговоре», включая, очевидно, и Дора, явно не одобрявшего того, что его друг подвергает себя ненужному риску, когда он мог принести пользу стране другим способом.

Как когда-то другие и как многие после него, Ги Ла Шамбре не смог сопротивляться отчаянной мольбе Сент-Экзюпери. Ему позволили возвратиться в его разведывательную эскадрилью, и о переводе больше никто не говорил. Выйдя из здания министерства авиации, сияющий Сент-Экс поинтересовался у Алиаса, не хотел бы тот познакомиться с профессором Ольвеком. У них было назначено рандеву в кафе около Порт д'Орлеан. Такой седовласый господин, его совсем нетрудно узнать… А тем временем Сент-Экс отправится на какую-то другую встречу… И он куда-то умчался.

В восторге от возможности увидеть человека, оказавшего им помощь в преодолении проблем, связанных с пулеметом, Алиас, подойдя к кафе, без особого труда определил почтенную белую гриву профессора.

– Удивительный и незаурядный человек ваш Сент-Экзюпери! – продолжал повторять Ольвек, пока они беседовали. – Полный поразительных идей, которые нам, специалистам, по каким-то причинам, похоже, не приходят на ум. Но вы сами убедитесь…

И точно, когда Алиас и Сент-Экс позже посетили лабораторию Сосьете де контер (Общество измерительных приборов), казалось, дыхание свежего ветра ворвалось в монашеские кабинеты физиков. Экспансивный Сент-Экс объяснил, что именно требовалось для придуманной им катодной трубки, и сотрудники лаборатории с таким же энтузиазмом заверили его в возможности сделать подобное устройство… Причем буквально за несколько недель.

К концу февраля тоска этой странной фальшивой войны на время нарушилась. В Ати-су-Лаон в разведывательную авиагруппу 2/33 прибыла их крестная мать – актриса Мари Бель. Французские военные подразделения традиционно уславливаются «принять крещение» от некоей волшебной феи – крестной матери, наивно надеясь получить взамен обильный дождь из подарков, которыми она станет одаривать своих крестников. Когда речь зашла о выборе такой крестной матери, Сент-Экзюпери предпочел бы Мишель Морган, с которой ему довелось познакомиться, но та еще не получила большой известности, в то время как Мари Бель, ведущая актриса «Комеди Франсез», казалась более подходящей на роль великодушной и щедрой крестной матери. На обеде в ее честь Алиас отвел Сент-Экзюпери место рядом с ней, полагая польстить прославленной актрисе соседством с известным литератором. Но место упорно оставалось пустым, и Алиасу пришлось послать наверх, чтобы убедить Сент-Экса покинуть его комнату. Антуан с раздражением спустился, в старых темно-синих брюках, с дыркой выше колена. Сент-Экс, который, когда он того желал, мог легко стать душой компании, хмуро просидел весь обед, позволив своим товарищам-офицерам подкидывать дрова в еле тлеющую беседу, готовую в любой момент прерваться. Даже обычный набор фривольных казарменных песен, часть из которых Сьюзи Солидор (во время своего посещения) обогатила несколькими из ее собственных, не мог развлечь Гуно, спустившегося к ним.

После обеда, когда все столпились вокруг бильярдного стола, Сент-Экс наконец решил испробовать свое обаяние на богине. «Выберите карту», – предложил он ей, протягивая колоду. Потом он попросил ее запомнить карту и вложить в колоду. Перетасовав карты, Сент-Экс снова обратился к ней: «Теперь скажите мне, какую вы выбрали карту». Мари Бель в замешательстве минуту смотрела на него. «Я не знаю…» – начала она, очевидно, не в силах вспомнить, были там трефы или пики. Это оказалось последней каплей! Бросив карты на стол, Сент-Экзюпери в гневе превратился в Зевса. Через два дня после того потерянного вечера ему и двум другим офицерам приказали отбыть в Мариньян, аэродром в Марселе, получить инструктаж по полетам на новом разведывательном самолете «Блок-174». В отличие от «поте» с его максимальной скоростью 350 километров в час, мало чем отличавшегося от летающего гроба, новый «блок» мог развивать скорость свыше 500 километров в час – достаточную, чтобы догнать самый быстрый «мессершмитт» и даже оторваться от него. Сент-Экзюпери отправился в Марсель на своем «сото», и следующие две недели, хотя и предполагавшие интенсивное обучение, мало чем напоминали военное время. Война, насколько Антуан мог судить, повлияла на большинство его соотечественников главным образом тем, что погрузила их в спячку.

Хотя новый «Блок-174» и выглядел толстобрюхим и тяжелым, он стал свидетельством прогресса, особенно по сравнению с медлительным «поте». Оставалась одна-единственная проблема – их слишком мало запустили в производство. Сент-Экс и не пытался скрыть своего пессимизма перед своим приятелем Раймоном Бернаром, режиссером, с которым завтракал после его возвращения с юга. «Старина, мы обречены!»

Была только одна радостная новость в тот период – разведывательная авиагруппа 2/33 возвращалась в Орконт. Пилотируя один из трех «Блоков-174», за которыми его и двух командиров эскадрильи (Ло и Желе) посылали в Мариньян, Антуан приземлился там 18-го. Его переполняла радость от возможности снова занять его «монашескую келью» в сельском доме Черчеля. На Пасху, 24 марта, стояла холодная погода, а спустя четыре дня их занесло очередным снегопадом. Но 29-го Сент-Экзюпери предоставили право полета на первое задание группы на «Блоке-174». Сопровождаемый капитаном Моро (в качестве наблюдателя) и адъютантом Луи Багрелем (радист и хвостовой стрелок), он полетел на этой двухмоторной машине на большой высоте выполнять аэрофотосъемку немецких позиций к северу от Люксембурга. Пулеметы работали исправно, так же как и фотокамеры (которые снабжались нагреваемыми футлярами), но слой облаков прерывал съемку, а на высоте 9 тысяч метров при температуре 42 градуса ниже нуля замерзли приборы.

– Что будем делать? – спросил Сент-Экс, опасаясь, как бы его наблюдатель, капитан Моро, не подумал, будто он струсил.

– Бесполезно сопротивляться, – последовал ответ. – Можно вполне повернуть обратно.

Дефекты, или, как их называли, «гремлины» (злые гномы, приносящие летчикам неудачи), еще не все исчезли. Но свое превосходство новый самолет продемонстрировал двумя днями позже, когда лейтенант Пьер Лакордер (любимый шахматный партнер Сент-Экса) вынужден был повернуть обратно на своем «поте»: камеры и пулеметы замерзли на высоте 23 тысяч футов. В тот же день (31 марта) Сент-Экзюпери, снова сопровождаемый Моро и Багрелем, пилотировал второй «блок» авиагруппы (во время успешно выполненного задания) на протяжении двух часов над Ахеном, Дюссельдорфом и Кельном на высоте 9 тысяч метров, где им не докучали ни немецкая зенитная артиллерия, ни истребители. Единственная жалоба поступила уже на земле от отделения фоторасшифровки, которое обнаружило, что они неосторожно пропустили одну петлю Рейна!

На следующее утро с командиром эскадрильи, капитаном (его недавно повысили в звании) Франсуа Ло, случилось то, чего так часто боялся Антуан. Кислородная маска капитана вышла из строя, и он потерял сознание. К счастью, он летал на «блоке» в качестве наблюдателя, и пилот, нырнув на более низкую высоту, сумел благополучно довести самолет до аэродрома. Сент-Экса попросили заменить Ло, и на следующий день он полетел на двухчасовое задание, на сей раз с капитаном Желе (командиром 4-й эскадрильи) в качестве наблюдателя. Когда они пролетали над Бонном и Кобленцем на высоте 27 тысяч футов, то с удовольствием отметили, как немецкий истребитель, двигавшийся на один километр левее и на 1500 футов ниже, не сумел перехватить их.

12 апреля все отпуска были отменены, и, к недовольству как офицеров, так и рядовых, авиагруппе приказали эвакуироваться из «ее» небольшой деревеньки Орконт и возвращаться на аэродром Ати-су-Лаон. Перебазирование принесло им беду – через три дня у Ло, на «Блоке-174», замерз руль направления, как раз тогда, когда он летел над Руром. Атакованный тремя «мессершмиттами», он получил пробоину в правом крыле, из которой хлестало топливо, предназначенное для его правого двигателя. Ситуация усугубилась интенсивным пулеметным обстрелом, уклоняясь от которого машина попала в жестокий штопор, самолет пробил несколько слоев облачности, отклонившись от курса на 100 миль. Адъютант Луи Багрель, сопровождавший Сент-Экса во всех трех его предыдущих заданиях, истек кровью на своем посту, не переставая строчить из пулемета до самого последнего вздоха. Из-за поломки второго мотора Ло совершил вынужденную посадку на брюхо на территории Бельгии. Сильно обожженный, он сумел выбраться из пылающей машины, но его пришлось отправить в госпиталь, как и его наблюдателя, Мориса Бедьеза, умершего от ран той же ночью.

То был грустный день для эскадрильи Сент-Экса, командование над которой теперь принял лейтенант Жан Израель. В последний день апреля невезучая 3-я эскадрилья чуть не потеряла своего второго командира, когда «блок», в котором Израель занимал место наблюдателя, потерпел крушение во время взлета, и он выбрался из самолета со сломанным носом. Это причиняло ему немалую боль, и с тех пор его нос стал часто краснеть (как в эпизоде из «Полета на Аррас» Сент-Экзюпери). Вероятно, так проявлялось негодование Израеля по поводу методов ведения войны.

Сент-Эксу тем временем предстояло возвратиться в Париж для медицинского освидетельствования. Два задания, проходившие на большой высоте, выполненные им за два дня подряд, вызвали новую вспышку ревматизма, сопровождаемую лихорадкой, и он чувствовал себя совсем плохо. 10 мая его на аэродроме в Ати-су-Лаоне не было. В тот день шесть бомбардировщиков «Дорнье-17» на рассвете начали налет: бомбили и обстреливали летное поле. Они взорвали 150 тысяч литров бензиновых запасов. «Фиктивная война» закончилась, начался блицкриг.

После налета немцев на рассвете 10 мая на аэродроме в Ати-су-Лаоне благодаря камуфляжу, заранее устроенному Алиасом из предосторожности, сильно поврежденным оказался только один из самолетов авиагруппы. Бомбовые воронки на поле торопливо закопали или закрыли металлическими полосами, и первые задания были получены. Плохие погодные условия вынудили Алиаса приступить к выполнению заданий исключительно на бреющем полете, и Сент-Экзюпери к этим полетам в любом случае не привлекали. Очень опасные, они требовали большого навыка и реакции молодого организма. Ошеде летал 11 мая над Маастрихтом, где немцы уже вовсю форсировали Маас (Мёз). Той же ночью Гавуаль летал на низкой высоте над Арденнами, и они с наблюдателем видели, как дороги этой лесистой области прочерчены пунктиром из слабых светящихся ленточек, указывающих на присутствие немецких конвоев, продвигающихся в темноте с завязанными тряпками фарами. Когда Гавуаль пришел для «опроса после выполнения задания» (за ним закрепилось более популярное название – «пытка») на командный пост, там случайно оказались два штабных офицера связи 2-й и 9-й армий. Но с той невероятной тупостью, которая, казалось, обрушилась эпидемией на весь французский Генеральный штаб, от Гамелина и далее, они отказались всерьез принять его сведения. Пунктирные линии света в темноте? Немецкие конвои, перемещающиеся через Арденны? «Но, господа, вам это просто померещилось!» Гавуаль и его наблюдатель капитан Пьер Андрева, по мнению этих остолопов, оказались жертвами ночных галлюцинаций!

На следующий день медлительный «поте» Ошеде, посланного на север, чтобы разведать канал Альберта, обстреляли из пулемета. Он сумел вернуться в Ати с мертвым стрелком и раненым наблюдателем, капитаном Моро, тем самым пехотным офицером, которого Ло когда-то попросил не спускать глаз с Сент-Экзюпери. Ветеран-наблюдатель, совершавший первые разведывательные полеты той войны. Это была потеря, которую и так недоукомплектованная авиагруппа едва ли могла себе позволить.

В тот же день в Арденны для полета «по верхушкам деревьев» отправился на задание второй экипаж. «Поте», выдержав интенсивный немецкий пулеметный огонь, возвратился в Ати с шестнадцатью пулевыми отверстиями и двумя бензобаками, прошитыми очередями. Лейтенант Анри Шери, наблюдатель, поспешил на командный пост подтвердить увиденное Гавуалем и Андрева предыдущей ночью. Не только мотоциклы и автомобили тактической разведки, но и грузовики, полные солдатами, бронированные автомобили и танки перемещались через Арденны, не встречая на пути никакого сопротивления. Алиас в какое-то мгновение отнесся к этому скептически, но Шери был в прошлом офицером-танкистом и разбирался в увиденном. Немцы делали то, что французское высшее командование посчитало невозможным: они перемещали полностью вооруженные дивизии через Арденны.

У Алиаса оказался старый школьный товарищ из Каркасона, который служил во Втором бюро штаба 9-й армии. Алиас немедленно позвонил ему, чтобы передать новости.

– Невозможно! – отреагировал офицер из разведки на другом конце линии. – Твоему человеку просто померещилось.

– Ерунда, – сказал Алиас. – Я только что опросил его. Он не мог ошибаться. Он сам танкист. Кроме того, я также расспросил пилота и стрелка, и они все утверждают одно и то же. Они видели танки, сотни танков, двигающихся через Арденны.

Офицер из разведки все еще отказывался верить ему. Тогда разгневанный Алиас закричал:

– Он тут, рядом, поговори с ним сам! – и передал трубку Шери, стоявшему подле него.

Если в штабе не желали верить их сообщениям, зачем же, спрашивается, продолжать выполнять такие опасные задания? И правда, зачем? Этот вопрос все офицеры в авиагруппе начали задавать себе, видя ошеломляющее бессилие, сталкиваясь с ним повсюду и на всех уровнях.

Работая всю ночь, подразделение фотографов подтвердило увиденное Шери и его пилотом: колонны немецких танков двигались по Арденнам. Но Генеральный штаб все еще отказывался верить этому. Алиас, переборов внутреннее сопротивление, посчитал все же себя обязанным послать Гавуаля туда снова, чтобы подтвердить увиденное две ночи назад. Его приказ гласил: «Установите контакт с врагом». Контакт был установлен, но драматическим способом. К северу от Седана «поте» Гавуаля встретил грозный заградительный огонь стрелковых орудий. Немецкий самолет наблюдения, завидя французский самолет, летящий прямо на него, увернулся вниз, но врезался в лес. К несчастью, эскадрилья «мессершмиттов» в тот момент возвращалась домой с задания. Решив, что это гавуалевский «поте» сбил самолет наблюдения, они разорвали строй и начали преследование. Не в состоянии видеть происходящее позади него (в этих самолетах, как позже описал Сент-Экс, пилот напоминал «курительную трубку в кисете»), Гавуаль вынужден был руководствоваться указаниями своего наблюдателя, капитана Весана, показывавшего ему, куда двигались «мессершмитты», нажимая левой или правой рукой на его плечи. Неосторожное поспешное движение на мгновение сбило шлем Гавуаля ему на глаза, и, пока он сдвигал его обратно, один из «мессершмиттов» взорвался. «Поте» уже начал гореть, и Гавуалю пришлось совершить аварийную посадку на пастбище. К счастью, они оказались к тому времени в тылу французских линий, и никто из экипажа не получил серьезных травм.

По дороге, примыкающей к пастбищу, на север двигалась французская армейская колонна. Неожиданно капитан Весан узнал бывшего своего одноклассника по Сен-Сиру, которого не видел долгие годы.

– Куда вы направляетесь? – спросил он.

– Мы собираемся занять позиции к северу от реки Семуа, – прозвучало в ответ.

– Вы с ума сошли! – закричал Весан. – Немцы уже в Седане и двигаются как раз в этом направлении.

Как и все Фомы неверующие до него, одноклассник по Сен-Сиру отказался прислушаться к предостережению. Приказ оставался приказом. Он и его люди двигались на север, только чтобы оказаться пойманными в сети, как рыбы во время большого лова. Вермахт теперь деловито распространялся по территории. Когда тем вечером Гавуаль и Весан вернулись в офицерскую столовую, их встретили радостно, ведь они считались уже потерянными (с «печальным самообладанием», как Сент-Экс писал в «Военном пилоте»). Им уже не нужно было подтверждать то, что французская армия испытала на своей шкуре. Седан находился в немецких руках, и бронетанковые колонны врезались в недоукомплектованную 9-ю армию генерала Корапа, как нож в кусок масла.

До Лаона, около которого они базировались, от Седана оставалось меньше чем 80 миль, а фронт теперь стоял повсеместно открытым. Нервы у всех были напряжены до предела. Механики (под неусыпным наблюдением Гавуаля) работали сутки напролет, восстанавливая возвращающиеся с задания самолеты, поврежденные пулеметным огнем или залпами зенитной артиллерии. Ошеде, вылетевшему на рассвете 15-го на разведку к реке Маас (Мёз), пришлось выдержать огонь не только немецких, но и французских орудий, поскольку французы принимали его «поте» за самолет люфтваффе. (Это был, вероятно, первый французский военный самолет, который они вообще видели.) В 4 часа дня Алиас, вернувшийся из разведки, сообщил, что немцы находились уже в Льяре, в 40 километрах восточнее базы. Когда упали сумерки, он остановил таможенника, проезжавшего мимо на велосипеде, нагруженного ранцами и свертками. Зачем и куда он направлялся с таким необычным громоздким грузом? «Пытаюсь уйти от немцев, – ответил таможенник. – Они уже в Монкорне». От Монкорне их отделяло 25 километров дороги.

Нельзя было терять ни минуты. Алиас приказал упаковать в грузовики авиагруппы оборудование передвижного эшелона и быть готовыми к движению в любой момент. Прилетели два бомбардировщика «дорнье», расстреляв летное поле трассирующими снарядами. Их появление усилило панику сельских жителей, загружавших свои пожитки на фермерские телеги и трактора, готовясь присоединиться к безумному массовому бегству. Столы, накрытые для ужина, так и стояли нетронутыми, и суп остывал в глубоких блюдах. С наступлением ночи деревня опустела, в ней не осталось ни единой души. В 9 вечера Желе вернулся из штаба Корапа к Вервину с сообщением, что 9-я армия распалась. Дороги были забиты военными и гражданскими транспортными средствами, и многие подразделения, отступая, оставляли свое вооружение. Отступление превращалось в паническое бегство. Алиас, которому приказали выслать на следующий день еще два самолета на разведку, отправился в шато, где генерал Эскудье, командующий северной авиационной дивизией, расположился штабом. Эскудье накануне показал ему на дверь, но на сей раз Алиас не собирался позволить ему так легко от себя отмахнуться. Он пошлет одного из своих пилотов в разведку на следующее утро, объявил он генералу, но уже выслал свой передвижной эшелон в дорогу с приказом следовать на аэродром Саконен около Суассона, где к ним на следующий день присоединятся самолеты. Не отступив от общепризнанного мнения, генерал отказался верить, что немцы достигли Монкорне, и фактически обвинил Алиаса в трусости.

Уже ближе к полуночи Алиас вернулся на аэродром. Грузовики выдвинулись колонной в 10.30, медленно продвигались вдоль темного шоссе с выключенными фарами. Остающихся пилотов и стрелков приставили к пулеметам, установленным по всему восточному периметру поля, чтобы защитить аэродром от нападения немцев. Они провели тревожную ночь, тишина прерывалась зловещим лязганьем дизельных двигателей и хрустом, словно целое бронетанковое подразделение двигалось по дороге. Но это всего лишь армия французских тракторов, нагруженных пожитками и семьями фермеров, вливалась в поток всеобщего бегства.

В 3.30 утра Ошеде поднялся в темноту моросящего дождя, только чтобы убедиться, действительно ли немцы достигли Монкорне. И удостоверился: даже в сером предрассветном сумраке можно было видеть желтые капоты их грузовиков. Грузовики, зажатые между танками, почти бампер к бамперу. Немного дальше его «блок» приветствовали дугообразным ожерельем трассирующих пуль. Через час, выполнив широкую петлю, он взял курс на Саконен.

Наступило 16 мая. Шести дней хватило, чтобы подтвердить самые мрачные предчувствия Сент-Экса: французские воздушные силы прекратили свое существование. Слишком поздно теперь надеяться, будто не отвечающие современным требованиям заводы могли в последнюю минуту изменить положение внезапным всплеском производства. Франция нуждалась в массированной помощи, и, по его мнению, эта помощь могла прийти только из Соединенных Штатов. Если необходимо, он готов был сам пересечь Атлантику и заклинать Рузвельта помочь Франции.

В 6.30 того вечера Поль Рено, сменивший Даладье на посту премьер-министра, принял Сент-Экзюпери в своей квартире на плас дю Пале-Бурбон, расположенной прямо за зданием палаты представителей. Он выглядел изнуренным, взволнованным, почти обезумевшим, когда слушал страстное пожелание Сент-Экса. Если ему только позволили бы лететь повидаться с Рузвельтом, чтобы обратиться к нему с просьбой предоставить Франции имеющиеся в его распоряжении самолеты, то Сент-Экс найдет французских летчиков для полетов на них.

Все это, конечно, очень хорошо, коротко ответил ему Рено, но его посетитель не первый, кто подумал об этом. Он только что послал Рене де Шамбруна с этой чрезвычайной миссией, и другие там, в Вашингтоне, уже пытаются повлиять на президента.

Сент-Экс с некоторым трудом сумел воссоединиться со своей эскадрильей, поскольку разведывательная авиагруппа 2/33 снова поменяла дислокацию, перебравшись на сей раз в Нанжи, к юго-востоку от Парижа. 18-го их перебросили в Ле-Бурже, откуда Ошеде, Гавуаль и Израель летали на низкой высоте с полетным заданием отслеживать немецкое продвижение в глубь страны. Каждый пожинал опасный урожай пуль. 19-го лейтенант Мотте, заместитель командира 4-й эскадрильи, не вернулся с задания. 20-го Ошеде, направленный, чтобы провести разведку над районами Амьена и Перони, едва не повторил его судьбу, но сумел привести свой изрешеченный пулями «блок».

21-го группу еще раз перевели, на сей раз в Орли. «Я не могу ничего взять в толк, – повторял и повторял Сент-Экзюпери, когда они с Алиасом прохаживались туда-сюда по одному из ангаров, сквозь разбомбленную крышу которого небо наблюдало за ними. – Что случилось с нашими резервами? Похоже, у нашего высшего командования их просто нет». Подобно многим другим, он безуспешно пытался заново пережить Первую мировую войну, инстинктивно воплощая Гамелена в роли Жоффре, готового остановить немцев на реке Марна. Он ни словом не обмолвился с Алиасом по поводу своего посещения Рено. Но теперь, когда ситуация ухудшалась час от часу, он стремился уговорить командира своей авиагруппы сопровождать его в канцелярию премьер-министра. Только небо ведало, как Генеральный штаб преподносит премьеру состояние «фронта». Но непосредственная информация из первых рук, от того, чье подразделение стратегической разведки ежедневно вступает в непосредственный контакт с врагом, могла бы оказаться более ценной при настоятельной безотлагательности определения ситуации, нежели сотня официальных совещаний. Алиас, у которого забот и без того хватало, отмел это предложение, и больше оно не обсуждалось.

Следующим утром Израель отправился на задание выяснить, захватили ли немцы Амьен. Но, как и Мотте, вернуться не сумел. И опять 3-я эскадрилья, где служил Сент-Экс, осталась без командира. Желе, командир 4-й, в свою очередь прошел на волосок от смерти, преследуемый тремя «мессерами» на всем обратном пути от Соммы на бреющем полете. Он сумел оторваться, стряхнув их с хвоста своего скоростного «блока». Менее удачливым оказался лейтенант де Ренвиль, новичок в авиагруппе. Он не смог дотянуть на своем медленном «поте». Две команды и два самолета, потерянные за один день! Хотя полная новая эскадрилья из пяти «Поте-63» только что была добавлена к ним, группа (как Сент-Экзюпери написал в «Полете на Аррас») таяла, словно восковая свеча. Экипажами жертвовали, «будто выплескивая стаканы воды, пытаясь затушить лесной пожар».

23-го пришел и черед Антуана броситься в пламя. Семь недель пробежали с его прошлого задания, и, хотя он был убежден во все возрастающей бессмысленности каждого нового разведывательного полета, Сент-Экс не собирался больше оставаться на земле, в то время как его однополчане ежедневно рисковали жизнью. Майор Алиас проявил не меньшую решительность в своем желании предоставить ему максимальную защиту, поскольку разведку над Аррасом следовало выполнить на низкой высоте и убедиться, на сколько продвинулись немецкие колонны с танками. Командир группы в Шантильи, с которым он связался, похоже, меньше всего был склонен выделить какой-нибудь из своих истребителей прикрывать самолет разведки (им предстояло позаботиться о решении более насущных задач), но стоило офицеру понять, что речь идет о сопровождении капитана Сент-Экзюпери, он резко сменил тон. «Ах, это другое дело, – сказал он. – Хорошо, мы готовы».

Вместе с наблюдателем, лейтенантом Жаном Дютертром, и стрелком, сержантом Андре Мотом, Сент-Экс вылетел из Орли в 7 утра и через десять минут приземлился в Мо, где Алиас поджидал их. Было облачно, в воздухе назревала гроза, и они не сразу решились лететь снова. После обеда они поднялись в небо и полетели под облаками на уровне 900 футов, а то и ниже. Девять истребителей «девуатен», выделенных для их сопровождения, разделились на две группы. Одна держалась сразу же за ними, другая – на 1500 футов выше, где истребители все время исчезали в темных животах грозовых облаков над ними. Около Компьеня они пробились сквозь ливень, и, по мере того как удалялись все дальше на север к Аррасу, который «курился, подобно вулкану», как напишет Дютертр в «Вахтенном журнале», вспышки молний освещали землю, и клубы черного дыма, вздымающегося вверх от обугленных развалин внизу, сделали все происходящее вокруг похожим на «сцену из Апокалипсиса».

Минуту спустя их поглотил другой потоп, смывавший мир под потоками хлеставшей со всех сторон воды. Когда они выбрались из этого ливня, сопровождающие их истребители куда-то исчезли, и они остались в полном одиночестве. По центру сине-зеленого пейзажа перед ними темнело малиновое пятно, напоминавшее кровоточащую рану. Аррас пылал темно-красным цветом. Сент-Экзюпери позже сравнил его с «железом на наковальне». В трех милях к юго-западу большое формирование немецких танков готовилось напасть на искалеченный город, чьи сокровища таяли в извивающихся струйках дыма.

Они теперь летели на высоте 600 футов – прекрасная мишень для немецких пулеметов и противовоздушной артиллерии, направлявшей на них все орудия, которые только имелись в ее распоряжении. Внезапно, будто они пнули ногой тлеющее бревно, темная земля под ними засверкала искрами, поднимавшимися к ним со зловещей медлительностью, как золотистые пузырьки поднимаются с илистого речного дна, и «светящиеся слезинки» плавно струились к нам наверх в тягучей тишине. Совсем как бечевки, из которых сделана плетка, они хлестали вокруг них, взмывающие снопы взрывались грибами-дождевиками орудийного дыма и копьями молний и проносились мимо подобно метеоритам. Золотая сеть трассирующих снарядов сплелась вокруг их «блока», затянутого в головокружительный водоворот игл. Над ними образовалась корона темных шаров, создав вокруг них раму в форме арки. Сент-Экс перенес всю тяжесть левой ноги на педаль управления, и арка скользнула вправо, но снова образовалась над ними минутой позже, когда стрелки внизу нацелились на них вновь. Второй мощный толчок правой ногой – и арка проплыла налево, в то время как трассирующие снаряды в горячке преследования стремились куда-то мимо них, совсем как стальные клинки. И затем (он даже не услышал разрыва сквозь рев обоих двигателей) «блок» задрожал, и они подпрыгнули, словно их подняла невидимая гигантская рука. Зенитный снаряд разорвался прямо под ними. Сент-Экзюпери не успел даже испугаться, он был слишком занят тем, что уворачивался от пуль и снарядов. Но инстинктивно он взглянул на приборную панель. Стрелка датчика уровня масла дико дрожала. Зенитный огонь пробил маслобак. Круто накренив самолет, Антуан нырнул в ближайшее облако. Им ничего не оставалось, как надеяться вернуться до того, как перегретый двигатель сожжет все подшипники. Полет шел вслепую по показаниям приборов и согласно данным компаса, за которым следил Дютертр, склонившийся над своими картами на месте передового наблюдателя. Но Сент-Экс вывел «блок» из облаков, когда они перелетали через Сену. Несколько минут спустя они уже направлялись на безопасную стоянку на аэродроме Орли. Было 3.30 пополудни, и их прошитый пулями израненный самолет («Немцы пробовали сделать из нас решето», – криво усмехнулся Дютертр) оказался наглядным свидетельством того, во что высокое начальство, очевидно, все еще отказывалось верить: немцы находились к югу от Арраса, теперь зажатого в их железные тиски.

Тем вечером за ужином Алиас сообщил им новость о трех истребителях сопровождения. Их атаковала эскадрилья «мессершмиттов» и расстреляла. Когда Сент-Экс узнал, что один из них пилотировал его друг Жан Шнейдер (из знаменитого семейства Кресо – производителей боеприпасов), он опечалился. Именно Жану больше всего хотелось сопровождать «блок», когда он услышал про Сент-Экса.

Следующие дни прошли в лихорадочном возбуждении, так как авиагруппа выполняла от трех до шести заданий ежедневно, причем большую половину из них на высоте макушек деревьев. Очередной экипаж не вернулся 24 мая, через день после полета Сент-Экзюпери на Аррас. Сам он поднялся в воздух на свое пятое задание тремя днями позже, но был вынужден повернуть обратно после тридцати пяти минут полета из-за неисправности двигателя. 30 мая еще один из немногих оставшихся у группы «поте» разбился, когда пилот-новичок не долетел до Орли и приземлился на небольшой участок слякоти. На следующий день Сент-Экс поднялся снова, на сей раз с лейтенантом Азамбром в качестве наблюдателя, и выполнил беспрецедентное задание по сбору данных над Амьеном, Абервилем и Перони на высоте 29 тысяч футов.

3 июня авиагруппа перебазировалась из Орли в Нанжи (к северо-востоку от Фонтенбло), едва-едва избежав налета немецких бомбардировщиков на всех аэродромах. 6-го и затем 9-го Сент-Экзюпери слетал на два задания, выполненные на большой высоте, второе из них над Суассоном и Шато-Тьерри, где уже находились немцы. В тот же день еще одному «поте», отправленному на сбор данных на бреющем полете, не удалось вернуться на базу.

К тому времени Сент-Экс потерял всякую надежду на вторую Марну. Линия фронта, если таковой ее можно было называть, угрожала приблизиться в любой момент, и пришло время вывезти Консуэлу из «Ла Фейре» на юг. Она тоже поддалась общей атмосфере паники, и, когда Антуан добрался до нее, он увидел, что подаренный им небольшой, с брезентовым верхом «пежо» доверху наполнен мехами, причудливыми пальто и шляпками. Консуэла даже намеревалась отправиться в дорогу со своей шкатулкой с драгоценностями, но этот сон Тонио грубо прервал и, забрав шкатулку из ее рук, пошел закапывать ее под деревом в саду. Горничной приказали отнести дорогие меха наверх в «комнату мадам», и освобожденный «пежо» был загружен неэстетичными пятилитровыми канистрами бензина, без которого, как Тонио серьезно напомнил Консуэле, «у нас нет никакой надежды когда-либо добраться до Пиренеев».

Ускоренный отъезд Консуэлы оказался как раз вовремя, поскольку французская армия потерпела полный крах и немцы стояли уже на Сене. 10 июня Алиасу и его вымотанным до предела экипажам приказали двигаться обратно на аэродром около Блуа. Как раз во время этой их остановки на четыре дня, если верить Пьеру Шеврие, Сент-Экзюпери самостоятельно добрался до Тура, который Поль Рено, его министры и все его многочисленные сопровождающие превратили во временную столицу. Вероятно, именно там, если не раньше, в Париже, Сент-Экс неожиданно встретился с генералом Спирсом, британским офицером связи, которому предстояло вершить историю несколькими днями позже, переправляя Де Голля в Лондон. Французы все еще раскачивались от ударов коварной «пятой колонны», и Сент-Экзюпери рассказал Спирсу об одном особенно трагичном случае под Лаоном, где тридцать пять 155-миллиметровых тяжелых артиллерийских пушек были подорваны их командами после получения фальшивого сообщения с указанием, будто немецкое танковое подразделение мчится по дороге к ним.

И разведывательная авиагруппа 2/33 столкнулась с подобной истерией. Если бы Ошеде не вылетел поспешно из Блуа в Нанжи, она потеряла бы драгоценный «блок», который группа взволнованных «сверхпатриотов» собиралась поджечь, дабы тот не попал во вражеские руки. За те дни группа лишилась еще двух самолетов, хотя под командование Алиаса отдали вторую авиагруппу. Таким образом, две авиагруппы, вместо одной, отправились утром 15 июня в Шатору. Недавно подвергшаяся бомбардировке авиабаза стала зрелищем неописуемого беспорядка. По всему летному полю были разбросаны части поврежденных самолетов, а свободные места между кратерами приходилось делить с эскадрильей бомбардировщиков и дюжиной истребителей. Отсутствовали кухня и столовая, и немало резких слов прозвучало, прежде чем «новенькие» Алиаса смогли поесть. В тот же день по приказу вышестоящего начальства пилоты вылетали еще на два задания (по Сене и Йонне), несомненно, с одной целью – заверить министерство авиации, что у него все еще оставалось хоть одно подразделение, которым оно могло распоряжаться.

Как командир соединения (состоящего из двух групп), Алиас теперь оказался офицером, отвечающим за воинскую часть: согласно правилам военного времени это означало, что ему принадлежала высшая власть в Шатору. Начальник авиабазы, подполковник, посчитал бы ниже своего достоинства уступить управление своим феодальным владением какой-то «мелкой сошке», но он загадочным образом «сделал ноги» до того, как подобный вопрос мог быть подробно проработан между ними. Один из его заместителей, в чине майора, как и Алиас, очевидно, планировал поступить подобным же образом, когда его остановил пистолет Алиаса, уткнувшийся ему в живот. Об этом инциденте есть мимолетное упоминание в «Полете на Аррас», где Сент-Экзюпери изобразил этого человека в образе командира авиагруппы, выхватывающего пистолет, чтобы избавиться от презрительных взглядов.

Позже в тот же день (16 июня) пришлось опять загружать грузовики авиагруппы в связи с приказом двигаться в Бордо и там грузиться на судно, направляющееся на Касабланку. Самолетам предстояло вылететь на следующее утро на аэродром Жонзак, приблизительно на полпути между Ангулемом и Бордо. Заключительным моментом истории стало задание, выполненное 18-го (день знаменитого обращения Де Голля из Лондона), когда прорешеченный пулями «поте», который обстреливали большую часть пути, наконец сел в Руане (сбившись с курса). Пилот и наблюдатель смогли сообщить армейским бюрократам и Генеральному штабу, теперь удобно расположившемуся в Бордо, что немцы действительно достигли Луары! «Реальная война» отвратительным и жутким образом оказалась во всех своих проявлениях столь же абсурдной, как «фиктивная война», предшествовавшая ей.

Добравшись до Жонзака, Алиас послал Сент-Экзюпери и еще шестерых других пилотов в Бордо на нескольких поврежденных «блоках», которые им предстояло отремонтировать в авиационных мастерских близ аэродрома в Мериньяке. И хотя этот аэродром не перенес бомбежек, беспорядок, царивший там, переплюнул даже Шатору. Вот как описывал это генерал Спирс, сумевший взлететь оттуда днем раньше вместе с Де Голлем: «Я никогда раньше не видел такого множества самолетов, собранных в одном месте, утрамбованных крыло к крылу, насколько мог охватить глаз».

Ромен Гари, едва не погибший на том аэродроме, позднее описывал царивший там хаос в «Обещании на рассвете»: «Каждый сам за себя… первым прибыл, первым тебя и обслужат». Не дожидаясь, пока их «обслужат», предприимчивые авиаторы авиагруппы 2/33 сами раздобыли себе двухмоторный «гоелан» (тот самый, что Дора помогал разрабатывать для «Эр-Блю») и четырехмоторный «хэвилэнд», у которого было все, кроме британского экипажа. Загрузив оба эти самолета всеми мыслимыми заводскими запасными частями, которые только могли попасть им в руки, Ошеде покинул аэродром на «гоелане», в то время как любимый шахматный партнер Сент-Экса, Пьер Лакорде, полетел на незнакомом ему «хэвилэнде» назад в Жонзак. «Аш» еще раз продемонстрировала верность своим пиратским традициям.

Сент-Экзюпери между тем поспешил прямо в Бордо, чтобы «прощупать пульс» сложившейся обстановки. Правительство Рено разваливалось, министерство авиации превратилось в бесформенное месиво, «овсянку». В царящей неразберихе генерал авиации все еще полагал, будто ему есть кем управлять, нажимал кнопки и вызывал санитаров, чтобы выяснить, что случилось с его министерским шофером и его автомобилем министра. Вероятнее всего, они также удрали, пытаясь просочиться к Пиренеям.

Судьба разведывательной авиагруппы 2/33, однако, была решена. Она направлялась в Северную Африку. Твердо решив вывезти столько самолетов, сколько удастся, Алиас разделил авиагруппу на две части. Большая, которой руководил сам, покинула Жонзак ранним утром 19 июня, направляясь в Перпиньян, а затем Алжир. Все самолеты были заполнены запасными частями, а «гоелан» Ошеде оказался так перегружен, что потребовалось все его мастерство, чтобы оторваться от земли.

Меньшая часть, во главе с капитаном Оливье Пенико, заместителем Алиаса, состояла из Сент-Экзюпери, трех других пилотов и множества наблюдателей, стрелков, радистов и механиков, отправившихся в Бордо на автомобилях, чтобы добыть любые «блоки», которые они могли выклянчить лестью у фабричных мастеров в дополнение к двум, стоявшим там на ремонте. На аэродроме Бордо-Мериньяк теперь царило правило «тащи все, кто что может». В безумном ажиотаже каждый старался погрузить на борт еще хоть что-нибудь, что могло летать, прежде чем первые взводы мотоциклистов вермахта бесстрастно проревут вдоль бульваров. В течение двадцати четырех бессонных часов Оливье Пенико и Сент-Экс ждали у ворот фабрики четыре «блока», способные летать. Сент-Экзюпери предложили четырехмоторный «фарман», способный взять на борт сорок пассажиров. Механиков и запасные части также погрузили на этот самолет, но в последнюю минуту взлет был отложен в связи с прибытием двух штатских, какого-то армейского капитана и медсестры, одетой в голубую форму Службы помощи раненым военным – корпуса «Скорой помощи» армии. Капитан, адъютант генерала Ноге, представителя Генерального штаба в Марокко, был отправлен с двумя важными французскими промышленниками в отчаянной попытке убедить членов правительства перебраться в Северную Африку и продолжить войну оттуда. В Бордо они столкнулись лишь с царившими там нерешительностью и замешательством, но им повезло повстречать медсестру санитарного корпуса, вызвавшуюся попытаться помочь им. Она была женой депутата и адвоката, Анри Торреса, и имела некоторый опыт общения с министрами. Камиль Шатем, вице-премьер-министр в новом кабинете Петена, которому она представила их, оказался, как всегда, озабочен самым несущественным («А какой климат в Алжире? У меня маленькая дочь, вы считаете, он ей подойдет?»). Они скоро пришли к выводу, что так они ничего не добьются, что увещевания Ноге идут вразрез с намерениями Петена и что они могут оказаться в ловушке, если как можно скорее не покинут Бордо.

«Несмотря на ужасающее количество самолетов на поле, – как позднее напишет Сюзанна Торрес, – там витал вирус летаргии, причем инфекционная обстановка ухудшалась жарой середины июня. Но нет, кто-то заправляет «фарман» из нескольких топливных грузовиков. Один из пилотов поворачивается посмотреть на нас. Знакомое лицо. Нет, мы не ошибаемся: это – Сент-Экзюпери! Великий летчик, похоже, волнуется. «Мы улетаем в Алжир», – объясняет он в ответ на наш вопрос. Уф! Это наш последний шанс. Он должен взять нас, но он вроде бы не в восторге от этой мысли. «Фарман», который ему предстоит пилотировать, – «этот старина», за которым никто не ухаживал и который никто не проверял. Да и он сам незнаком с этим самолетом. Риск большой! Но, видя наше желание лететь, пилот обреченно пожимает плечами. Будь что будет. Его наблюдатель, Азамбр, помогает нам забраться на борт, и мы сидим в машине, с тревогой ожидая взлета, напуганные помехой, возникшей в последнюю минуту».

Помеха оказалась не фатальной, и «старая корзина» с Сент-Эксом за штурвалом с тяжелыми вздохами заскрипела вдоль взлетно-посадочной полосы и взмыла в воздух. На аэродроме в Перпиньяне, где они приземлились, чтобы заправиться горючим, хаос усиливался присутствием группы возбужденных польских летчиков, рвавшихся вылететь в Алжир на многочисленных бесхозных самолетах, которые загромождали все летное поле. Найдя неожиданную поддержку в лице адъютанта Ноге, эти бездомные «таксисты» уже готовы были образовать новое летное подразделение, но их остановил пустоголовый офицер (очередной!), заявивший, что начнет стрелять, чтобы не дать им взлететь, так как ни один из них не имел лицензии французского пилота! Отзывчивый, как и всегда, Сент-Экс сжалился над их тяжелым положением и взял одного или двоих из них на борт своего «фармана».

После взлета он взял курс на юг, на Оран. Измученная днями и неделями непрерывного движения, работой и волнениями, Сюзанна Торрес уснула. Внезапно она проснулась, почувствовав, как кто-то трясет ее за плечо: это Сент-Экс пытался ее разбудить. Он не хотел брать пассажирок на борт, но теперь, когда таковая имелась под рукой, собирался удостовериться, что и она разделяла с ним его тревогу. «Фарман», объяснил он ей, медленно рассыпается прямо в воздухе, на ходу теряя свои части. Это будет чудом, если они сумеют преодолеть море. Ему не удалось преодолеть потребности истощенной женщины в отдыхе, но немного погодя ей пришлось снова проснуться. На сей раз Антуан рассказал ей, что они перелетели через Балеары и теперь их преследовали итальянские истребители. Скорее всего, истребители оказались испанскими, поскольку преследование скоро прекратилось. Самолет рассыпался на части достаточно долго и позволил Сент-Эксу благополучно посадить свой «Ноев ковчег» (в котором находилась и собака, и женщина) на аэродроме в Оране, который, совсем как тот, откуда они только что взлетали, оказался переполненным самолетами, вроде какой-нибудь автостоянки.

На аэродроме их приветствовал капитан Пенико и два других пилота. Когда Алиас, волновавшийся за судьбу части своей авиагруппы, прилетел из Алжира на следующее утро, он обнаружил Сент-Экса вытянувшимся в тени под крылом «фармана». В тот вечер, 23 июня, группа вновь соединилась на Мезон-Бланш, алжирском аэродроме.

Офицеров разместили в гостинице «Алетти», и Сент-Экзюпери сразу же позвонил другу Жоржу Пелисье с просьбой немедленно приехать. Милому доктору пришлось идти через затемненный город, где патруль с расчехленными штыками вырисовывался из темноты каждый раз, когда он проходил мимо общественного здания. В «Алетти» изможденный, измученный невыносимым напряжением и интенсивностью событий, вместившихся в предыдущие дни и ночи, Сент-Экс уже лежал в кровати. «Ах, Франция, – проговорил он. – Какой разгром!» В нескольких ярких предложениях он обрисовал картину того «чудовищно бесполезного массового бегства в пустоту», которую он так образно описал спустя полтора года в «Полете на Аррас». «Он рассказал мне, – вспоминал потом Пелисье, – об ужасе, который он испытывал к мистике гитлеризма, претендующей просуществовать тысячу лет. И постепенно его голос стих, последние слова он едва проговорил, перейдя на бессвязное бормотание. Измученный до предела, он заснул. Когда я увидел, что он спит на ходу, я поднялся, выключил лампы и на цыпочках вышел, оставив его спать сном младенца».

Глава 19

Скиталец

Проснувшись поутру, Сент-Экзюпери узнал, что Петен запросил перемирия. Новости погрузили группу в состояние мрака, а «Вахтенный журнал» 29 июня вышел под заголовком: «День национального траура». Отрезанные от своих семей, оставшихся во Франции, о которых они, естественно, волновались, офицеры и гражданские были к тому же расстроены враждебным приемом в Алжире. Местные жители считали пилотов ответственными за бегство (многие из местных никогда не покидали безопасные берега Северной Африки), и все вокруг них ворчали: «Посмотрите на них… Вам следовало бы знать, что они прибегут сюда! А на фронте, где они так нужны, нет ни одного французского самолета!»

По правде говоря, набив свои самолеты запасными частями и умудрившись переправить свои грузовики, члены разведывательной авиагруппы 2/33 оказались в числе немногих воинских подразделений из метрополии, которые могли все еще продолжать боевые действия. В течение непродолжительного времени самые дикие слухи витали в воздухе, были даже разговоры об отправке их в Тунис, чтобы участвовать в «войне мести» против Италии. Но эта дикая надежда умерла почти сразу, как только родилась, а вместо этого им приказали разоружить «блоки» согласно условиям перемирия.

Алиасу и большинству его товарищей-офицеров потребовалось некоторое время, чтобы принять подобную оскорбительную развязку, поскольку их первым желанием было продолжить борьбу, так или иначе. И действительно, несколько дней Алиас обдумывал идею о возможном перелете его группы в полном составе в Гибралтар, чтобы присоединиться к британцам. Его показное нежелание разоружать «блоки» привело к скандалу с полковником, командующим аэродромом в Мезон-Бланш, который не придумал ничего лучше, чем направить ночью часть своих людей демонтировать оружие с самолетов, наивно полагая (он ошибался), что наземные команды не присутствуют на поле.

Проинформированный своими подчиненными о случившемся, Алиас резко отказался позволить любым «посторонним» касаться его самолетов, утверждая, как он уже сделал это в Шатору, что он боевой офицер при исполнении, несущий ответственность за эксплуатационную единицу. Командир, который был из «штабных», сломал стек и, в завершение всего, как стало ясно через мгновение, поехал напрямую к генералу Рене Буска, бывшему в то время старшим офицером в военно-воздушных силах Франции в Северной Африке.

Внезапно, после многих недель напряженной аэрофотосъемки, члены авиагруппы 2/33 оказались не у дел. Все их занятия сводились к построению на летном поле в восемь утра и обычным хозяйственным работам в утренние часы. Более молодые пилоты, как и механики, проводили дневные часы на пляже. Вечером бар гостиницы «Алетти» заполнялся офицерами и пилотами, горящими желанием продолжить борьбу. «Сент-Экзюпери, – как позднее вспоминала Сюзанна Торрес, – бывал там редко. Он не верил в возможность возобновления борьбы из Северной Африки. Его аргументы имели здравый смысл, способный разрушить любые мечты. Он развивал их по ходу дела и чувствовал, как он причиняет боль этим энтузиастам. Таков он был и предпочитал не бросать зерно сомнения в эти объединенные надеждой братства. Он объяснил как-то мне свои сомнения с присущей ему изумительной, слегка грустной улыбкой: «Нет никакого смысла убивать их веру».

Эти различия во мнениях были понятны, принимая во внимание удар от разгрома и его оскорбительного финала. В гостинице «Алетти» мнения разделились, так же как и в более элегантной гостинице «Сент-Жорж», расположенной далее за холмом, между «оптимистами», не принимавшими вообще перемирия, и «реалистами», понимавшими его как необходимое зло, которое, по крайней мере, имело положительную сторону, положив конец резне и сохранив французский флот и Северную Африку от немецкой мясорубки. Вера в таких обстоятельствах берет верх над разумом, и все это выливалось в нескончаемые горячие дебаты. Никакие разумные доводы, приводившиеся Сент-Экзюпери за ужином, который они все заказывали в гостинице «Сент-Жорж», не могли поколебать намерение «бороться» Эдуарда Корнильон-Молинье, бесшабашного авиатора, который вывез Мальро во время бегства при Адрамауте. То же можно было сказать и о Соренсене, богатом виноградаре скандинавских кровей, с которым Сент-Экс часто обедал и который на каждом углу трубил, что он потрясен прекращением военных действий.

Но с течением времени, однако, энтузиазм «оптимистов» пошел на убыль и ряды «реалистов» начали разрастаться. Даже такой решительный человек, как Жорж Мандель, недавно смещенный министр внутренних дел, который также остановился в «Алетти» (этажом выше Сент-Экса), не мог решить, что же ему делать дальше, и вместо поиска пути в Лондон, где он бы вступил в ряды движения «Свободная Франция» Де Голля, он поплыл по течению, был репатриирован во Францию, и там, в конечном счете, возглавил пронацистскую милицию.

Ситуация особенно беспокоила генерала Ноге, сделавшего все возможное, чтобы попробовать убедить правительство Рено продолжать борьбу из Северной Африки. Будучи главнокомандующим всех французских сил в Магрибе, Ноге перенес свой штаб из Рабата (где он был генерал-наместником) в алжирские казармы в пригороде Бен-Ануна. Брат капитана Пенико, с кем Сент-Экс прилетел в Оран, состоял в его штате, но Сент-Экзюпери был представлен генералу через Поля Кресселя, также обосновавшегося в «Алетти».

За двадцать лет, прошедших с их первой встречи в Лионе в 1917 году, Крессель сделал солидную карьеру, став юристом и депутатом. Война опять надела ему на плечи погоны, и он находился здесь проездом к новому месту службы на Ближнем Востоке в звании капитана военно-воздушных сил, когда в Алжире его настигло внезапное сообщение о прекращении боевых действий. Интерес Кресселя к Марокко имел длинную историю, он встречался с Сент-Эксом в Касабланке в 1931 году, когда приезжал туда (прочитать лекцию по Анри де Монсерлану), и он многократно встречался с Ноге. Естественно, он увиделся с ним и на этот раз. И когда генерал услышал, что Сент-Экзюпери также находится в «Алетти», он послал за ним автомобиль с водителем, чтобы отвезти его в штаб.

Крессель припоминает по крайней мере две такие встречи с Ноге, хотя, возможно, их было больше. Генерал (а ведь и он ничем не отличался от остальных) пребывал в мучительной борьбе с самим собою, и неудивительно! Он не желал прекращать борьбу, и ему был оставлен небольшой выбор. Стопятидесятитысячная африканская армия была послана в метрополию воевать против немцев, но возвратилась оттуда лишь малая толика, и у него оставалось теперь приблизительно сто тысяч солдат для защиты всего Магриба, в то время как итальянцы угрожали вторжением в Тунис, а испанцы имели четыре дивизии, готовые к вторжению в Северное Марокко. Сильно отставая по мощности артиллерии, его солдаты могли продержаться только два месяца на запасах боеприпасов без всякого снабжения из метрополии, а производство на месте отсутствовало. Контрабандные пути, по которым генерал переправлял оружие и амуницию из Франции в разгар разгрома, были заблокированы Дарланом, даже посадившим в тюрьму множество его эмиссаров. Британцы, тоже припертые к стенке, не могли ничем помочь. Ответ из Соединенных Штатов, где французский посол де Сен-Кантен и Франсуа Блош-Лэне прилагали отчаянные усилия для получения помощи, пришел обескураживающий. Французский коммерсант Пастер вернулся в английский порт с одной тысячей французских стволов 75-го калибра и тысячей пулеметов, а все, что Соединенные Штаты разрешили немедленно поставить, были 27 стволов 75-го калибра времен Первой мировой войны!

Состояние французских военно-воздушных сил, которым можно было бы отвести главную роль в боевых действиях на севере Африки, также вызывало у Ноге беспокойство. Всего приблизительно 800 самолетов сумели преодолеть Средиземноморье, большинство из которых только благодаря попутному ветру. Но Сент-Экзюпери знал очень хорошо, что многие из них прибыли без наземных команд и запасных частей. Информация, поступавшая к Ноге, не сулила ничего хорошего. Какую эскадрилью бомбардировщиков ни возьми, они наскребли бы только одну сотню 500-фунтовых бомб, а боезапаса для пулеметов, установленных на истребители, хватило бы лишь на половину времени полета каждого из них.

Кресселю в тот момент было не до записей в дневнике о беседах с Ноге, хотя он вспоминает слова Сент-Экзюпери о том, что «мы сохранили боеспособные военно-воздушные силы, которые задыхаются, подобно умирающей рыбе, вытащенной на берег из моря». Только когда у Сент-Экса родился этот свойственный ему яркий образ, неясно, возможно, это случилось несколько позже. Но в одном Крессель твердо уверен: Сент-Экзюпери был направлен (и по его предположению, непосредственно генералом Ноге) с конфиденциальной миссией в Марокко определить настроение офицеров военно-воздушных сил и проверить материальные резервы в Рабате и Касабланке. Что Ноге предпочел остановиться на Сент-Эксе для выполнения подобной миссии, может на первый взгляд показаться странным. Но для той неординарной ситуации неординарный человек мог подойти лучше всего, а Сент-Экзюпери имел то преимущество, что не являлся ни кадровым военным, ни административным должностным лицом, ни политическим деятелем, в присутствии которых говорливые офицеры начинали чувствовать необходимость «не высовываться».

Миссия была настолько конфиденциальной, что даже его командир, генерал Алиас, ничего не знал о ней. Ничего не знал и генерал Буска, хотя он проживал на том же самом этаже гостиницы «Алетти» и часто присоединялся к Сент-Эксу и Кресселю во время длинных ночных разговоров. Ноге рисковал головой, поскольку уже была создана комиссия по контролю за соблюдением условий перемирия, имевшая цель сообщать о любых военных действиях, да на долю Алжира приходилась квота немецких шпионов. В какой авиачасти Сент-Экзюпери позаимствовал самолет, неясно, но Крессель, сам пилот, помнит, как именно на «Поте-63» они вылетели с аэродрома Мезон-Бланш. Сент-Экс вел самолет до Рабата, где он попрощался с Кресселем, у которого имелись свои планы. Из Рабата Сент-Экзюпери перелетел в Касабланку, где ему предстояло посетить «Ателье эндюстриэль де л'эр» и проверить, как идет сборка самолетов, недавно отправленных в контейнерах из Соединенных Штатов. Ради соблюдения тайны своей миссии он избежал визита к своему старому другу Анри Конту, который обязательно бы поинтересовался о цели его посещения, однако частный доклад по возвращении мог едва ли приободрить и без того пребывавшего в унынии Ноге. Около ста сорока бомбардировщиков «глен-мартан» было отправлено из Соединенных Штатов, но работа по распаковке и сборке их только-только началась. Ситуацию ухудшало отсутствие некоторых жизненно важных узлов и агрегатов, которые надеялись получить до окончательного срока сборки.

Судьба авиаразведгруппы 2/33 тем временем была решена двумя почти одновременными событиями. Первое, случившееся 3 июля, – трагедия Мерс-эль-Кебира. Британское нападение на французский флот пробудило горячие чувства, и с этого момента отпал вопрос о возможном соединении группы с Королевскими военно-воздушными силами. Вторым были действия генерала Буска, решившего поддержать командира авиабазы в Мезон-Бланш и приговорившего Алиаса к пятнадцати дням домашнего ареста (символическая форма лишения свободы) по причине «неповиновения». Официально Франция не находилась в состоянии войны, соответственно военные инструкции для военно-воздушных сил не применялись, и «блоки» авиаразведгруппы 2/33 подверглись разоружению.

Бомбардировка Мерс-эль-Кебира повлияла на будущее Сент-Экса в одном отношении. Почти с самого начала Крессель, служивший под командованием Петена в годы Первой мировой войны, неодобрительно относился к радиопередачам, которые вел Де Голль из Лондона. В них седовласого маршала и его окружение фактически обвиняли в измене. Мерс-эль-Кебир оказался серьезным ударом по Де Голлю, но генерал оправдывал это нападение на том основании, что правительство Виши тайно планировало передать французский флот немцам. Кресселя обвинение обескуражило, Сент-Экс не на шутку встревожился. Хотя у него не было никаких причин питать личные симпатии к Петену, он отторгал обвинительный тон радиопередач Де Голля, направленных на разжигание разногласий среди его несчастных соотечественников в момент, когда они нуждались в единстве, и еще раз единстве прежде всего. Это было начало разочарования, которому с годами предстояло стать глубже и сильнее.

* * *

В ожидании развития событий Сент-Экзюпери провел в Алжире в общей сложности шесть недель. Он хотел и сам определиться, продолжал работу (начатую еще в Орконте, в те долгие, праздные часы «фиктивной войны») над новой книгой, для которой он в конечном счете выбрал название «Цитадель». Его вдохновлял поучительный стиль «Так говорил Заратустра» Ницше, и это существенно отличалось от всех его предыдущих работ. Книга задумывалась менее автобиографичной и в этой степени ближе к «О граде Божием» святого Августина, чем к его «Откровениям». Смелая параллель, но в целом не вводящая в заблуждение в определении нового направления литературных усилий Сент-Экзюпери. Поскольку он был настолько поглощен компилированием ряда моральных и политических размышлений (следует понимать под словом «политический» все в самом широком смысле имеющее отношение к правительству страны), это было весьма просто. Как Антуан объяснил Полю Кресселю, он чувствовал, что кризис, настигший Францию, был обязан своим происхождением, по здравому размышлению, духовной пустоте, которая требовала новой книги, подобной творениям Паскаля в XVII столетии и Руссо в XVIII. По-прежнему оставаясь «ночной совой», Сент-Экс и тогда, в Алжире, не задумываясь звонил Кресселю из гостиницы в час или два часа ночи и зачитывал ему целые страницы по телефону с одной целью – услышать его немедленные комментарии и критику. Такова была участь Кресселя, назначенного сент-экзюперийским категоричным указом, проснуться среди ночи или под утро, ведь, как утверждал Сент-Экс: «Я предпочитаю дружеский голос голосу гостиничного швейцара».

Сент-Экзюпери, как и Крессель, относился к числу офицеров запаса, а не кадровых военных, и был вскоре демобилизован. Авиаразведгруппа на прощание устроила в его честь ужин в гостинице «Оазис», который почтило своим присутствием множество mignonnes, как Сент-Экс называл «возлюбленных». Как всегда оставаясь гран-сеньором, он в ответ нанял автобус для поездки своих товарищей-пилотов, наблюдателей и друзей (включая Кресселя, доктора Пелисье и Эдуарда Корнильон-Молинье) во владения знатного мусульманина, более чем за сотню миль на юг, где четыре роскошных ягненка были зажарены на открытом огне. К концу праздника их хозяин-мусульманин поднялся и произнес с патриархальной простотой: «В 1870 году мы были побеждены. В 1918 году мы победили. Бог на сей раз пожелал, чтобы немцы нанесли поражение нам. Да видит Бог (то бишь Аллах!), мы еще отомстим».

Первые бледные признаки рассвета начали подсвечивать восточное небо, а арендованный автобус, стеная, приближался к предместьям Алжира. Нагруженные многочисленными бутылками услаждающего алжирского вина, выпитого на банкете, возвращающиеся гуляки наполнили ночь разгульными песнями, великодушно оглашавшими город из открытых окон их автобуса вплоть до украшенного пальмами входа в «Алетти». Чужак мог бы принять их за алкоголиков, празднующих победу, но это была просто спаянная команда, пробующая утопить свою боль и тревогу в вине. «С уходом Сент-Экзюпери, – отметил Алиас в прощальном тосте, – 2/33-я теряет свою душу».

* * *

В начале августа Сент-Экзюпери и Поль Крессель отплывали во Францию на «Ламорисьер». Стоимость diffa[21] плюс расходы на неожиданно долгое пребывание в Алжире настолько основательно опустошили бумажник Антуана, что он не смог бы даже оплатить проезд на поезде в Агей, не окажись в то время в Марселе Пьер Шеврие.

Узнав, что его друг Анри Гийоме должен был вылететь из Бизерте на следующий день, Антуан решил отложить свое возвращение домой на сутки. Крессель тоже присутствовал на встрече друзей в баре «Синтра», с видом на старый порт. Встреча оказалась грустной, ведь царившее вокруг настроение не располагало к большому празднеству, и меньше всех для Анри и его жены Ноэль, поскольку оба находились в состоянии глубокого уныния. Уроженец Шампани и, по французским понятиям, человек восточный, Гийоме искренне верил, как и многие из его земляков, в непобедимость «линии Мажино».

– Так вот всегда: одна и та же история с нами, теми, кто живет на востоке. Всегда наши земли опустошает и разоряет неприятель. И сегодня – как в 1914-м.

– Послушай, Анри, – попытался подбодрить его Сент-Экс, – тебе не следует так убиваться. Если бы Франция продолжила бороться, от нее вообще ничего не осталось бы. Все наши городки и города оказались бы разрушенными, а число погибших так обескровило бы ее, что нам никогда не оправиться.

Этот довод ему предстоит подробно развить в «Военном летчике», из чего многие его соотечественники сделали заключение, будто он стал петенистом. В действительности Сент-Экзюпери никогда не относился к числу пораженцев в обычном смысле этого слова. Но он был слишком умен и понимал, что бедствие 1940 года во многом – результат неуклонного движения вниз, продолжавшегося годами, в течение которых Франция просто шла под уклон с большой скоростью. «Страну неизбежно ждет плачевный конец, если не найдены ясные причины для ее сопротивления, – писал Антуан в письме из Орконта в том году несколько раньше. – Англичане борются за свои традиции, свой цейлонский чай, свои уик-энды. А мы чувствуем лишь одно – некую смутно очерченную солидарность. У нас нет традиций, которые отличались бы такой же четкостью и универсальностью. Отсюда незначительность Жирадо и его философского «теста для пирога». Эти интеллектуальные искусственные изобретения, противопоставленные понятиям расы и единства!»

«Сото» Сент-Экзюпери, как и многое другое его имущество, поглотил поток беспорядочного бегства, и вот уже безлошадный Тонио забирается в поезд на вокзале в Марселе. Старенький паровоз пыхтит от натуги, перебравшись через горы пемзы и обогнув бухты и узкие морские заливы Буш-де-Рон и Вар, и, весь в клубах дыма, останавливается наконец в Агее. Как радостно возвращаться домой после всех этих бесконечных недель, наполненных сомнениями и замешательством! Для него это дом. Здесь тогда жила мать с его сестрой Габриэллой, да и Антуан питал особую нежность к этому старому провансальскому дому-крепости, увековеченному Мопассаном в «У моря», который, подобно любому уважающему себя замку, мог похвастаться весьма благоразумным и осмотрительным существованием, чьи периодические проявления ограничивались поскрипыванием старинных дверей и перемещением спектральных цепей по полам весьма почтенного возраста.

Сент-Экс провел в замке несколько недель, в смятенном расположении духа, никак не в состоянии ответить на вопрос, как быть дальше. На соседней вилле нашла убежище от немцев его подруга Нелли де Вог, там же к ней присоединился ее брат Бертран и Алан де Ла Фалез. Оба свободно владели английским, служили офицерами связи в экспедиционном корпусе лорда Горта и были эвакуированы в Англию во время заключительной стадии Дюнкеркской кампании. Видя, как французское высшее руководство лжет само себе, доводя себя до состояния паралитического самодовольства (фальшивыми сообщениями о продлении на северо-запад «линии Мажино»), они относились к числу тех редких французов, оказавшихся готовыми простить Черчиллю и флоту ее величества то, что те натворили в Мерс-эль-Кебире. Оба жаждали возобновить сражение и обсуждали, как тайно добраться из Франции в Лондон, где собирались присоединиться к генералу Де Голлю. Но, как они ни старались убедить Сент-Экзюпери присоединиться к ним, он по-прежнему не проявлял особого рвения. В отличие от них, он ни слова не знал по-английски и не мог представить себя в роли добровольца в одном из подразделений Королевских военно-воздушных сил.

Обсуждение происходило каждый раз далеко за полночь и по ходу часто прерывалось карточными фокусами, которые Антуан показывал, чтобы немного отвлечь друзей. Фокусы он выполнял с такой поразительной легкостью, непринужденностью и непогрешимостью, что Алан де Ла Фалез наконец пришел к заключению о присутствии во всем этом некоей сверхъестественной силы. Видимо, они имели дело с магом, или, как бы мы сказали, с волшебником. Сент-Экс обычно небрежно оставлял колоду карт на столе, и Алан де Ла Фалез, надеясь застать его врасплох, вытягивал карту. И неизменно – даму пик! Какой волшебной властью этот фокусник мог вынуждать его каждый раз выбирать карту, которую сам фокусник не мог видеть в колоде и которой явно не касался? Все это напоминало то невероятное совпадение в рулетке, когда одно и то же число выпадало тринадцать или двадцать раз. Какое-то заклятие лежало именно на этой колоде карт, и он не мог освободиться от него. Тонио конечно же, как всегда, напускал на себя таинственность, как бы между прочим замечая: «Тебе постоянно будет попадаться та же самая карта до тех пор, пока ты не получишь известие, которого ожидаешь». Его друг Алан ожидал письмо. И к его удивлению, все так и произошло: как только пришло письмо, «заклятие» с колоды было снято.

Дебаты же прекратились по другой причине: в связи с приездом мужа Нелли, Жана де Вога, французского морского капитана. Он сопровождал адмирала Дарлана в Лондон с миссией по координации действий французских и британских флотов и пережил и Дюнкерк, и разгром. Вскоре после воззвания Де Голля, прозвучавшего 18 июня и призывающего французов продолжить борьбу, Жан де Вог предстал перед ним на улице Карлтон-Гарденс, в доме номер 4. Его разговор с генералом прошел хуже некуда, и он обрисовал Де Голля в абсолютно черных красках. «Поступайте как хотите, – сказал он им, – только не ездите в Лондон с идеей присоединиться к Де Голлю. Невозможный человек… Нам доступно лишь одно – оставаться здесь и смотреть, что мы сможем сделать в самой Франции». Этот полный ушат ледяной воды охладил их пылкий энтузиазм, и Бертран Жоне и де Ла Фалез все же отказались от своей первоначальной идеи и приняли решение остаться, к явному облегчению Сент-Экса.

Нерегулярно и с частыми перерывами Сент-Экзюпери продолжал работать над своей новой книгой «Цитадель». Но отвлекался он слишком часто, следя за битвой за Британию, как и все остальные с отчаянным возбуждением приникая к радио. Кроме того, уже давали о себе знать определенные ограничения. Бензин был строго нормирован, некоторые продукты становилось все сложнее доставать, поезда шли битком набитые, и в Южной Франции едва ли нашлась бы деревня или поместье, еще не знавшие, что такое хлынувший сюда поток беженцев, в панике убегавших от немецкого наступления.

Перед тем как расстаться с Кресселем в Марселе, Сент-Экс сказал: «Я скоро приеду в Лион. Нам обязательно надо встретиться в «Моратере» и отведать там carp roe» (одно из его самых любимых блюд). Вероятно, он говорил это с явным вызовом, словно решил доказать, пусть хотя бы только себе, будто та жизнь в не оккупированной немцами зоне все еще могла содержать в себе кое-что от старого французского жизнелюбия. Но когда он достиг Лиона несколькими неделями позже, они вдвоем направились именно в «Моратер», прежде чем в тот же вечер двигаться дальше к Виши.

Крессель (а на него можно положиться в этом вопросе) утверждает, что Сент-Экзюпери сделал по крайней мере три, а возможно, и четыре поездки в Виши между серединой августа и концом октября, после принятия им решения покинуть Францию. Много других французов, желавших лично «пощупать» негативную, быстро меняющуюся ситуацию, уже проложили дорогу на этот известный курорт с минеральными источниками, где их как магнитом притягивала роскошная гостиница «Отель дю Парк», которую Петен превратил в свою резиденцию и местоположение правительства. Среди них оказался и друг Сент-Экса Гастон Бержери, депутат, присоединившийся к окружению маршала под влиянием идеи помочь тому сформулировать новую философию правительства, которое в результате получило напыщенное и полностью вводящее в заблуждение название Национальная революция.

И хотя «Отель дю Парк» был уже переполнен, во время своей первой поездки в Виши Сент-Эксу и Кресселю удалось найти пристанище для себя в тесных комнатушках гостиничной прислуги на последнем этаже отеля. Проинформированный об их прибытии в «его» столицу, Петен согласился принять этих двух недавно демобилизованных летчиков, и они услышали несколько обыкновенных и незамысловатых, даже приземленных замечаний относительно общей ситуации: необходимо время для выхода из хаоса и восстановления порядка, нужно время, чтобы снова поставить страну на ноги, а пока никаких «безрассудств», ничего рискованного не должно предприниматься. Эти любезные банальности не несли в себе ни капли неожиданного и заинтересовали двух посетителей гораздо меньше, чем две книги, лежавшие на столе маршала. Обратившись к помощи различных словесных хитросплетений, дабы поддержать монолог Петена и сфокусировать его неослабное внимание на его мыслях, им удалось разглядеть названия книг. Одна из них называлась «Пруссия после Йены», другой были труды Альбера Сореля, посвященные Талейрану и Меттерниху. Подобно «сопротивленцам» в его окружении, таким, как Марсель Пейрутон, министр внутренних дел, Ив Бутьер, министр финансов, адмирал Ферне, отвечавший за проведение секретных совещаний кабинета, Жан Боротра, чьим талантам игрока в теннис нашли применение, поручив ему управление комиссариатом по спорту, и Анри Мулен де ла Бартет, глава его гражданского секретариата, седовласый маршал изучал тактику Фабьена, к которой фон Шарнхост, фон Гнейсено и Штайн обратились после поражения при Йене и которая в конечном счете дала возможность перевооруженной Пруссии внести свой вклад в поражение Наполеона при Ватерлоо.

Другим видным «сопротивленцем» в окружении Петена являлся генерал Хантзигер, взваливший на себя неблагодарную задачу ведения переговоров по заключению перемирия с Кейтелем перед тем, как он заменил Вейгана на посту военного министра. Точно неизвестно, во время первой или второй поездки Сент-Экзюпери в Виши, но он завтракал с Хантзигером, но точно известно (и об этом есть свидетельство Шарля Салля), что на Сент-Экса произвела впечатление очевидная цельность и честность Хантзигера и его твердое намерение противостоять немцам. По всей видимости, эта беседа еще раз утвердила Сент-Экзюпери в его сомнениях относительно Де Голля; поскольку на самом пике разгрома, в тот момент, когда правительство Рено уже ретировалось в Тур, до того затаившийся Де Голль внезапно появился в штабе 4-й армейской группы и потряс Хантзигера опрометчивым планом организации «Бретонского фронта».

Если Сент-Экзюпери под убедительным влиянием Кресселя и Бержери, возможно, на миг и соблазнялся идеей начать работать в Виши (дабы «спасти мебель», как образно выражались французы), мысль эта, похоже, все меньше привлекала его с каждым новым посещением этой погруженной в обманчивую дремоту столицы. Пока некоторые благонамеренные французы пытались утвердить в Петене его способность к сопротивлению, другие, начиная с Лаваля, изо всех сил старались снискать расположение немцев. Действительно, еще до конца августа Лаваль достиг такой низшей точки заискивания, что счел себя обязанным нанести визит маршалу фон Брошичу в его штабе в Фонтенбло и предложить ему помощь французских военных самолетов для бомбардировок Англии (унизительная попытка пинать бульдога еще до того, как он будет низвержен), от которой маршал с прусской наглостью отказался за ненадобностью!

Как бы сильно он ни восхищался британцами, Сент-Экзюпери никогда не считал, что Великобритании одной удастся спасти Францию от ее ужасной участи. Единственная страна, которая могла бы выступить противовесом индустриальной и военной мощи Германии, была Америка. Она продемонстрировала это в ходе Первой мировой войны, и прецедент непременно повторился бы снова. Гнев Антуана на военных дебилов, запретивших когда-то американским корреспондентам фотографировать французскую военную технику (полностью устаревшую), происходил, как показывают записи в его записной книжке, от его веры, что это глупое и неразумное вето лишь отравляло франко-американские отношения, а в тот момент следовало изо всех сил стараться улучшить их. По той же самой причине и как способ привлечь к себе симпатии Америки, Антуан надеялся, что Франция могла бы прийти на помощь Финляндии, когда ее атаковала Россия, и вовлечь в войну Соединенные Штаты. Вместо этого своим ничегонеделанием французы только усилили позиции американских изоляционистов, которые (даже когда они не проявляли откровенно пронемецкие или антибританские настроения) не могли видеть причин помогать такой стране, как Франция, столь явно демонстрировавшей нежелание оказывать сопротивление. Именно эта уверенность в своей правоте заставила его когда-то добиваться встречи с Полем Рено. Он видел в Америке единственную надежду для Франции.

И, словно в подтверждение этого, пришла телеграмма от его нью-йоркских издателей, приглашающих его снова пересечь Атлантику. Было продано четверть миллиона экземпляров книги «Ветер, песок и звезды», обладательницы национальной книжной награды за лучшую документальную книгу 1939 года. По другую сторону океана у него скопились существенные гонорары. Не желая покидать израненную страну в такой отчаянный момент, Сент-Экс все же не мог не поддаться искушению получить причитавшиеся ему деньги. Время еще не отделило его от тех драматических событий, только-только пережитых им, и он еще не знал точно, как описывать их, а для завершения книги, над которой он тогда работал («Цитадель»), требовались годы, если не десятилетия. Кроме того, разве уместно было писать книги в стране, где люди сталкивались с более безотлагательными и насущными проблемами и их волновала вовсе не литература?

Еще больше охваченный сомнениями, Антуан отправился навестить своего друга Гастона Галлимара, сумевшего перевести часть своего издательства в Каркасоне, и оставил ему экземпляр своей новой рукописи. В ней насчитывалось уже сотни страниц, но, как понимал осторожный издатель, все они представляли собой лишь материнскую, жильную руду, из которой, после бесконечной очистки и полировки, постепенно появится блеск драгоценного камня прозы Антуана. К тому времени творчество Сент-Экзюпери приобрело уже законченную систематическую форму. Вместо переделывания одного и того же абзаца, он оставлял его в том виде, в каком написал первоначально. Но теперь он предпочитал набрасывать целый ряд «параллельных» эскизов, где стремился передать ту же самую мысль или описать тот же самый эпизод другими словами, причем делал это как можно большее число раз. Этот процесс можно сравнить с предварительными эскизами художника для живописного полотна, или скорее более удачным будет сравнение с теми «вариациями на тему», которые некоторые композиторы, например Бах или Брамс, возвели в ранг высокого искусства. Конечно, они представляли собой законченные работы, принимая во внимание, что заключительный шаг в сент-эксовском, по существу, «горизонтальном» методе сочинительства состоял в том, чтобы выбирать те слова и фразы из каждой версии, которые лучше всего передавали бы его мысль, остальное безжалостно им отвергалось.

День, когда Сент-Экзюпери принял решение просить американскую визу, точно неизвестен, но случилось это, по всей видимости, в начале октября. На его решение в любом случае сильное воздействие оказал визит к другу Леону Верту между двумя поездками в Виши. Поместье Сюзанны Верт в Сент-Аморе (близ Тура), к счастью, находилось в неоккупированной зоне, и Верта как еврея ожидало там меньше неприятностей, чем его собратьев, уже подвергшихся преследованиям в Северной Франции. Но даже в южной зоне антисемитизм входил в моду и проявлялся, в частности, в специально выдаваемых разрешениях на передвижение, в запретах на работу, служивших дурным предзнаменованием в отношении ближайшего будущего. Простого факта, что такие формы дискриминации могли оказаться официально установленными, было достаточно, чтобы поблекший энтузиазм Сент-Экзюпери в отношении правительства Виши пропал окончательно, как постарался он объяснить Полю Кресселю во время его следующей поездки в эту импровизированную столицу.

Когда он рассказал другу о полученной им телеграмме от его нью-йоркских издателей, приглашающих его пересечь Атлантику, Верт стал настойчиво уговаривать его ехать в Соединенные Штаты, где он мог принести своей стране намного больше пользы, объясняя американцам, насколько сопротивление гитлеризму имеет международное, а не узконациональное значение. С самого начала Сент-Экс чувствовал то же самое, но как бы высоко он ни ценил поддержку Верта, его все же мучили опасения. Независимо от того, как взглянуть на поездку, но покинуть Францию могли лишь немногие, выезд стал привилегией не для всех: большая часть французов (и это оставалось горькой правдой) вынуждена была оставаться.

Вернувшись в Агей, Сент-Экзюпери с трудом мог заставить себя сосредоточиться на чем-либо, кроме международной обстановки. Основные новости касались непреклонной борьбы Британских военно-воздушных сил за выживание. Стараясь получить совет другого старого друга, он предпринял поездку в Тараскон, чтобы провести несколько дней у Шарля Салля в очаровательном владении с башенкой XV столетия, которая была для него вторым домом. Салль нашел Антуана взволнованным, мечущимся между желанием объяснить причины бедствия Франции американцам и нежеланием покидать свою родину. Но Шарль дал ему тот же самый совет, что и Верт: крайне немного, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, он мог сделать для Франции на месте, в то же время в Соединенных Штатах новый красноречивый голос мог бы сотворить чудеса.

Мас-де-Панис – или, как мы бы сказали, загородный дом Панис (так именовался особняк Салля на мягком языке Прованса) – был расположен в трех милях к югу от Тараскона по дороге в Арис. Телефонная связь с городом там была, но, не в силах сладить с оператором на коммутаторе, ограничившим дом только местными звонками, Салль и Сент-Экс не придумали ничего лучше, как ездить каждый день в комиссариат полиции и оттуда пытаться дозвониться до Виши. Дозвонились они, должно быть, где-то в середине октября, и тогда Антуан наконец узнал, что его документы в полном порядке. Он решил уехать в тот же вечер. Ввиду отсутствия любых лучших средств передвижения, Салль заимствовал велосипед-тандем своего садовника. С маленьким саквояжем Антуана, привязанным между ними, они отправились в путь на незнакомом им средстве передвижения, выписывая чудовищные зигзаги на дороге и борясь с жестоким северным ветром-мистралем, господствовавшим в то время года на юге Франции. Пока они стояли в ожидании на платформе, Салль напомнил другу вечер (год или два уже прошло с тех пор?), когда они прибыли сюда, чтобы встретить поезд, на котором приезжала Консуэла. По пути из Тулузы она вышла в Нарбоне, чтобы перехватить что-нибудь в станционном буфете, и поезд ушел без нее. Бесконечные телефонные звонки переполошили всю станцию из-за «багажа графини де Сент-Экзюпери», направляющегося в Тараскон уже без его владелицы. Но что обеспокоенный станционный начальник мог поделать? Как железнодорожники могли узнать, где искать пропавшие вещи, если переполненный поезд втягивался на станцию лишь на короткую пятиминутную остановку? Но Сент-Экс, быстро пробежав вдоль платформы, внезапно остановился против двери, толкнул ее и, обратившись к одному из пораженных обитателей купе, сказал: «Извините меня, но это – чемодан моей жены, а вы на нем сидите». Каким образом друг узнал, что это чемодан его жены, Салль так никогда и не понял, хотя он и приписывал это его потрясающей интуиции, которая помогала Тонио в его карточных фокусах. А в тот день, прощаясь на станции со своим другом, он тоже еще не осознал, что их привычное «до свидания» превратилось для обоих в категоричное «прощай».

* * *

Несколькими днями раньше Сент-Экзюпери позвонил Роже Бокеру из Марселя, чтобы сообщить, что он скоро появится в Виши и даст ему знать о своем приезде. Временная столица Петена к тому времени стала серпентарием шпионажа, слухов и интриг, не говоря уж о заговорщиках и контрразведчиках. Одним из таких мест для проведения собраний общества, позже названного Сопротивлением, оказалась гостиница «Отель де спор», далеко не роскошная турбаза, где остановился Бокер. Расположенная на окраине города на безопасном расстоянии от более фешенебельных и напичканных шпионами центральных гостиниц, она как раз была арендована необыкновенным пиренейским поджигателем, майором Жоржем Лустоно-Лако (однокашником Де Голля по Высшей военной школе), который уже по колено увяз в антинемецком заговоре. Его «клиенты» составляли странный набор армейских ветеранов и бывших летчиков, например, среди них оказался его одноклассник по Сен-Сиру, Альфред Эрто, командовавший знаменитой эскадрильей «Сигонь» («Аисты»), в которой в Первую мировую войну служил Гинеме. Другим постояльцем был Пьер Масне, аэронавигационный инженер и планерист-энтузиаст, который и рекомендовал гостиницу Бокеру. Хотя Бокер, чьи симпатии оставались на левом фланге, мало верил в активность Лустоно-Лако как неороялиста с довоенным профашистским прошлым, он нашел атмосферу Сопротивления освежающим противовесом бюрократическому параличу и конформизму, процветавшим в Виши.

Сент-Экзюпери ненадолго заглянул к Бокеру, но обедать они в тот вечер отправились в роскошный «Отель дю Парк». Зала, один конец которого перегораживал экран с тем, чтобы Петен мог принимать пищу не на виду у остальных, был переполнен, и метрдотель смог предложить им только дополнительный стол, втиснутый между двумя другими в центре зала. Не обращая внимания на присутствие за соседним столиком уважаемого джентльмена и леди (а они могли слышать весь их разговор без всякого труда), Сент-Экзюпери пустился во все тяжкие, критикуя «атмосферу, в которой трудно дышать… подавленного состояния… непригодного для дыхания воздуха…» этой эрзац-столицы полу-Франции. За соседним столиком господин молчал, но Бокер заметил, что он и его жена вслушиваются в каждое слово. Сент-Экс, тоже, вероятно, заметил это, но, ничуть не заботясь о лишних слушателях, продолжал обличать, при этом страстность его речи возросла неимоверно при виде жирного маленького человека с усиками, напоминавшего головку чеснока и, видимо, пахнущего чесноком, который прошел в зал и остановился напротив них.

– Ах! – вскричал Сент-Экс. – А вот и негодяй!

Негодяем был Пьер Лаваль.

Беседа продолжалась в этой манере не более минуты или двух, после чего Сент-Экзюпери сказал:

– Теперь, когда мы все обсудили и сказали достаточно, чтобы каждому из нас попасть под арест и быть расстрелянным, давайте поговорим о других вещах.

На выходе, в коридоре, покидая зал, они столкнулись с Нелли де Вог.

– Как все прошло? – поинтересовалась она.

– У нас получился прекрасный разговор, – заверил ее Сент-Экс.

– Да? Я надеюсь, что вы ничего этакого не сморозили?!

– А что?

– Что?.. Разве вы не поняли, кто сидел рядом с вами?

– Нет.

– Де Бриньон. И его жена.

Приближенный Отто Абеца, ставший теперь немецким послом в Париже, Фернан де Бриньон давно подозревался в том, что находится на содержании у нацистов, до такой степени, что генерал Вейганд отказался пожать ему руку даже на публике. Он был также близко связан с Лавалем, с кем ему предстояло вскоре поехать в Монтуар на встречу с Адольфом Гитлером.

В открытом кафе, где они позже присели, Сент-Экзюпери предложил Бокеру, по образованию инженеру, придумать какой-нибудь предлог, что-то вроде инспекционной поездки, для осмотра американской технологии обработки стальных сплавов в Питтсбурге, чтобы оправдать его отъезд из Франции Виши в Соединенные Штаты.

Да и ему самому пришло время определяться. У него было имя, которое властям не терпелось поэксплуатировать. Неизвестный Жану Боротра (кого Сент-Экс видел мельком во время одной из поездок в Виши), Анри дю Мулен де ла Бартет, глава петеновского гражданского секретариата, носился с идеей назначения Сент-Экзюпери на одну из руководящих должностей в государственный секретариат образования, где ему предстояло отвечать за работу с молодежью и спорт. Поль Крессель, поднявший этот вопрос, подав идею одному из руководителей аппарата Дарлана, находил это предложение приемлемым. И хотя нет никаких доказательств, что такой пост когда-либо де-факто предлагался Сент-Эксу, идея все-таки витала в воздухе.

Однако перед отъездом из Франции Сент-Экзюпери стремился вызволить свои бумаги и записные книжки, оставленные им в его квартире в Париже. В оккупированную зону в то время допускались только беженцы, возвращавшиеся на север в переполненных поездах. В противном случае требовался специальный пропуск от немецких властей. Сент-Экс гадал, как бы ему получить такой пропуск, но тут он случайно столкнулся с Дриё ла Рошелем, другим автором, издаваемым Галлимаром, с которым он сдружился еще в предвоенные годы. Дриё, в то время нечто вроде «особо важной персоны», вызвался отвезти Сент-Экзюпери в Париж на своем автомобиле. Антуан с готовностью принял это предложение. Пусть открыто высказываемые Дриё пронемецкие настроения далеко не совпадали с его собственными, но с подобным эскортом он рассчитывал иметь значительно меньше неприятностей со стороны оккупационных властей. И все же, когда на демаркационной линии близ Мулена охрана в стальных шлемах тщательно изучала выездное разрешение Антуана, ему стало сильно не по себе.

В Париже Сент-Экс встретился со многими знакомыми и родными, начиная с кузины Ивонны де Лестранж. Отец Тери, доминиканец, представленный ему еще на квартире Леона Верта на рю д'Асса, поразился решительному настрою Сент-Экзюпери «послужить» своей стране, хотя тот и не уточнял, каким образом. Он проявил больше откровенности с Жаном Люка, своим старинным другом по Порт-Этьенну. Они сидели в кафе, наблюдая за офицерами и солдатами вермахта, горделиво чеканящими шаг вверх-вниз вдоль по рю де Риволи, на которой почти совсем не передвигались машины, и Сент-Экс сокрушенно качал головой. Он выступал за перемирие, объяснил он тогда Люка, поскольку Франция нуждалась в передышке, и действительно не сомневался в том, что в нужный момент Соединенные Штаты вступят в войну.

– Они прибудут, чтобы спасти нас, я не знаю, как или когда, но они появятся. Они поступят так, как поступили в прошлый раз. – Он не мог объяснить, почему это должно случиться, но он в этом казался уверенным. Это несерьезно, – добавил он, кивнув на свастику, свисающую с фасада отеля «Континенталь». Она выглядела слишком гротескно, чтобы восприниматься как реальность.

Было это гротеском или нет, но оккупанты Франции проявляли зловещую пунктуальность, в чем Сент-Экзюпери убедился уже на следующий день. Прежде чем выдать ему пропуск, необходимый, чтобы покинуть Париж и оккупированную зону, его подвергли тщательному допросу, который провел высокопоставленный германский чиновник, в присутствии Дриё ла Рошеля. Допрос продолжался так долго, что пробило уже десять вечера, когда он вышел на неестественно притихшие Елисейские поля и глотнул свежего воздуха, без всякого табачного дыма. И, о ужас! – Антуан обнаружил, что решетки на входе в метро уже заперты. Приближался комендантский час, и нельзя было терять ни минуты, ведь ему предстояло отмахать немалое расстояние, прежде чем добраться до ближайшей дружеской квартиры. «Мерзавцы! – бормотал он (как рассказывает его биограф Пьер Шеврие), переваливаясь на бегу, словно большой медведь, проклиная бошей и торопясь, насколько позволяли ему его больные ноги и ноющие переломы. – Мерзавцы! Я никогда не позволю им добраться до моих записных книжек». Ведь если бы немцы застали его на улице во время комендантского часа, они арестовали бы его и, прежде чем отпустить, устроили бы обыск на его квартире.

Чтобы ничего ценного не попало в руки гестапо или парижской полиции, вздумай те или другие нагрянуть в его квартиру, Сент-Экс отправил на велосипеде чемодан в квартиру приятеля, с которым собирался позавтракать на следующий день. «Ты удивишься, когда увидишь, что я оставляю тебе», – засмеялся Антуан, открывая чемодан. Там лежали несколько пластинок и радиомагнитола «Либертифон», которую Максимилиан Беккер послал ему из Нью-Йорка, чтобы рассеять осеннюю и зимнюю тоску в Орконте. Он настроил приемник, и послышались голоса и музыка.

Шла уже третья неделя октября, когда Сент-Экзюпери вернулся на Лазурный Берег сказать всем прощальное прости. В Иере, близ Тулона, он провел несколько часов с Гастоном Галлимаром, один из членов семьи которого недавно пострадал там от несчастного случая. В Каннах он заглянул к Андре Бёкле и нашел его подавленным необъятностью разразившейся катастрофы. Они поговорили о старых временах, и Сент-Экзюпери упорно утверждал, что его отношение ни к одной из фундаментальных проблем не изменилось. Противник всякого насилия, он понимал, что с войной нужно бороться. Но не менее важно, даже в тот момент, чтобы люди начали готовить «изнанку» (под ней он подразумевал моральную или идеологическую инфраструктуру), которая станет способствовать человеческой возможности понимать друг друга на любом уровне объединения.

Во время расставания Бёкле, совсем как его друг Фарг, заметил:

– Я думаю, нужно оставаться на родине, даже когда она растоптана и запятнана.

На что Сент-Экс ответил: «И все-таки стоит отойти на некоторое расстояние ради перспективы, и я собираюсь найти ее в Нью-Йорке».

На улице он столкнулся с Раймоном Бернаром, перевезшим в Канны свою мать и своего знаменитого отца (Тристана) в самом начале немецкого блица.

– Поехали со мной в Кабрис, – предложил Сент-Экзюпери. – Я хотел бы, чтобы вы повидались с моей мамой.

Бернара тронуло приглашение, которое он не сумел принять, и вряд ли он предполагал, когда прощался с другом, что видел его в последний раз.

Единственным человеком, ощутившим это, была его мать. Антуан приехал попрощаться с ней в деревушку на склоне холма около Грассе, где она нашла себе пристанище. В качестве прощального подарка он оставил ей портативное радио («чтобы поддерживать связь с миром»). Она взяла подарок, сдерживая слезы, и ее материнское чувство подсказало ей острой болью, что она, вероятно, больше никогда не получит подарков от ее любимого Тонио и этот подарок станет последним.

* * *

Так как испанское консульство в Виши проинформировало его о сложностях, с которыми оно столкнулось при рассмотрении вопроса о выдаче ему транзитной визы ввиду его антифранковских настроений, проявленных им в годы гражданской войны, Сент-Экзюпери отплыл из Марселя в Алжир. Через день-два он уже оказался в Тунисе, там попрощался со своими друзьями из разведывательной группы 2/33, теперь размещенной на аэродроме Эль-Аюна. Алиасу показалось, что Сент-Экс направляется в США с какой-то полуофициальной миссией из Виши, и, возможно, сам Сент-Экс явно намекал на это, чтобы его друзья не подумали, будто он убегал как беженец в роскошь и безопасность Нового Света.

Вновь оказавшись в Алжире, он снова расположился в гостинице «Алетти», и при регистрации в журнале на глаза ему попалась запись полковника Рене Шамба. Офицер военно-воздушных сил, сделавший себе имя как автор статей и книг по вопросам авиации, Шамб впервые встретился с Сент-Экзюпери в начале тридцатых в «Клозери де лила» на Монпарнасе, где под эгидой поэта Поля Форта периодически собиралась литературная группа, известная как «Друзья 1914 года». С тех пор их связывали дружеские отношения: достаточно хорошие для Сент-Экса, чтобы немедленно заказать бутылку шампанского в номер.

Была уже полночь, и Шамб собирался ложиться спать, когда в его комнате зазвонил телефон.

– Привет, это Сент-Экс, – сказал голос на другом конце без лишних церемоний. – Приходи ко мне в номер. У меня есть бутылка шампанского, и она тебя ждет.

К четырем часам утра бутылка иссякла, и оба были наконец готовы лечь спать, с радостью отмечая невероятное сходство точек зрения. Первое, что сказал мэру своей небольшой деревни в Дофине вернувшийся после разгрома Шамб, были слова: «Вы лучше бы начали готовить лагерь».

– Лагерь? – переспросил пораженный мэр. – Какой?

– Как «какой»? – последовал безмятежный ответ. – Лагерь для американцев.

Как и Сент-Экс, Шамб не сомневался, что американцы должны вступить в войну, и это непременно произойдет.

После перемирия Шамб обратился к Жану Пруво – издателю «Пари суар», который переместил свой бизнес в неоккупированную зону. В прошлом он уже написал много статей для него и теперь предложил написать ряд новых – о моральном духе французских вооруженных сил на севере Африки. Пруво немедленно согласился оплатить затраты по поездке, а в Алжире генерал Тесту, местный командующий военно-воздушными силами, выделил двухмоторный «гоелан» в его распоряжение.

– Что? «Гоелан»? – Глаза Сент-Экса расширились, а на лице появилось почти мальчишеское восхищение. – Прекрасно, старик! Я лечу с тобой.

Шамб несказанно обрадовался возможности иметь такого интересного попутчика.

Из Алжира они полетели прямо в Рабат, где их принял генерал Ноге, постоянный представитель Генерального штаба в Марокко, который позже стал более осторожным, но тогда еще не делал большого секрета из своих антинемецких настроений, своего желания возобновить борьбу, как только станет возможно. Бравурная журналистская идея Шамба так захватила его, что он даже предложил ему новый «гоелан» взамен потрепанной машины, на которой они прилетели из Алжира.

В Касабланке Сент-Экс пригласил Шамба в дом доктора Анри Конта, где они устроили литературный вечер, превосходя друг друга в цитатах классиков – игра, в которой Шамб признает: «Я остался очень далеко позади». Но это интеллектуальное фехтование словесной пеной прикрывало их глубокую озабоченность происходящим; поскольку, когда настало время прощаться с хозяином, Сент-Экзюпери сказал Конту: «Я не знаю, хватит ли мне мужества не перейти на сторону Королевских военно-воздушных сил».

В Агадире оба авиатора убедились, что местный командующий, генерал Анри Мартен, благосклонно относился к идее возобновления военных действий при первом же удобном случае. Но такого они не почувствовали в их следующем месте посадки – пыльном гарнизонном городишке Ксар-эс-Сук, на южных отрогах Атласа на границе с пустыней. Полковник, командир полка спаги, не подал никаких намеков.

– Мы готовы возобновить борьбу, – объявил он за завтраком, – но если получим приказ. Основным вопросом в армии является дисциплина.

– Конечно, – согласился Шамб. – Но приказы порой безжалостны.

– Мы подчинимся, – ответил полковник, – даже если они безжалостны.

– Неужели? – вскричал Шамб. – Даже если вам прикажут стрелять в наших бывших товарищей по оружию, наших друзей?

– Да. – Ответ прозвучал категорично. – Даже в них.

Его поддержали присутствующие офицеры. Независимо ни от чего, приказы есть приказы, дисциплина превыше всего. Оба гостя вышли потрясенными.

– Но они безумцы! – кричал Сент-Экзюпери, когда они остались одни.

То же чувствовал и Шамб. Для обоих это послужило первым горьким свидетельством бескомпромиссности, предзнаменованием усиления ожесточенной борьбы между Францией Виши и Лондоном, начавшей бессмысленное кровопролитие.

Из окруженного красной стеной гарнизона Ксар-эс-Сук они вылетели на север в царственный город Фец, где провели полную ароматов ночь среди распустившихся лилий и плиточных мозаик дворца Джамаля. Когда они сели у могил султанов-меренидов, наблюдая, как сумрак, подобно мантии, опускается на большой город, украшенный золотыми главками темнеющих минаретов, им пришлось заставлять себя вспомнить, что на дворе – 1940 год, настолько мирным, погруженным в сладостный покой казалось все вокруг. И при этом чувство вины нисколько не уменьшилось на их следующей остановке (в Марракеше), когда Сент-Экзюпери с трудом отрывал себя от источавших нежный, едва заметный запах апельсиновых рощ и покрытых снегом вершин гор, как Улисс из объятий Цирцеи.

Попрощавшись с Шамбом, он вылетел в Танжер, откуда пароходом добрался до Лисабона. Ничто не могло больше усилить скрытое чувство вины, чем яркая ирреальность самого города, пылающего в ночи, подобно драгоценному камню, на краю континента, который война погрузила в темноту. Какая безмятежность царила на этих не разоренных войной улицах, в этих невозмутимых и степенных, почти безвременных зданиях, чьи фасады казались столь созвучными той неприметной мелодии, в которую облекал свою нежную и горестную элегию таинственный страдалец, игравший где-то рядом, а звуки его музыки напоминали журчание воды, струящейся из фонтана! Но светлое пристанище в мире, ставшем темным и злым, привлекло сонм беглецов, стремящихся избежать шторма. В Лисабоне нельзя было снять даже угол, и Антуану пришлось отправиться в Эшторил, где обитали призраки странной породы, явно не затронутые хаосом, настигшим Европу. Каждый вечер призраки в накрахмаленных рубашках и жемчугах двигались в направлении казино в своих бесшумных «кадиллаках». Наблюдая за ними, как Сент-Экзюпери позже вспоминал об этом в «Письме к заложнику», он не испытал ни негодования, ни иронии, а только смутную тоску, которую испытывает каждый, кто стоит в зверинце перед клеткой с «представителем исчезающего вида». Все в этих фантомах было неестественным, начиная с надежды или отчаяния, опасения, зависти или ликования – чувств, которые они, казалось, стремились и надеялись найти в казино, рассаживаясь за столами вокруг строгих крупье. Состояния, которые они проигрывали, возможно, уже и сами по себе растаяли как дым из-за конфискации или под сокрушительными ударами во время бомбардировки, превратившей стены их фабрик в щебень. И все же они вытаскивали свои чековые книжки и «выписывали чеки на Сириус. Так, цепляясь за прошлое, словно ничего на Земле еще не разрушилось за последние несколько месяцев, они пытались убедить себя, будто вправе предаваться своей пагубной склонности к игре, пытались убедить себя в надежности остатков на их счетах, в незыблемости их сделок. Все было ненастоящим. Как танец марионеток. Какой-то нерадостный, какой-то грустный».

Во французском посольстве Сент-Экзюпери встретил Франсуа де Панафё, первого секретаря. В Лисабоне Антуана еще больше замучили сомнения, его явно беспокоила атмосфера, в которую он попадет по другую сторону океана. Если Лисабон показался ему таким нереальным, с чем же ему предстоит столкнуться в Нью-Йорке? Панафё предложил познакомить его со своим старым другом, теперь работающим в Фонде Рокфеллера, князем Александром Макинским.

«Но я знаю его!» – воскликнул Сент-Экс, вспоминая вечер, который они провели в ресторане «Липп», обсуждая Россию и Ивана-мужика.

На сей раз встреча с князем нужна была ему для понимания Америки и дядюшки Сэма. Макинский увидел Сент-Экса снедаемого сомнениями, причем сомнения эти были иные, чем те, которые мучили его накануне московской поездки, не в пример сильнее. Теперь, когда Антуан зашел уже так далеко и ему оставалось только сесть на ближайшее судно, им овладела мысль, что он убегал, оставляя свою семью и друзей молча страдать без него. «Редко, – вспоминает Макинский, – видел я людей, находящихся в таком нетвердом состоянии духа».

Душевные муки Сент-Экзюпери вскоре отяготила горестная весть. 2 ноября его друг Анри Гийоме вылетел из Марселя на четырехмоторном «фармане» (таком же, на котором он сам прилетел из Бордо в Оран), направляясь в Тунис с Жаном Чиапе, недавно назначенным представителем французского Генерального штаба в Сирии. Но самолет, на борту которого находился еще и их общий старинный друг Марсель Рейн, исчез где-то над Средиземным морем, очевидно сбитый во время морского или воздушного сражения между британцами и итальянцами. Этот жестокий удар усугубил мучившие Антуана сомнения.

Заранее существовала договоренность о его беседе со студентами Французского лицея в Лисабоне, и тем вечером он провел ее, посвятив большую часть памяти друга, которого только что потерял.

Сент-Экзюпери также согласился провести еще одну беседу со студентами Высшего института электричества на тему «Три агонии», посвященную испытаниям, выпавшим на его долю во время полета на Аррас, аварии гидроплана в Сен-Рафаэле и катастрофе в Ливийской пустыне. Заняв место на трибуне, он поразил аудиторию словами: «Ах, господа, я предпочел бы противостоять штормам, чем с трибуны читать вам лекцию».

Подобных испытаний он сторонился всегда, но его слишком большая известность не давала ему избегать их. Только когда официальные встречи со слушателями заканчивались и он мог покинуть трибуну, он позволял себе расслабиться (так случилось и с преподавателями Французского лицея) и демонстрировал такое обаяние, которое делало его самым желанным гостем в небольших компаниях. Отведав бокал очень старого порто (1830 года, не меньше!), который мадемуазель Дютей сумела разыскать для него, Антуан отметил, что ему редко доводилось пробовать настолько великолепное вино, хотя он и считал себя знатоком и при этом даже не слишком льстил себе. «Вино напомнило мне, – продолжал он, и улыбка образовала ямочки на его щеках, – тот ночной кошмар, который часто посещал меня, когда я мучался жаждой в Ливийской пустыне. Я внезапно начинал вспоминать обо всех недопитых мною бокалах, оставленных на барных стойках заведений, завсегдатаем которых я бывал. Такое количество жидкости, и так глупо оставленной! В тот раз я поклялся, что, если мне удастся спастись, никогда больше не проявлю я подобной небрежности. Чтобы никогда больше подобная моя ошибка не повлекла за собой столь мучительное сожаление».

Он также развлекал компанию тем вечером сеансами гипноза. Гипнозом он интересовался всегда, читал много книг на эту тему, начиная с дней, проведенных в Кап-Джуби. Выбрав жертву из числа присутствующих дам, он вводил ее в транс и заставлял прогуливаться вдоль по коридорам, вниз и вверх по лестнице, полностью повинуясь его командам. Вечер завершился показом великолепных карточных фокусов, и при помощи тех же гипнотических и телепатических уловок этот мастер-иллюзионист мог заставить пленников своего обаяния видеть десятку трефовой масти вместо туза червей.

Но, вернувшись в свою спальню и снова оставшись один на один со своими мыслями, Антуан уже не видел повода для веселого настроения. «Гийоме мертв, – писал он во Францию. – И сегодня вечером у меня создалось впечатление, что у меня больше не осталось друзей. Я не испытываю к нему жалости: мне никогда не удавалось жалеть мертвых. Но к этой смерти, да, к этой смерти я стану привыкать слишком долго, и я уже сейчас чувствую тяжесть этой муки. Она продлится долгие месяцы… И мне так часто будет его недоставать. Неужели старость приходит так быстро? Я – единственный, кто еще жив из команды из Каса-Дакар тех прошлых дней, большой команды, летавшей тогда на «Бреге-14»: Колле, Рейн, Лассаль, Борегар, Мермоз, Этьенн, Симон, Лекривен, Билль, Верней, Ригель… Да, тот самый Ригель, прилетевший в своем первом полете на юг из Сиснерос, когда им пришлось сделать вынужденную посадку в дюнах около небольшого форта Нуакшот. Ригель тоже умер несколько лет назад, когда самолет, на котором он возвращался в Тулузу, ударился прямо в спрятанные за туманом Пиренеи. А теперь и Гийоме ушел, вместе со своим преданным радистом Ле Дуфом, девятнадцать раз вынужденно садившимся на волны Атлантики и не меньше дюжины раз наблюдавшим, как гидросамолеты исчезают в пучине… И Франке, механик Гийоме, четыреста раз перелетевший через Анды.

Теперь все они умерли, – продолжал Сент-Экзюпери, – и мне не с кем больше делиться рассказами. Вот он я, беззубый старик, сам с собой пережевывающий воспоминания… Я думал, такова участь только стариков: расставаться на своем пути с близкими. Со всеми. Если ты знаешь так мало моих друзей, это потому лишь, что они все умерли… Скажи, если мне нужно вернуться, и я сразу же вернусь».

Каким был ответ, Пьер Шеврие, цитирующий это письмо в биографии Сент-Экса, не сообщает нам, но предположительно, оно содержало слова поддержки.

Глава 20

Изгнание

В Техническом институте Лисабона чествовали в те дни еще одного именитого француза – Жана Ренуара, режиссера. Они с Сент-Экзюпери оказались в одной и той же каюте, когда «Сибони», принадлежащий «Американским экспортным линиям», наконец отбыл в Америку. Прежде они раза два встречались в Париже случайно, но понадобился именно этот долгий зимний океанский рейс на переполненном пароходе, чтобы окрепла и сцементировалась их дружба. С 343 пассажирами на борту, загнанными в переполненные каюты, которые служили скорее лишь спальными местами, все шансы на «осторожное приключение» исключались. Пароход был столь маленьким, как в шутку объяснял Сент-Экс после плавания, что напоминал спасательную шлюпку, и «нам крупно повезло, раз мы не встретили голодного кита: он бы проглотил нас, теплоход и все его содержимое». «Этой источавшей пар бадье требовалось три четверти часа, – продолжал он на той же самой веселой ноте, – чтобы подняться на гребень каждой высокой волны!» Уверен, это не более чем поэтическое сравнение, но если «Сибони» и потратил столько времени на пересечение Атлантики, то отчасти из-за бурных встречных ветров, а частично из-за британских военных кораблей, дважды задерживавших судно и подвергавших его досмотру на Бермудах. Когда они наконец втянулись в порт Нью-Йорка с опозданием больше чем на день согласно расписанию, пассажиры, так же как и шкипер, облегченно вздохнули. Коллективная жажда была столь высока, что на борту не осталось ни капли содовой воды, пива или кока-колы.

Пароход прибыл в Нью-Йорк 31 декабря 1940 года, в последний день того катастрофического года. Спускаясь по трапу, Сент-Экс понятия не имел, что принесет новый год, но на пирсе в толпе встречающих мелькнуло знакомое лицо Пьера Лазарева, кому он телеграфировал о своем прибытии. Его встречали также несколько журналистов, включая одного от «Нью-Йорк таймс», который пропустил Жана Ренуара, но успешно напал из засады на автора «Ветра, песка и звезд». На вопрос (через переводчика), как долго он планирует оставаться в Соединенных Штатах, Сент-Экзюпери машинально ответил: «От трех до четырех недель, – и добавил: – Сегодня невозможно планировать на три недели вперед». Что он думает о маршале Петене? Он отказался отвечать. Каково отношение французов к Англии? Вызвал ли исход битвы за Британию какое-нибудь официальное изменение политического курса? Нет, последовал ответ, он не слышал ничего ни в неоккупированной части Франции, ни на севере Африки, что могло бы свидетельствовать в пользу такого изменения. С другой стороны, Сент-Экс отметил и позитивные настроения – Франция никогда не объявит войну Англии. Политическая ситуация во Франции? Что ж, он все еще верит в демократию, но не в ту, которую страна знала до войны, приведшую к административной неразберихе и параличу власти в беспрецедентном масштабе. Лучше ли немецкие пилоты, чем французские? Трудно сказать, где найти грань, отличающую качество пилотов от качества самолетов, на которых они летают. Но Германия выиграла войну благодаря своей индустриальной мощи, а не из-за качеств людей или превосходства техники. А Англия? Действительно ли господин де Сент-Экзюпери думает, что немцы могут поставить Англию на колени посредством воздушных налетов? Нет, господин де Сент-Экзюпери так не думает. «Ночные бомбардировки малоэффективны. Они не убедительны, – пояснил он. – Дневные же, с другой стороны, слишком дорогостоящи по количеству потерь, чтобы их можно было поддерживать на высоком уровне в течение длительного периода времени, это не по силам даже немцам. Если бы немцы могли высадиться в Англии, с моторизованными частями и тяжелым вооружением, это дало бы неоспоримый успех, но я не вижу, как они могут это сделать».

В который раз Сент-Экс остановился в «Риц Карлтон», где его нью-йоркский агент Максимилиан Беккер и его издатели Куртис Хичкок и Эжен Рейналь зарезервировали для него номер. Несмотря на их радушие и заботу, Сент-Экзюпери чувствовал себя даже более потерянным и не в своей тарелке, чем после своей авиакатастрофы в Гватемале в 1938 году, хотя Нью-Йорк уже наводнила колония французских экспатриантов, все продолжавшая увеличиваться. Среди них были Андре Моруа, Жюль Ромен, Сент-Джон Перс, поэт (наконец-то осевший в Вашингтоне), Анри Бернштайн, драматург, конструктор самолетов Мишель Вибо, журналисты Робер де Сен-Жан, Женевьев Табуи, Андре Жеро (более известный как «Пертинакс»), Анри де Керилли, Элен и ее муж Пьер Лазарев, не говоря уже о беспорядочной когорте авторов-сюрреалистов и сюрреалистов-художников (хотя это, вероятно, слишком сильно сказано) под предводительством их культовой личности, их папы римского, его вероотступнической безобразности Андре Бретона Первого.

Пьер Лазарев, как было указано, оказался первым французом, с которым встретился Сент-Экзюпери, сойдя на берег, но, когда Пьер услышал, что жизнь свела Антуана с Жаном Ренуаром и что он предлагает позавтракать всем вместе в тот же самый день, Лазарева взорвало: «Что? С Ренуаром? Никогда». В Лисабоне, чтобы снискать расположение властей, не забывайте, это было, в конце концов, в салазаровской Португалии, блестящий директор «Ле гран илюзьон» исхитрился найти способ отречься от любого малейшего намека на радикальные убеждения своего прошлого. Далекий от проявления какой-либо симпатии к коммунистам, он все же задавался вопросом, а не стоило ли прийти к согласию с Адольфом Гитлером, оказавшим услугу Франции, по крайней мере в прекращении еврейского засилья, которое причиняло ему, Жану Ренуару, а также многим другим французам, бесконечные огорчения и неприятности. Лазарев не готов был простить ему этого поспешного и опрометчивого высказывания, подхваченного португальской прессой – хита рекламы режима! Сент-Экс, что для него достаточно типично, встал на защиту Ренуара: «Но, Пьер, он не говорил это всерьез!» – и не успокоился, пока не притащил за руку кающегося Ренуара принести запинающиеся извинения все еще хмурящемуся Лазареву.

Другим французским журналистом, с которым Сент-Экзюпери увиделся вскоре после своего прибытия, оказался Рауль де Росси де Саль, которого моментально уволили из «Пари суар» вскоре после учреждения режима Виши. В отличие от Лазарева, который не знал ни слова по-английски, Саль говорил и писал на этом языке совсем как по-французски, он обзавелся американской женой и жил в Соединенных Штатах начиная с 1929 года. Сент-Экс виделся с ним нечасто после того несчастного случая в Гватемале, и теперь он стремился услышать мнение Росси де Саля о сложившейся в Соединенных Штатах ситуации, тот же интересовался его впечатлениями о происходящем во Франции.

«Физически он в порядке, – отметил Росси де Саль в своем дневнике (позднее изданном под названием «Создавая вчера») после их первой встречи, – но сейчас он еще больше, чем когда-либо, походит на птицу, стремящуюся спрятать голову под крылом. Он, если можно так выразиться, потрепан войной. Трудно обобщить все сказанное им».

«Немцы упиваются своей полной победой. Они – как люди, нашедшие локомотив в своем саду…»

«В Париже ощущается непреодолимый барьер между немцами и французами. Немцы словно превратились в невидимок.

Никто не смотрит в их сторону, и это заставляет их чувствовать себя очень неудобно».

«Если бы правительства Виши не существовало, то его следовало бы придумать. Это – двусмысленность, под прикрытием которой кое-что чрезвычайно важное имеет возможность развиваться…»

«В нации пробудилось чувство национальной гордости. Его не существовало начиная с 1914 года. Всюду можно заметить признаки этого пробуждения».

«Все же, – продолжает де Саль, – сам Сент-Экзюпери пребывает в растерянности. Он не знает, что делать. Он не уверен, встанет ли Франция с колен, но из-за самой природы полного поражения восстановление возможно. Полупоражение, как он считает, продлило бы распад еще на несколько лет, и через десять лет уже ничего не осталось бы. Так как крах для страны наступил стремительно, без каких-либо промежуточных стадий, восстановление вероятно. В каком направлении и в какой форме? Он этого не знает. Сент-Экзюпери признает, что ключ к проблеме находится в Соединенных Штатах, но очевидно, что Виши занижает американские потенциальные возможности. Они думают масштабами производства: семь сотен американских самолетов в месяц в январе по сравнению с двумя или тремя тысячами немецких машин. Это смешно. Но Виши находится на опасном пути, когда основывает свои расчеты на недостаточной мощи США.

Говоря о войне, Сент-Экзюпери отметил: «Мы не продолжили бороться потому, что целая армия инстинктивно поняла бесполезность этой борьбы». Он говорит, что моральный дух армии мог бы быть восстановлен, но единственным результатом этого стала бы гибель двух миллионов людей, то есть исчезновение французской расы. Подобно всем французам он, очевидно, принимает безоговорочно тезис о превосходстве немецкой военной машины».

На следующий день после того, как Саль сделал эту запись в своем дневнике, а случилось это в воскресенье 5 января 1941 года, Сент-Экзюпери и Жан Ренуар оказались на странно тихом Манхэттене, не зная, чем бы им заняться.

– Есть идея, – предложил Сент-Экс. – Давайте нагрянем неожиданно к Бернару Ламоту, мы с ним вместе учились в Школе изящных искусств.

Ламот, не встречавшийся с Сент-Экзюпери начиная с ранних тридцатых, когда тот носился по Парижу на своем «бугатти» на скорости, которой не выдерживала его, Бернара, нервная система, поселился в художественной студии на Западной Пятьдесят третьей улице в старом нью-йоркском каретном дворе, позже служившем прачечной. Три верхних этажа принадлежали ему, включая террасу, которую он переделал в сад на крыше, огороженный кустами, посаженными в кадках.

Услышав звонок, Бернар подошел к слуховой трубке и спросил по-английски:

– Кто там?

В ответ раздалось по-французски:

– C'est moi[22]. – И после паузы, словно желая добавить загадочности, голос уточнил: – Я здесь с Жаном.

– Кто? – крикнул в трубку Ламот.

– Это я… Сент-Экс.

– Что вы хотите этим сказать… Сент-Экс?

– Ну хватит, это же я, Антуан!

– О боже! Да поднимайся же, ради всего святого! – вскричал Ламот, нажимая кнопку замка.

Так он впервые узнал о приезде Сент-Экзюпери в Нью-Йорк. Но дальше последовал еще один сюрприз для него: за спиной его друга Туа-Туана стоял своего рода его дублер, второй «мастодонт», почти такой же крупный и дородный, как он сам, – Жан Ренуар.

– Вот это да, старина! Какое чудесное место! – заметил Сент-Экс, выходя в сад на крыше.

Он напомнил ему о квартире на плас Вобан, только здесь у Ламота все было более богемно, или, как выразился сам хозяин, больше напоминало этакий «кочевой», походный вариант. И действительно, своим торчащим в углу дымоходом с пятью трубами терраса могла бы напоминать палубу речной баржи, правда, корпус дома – капитанский мостик, откуда они только что вышли, – был сделан не из дерева, а из стекла.

– Мои друзья прозвали его чашей для золотой рыбки, – пояснил Ламот. – Жаль, что вы не предупредили меня заранее… Пойду гляну, чем могу вас угостить.

Он пошел смотреть в холодильнике, оставив Сент-Экса и Ренуара любоваться видом на окрестные дома из красного кирпича с их вентиляционными трубами.

Вернулся Ламот с «Биром», густым аперитивом, напоминавшим ликер «Дюбоне» или «Чинзано».

– Боюсь, это все, что у меня есть, – извинился Бернар. Он создавал рекламные плакаты для фирмы, стремившейся проникнуть на американский рынок, как «Дюбоне». Они и снабдили его своей продукцией, и теперь холодильник стоял битком набитый этими бутылками.

– О, да это прекрасно, – сказал Сент-Экзюпери, рассказывавший Бернару, как они с Ренуаром оказались на вынужденной диете на «Сибони» по части бисквитов и воды после того, как содовая и кока-кола на пароходе закончились.

Скоро первая бутылка была опустошена, и Ламот вынул вторую из холодильника. Ее постигла та же участь. Настало время подумать об обеде.

– Все, что есть у меня в холодильнике, – залежалый камамбер, – признался Ламот с вытянувшимся лицом. – А сегодня воскресенье, и все магазины закрыты… Но у меня появилась идея. Внизу есть ночной клуб. Позвольте мне попробовать исхитриться и уговорить владельца выручить нас.

Пока Сент-Экс и Ренуар сидели на террасе, получая наслаждение от «Вира», небоскребов и рассеянного солнечного света, Ламот направился к своему приятелю Тони, владельцу ночного клуба.

– У вас есть что-нибудь для обеда? Ко мне завалились посетители.

– Сколько вас там всего? – поинтересовался Тони.

– Два с половиной, – ответил Ламот. – Два больших парня и один маленький, то есть я.

– Как насчет вчерашнего теленка с грибами? – спросил Тони, открывая холодильник.

– Роскошно.

– И немного сардин на закуску?

– Не может быть ничего лучше.

– Запить чем, как я понимаю, у вас есть?

– Да, у нас есть «Вир», – ответил Ламот.

– «Вир»! – Его друг Тони почти пошатнулся. – Теленок с грибами под «Вир»! Бедняги!

Он был готов раздобыть какое-нибудь вино, но наверху ни Сент-Экс, ни Ренуар не хотели и слышать об этом. Они были совершенно счастливы со своим «Биром» и сказали об этом Ламоту, когда тот появился с двумя чугунными сотейниками, полными маринованной телятины. Их поставили на плиту, чтобы разогреть. Кусок хлеба появился на столе в сопровождении масла и сардин. Какой банкет! Это напомнило Ламоту об «обедах» у Жарраса, когда у них была поговорка: «Немного хлеба, чтобы было на что намазать вашу горчицу».

Опустошили уже вторую бутылку. Из холодильника выудили третью.

– Сардины с «Вир»! Телятина «маренго» с «Бир»! Вообразите выражение лица Боба, распорядителя барной стойки в «Куполе», если бы ему довелось увидеть нас сейчас! Или папаши Казеса, шеф-повара «Липп»!

– Но, месье, почему не «пот о фё Сен-Рафаэль» или «шук-рут альзасьенн о Сюз»?

Новый гастрономический опыт? Прекрасно! Но ни одна из жертв не казалась отчаянно плохой, и даже беспрецедентный «камамбер о «Бир» пошел на удивление хорошо. Они перешли к четвертой бутылке, но никому не стало пока нехорошо, отнюдь нет. Сент-Экс фонтанировал своими историями – о поездке на лодке, о войне, о старых днях в Школе искусств, в пору его бедности. Он был так беден тогда, а жизнь вокруг была так богата…

Обед в тот день закончился только к вечеру, когда солнце клонилось к закату. Время в их первое воскресенье в Нью-Йорке было успешно убито, и в разоренном холодильнике Ламота не осталось ни одной бутылки.

– Французы как сельди, – объяснил Жан Ренуар, готовясь прогромыхать вниз по лестнице. – Они путешествуют по мелководью.

* * *

Настроение у Сент-Экса поднималось, когда он вспоминал об этом убежище в Нью-Йорке, где в спорах с Ламотом, не растерявшим ни капли своего остроумия парижанина, он мог забыть свои нескончаемые проблемы на часок или два. Но такое бегство от трудностей было кратким, да и не могло оно излечить беспокойный недуг внутри его самого. Несколькими днями позже Сент-Экс снова появился в квартире Рауля де Росси де Саля мрачнее обычного.

«Сердитый и несчастный, он вошел ко мне, – отмечал Росси де Саль в своем дневнике на следующий день. – «Мне надоело разгуливать по улицам Марселя или Нью-Йорка. Я хочу сбрасывать бомбы. Какой красивый вид у самолета с восемью пулеметами… Но какой смысл бороться за мирный англо-германский договор? Чем это поможет Франции?» Антуан хотел видеть математические выкладки с тем, чтобы ставить на нечто реальное. Он хочет бороться, рисковать жизнью, но он хочет своего рода разумную гарантию, что все это будет не ради пустоты. И у меня нет права призывать других идти на жертвы, так как я сам ничем не пожертвовал. Я просто обращаю внимание на эту новую французскую причуду, состоящую в подсчете рисков и жертв. Так другие считают пенни. Петен, Вейган и другие математическим способом оценили, что война безвозвратно проиграна, и Англия не продержится больше пятнадцати дней после французской капитуляции. Они оказались не правы. Души всех французов (в том числе и Сент-Экзюпери) гложет тот факт, пусть они и не признаются в этом, что война – не простая арифметика. И если сегодня нас победили, нас завоевали, вина наша состоит в нашем отношении к войне с математической точки зрения. «Истинный реализм», а мы забыли об этом, включает в себя все, даже неблагоразумие».

«Военный летчик» («Полет на Аррас») с кристальной ясностью показал: Сент-Экзюпери, так же как Рауль де Росси де Саль, восставал против триумфа грубой силы фактов и чисел над верой, интеллекта над душой. Но он видел войну слишком близко и знал, что одной веры мало, если требуется остановить снаряд или пулю. Покажи ему Саль именно эту запись в своем дневнике, Сент-Экс мог бы привести в ответ его же собственный аргумент, который Саль использовал буквально несколько недель назад в комментарии по поводу книги Энн Морроу Линдберг «Волна будущего», которую все тогда обсуждали. «Энн Линдберг приглашает своих читателей отойти ко сну. Позвольте унести себя на волне будущего, и вы будете спасены. Поскольку она не дает четкого объяснения, какова эта волна будущего, мы можем надеяться на лучшее. Мысль, будто эта волна может оказаться восьмидесятитонным танком, похоже, не приходит на ум некоторым хорошим людям». Или высказывание швейцарского писателя Дени де Ружмона, нашедшего убежище в Новом Свете, написавшего в своем журнале: «Госпожа Линдберг с неброским мастерством и поразительной искренностью торопит своих соотечественников позволить перенести себя на «волне будущего», которая является, очевидно, тоталитарным обществом – фашистским, нацистским или советским. Я полагаю, она забывает, что волны никогда ничего не продвинули вперед, что они взмывают и падают на одном месте, и тот, кто отдается воле волн, приобретает только страшную морскую болезнь. И возможно, она забывает, как Англия, несмотря ни на что, правит волнами, таким образом спасая будущее человеческой расы». Вероятно, ни одна книга, изданная в течение зимы 1940/41 года не вызывала такого горячего обсуждения в Нью-Йорке, как книга Энн Морроу Линдберг. Для Сент-Экзюпери (он восхищался ее предыдущей работой «Слушайте ветер!» настолько, что даже написал предисловие к французскому изданию) эта книга стала болезненным открытием. В душе он ожидал вступления Соединенных Штатов в военный конфликт (это случилось в 1917 году), как единственную надежду для Франции. Но общественное мнение, с которым Антуан столкнулся по прибытии в Нью-Йорк, оказалось столь же неистово перепутано и разделено, как когда-то во Франции, в период Мюнхенского кризиса. Закон о государственном нейтралитете все еще оставался в силе, и, хотя Рузвельт мастерски справился с задачей на переговорах и добился обмена 100 американских эскадренных миноносцев на 99-летний арендный договор о сохранении военных баз в Карибском бассейне, доминирующее отношение к Европе в стране оставалось прежним: «Чума на оба ваши дома!» Вендель Уилки, хотя и ненавидел нацизм, обещал предыдущей осенью в своей вступительной речи, что Америка будет «бить Гитлера своим собственным способом», не уточняя, каким образом ей удастся свершить это чудо. Дороти Томпсон, так же неистово не переваривавшая Гитлера, объявила, будто Англия сможет нанести поражение Германии «через революцию», и это заставило ее друга Рауля де Росси де Саля отметить в дневнике: «Британии нужны самолеты и миноносцы; Дороти предлагает им революцию». Даже отличающийся ясным видением предмета обозреватель Уолтер Липман не мог устоять и не побаловаться, выдавая желаемое за действительное; в течение целых двух месяцев до появления Сент-Экса в Нью-Йорке он нахально уверял своих читателей в «Сегодня и завтра», что никогда Соединенным Штатам не придется посылать экспедиционные силы в Европу.

Сент-Экзюпери все это было до боли знакомо. «Им не удастся удержать завоеванное, у них нет нефти!» – говорили его соотечественники о немцах в начале войны. «Пути поставок железной руды перекрыты!» – чуть позже ликовал в своих рассуждениях (полностью мнимых) Поль Рено, посчитав, что без шведской руды немецкая военная машина остановится. «Вы слышали, Соединенные Штаты вступили в войну!.. Русские самолеты бомбили Берлин!..» Любая фантазия создавалась специально для измученных беженцев, которых он видел, передававших новость стремительно на север и юг по забитым дорогам в сотни раз быстрее, чем передвигался любой транспорт беженцев. Америка избежала подобного бедствия, но те же самые психологические механизмы приступили к работе в глубинах ее подсознания. В который раз для камуфляжа неприятных известий использовались фиговые листья, рукотворные чудеса были призваны противостоять устрашающему вызову грядущего дня. Все та же рождавшая веру атмосфера «фиктивной войны», перенесенная из Европы, совсем как некий континентальный замок для новой и искусственной жизни на земле Нового Света.

Перенеслись сюда, чтобы расцвести на новой почве, и ядовитые сорняки – междоусобные вздорные ссоры соотечественников, которые Сент-Экс в глубине души надеялся оставить позади, когда наполнял ветром паруса в Лисабоне. Просто катастрофа 1940 года, вместо создания видимого нового единства, заставляла его соотечественников вывозить с собой из родной страны вместе с нехитрыми пожитками и накопившуюся мелкую мстительность, привычки и обиды. В Вашингтоне новый французский посол Гастон Анри-Хей создал, как называл Рауль де Росси де Саль, «разновидность неофициального гестапо» в составе бывшего агента версальской полиции и человека по имени Гишар, однажды возглавлявшего Сюрте (французский аналог ФБР), чтобы информировать Виши о том, как ведут себя французы в Америке.

Как поведал Сент-Экзюпери Леон Ванселиус, он не присоединился к «Франции навеки» по той простой причине, что многие из французов, вступивших в эту организацию с самого начала, бежали из своей страны, не дожидаясь разгрома 1940 года. Один из них, не задумываясь проигнорировав приказ о всеобщей мобилизации, даже сумел приплыть из Голландии в самый день начала войны (3 сентября) и провел полный тихих радостей год, преподавая в «Хантер-колледже» до самого обращения Де Голля, прозвучавшего 18 июня и пробудившего его от дремоты, в которой он пребывал, не подвергая себя опасности. Для Сент-Экзюпери, как и для Ванселиуса, суперпатриотическая страстность, с которой подобные «дезертиры» снова били в барабаны за добрых три тысячи миль от ближайшего фронта, слишком ясно показывала, как движение Шарля Де Голля для некоторых становилось последним убежищем, созданным для негодяев. Кажется, что с того момента, как его нога ступила на землю Нового Света, Сент-Экс решает позволить другим бросать камни, поднимать шум и искать козла отпущения, но в изгнании Антуан собирался держать свои чувства относительно Петена и Виши при себе. Но еще до конца января 1941 года ему пришлось отступить от этого правила, чтобы защитить себя самого. До Нью-Йорка дошел слух о его назначении в Национальный совет (палату из приблизительно 150 «нотаблей», известных личностей, недавно созданную Петеном в Виши), и этого оказалось достаточно для возникновения массы сплетен. Чтобы рассеять это недоразумение, Сент-Экзюпери составил проект формального заявления, где говорилось: с ним никто не обсуждал это «назначение», а он со своей стороны этого поста не просил, не желал и от него отказывается. Рауль де Росси де Саль любезно перевел коммюнике с помощью Льюиса Галантьера, и оно было выпущено в прессу на неофициальной конференции, проведенной Сент-Эксом в своем номере «Ритц Карлтон».

В добавление к мучительной нестабильности международной ситуации и недостатку новостей из дома ему не удавалось избегать участия в каких-то несусветных мероприятиях, например присутствовать на неимоверно масштабном обеде, собравшем полторы тысячи гостей, устроенном в его честь в середине января в гостинице «Астория» Американской ассоциацией книготорговцев и «Нью-Йорк геральд трибюн». Элмер Дэвис из «Коламбия броадкастинг систем», председательствовавшая там, вручила ему Национальную книжную премию за самую популярную документальную повесть в этом разделе литературы за 1939 год, и Сент-Экзюпери в ответной речи вспомнил, как известие о получении им этой награды настигло его год назад в снегах Орконта.

После этого события интерес к нему со стороны любопытных репортеров возрос, и ему приходилось давать неизбежные интервью. Робер Ван Гелдер, бравший у него интервью в «Ритц Карлтон» для еженедельника «Книжное обозрение «Нью-Йорк таймс», был поражен его диковинно большой обувью. «У него такие огромные ботинки, – написал корреспондент в выпуске от 19 января, – размером с кинокамеру, но мне объяснили, что ему не шьют обувь на заказ, он пользуется фабричной. «Он входит в обувной магазин, – поведал мне его агент Максимилиан Беккер, – и клерк измеряет его ступню. «Вам нужен двенадцатый размер!» – говорит клерк. Он примеряет пару двенадцатого размера на ноги Сент-Экса, но тот жалуется: «Слишком малы». Клерк с удивлением приносит пару тринадцатого размера. «Слишком маленькие», – опять говорит Сент-Экс. Пораженный клерк приносит пару уже четырнадцатого размера. И опять они кажутся покупателю маленькими. Так продолжается до тех пор, пока несчастный клерк не предлагает ему самую большую пару, которую сумел отыскать в магазине. «Ах, – наконец произносит Сент-Экс, – это мне подходит. Мне нравится, когда мои ноги чувствуют себя удобно».

Ван Гелдера также поразил фасон прически Сент-Экзюпери, названный репортером «стрижка концентрационного лагеря», хотя, поспешил он уточнить в своей статье, писатель никогда не попадал в плен к немцам. Его метод письма? Самый трудоемкий, любезно пояснил Сент-Экс. Он напоминает труд скульптора, огранщика бриллиантов, пекаря. Сначала есть впечатление, которое он желал бы передать читателю, хотя он никогда не может заранее знать, действительно ли оно стоит таких усилий. Затем впечатление передается в первом, «содержащем инклюзии руды», проекте, в глубине которого хранилась суть или «жила» впечатления. Этот первый проект напоминает необработанную каменную глыбу или бесформенный ком теста. «Я работаю над этим тестом, меся его снова и снова, и так много раз, – продолжал он. – Мало-помалу материал начинает сопротивляться, и тогда у меня под руками появляется то, над чем можно и поработать». «Если, – добавил он, – речь идет о пустыне или полете, то только потому, что нужно опираться на конкретное, дабы постичь абстрактное».

На прощание Роберу Ван Гелдеру показали некоторые страницы рукописи, покрытые аккуратными строчками, многие из которых были кропотливо вычеркнуты. Там, где раньше имелась сотня слов, оставлялось одно, лишь одно предложение продолжало свое существование на руинах перечеркнутых строчек. Первый вариант? О, ни в коем случае: это уже третий или, возможно, даже четвертый. Работы много. Репортер мог в этом прекрасно убедиться. «Я работаю долго и глубоко концентрируюсь на работе, – пояснил Сент-Экс. – То есть когда вещь движется. Ведь, – прибавил он с обезоруживающей улыбкой, – самое трудное – это приступить к делу».

Это было действительно так. И в Москве в 1935 году, и в Каире в 1936-м, когда Сент-Экзюпери пришлось буквально запирать в комнате, чтобы заставить писать. Впрочем, скоро выяснилось, что и на этот раз таковым было твердое намерение его издателей. Сент-Экс, вероятно, предполагал пробыть в Штатах три или четыре недели, но его тамошние ангелы-хранители вынашивали совсем иные планы по данному поводу. Недаром они выслали ему приглашение по телеграфу, недаром они затем приняли меры, чтобы он получил визу и пересек океан: они желали получить от него книгу о войне, и вполне понятно (издатели всегда спешат и всегда торопят), они хотели получить книгу как можно скорее.

Чтобы он чувствовал себя комфортно, они подыскали ему великолепный пентхаус на двадцать третьем этаже здания по адресу 240, Центральный парк, Юг. Квартира размещалась даже выше, чем апартаменты Мориса Метерлинка на двадцать втором этаже, а «чаша для золотой рыбки» Бернара Ламота и в подметки не годилась широкому окну и террасе, откуда поверх деревьев парка открывался великолепный вид. В качестве дополнительной поддержки Сент-Эксу предоставили секретаршу, чтобы та перепечатывала страницы, исписанные долгими бессонными ночами. Но какой бы квалификацией во французском она ни обладала, ей приходилось с большим трудом расшифровывать его мелкий и все более и более неустойчивый почерк.

Решение этой специфической проблемы возникло благодаря чистой случайности. В Париже Сент-Экс имел обыкновение обращаться к друзьям в любое время суток. И в Нью-Йорке он без всяких сомнений звонил Бернару Ламоту в час, два или три ночи.

– Привет, Бернар, это я, Сент-Экс. Чем ты занят? (Хотя в столь поздний час вероятнее всего лежать в кровати и спать.)

– Я сплю, – отвечал Ламот. – По крайней мере теоретически.

– Ах, я тебе мешаю спать?

– Ладно, я уже проснулся.

– О!..

Наступала пауза. Затем слышалась почти детская мольба в голосе:

– Можно я прочитаю тебе пару страниц? Мне хотелось бы услышать твое мнение о них.

Он читал написанное, и Ламот, как большинство живописцев, относящийся к породе «жаворонков», живший скорее при солнце, нежели при луне или звездах, говорил: «прекрасно», или «очень хорошо», или о'кей».

Сент-Экс благодарил:

– Теперь спи.

– Теперь я уже совсем проснулся, – отзывался Ламот, чтобы подколоть приятеля. – Да, кстати, приходи завтра, сделаем обед. У меня есть филе селедки. Ты ведь любишь селедку?

– Ты еще спрашиваешь!

– И мы будем жарить бифштекс в камине.

– Я приду.

Сент-Экс вешал трубку, уже глотая слюнки. Однажды, придя на один из таких селедочных пиров, Сент-Экс обратился к Ламоту с просьбой:

– Послушай, старина, мне хотелось бы, чтобы ты пошел со мной. Мне нужен переводчик.

По поводу языка они постоянно устраивали словесные баталии, поскольку Сент-Экзюпери упрямо отказывался изучать английский. «Здесь достаточно знать одно лишь слово», – не раз объяснял он. И собеседник с удивлением узнавал, какое это слово. «Хелп!» (Помогите!). Оно, оказывается, и являлось этаким универсальным лингвистическим сезамом для всех непредвиденных обстоятельств. Лишенный предубеждения (свойственного эльзасцам по отношению к любому иному диалекту), Ламот поражался, когда Сент-Экс со скоростью пулемета обрушивал на местных жителей немецкую речь (с фрибурским акцентом), наивно полагая, будто его кто-нибудь понимает хотя бы наполовину.

– Ты потерял ориентировку, – напоминал ему Ламот. – Мы же в Америке.

– Проваливай! – обычно звучало в ответ.

– Я знаю немного, – Ламот начинал ему выговаривать, – но, по крайней мере, это все-таки кое-что.

– Итак, – предупредил Сент-Экс друга в тот раз. – Тебе придется пойти со мной. Сегодня я шел мимо магазина. Внутри стояли органы.

– Органы?

– Да. Я хочу купить орган.

– Я и не знал, что ты был музыкантом.

– Toi, fous-moi la paix…[23] Я хочу купить орган.

– Ладно, – согласился Ламот, – мы сходим и купим орган. Но сначала съешь свою селедку.

– Но он собирается купить орган, – вмешался дядя Ламота, живший тогда с ним. – Почему ты не даешь ему это сделать? Он имеет право купить орган, если хочет.

Их стало уже двое против одного. Ламоту пришлось согласиться. Проглотив сельдь, Сент-Экс заторопился в музыкальный магазин, расположенный на Пятьдесят седьмой улице. Это первоклассное заведение гордо именовалось «Эолийский орган». Продавец, вышедший им навстречу и старавшийся изо всех сил улыбками снискать их расположение, так же относился к числу первоклассных продавцов.

– Могу я чем-нибудь вам помочь?

– Конечно, – сказал Ламот. – Этот господин желает приобрести орган.

Продавец оглядел Сент-Экзюпери сверху вниз с явным недоверием. Видимо, тот не относился к типу людей, традиционно приобретающих органы.

– Да, – подтвердил Ламот, – он хочет купить вон тот орган. – И он указал на орган в глубине магазина, достаточно большой даже для маленькой церкви.

– Этот? – переспросил продавец, сомневаясь, не ослышался ли он. – Вы имеете в виду тот большой орган?

– Именно, – кивнул Ламот.

Не дожидаясь конца их беседы, Сент-Экс прошел вглубь и сел за клавиатуру. Он открыл крышку и начал выдвигать кнопки.

– Постойте, – остановил его продавец, подойдя к органу. – Это не игрушка.

Было очевидно, что Сент-Экс не имел представления, как заставить орган работать. Но он не остыл и по-прежнему желал иметь орган.

– Послушай, – сказал Ламот, – я думаю, мы заняты не делом, и нас сейчас отсюда выставят.

– Но объясни ему, я же заплачу, – настаивал Сент-Экзюпери.

– Нам лучше сначала узнать цену. – И Ламот обратился к продавцу: – Сколько стоит тот орган?

– Двенадцать тысяч долларов, – прозвучал холодный ответ.

– Двенадцать тысяч долларов, – перевел Ламот. – Как тебе это нравится?

– Ну и что из того?

– Ты хочешь сказать, у тебя есть двенадцать тысяч долларов и ты готов выбросить их на ветер?

– Я заплачу, – настаивал Сент-Экс. – Но сначала я хочу на нем сыграть.

– Что бы вы хотели послушать? – вызвался продавец, решив, что пора спасать товар. – Баха?.. Генделя?..

Баха он сыграл бесподобно, но Ламот продолжал протестовать:

– Но где же ты собираешься его поставить?

– В моей квартире.

– В какой квартире?! – вскричал Ламот. – Со всеми этими трубами?

Сент-Экс взглянул на трубы, вытянувшиеся до потолка, надо признать, довольно высокого потолка магазина. Почему-то проблема труб не пришла ему в голову раньше. Он казался таким удрученным… Внезапно его мечта разрушилась, и он напоминал расстроенного маленького мальчика.

– Да, боюсь, ты прав. У меня нет для него места.

Продавец, поняв бессмысленность продолжения разговора, закрыл крышку.

Они собирались уходить, но тут Сент-Экс остановил взгляд на фонографе. Стоило только его включить, и алмазный резец тут же начинал делать запись на пластинке.

– Сколько он может стоить? – спросил Антуан. Глаза его засияли. – Послушай, у меня есть идея. Я смогу записывать на нем мою книгу. Я имею в виду диктовку. Мою книгу «Цитадель».

Ламот повернулся к продавцу:

– Сколько это стоит?

– Семьсот долларов, – ответил продавец с откровенной антипатией. Он и так уже потратил впустую достаточно времени на этих двух шутников.

– А пластинки? – спросил Сент-Экзюпери.

– Тридцать долларов за штуку, – последовал обрывистый ответ.

– Хорошо, – сказал Сент-Экс. – Скажи ему, я беру.

– Господин заинтересовался, – перевел Ламот. – Он хотел бы оплатить покупку.

– Я сказал, сэр, се-е-мь-сот долларов!

Ламот повторил цифру.

– Прекрасно, – кивнул Сент-Экс.

Он порылся в кармане и вытащил оттуда толстую пачку банкнотов. Все по сотне долларов. Он начал считать их – один, два, три… пять, шесть, семь. Антуан вручил деньги продавцу, глаза у которого, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит.

– В чем дело? – поинтересовался Сент-Экс. – Ты же говорил семьсот, не так ли? Попроси, чтобы он упаковал его.

Продавец, похоже, внезапно занервничал.

– Мы могли бы доставить вам покупку, – предложил он.

– Этот месье – Сент-Экзюпери, – попытался объяснить Ламот, но почувствовал, что для продавца это имя ничего не значило. С таким же успехом он мог назвать друга «господин Смит» или «месье Дюпэн». Скорее продавец предположил, будто эти двое недавно ограбили банк.

– Что он говорит? – поинтересовался Сент-Экс.

– Он предлагает доставить покупку по адресу.

– Скажи ему, пусть только упакует. Я и сам донесу.

Ламот перевел, и продавец исчез в конторе. Шло время. Явно там выясняли по телефону, не ограбил ли кто банк в округе этим утром и не разыскиваются ли банкноты с этими номерами. Судя по всему, результаты проверки удовлетворили продавца, и он наконец вернулся, непрерывно улыбаясь и кланяясь.

Сент-Экзюпери беспрепятственно позволили покинуть магазин с новой игрушкой под мышкой. Ламот поднялся вместе с другом в его пентхаус, расположенный на двадцать третьем этаже. Сент-Экс торжественно поставил свое приобретение на круглый столик в гостиной, светлая полированная поверхность которого была вся истыкана сигаретами и напоминала пятнистую шкуру леопарда, поскольку он всегда гасил сигареты о крышку стола (он постоянно забывал про существование пепельницы).

– Только подумай, ведь это же ты! – вскричал Сент-Экс после того, как они прослушали запись голоса Ламота.

– Здорово, – сказал Ламот, – теперь, чтобы узнать, что я думаю по поводу написанного тобой в три часа ночи, тебе достаточно будет включить этот механизм.

* * *

Новая игрушка доставляла Сент-Эксу бесконечное удовольствие, а его беспокойному воображению – плодородное поле для экспериментирования. «Включив радиоприемник, Экзюпери записывал симфонии Моцарта в исполнении Тосканини и затем на тот же самый диск накладывал записи своего голоса и голосов друзей, читающих французскую классическую поэзию, чтобы посмотреть, как они согласовываются с музыкальными тактами», – вспоминал позже его переводчик Льюис Галантьер. Эрве Альфан (тогда еще коммерческий атташе французского посольства, хотя вскоре он ушел в отставку) впоследствии запишет свою прославленную пародию на диалог между трясущимся Петеном и неким одряхлевшим генералом, чей род велся от маркиза Лафайета.

Сент-Экзюпери, как правило, заказывал еду в ресторане внизу и редко завтракал или обедал в одиночестве (у него всегда кто-нибудь был в это время в гостях), и, если выбирался куда-нибудь на званый вечер, он почти постоянно заканчивался демонстрацией карточных фокусов Антуана. Он по-прежнему сохранял таинственность вокруг своих магических фокусов, чаще всего повторяя фразу, которую обращал и к Леону Верту, и к Жоржу Пелисье: «Я – мастер своего ритуала».

Он нуждался в этих невинных дивертисментах, чтобы поддержать радость жизни, которая подвергалась испытанием внутренней мукой по поводу тяжелого положения его страны, прискорбных разногласий среди французских эмигрантов в Нью-Йорке и гнетущих новостей из-за границы. Сент-Экс искренне симпатизировал благотворительным усилиям Энн Морган, возглавлявшей Координационный совет французских обществ помощи, и квакерам, отправлявшим продукты питания во Францию. Его возмущало, когда обосновавшиеся в роскошных апартаментах в «Уолдорф Астория» Анри Бернштайн и Эва Кюри неистово разглагольствовали о «зле», творимом Америкой, посылавшей продовольствие во Францию и Северную Африку. Их возмущало, что американцы будто бы при этом помогали Гитлеру и подрывали британскую блокаду континента. А Сент-Экзюпери в тот момент переживал, как бы эта самая блокада не принесла бы его стране еще большие страдания.

Довод противников благотворительности мог бы иметь под собой некоторую почву, если бы, желая доказать чистоту своих побуждений, они, как Симона Вейль, пожелали бы морить голодом себя. Но этот довод, звучавший от изгнанников, явно не отличавшихся жертвенностью, положительно отдавал гротеском. Профессор Луи Руже, в свое время пытавшийся наладить отношения между Виши и Лондоном, прежде чем перебрался в Нью-Йорк, позднее так описал это: «Тучности с Пятой авеню безжалостно осудили пустые животы страны-матери. Сопротивление в Нью-Йорке проявлялось, прежде всего, в компании банкетов. Те, кто голодал во Франции, могли, таким образом, иметь своих полномочных представителей на банкетах в их честь в Соединенных Штатах… Людей, которые купались в роскоши, одевались в шелка и собирали нектар с пропагандистских пайков, не всегда имевших французское происхождение, тех, кто благоразумно прихватил с собой документы о гражданстве для получения права на завтрашнюю Францию, поскольку только они одни не сдались. Они настойчиво клеветали на своих злополучных братьев, не обладавших ни самолетами, ни судами, ни визами, чтобы покинуть Францию, и таким образом предоставивших им одним возможность предстать перед миром незапятнанными».

В апреле стало особенно тоскливо – сначала немцы вторглись в Югославию, затем выдворили из Греции британские силы Вавелла, прибывшие на выручку. Чарльз Линдберг к этому времени открыто объявлял, что война для Англии проиграна и что новое спасение мира можно найти только в политике «сначала Америка». Вступление Соединенных Штатов в войну казалось еще более отдаленной перспективой, поскольку Рузвельту пришлось слишком усердно маневрировать, чтобы обойти ужасающие условия Закона о государственном нейтралитете. В сложившейся обстановке какая польза была от описания недавних военных впечатлений Антуана? Никакой, насколько мог судить Сент-Экзюпери. Он сделал несколько судорожных усилий, которые только привели его в уныние, и предпочел заниматься тем же, что и в Агее – изливать самые сокровенные мысли и чувства в своей «посмертной книге» (как он в шутку называл «Цитадель»).

Он все время находился в неустойчивом состоянии духа. Периоды болезненной раздражительности, если не сказать вспыльчивости, наступали с определенной периодичностью. Он вымещал свое плохое настроение на друзьях, начиная с Роже Бокера, добравшегося до Нью-Йорка в марте 1941 года, который благодаря стоической силе духа, проявленной при нападках Сент-Экса, вскоре заслужил прозвище «мальчика для битья». Пьер де Лану, в августе 1939 года возвращавшийся с ним в Гавр на «Иль-де-Франс» и часто завтракавший с ним по адресу 240, Центральный парк, позже писал так: «Его не удовлетворяло сознание собственной правоты. Ему необходимо было доказать неправоту другого. Действительно ли так проявлялся недостаток уверенности, побуждавший его поддаваться неистовым порывам гнева, когда он пытался что-либо утверждать (или отвергать)? Иногда кровавый бой разгорался буквально из ничего, аргументы в споре даже не формулировались или спор велся ради самого спора». В такие моменты Сент-Экс напоминал де Лану «злобного, но полного юмора быка».

Порывы раскаяния оказывались столь же импульсивными и обезоруживающими, как и его угрюмое молчание, его полные страсти вспышки или наполненное горечью ожесточение. Однажды вечером он так сильно поспорил с Льюисом Галантьером, что тот вышел из себя и стал браниться, после чего дома глубоко переживал их ссору. Но к его восторженному удивлению, на следующее утро он получил письмо от Сент-Экса на семнадцати страницах! Совсем как после спора с сестрами Соссина по поводу Пиранделло, Сент-Экс провел часть ночи анализируя свои аргументы в их споре, затем вышел и просунул длинное послание под дверь Галантьера. «Для него написать это письмо и принести его к моей двери в тот ранний утренний час означало «подставить другую щеку».

Такие вспышки являлись признаками внутреннего недуга, обостренного клеветническими слухами, распускаемыми о нем. В мае его друг Рауль де Росси де Саль, решив, что каждый француз обязан определиться, с кем он, выступил с громогласным заявлением против правительства Виши, изданным группой Герберта Агара «Борьба за свободу». Но Сент-Экзюпери отказался последовать его примеру. Он твердо решил не критиковать своих соотечественников публично, независимо от своего личного к ним отношения. Это развязало языки сторонникам Де Голля, дав им повод для сплетен, если верить Льюису Галантьеру, «действительно слишком ядовитых. Сент-Экзюпери? Я видел его вчера в Вашингтоне, на ленче с Шатемом, тот здесь по заданию из Виши. Сент-Экзюпери не только никогда не завтракал с Шатемом, он даже никогда не разговаривал с этим человеком. Сент-Экзюпери? Да он же агент Виши, вы же знаете. Он здесь покупает самолеты для них». И так далее, и тому подобное.

Июнь, впервые за почти полгода, принес какие-то крохи хороших новостей, чуть-чуть рассеяв мрак предшествующих месяцев. В неожиданно откровенном заявлении, опубликованном 13-го числа, Кордел Галл, госсекретарь, призвал французов восставать против Дарлана и Даваля, а спустя день или два Рузвельт распорядился закрыть все немецкие консульства, так же как их информационные библиотеки и туристские офисы, и заморозить счета всех итальянских и немецких фондов в Соединенных Штатах. И хотя это был только робкий первый шаг, направление движения не оставляло никаких сомнений. Жак де Сиез начал терять расположение Де Голля, Рене Плевен прибыл в Нью-Йорк с миссией навести некоторый порядок в рядах сторонников Шарля Де Голля, где царил хаос, сопровождавшийся клеветой и злословием. Это также казалось утешительным знаком и побудило Сент-Экса заметить в беседе с Бокером: «На сей раз Де Голль послал хоть кого-то приличного, чтобы разобраться в ситуации здесь». Но больше всего его ободрило событие, затмившее все остальное по своей важности: Гитлер объявил войну России 22 июня. Глубокий пессимизм, в который Сент-Экс погружался начиная со дня своего приезда в Нью-Йорк, теперь уступил место умеренному оптимизму, и Антуан сказал Пьеру Лазареву в тот день: «Это – конец начала».

Пришел конец и его сомнениям и колебаниям, столь долго мешавшим творчеству. Теперь, когда пришел черед России пошатнуться от удара, имело смысл передать читателям, как все происходило во Франции. «Цитадель» Сент-Экс отложил в сторону и всерьез приступил к работе над своей военной книгой – «Военный летчик». Как обычно, он работал ночью, совсем как Бальзак, укутавшись в халат, подбадривая себя щедрой кружкой кофе, сваренного прежде, чем усесться работать за изрубцованный окурками стол в гостиной. Письменный его стол, как отметил Галантьер, служил лишь «вместилищем самых разнообразных предметов, причем в этом разнообразии вы не отыскали бы чековой книжки. Время от времени он писал в ночном ресторане, где, отведав в два часа ночи блюдо из говяжьей отбивной, политой оливковым маслом и покрытой слоем перца, он трудился уже до рассвета. Исписавшись до изнеможения, он растягивался дома на диване под лампой, брал в руки микрофон и начинал зачитывать для записи только что написанные страницы, попутно их исправляя. Где-то в семь или восемь часов утра он отправлялся спать. Секретарша приходила к девяти и печатала, пока он спал. Часто, когда друзья заглядывали на обед в час дня, им приходилось названивать и колотить в дверь минут двадцать в ожидании, пока Антуан проснется и откроет им». Если он погружался в глубины своих снов, почти ничто не могло разбудить его, разве только взорвавшийся динамит или разрыв снаряда.

Бернара Ламота призвали иллюстрировать его новую книгу, а Льюису Галантьеру поручили работу над переводом будущей книги «Полет на Аррас». И на того и на другого, как и на Ивонн Мишель, обрушивался град полуночных телефонных звонков: Антуан требовал немедленной реакции на его выстраданные в ночных бдениях строчки. «В два часа ночи, – вспоминал Галантьер, – под полунасмешливым-полуразъяренным взглядом моей жены, не понимая ни слова из того, что быстрый приглушенный голос зачитывал в телефонную трубку (поскольку я, естественно, уже спал), я кивал и вставлял соответствующие замечания «Ах!» или «Это хорошо, о да!», одновременно тщетно пытаясь ухватить нить повествования. После настойчивого требования, следовавшего за чтением, поведать Антуану свое мнение, я механически лицемерно повторял: «Великолепно! Великолепно!» Обычно звонок завершался длинной тишиной, когда мне казалось, будто я слышу, как Сент-Экзюпери мысленно перелистывает написанное, затем внезапно он произносил: «Что ж! Жаль, что потревожил вас. Доброй ночи!» – и вешал трубку».

* * *

Должно быть, частично из-за желания выбраться хоть на время из отравленной атмосферы Нью-Йорка, несколькими неделями позже Сент-Экзюпери решил принять приглашение Жана Ренуара и присоединиться к нему в Голливуде. Во время их плавания через Атлантику они обсуждали возможность создания фильма на основе южноамериканских впечатлений Антуана, и эта идея сильно привлекала Сент-Экзюпери. Со времени «Анны-Марии» он уже дважды пробовал писать новые сценарии, хотя и с меньшим успехом.

В Голливуде Жан Ренуар арендовал большой дом, на втором этаже которого Сент-Экзюпери выделили комнату для сна и работы. График их жизни полностью не совпадал: Сент-Экс, как обычно, работал всю ночь, в то время как Ренуару, снимавшему «Болотную воду», приходилось уезжать на студию рано утром. Между 8 и 8.30, когда Ренуар сам готовил себе завтрак из бекона и яиц, Сент-Экс спускался вниз «поужинать». Единственным одинаковым пристрастием обоих являлось оливковое масло, бутылку которого Сент-Экс всегда ставил рядом со своей тарелкой во время обеда и на плас Вобан и на рю Мишель-Анж. Здесь масло оставляли в морозилке для загустения, после чего намазывали на ломти подрумяненного на огне хлеба. Иногда по утрам Сент-Экзюпери проходил сразу в свою спальню, где ложился и спал далеко за полдень. Случалось, он присоединялся к Ренуару в студии, заходя к нему перед тем, как тот шел домой. Это позволяло им обсудить задуманный фильм, сюжетная линия которого строилась вокруг первых попыток пионеров воздухоплавания перелететь через Анды (опыта и приключений Мермоза и Гийоме), с промежуточными эпизодами, связанными с Конкордией, для добавления мягких лиричных и романтичных нот. Но их замыслам не пришлось осуществиться. Помешала война и желание Голливуда разрабатывать более актуальные военные темы.

Между тем переломы Сент-Экзюпери внезапно дали о себе знать, и однажды он почувствовал приступ головокружения и потерял сознание. Вызвали доктора Жан-Луи Лапейра, единственного французского доктора в Лос-Анджелесе. Врач нашел Сент-Экса «в кровати посреди грандиозной свалки из рукописей, газет и диктофонных записей. Мне посчастливилось, – вспоминал он позднее, – слышать, как он читал для меня несколько недавно законченных эпизодов из его книги («Военный летчик»), над которой обыкновенно энергично работал все ночи напролет». Жан-Луи Лапейр послал его к специалисту, доктору Элмеру Белту, возглавлявшему хирургическую клинику. Первая встреча с пациентом получилась комической, поскольку, по словам его жены, госпожи Рут Белт, «некоторое знакомство доктора с французским языком оказалось сродни дружественным отношениям Сент-Экса с английским. Что касается испанского, тут каждый обладал поверхностными познаниями некоторых слов и даже фраз, но они показали полное несовпадение, когда речь зашла о медицинских терминах. Неожиданно Сент-Экс пересек консультационный кабинет доктора Белта и, подняв трубку телефона, быстро набрал номер. Минутная пауза, и затем он разродился изредка прерывавшимся потоком французских слов, сопровождавшимся жестикуляцией его больших выразительных рук. Резко прервав разговор, пациент перевесился через стол и, широко улыбаясь, протянул трубку доктору Белту. На другом конце провода секретарша перевела его вопросы на английский язык, и затем, как только доктор Белт закончил отвечать, он вернул трубку Сент-Эксу. Так продолжалось несколько раундов. Тема разговора была достаточно серьезна, но необычный способ ведения приема заставлял обоих периодически посмеиваться».

Рентген показал неизбежность еще одной операции, необходимой для исправления смещения, не выправленного после аварии в Гватемале. Экзюпери положили в хирургическую клинику. Забавно было наблюдать, как всякий раз при появлении доктора Белта на утреннем осмотре Антуан сразу же тянулся к телефону, стоявшему на прикроватном столике, и поспешно набирал номер своего переводчика. «Когда, – вспоминает госпожа Белт, – ответ избавлял его от сомнений, бурливших в нем, вероятно, в течение всей ночи, он коротко отмечал это по-французски, по-английски или по-испански». Позже, когда Экзюпери уже шел на поправку, он даже попытался употребить немецкие слова и тут обнаружил по нерешительному «яволь» доктора, что это и был тот универсальный язык, который оба так долго искали. Вряд ли юный Сент-Экзюпери мог предположить (во время летних каникул 1918 года), что занятия с частным репетитором, приглашенным матерью для обучения сына немецкому языку (для поступления в Военно-морскую академию), в один прекрасный день помогут ему в общении с жителем Калифорнии!

Вскоре после этого Жан Ренуар неохотно сообщил своему другу о предстоящем приезде Габриэллы, одной из знаменитых моделей его отца Огюста, и о том, что ему придется предоставить ей комнату. Голливуд привлек множество французских экспатриантов, которым актер Чарльз Бойер постарался оказать помощь, основав там Французский институт. И среди них Жорж Кессель, неоднократно пенявший Сент-Эксу, почему тот никак не примет сторону голлистов. Оказался там и Пьер Лазарев, в доме которого (он снимал дом на Фонтейн-авеню) Сент-Экзюпери завершил свое выздоровление и «Военного летчика».

В начале ноября он сел в поезд и отправился назад в Нью-Йорк. Немного позднее туда прибыл и его приветливый хозяин. На Манхэттене они виделись друг с другом почти ежедневно. 7 декабря Сент-Экс пригласил Лазарева присоединиться к нему на воскресный ленч в его квартире в пентхаусе (заказанном внизу, в кафетерии). По радио передавали полное драматизма сообщение о нападении японцев на Пёрл-Харбор. Оглушенный этим известием, Сент-Экс замер на какой-то момент, не в состоянии вымолвить и слова. Его глаза наполнились слезами, он взял Лазарева под локоть и сказал: «В июне, когда Германия вторглась в Россию, я сказал вам: «Это – конец начала». Теперь я говорю вам: «Это – начало конца». Американцы вынуждены вступить в войну, и немедленно, и мы обязательно победим».

Он оказался прав, хотя причину своей правоты он едва ли мог подозревать. Все последующие четыре дня он прилипал к радио, впрочем, как почти все в Соединенных Штатах, стараясь не пропустить ни одного сообщения. Закон о государственном нейтралитете отменили лишь за три недели до этого, перевесом в 15 голосов в палате представителей, и, хотя обе палаты конгресса сходились во мнении относительно объявления войны Японии, в отношении других членов Оси единогласного мнения не сложилось. Только 11 декабря поступили новости, что и Германия, и Италия оказали Рузвельту неоценимую услугу, объявив войну Соединенным Штатам.

Бокер не скрывал изумления. «Как Гитлер может совершать такие глупости?» – повторял он.

На что переполненный ликованием Сент-Экзюпери отвечал: «Видимо, между ними имелось какое-то давнее соглашение, о котором нам ничего не было известно».

Началом конца, может, это и было, но конец тогда казался столь же далеким, как и раньше. Японцы вторглись на остров Ява, топили британские линейные корабли в южных китайских морях, опустошали Малайзию и Сингапур и загнали в угол генерала Макартура, неосторожно позволившего вывести из строя свои воздушные силы в первый же день начала военных действий, несмотря на предупреждение, прозвучавшее в Пёрл-Харборе. Рождество в том году оживлялось «бурей в стакане воды», вызванной «освобождением» Сент-Пьера и Микелона силами Де Голля – этой феерией лилипутов, утвердившей Сент-Экзюпери в его недоверии к «человеку, утверждающему, будто он и есть Франция».

Его друг Рауль де Росси де Саль к тому времени пришел почти к такому же заключению. И хотя он позволил уговорить себя присоединиться к комитету, состоящему из шести человек, сформированному для координации действий сторонников Шарля Де Голля в Нью-Йорке, к октябрю 1940 года в его дневнике стали появляться подобные записи: «У меня состоялась беседа с Плевеном, ясно показавшая существующую между нами пропасть. Настолько глубокую, что тут речь идет уже не просто о недопонимании. Мы с ним говорим на разных языках, и в этом вся суть проблемы. Я сказал ему: я – не голлист и, вероятно, никогда им не стану».

В январе 1942 года Анри де Керилли, один из трех депутатов-некоммунистов, имевших смелость проголосовать против Мюнхенского договора, известная журналистка Женевьев Табуи и Мишель Робер объединили свои усилия для налаживания выпуска еженедельника на французском языке под названием «За победу». Жорж Бернано, живший в изгнании в Бразилии, стал одним из его регулярных сотрудников, так же как и Жак Маритен, Жюль Ромен и другие французские эмигранты, но (и это звучит многозначительно) не Сент-Экзюпери. Его собственное воззвание звучало в книге, над которой он трудился в течение всего предыдущего года сначала в Нью-Йорке, затем в Калифорнии и которая, наконец, увидела свет в феврале. Американская версия, подготовленная Галантьером под названием «Полет на Аррас», печаталась частями в трех последовательных выпусках ежемесячного издания «Атлантика». Французский оригинал, изданный одновременно с американской версией (при поддержке Рейналя и Хичкока) в издательстве «Французский дом», получил название «Военный летчик». Подобно книге «Ветер, песок и звезды», «Полет на Аррас» в одночасье стал бестселлером, и его назвали книгой месяца.

На тему разгрома и бегства уже было издано несколько книг, но ни одна из них не оказала сильного воздействия на воображение американцев и никак не повлияла на широко распространенное мнение, будто Франция повержена окончательно, раз и навсегда. И если Сент-Экзюпери одним махом обошел всех, это случилось не столько из-за изящества его стиля, но больше из-за того, что книгу писал участник борьбы. Перед американским читателем, как отмечал позднее Пьер де Лану, наконец предстали французы, принимавшие участие в схватке и испытавшие муки поражения, «те, кто исполнял свою работу до самого конца, к чести их подразделения, страны и своей лично, ни разу не произнеся в своем кругу этого чрезмерно торжественного слова». Или, как высказался в своем кратком комментарии к публикуемой книге Эдвард Вике, редактор «Атлантики»: «Кредо сражающегося человека и история участия в борьбе замечательного летчика в этой повести, наряду с речами Черчилля, служит лучшим ответом демократических государств на «Майн кампф» Гитлера».

По сути, «Военный летчик» – всего лишь литературное обобщение пережитого Сент-Экзюпери в полете, предпринятом 23 мая 1940 года вместе с лейтенантом Жаном Дютертром (в качестве наблюдателя) и сержантом Андре Мотом (в качестве стрелка и радиста). Они выполняли задание на низкой высоте с начала и до конца, в то время как в литературном изложении рассказ идет о разведке на больших высотах, вынужденно завершенной на малой высоте. Сложный опыт нескольких месяцев работы был, таким образом, спрессован в единственный полет, ставший символическим обобщением всех остальных, и трудности летчиков на большой высоте переданы читателю с драматической концентрацией. В повествовании мелькают отголоски жизни на командном посту – Сент-Экс состязается в шахматы с лейтенантом Пьером Лакордером, майор Алиас опрашивает экипажи после возвращения с задания (они называют это между собой «допросом с пристрастием» или «пыткой»; по современной терминологии, принятой в воздушных силах, это означает «производить опрос пилота после выполнения задания»). И воспоминания о сельском доме в Орконте, о первых детских годах с Паулой, гувернанткой из Тироля, о темной прихожей в Сен-Морисе даны вовсе не ради живописности, которую Сент-Экзюпери ненавидел, но чтобы подчеркнуть контраст глубоко укоренившейся «суверенной защиты» жизни на фоне вырванного с корнями замешательства и хаоса разгрома и бегства. Так, к описанию кровяных колбасок, тщательно приготовленных фермером к празднеству, на которое пригласили Израеля, Гавуаля и его самого, Сент-Экзюпери не преминул добавить: «Лицо племянницы становилось мягче от этой таинственной глубины. Жена фермера вздыхала, оглядываясь по сторонам, и молчала. Фермер, мысли которого уже были поглощены завтрашним днем, сидел, окутанный земной мудростью. За этим молчанием всех троих лежит внутреннее богатство, сходное с общедеревенским и также подвергавшееся угрозе».

Ведь центральная тема, или доминирующая мысль, в «Военном летчике» вряд ли сильно отличалась от той, что читатель находил в «Планете людей»: единство людей по всему миру связывает их с этим самым миром – фермера с его землей и деревней, солдата с его армией, гражданина с его страной. «Человек – всего лишь узел отношений, – размышляет Сент-Экзюпери, паря над своей израненной родиной на высоте 30 тысяч футов, – а теперь мои связи почти бесполезны». Или, добавляет он немного дальше, «цивилизация – наследие веры, обычаев и знания, медленно приобретенного за многие столетия, иногда труднообъяснимое с точки зрения логики, но которое находит объяснение в себе, как тропинки, которые открывают внутреннее царство человеку». И снова наблюдая деревню, охваченную паникой, где крестьяне и лавочники сложили все, что могли, из своих пожитков на трактора, телеги и старые полуразвалившиеся автомобили, которыми многие даже не умеют управлять, автор испытывает «глухое беспокойство при мысли, что все эти скромные труженики с такими хорошо определенными функциями и обладавшие такими разными и ценными качествами к вечеру обратятся в унизительное для человека состояние бездельников и паразитов. Они расползутся по окрестностям и будут пожирать все вокруг… Вырванные из своей среды, лишенные работы, оторванные от своих обязанностей, они потеряли свою значимость». Подобно их кузенам и братьям, одетым в военную форму, – «нет больше армии. Есть только эти мужчины». Мужчины, которых катастрофа превратила в безработных или, скорее, инвалидов войны, которая смела их так безжалостно, как когда-то жестокий экономический поток поглотил целые железнодорожные составы ничего не понимающих шахтеров и повлек их назад, к бедности, на их польскую родину… «Эта Франция, которая рушится, – не больше чем поток, подхвативший безликие предметы», – подвел Сент-Экс итог драме на заключительных страницах. «Собор – больше чем сложенные вместе камни. Это – соединение геометрии и архитектуры». И если его страна разрушилась так стремительно в 1940 году, это произошло не только из-за подлости или неспособности ее политического и военного руководства. Подлость и неспособность – всего лишь симптомы более глубоко проникшей болезни.

Истина (а это Сент-Экзюпери знал) была сложна и противоречива, и он не предпринял никаких попыток умолчать о так называемых признаках пораженчества в размышлениях. «Гонку вооружений невозможно выиграть. Нас было сорок миллионов землепашцев, и нас противопоставили восьмидесяти миллионам рабочих, занятых в промышленном производстве! Против каждых трех человек из вражеского лагеря мы могли выставить лишь одного. Один самолет против десяти или даже двадцати; и после Дюнкерка один танк против сотни». Тактика выжженной земли могла сработать в России, обширной стране с населением вдвое большим, чем в Германии, но во Франции это не имело смысла. Это просто означало превратить в кучу мусора и пепла, оставшегося от войны, все, что создавалось кропотливым трудом столетия.

Таким образом, Франция, вступая в войну, обрекала себя на поражение. Но разве это означало, что войны следовало избежать любой ценой? Ответ Сент-Экса звучал определенно: столь же ясно и недвусмысленно, как у Жоржа Бернаноса, выбравшего для себя дорогу изгнания, или Анри Керилли, проголосовавшего против Мюнхенского сговора. «Судить о Франции, – писал Экзюпери, – следует по ее готовности принести себя в жертву. Франция принимала войну вопреки доводам логиков. Они сказали нам: «Немцев – восемьдесят миллионов. Мы не можем за один год произвести сорок миллионов недостающих французов. Мы не можем превратить наши пшеничные поля в шахты. Мы не можем надеяться на помощь Соединенных Штатов… Разве позорно иметь земли, на которых производится больше пшеницы, чем механизмов, разве позорно, что нас превосходят по численности другие народы? Почему бремя позора должно пасть на нас, а не на остальной мир?» И они были правы. Для нас война означает бедствие. Но следовало ли Франции спасать себя, избегая войны? Я так не думаю. Франция инстинктивно чувствовала то же самое. Так как подобные предупреждения не удержали ее от вступления в войну. Дух возобладал над разумными доводами».

«Жизнь, – продолжал Сент-Экзюпери, – всегда рушит старые формулы. Поражение, несмотря на все его отвратительные шрамы, может оказаться единственной дорогой к воскрешению. Я прекрасно знаю: ради рождения дерева семя обречено на гниение. Первый отпор, если он проявляется слишком поздно, всегда ведет к проигранному сражению. Но он пробуждает сопротивление».

Этот довод он представил на обсуждение Раулю де Росси де Салю во время их первой встречи в Нью-Йорке, и это несколько расстроило последнего. Конечно, он слишком преувеличивал, изображая Францию как страну «сорока миллионов пахарей», Германию как страну «восьмидесяти миллионов промышленных производителей»: довод, который мог означать оправдание французов и возможность избавить их от глубоко укоренившегося чувства вины за катастрофу, настигшую их. Но, тем не менее, истина состояла в том, что, как отмечал Сент-Экзюпери далее, если французы борются за демократию, то «мы соратники всем демократическим государствам. Так пусть же они борются вместе с нами! Но самое мощное демократическое государство, единственное, которое могло спасти нас, отказывалось сделать это вчера и все еще воздерживается сегодня».

Когда писались эти слова (осенью 1941 года), в них содержалась истинная правда, но они утратили силу, когда «Полет на Аррас» наконец опубликовали, приблизительно через десять недель после Пёрл-Харбора. Но не в этом дело. Сент-Экзюпери в конечном счете волновало не бесплодное посмертное вскрытие таких слов, как «поражение» или «победа». «Я не слишком много знаю о том, как использовать эти формулы, – есть победы, которые возвеличивают, есть и другие, которые унижают». Логически его довод, что Франция оказалась права, вступив в войну в 1939 году, превращал его в сторонника движения Шарля Де Голля, но (как это типично для него) этого не случилось. Просто потому, что, как он высказывался далее, «необходимость противоречива. Следует спасать духовное наследие Франции, без этого нация лишится своего духа. Нацию следует уберечь, без этого наследие будет потеряно. Логики, испытывая недостаток в обозначении того, что примирило бы эти две насущные потребности, поддадутся соблазну пожертвовать либо душой, либо телом».

При таком раскладе сторонники Петена, запросившие мира, предпочли спасти тело Франции, то есть ее население. Сторонники Де Голля боролись за спасение ее души. И те и другие до определенной степени оказывались правы, но как только они стремились представить свою частичную правду в целом, и те и другие переставали олицетворять истину. Ибо правда, жестокая и фундаментальная, оказывалась проста: «Мы все потерпели поражение. Я был побежден. Ошеде был побежден…» И именно по этой причине Сент-Экзюпери не мог, как он писал, «удовлетворяться полемическими истинами. Какой смысл обвинять личность?». И правда, какой? «Они – только пути и средства. Я больше не могу возлагать вину за замерзание пулеметов на небрежность бюрократов, а отсутствие на нашей стороне дружественных народов – на их эгоизм. Поражение, что и говорить, находит свое выражение через слабости и пороки личности. Но цивилизация формирует людей. И если той цивилизации, которой я принадлежу, угрожают слабости и пороки индивидуумов, я имею право спросить, почему она не сформировала их в нечто иного склада.

Цивилизация, подобно религии, – продолжал Антуан, – сама себе выносит приговор, если жалуется на безволие и слабость ее правоверных. Долг ее состоит в возвеличивании их. Так же, как ее долг не жаловаться на ненависть неверных, а обращать их в свою веру. И все же моя цивилизация, когда-то воспламенявшая апостолов, обуздавшая насилие и освободившая народы, жившие в рабстве, больше не знает, как возвеличить или обращать в свою веру. Если я желаю обнажить корни, в которых кроются причины моего поражения, если моим стремлением остается жизнь, я должен сначала заново обнаружить фермент, который я потерял».

Когда семь месяцев спустя «Полет на Аррас» издали в Англии, Филипп Тойнби жаловался в «Нью стейтсмен энд нейшн», что «в половодье слов, которым завершается книга, я сумел обнаружить только беспорядочный уитманизм, подтверждение ценности личности, слишком многословное, чтобы произвести впечатление». И хотя в целом критика была уместной, на самом деле заключительные страницы книги не имели ничего общего с философией Уитмена. Фермент, потерянный Сент-Экзюпери, он знавал еще в «Аэропостали»: это была вера, которая вдохновляла Пьера Латекоэра, когда он призывал Дидье Дора, вопреки «логикам»: «Мои вычисления подтверждают мнение специалистов – наша цель недостижима. Нам остается только одно – достичь ее». Эту веру он надеялся когда-то найти в Советской России, а затем еще раз, уже в Германии, но бесчеловечность тех режимов вызывала в нем протест. В каждой из этих стран тирания масс по отношению к личности приводила к тирании одного индивидуума над массами. Но простое отсутствие этой тирании, как показала Франция, не дало никакого ответа, поскольку результатом явилась совокупность лишенных воли индивидуальных самомнений, слишком разделенных их личным эгоцентризмом и паралитической бюрократической надстройкой, чтобы оказаться способными к целеустремленному коллективному действию. И если эта бюрократическая надстройка несла в себе столько опасности, то только потому, что намеревалась говорить о «правах коллектива. Мы видели скрытое начало характера коллектива, который пренебрегает человеком. Этот тайный характер весьма четко объясняет, почему индивидуум должен жертвовать собой ради общества. Этим больше нельзя объяснить, не прибегая к лингвистическим ухищрениям, почему общество обязано жертвовать собой ради одного-единственного человека. Почему справедливо, чтобы тысячи умирали ради спасения одного существа от тюрьмы несправедливости? Мы все еще вспоминаем об этом, но мало-помалу забываем. И все же именно здесь – первопричина нашего отличия от термитника, вот откуда наше величие.

Из-за отсутствия эффективного принципа мы отошли от Человечества – основанного на понятии Человека, – к этому термитнику, который покоится на простой совокупности индивидуумов. Что нам следовало противопоставить религии государства и массы? Что случилось с нашим великим образом Человека, рожденного Богом? Это едва различимо теперь из-за отсутствия у нас лексического запаса, лишенного его сущности… Во Франции мы подошли к умиранию интеллекта, лишенного сущности».

В мыслях, да и в тоне слышна явная экзальтированность, и они поразительно напоминали в некоторых отношениях «Укоренение», книгу, которую другой большой французский мистик, Симона Вейль, начала писать примерно в тот же период. Но экзальтированная фактура фразеологии Сент-Экзюпери (Человек с заглавной буквы контрастировал с обычным человеком со строчными литерами, если использовать фразеологию наборщиков) мешала ясности изложения мысли. Личные записи в его записных книжках дают нам более ясное представление о направлении его мыслей. Третья республика, насаждая систему лицеев, создала фетиш из приобретения знаний (по-французски «instruction») в ущерб той более высокой категории, известной как «образование», которое (на слишком уж личном языке Сент-Экса) «отливает, формирует человека». Подразумевал он под этим то, что древние греки называли paideia – не простое накопление знания, но в более глубоком смысле «подготовку к мужественности». «Разве стать человеком можно, освоив знание о сумме углов треугольника или долготы Рангуна?» – характерная запись в записной книжке Антуана. «Быть человеком – засеять себя плодородным сокровищем понятий (песни, майский луч, Вселенная…). Именно это определяет человеческие отношения, и это самое важное на Земле (так дружба для Мермоза берет верх над политической дружбой)… Именно это создает различие между пещерным человеком и британским джентльменом… Глупейшая современная система визуального образования, которое открывает все новые восхитительные трюки для легкого обучения, таким образом предоставляет ребенку, доведенному до роли складского помещения, депозитария, багаж знаний вместо выковывания стиля, а значит, и души». Или снова такая запись: «Единственная цель образования – стиль. Вовсе не багаж знаний (инструктаж), но инструмент способности понимать и вырабатывать мнение… Люди сегодня забывают эту фундаментальную проблему, свойственную моральным вопросам. Стиль – душа. И каждый создает эту душу в той степени, что каждый создает стиль. (Крестьянин имеет стиль.) Сегодня люди получают инструктаж, но они больше не образованы…»

Стиль предполагает модель, и в этом состоит вся трудность. Французы, в процессе выравнивания их необузданного республиканства, подорвали понятие имеющей силу модели, вокруг которой мог быть построен стиль. Необузданное стремление к равенству разъело самое понятие выдающегося совершенства и превосходства. Они разрушили собор, чтобы все его камни могли стать равными. «Те, кто принадлежит к народу, имеющему свою королеву, – отметил Сент-Экс в другом месте своей записной книжки, – обладает несколькими каплями королевской крови». Но его соотечественники повернулись спиной к королевским привилегиям, так же как они отвернулись от богословских понятий. Они хотели стать равными гражданами в государстве, которое не имело королей и где каждый являлся капитаном; и как результат образовалась толпа. Обычное множество, составленное из эгоистичных интересов.

«И если тогда они придут ко мне и потребуют, чтобы я умер за эти интересы, – писал он на заключительных страницах «Военного летчика», – я откажусь идти умирать. Интерес требует от индивидуума, чтобы тот прежде всего жил. Какой порыв любви возместил бы мою смерть? Кто-то умирает за свой дом, но не за вещи или стены. Кто-то умирает за собор, но не за груду камней. Кто-то умирает за людей, но не за толпу. Кто-то умирает из любви к Человеку, если тот – краеугольный камень Общества. Каждый умирает только за то, ради чего он жил».

Французы, не имея ничего, ради чего стоило бы жить, кроме своего индивидуализма и их мелких интересов, отказались бороться и в 1939-м, и в 1940-м. Не было Души, чтобы вдохнуть ее в глину, не было активизирующего фермента, чтобы оживить бесформенное тесто, – выходит, в итоге не было и людей. Личность принесли в жертву накоплению знания. Дух осушился резким ветром критиканствующего интеллекта. Лишенная всякого альтруизма, жизнь страны стала слабой и дряблой, ее внутреннее размышление превратилось в чахлого калеку.

Но то, что было истинно для Франции, было истинно из-за своего универсального значения. Когда дух умирает, человек обречен, он становится простой единичной субстанцией существования. Поскольку, если «Натуральный человек» Руссо – миф (а в этом Сент-Экзюпери оставался глубоко убежден), все равно в каждом индивидууме томится от бездействия жар-птица (образ, используемый в одной из его записных книжек) в ожидании, пока ее освободят из оков. Но птицу нельзя освободить, просто открыв некую волшебную створку окна. Стены темницы не разрушатся от некоего трубного гласа. Самый легкий путь на волю – через аркадскую идиллию «естественного совершенства человека» – не ведет к выходу, только в тупик. Марксисты, как и анархисты, всего лишь жертвы того же самого близорукого мифа об «отмирании государства», представляющего собой лишь усиленную форму коллективного и типично тевтонского антиобщественного предрассудка Руссо. Но жертвы его – тоже вечные оптимисты, продолжающие тучнеть подобно паразитам на риторических иллюзиях последних двух столетий. Истина в том, что современные политические деятели и экономисты стремятся так отчаянно игнорировать тот факт, что находящееся в бедственном состоянии материальное благополучие людей ближе им, чем любое искусственно созданное ощущение счастья. Райский сад может быть для нас недосягаемым мифом, но змей и яблоко, скорее всего, находятся среди нас, это реальнее, чем прежде. И никакое искушение не может стать более коварным, чем погоня за счастьем, которое современный мир стремится выставить как «самую главную цель» и «предел мечтаний» человеческого существования.

«Жить, – писал Сент-Экзюпери в «Военном летчике», – означает медленно рождаться. Было бы слишком легко заимствовать готовые души… Человек должен всегда сам сделать первый шаг. Он должен родиться и только потом существовать». И это рождение, подобно всем рождениям, – обязательно болезненно. Страдание, жертвы, бедственная ситуация – лишь они находят необходимые ключи к душе, пребывающей в плену у человеческого величия. «Я буду бороться за Человека, – его слова на заключительных страницах «Военного летчика». – Против моих врагов. Но также и против себя самого».

Глава 21

Одинокий маленький друг

После «Военного летчика», как это ни казалось странным, оставался всего один короткий шаг до следующей работы Сент-Экзюпери – «Маленького принца», которую он начал писать летом 1942 года. Ведь критика коллективистского мышления и западного материализма, проходящая на возвышенных тонах по последним страницам «Полета на Аррас», нашла простое и ясное выражение в его более поздней работе. Маленький принц из этой очаровательной аллегорической небылицы для взрослых – не просто воплощение ребенка, которому Сент-Экс хотел бы быть отцом (как он однажды написал матери еще в 1924 году: «Во мне столько припрятано отеческой любви. Мне хотелось бы иметь много маленьких Антуанов»). В своем одиночестве Маленький принц – символ современного человека, живущего на планете, где все меньше шансов найти «садовника для людей». «Важен, – как писал Сент-Экс в «Полете на Аррас», – не восторг. Нельзя надеяться найти восторг в поражении. Важно просто одеться, подняться на борт, взлететь. Что мы сами при этом думаем, не имеет никакого значения. Ребенок, восхищающийся уроками грамматики, покажется мне неестественным и притворным. Важно вести себя соответственно цели, невидимой сию минуту». Незримая, а не сиюминутная цель звала к себе К. из «Замка» Кафки, книги, которая произвела глубокое впечатление на Сент-Экзюпери. Как и у К., Вселенная Маленького принца полна тягостных загадок и ледяного одиночества, проистекающего из-за отсутствия чего-то, которое делает этого одинокого ребенка сиротой. Что означает это отсутствие, нигде четко не определено в «Маленьком принце», но оно повсюду подразумевается. Как Сент-Экс записал несколькими годами прежде в своей записной книжке об источнике веры в Бога аббата Сертиланжа: «Слишком рано отлученные от Бога в возрасте, когда каждый все еще ищет убежища при нем, мы должны бороться за жизнь, подобно небольшим одиноким тварям».

В течение многих лет, в бесчисленных письмах, написанных на меню ресторанов и случайных листках бумаги, этот «petit bonhomme solitaire»[24] являлся во всем своем многообразии: иногда сидящим на облаке с короной на голове, иногда на вершине горы, изображенной на почтовой открытке, как в юмористическом послании, однажды отправленном его другу-альпинисту Анри де Сегоню, в котором подстрочник рассказывал, как тот действительно вел происхождение от самого Адама! Редко бывал день в кафе «Арнольд», на Колумбус-Серкл, где они имели обыкновение встречаться за чашечкой кофе, чтобы Сент-Экс не стал развлекать своих друзей Элен и Пьера Лазаревых карандашными рисунками на бумажных салфетках из своего «Маленького принца».

Описывая жизнь писателя, часто почти невозможно точно указать, в какой момент и по какой причине хаос идей внезапно начинает формироваться в ядро будущей книги. Такого не было с «Маленьким принцем», история появления которого (еще минута – и вы об этом узнаете) может уходить корнями в одну из этих салфеточных серий. Справедливости ради следует, однако, добавить, что некоторым стимулом все же стало прибытие Консуэлы в Нью-Йорк, после ряда ее неслыханных приключений в Южной Франции, которые она позже описала в своей книге «Оппэд» (переведенной на английский язык как «Царство скал»). Действительно ли имели место эти приключения или стали просто безвкусным плодом ее дикого воображения сюрреалистки? Понять точно невозможно. Но даже в своей сверхъестественной невероятности или маловероятности ее рассказы наделены колдовским очарованием, совсем как пышные соцветия, наслаждающиеся несколькими днями мимолетной славы перед тем, как начнут терять свою экзотическую расцветку. Как заметил Дени де Ружмон о Консуэле, ее способность создавать истории проявлялась, по существу, стихийно. Любой эпизод воспринимался ярко и живописно при первом прочтении или слушании, но с каждым новым пересказом он терял мало-помалу свою ароматную позолоту и становился уже не столь ярким и живописным. У Сент-Экзюпери все происходило с точностью до наоборот: каждый раз он, повторяя одну и ту же историю, улучшал ее, как неустанный мастер, делал все новые и новые модели из одних и тех же заготовок, добиваясь все более совершенной формы.

Чтобы обеспечить себе минимум относительного покоя и предоставить Консуэле место, где она могла бы свободно развлекать своих друзей-сюрреалистов, Антуан арендовал квартиру с общим холлом на двадцать третьем этаже в доме номер 240, Центральный парк. В дополнение к Андре Бретону Нью-Йорк привлек множество сюрреалистов, таких, как Жоан Миро, Сальвадор Дали («Авида Долларс», как Бретон саркастически именовал его), Ив Танги, Макс Эрнст, Андре Массон, Марсель Дюшан, Рене ле Руа и Андре Рушо, которые были столь же поражены присущей Консуэле, как и всем латиноамериканцам, склонностью к роскоши. Ее же изумляла их анархическая богемность. Некоторых из них Сент-Экзюпери готов был терпеть, например Рене ле Руа, чья игра на флейте очаровывала его. Среди допущенных был и Марсель Дюшан, настоящий мастер (задолго до Раушенберга) того, что стало позднее известно как «поп-арт». Его Сент-Экс уважал как «приличного товарища» и стоящего противника по игре в шахматы. Поскольку Андре Рушо говорил по-английски, с ним он тоже оставался на дружеской ноге, и именно ему чаще, чем кому бы то ни было, судорожно звонил по телефону из какой-нибудь галантереи или магазина мужской одежды, где ему никак не удавалось объяснить продавцу (естественно, не знавшему никакого немецкого), какой галстук или рубашку он хотел купить. Но к Бретону, уже тогда мрачно предсказывавшему, что Соединенные Штаты после окончания войны превратятся в фашистское государство, Сент-Экзюпери не испытывал никакой симпатии. Жан-Поль Сартр отметит позже в эссе «Что такое литература?», что ужасы испанской гражданской войны и японской бомбардировки Шанхая разоблачили страсть сюрреалистов к разрушению как бесплатной и псевдореволюционной игре. Сент-Экс скептически относился к этим паразитирующим литераторам, тратящим время на сожаления о Европе и критикующим страну, предоставившую им убежище.

Безусловно, Бретон, как и Пьер Лазарев, Дени де Ружмон и другие, теперь вносил свою частицу труда в общее союзническое усилие во французской секции «Бюро информации о войне» Элмера Дэвиса (или «Джунглей», как они шутливо называли его), который находился под общим управлением Льюиса Галантьера. Но когда наконец появился «Военный летчик», этот вклад и труд Сент-Экзюпери Бретон и его последователи приняли ожесточенно. Французский философ Александр Койр нашел его «фашистским» по духу, в то время как его основная философия была отклонена как «патерналистская» и «реакционная» в «WV» – публикации сюрреалиста-экспатрианта Этьембля, нашедшего себе преподавательскую работу в университете Чикаго. Именно эти нападки больно ужалили Сент-Экса и подтолкнули его к проекту антисюрреалистического манифеста в форме «Открытого письма Андре Бретону», над которым он некоторое время работал, хотя ничего, похоже, из этой затеи так и не вышло.

Менее резки, чем сюрреалисты, оказались франкоговорящие канадцы. Значительная их часть уговаривала Сент-Экзюпери приехать к ним. В конце концов, он сдался, согласившись в конце апреля съездить в Монреаль на поезде и поучаствовать в паре встреч на французском языке с читателями на тему его боевого опыта. Антуан согласился на поездку неохотно, не имея никакого желания покидать Соединенные Штаты, и то только после того, как его литературный агент Максимилиан Беккер и его издатель Куртис Хичкок были торжественно заверены канадским консульством в Нью-Йорке и высокопоставленным бюрократом в Вашингтоне, что Сент-Экзюпери может предпринять двухдневную поездку без выправления специальных бумаг. Но, оказавшись в Канаде, он столкнулся с тем, что у него нет визы для обратного въезда в Соединенные Штаты. Последовали десять дней лихорадочных переговоров по телефону, пришлось написать не одно письмо. У Сент-Экса повторялись ночные печеночные колики из-за ставшего обыденным состояния нервотрепки. Консуэла примчалась из Нью-Йорка позаботиться о нем, но происшедшее оставило противный привкус желчи во рту и укрепило уверенность, что в Вашингтоне да и в Нью-Йорке имелись люди, стремившиеся доставить Антуану неприятности, то ли потому, что он был недостаточным сторонником Петена, то ли из-за его плохо скрываемого отвращения к тому, что он любил называть «фашизмом без доктрины» генерала Де Голля.

Хотя печень прошла по возвращении в Нью-Йорк, Сент-Экзюпери, кажется, страдал от возвращающихся приступов лихорадки последующие несколько месяцев. Чтобы избежать всепроникающей жары манхэттенского лета, они с Консуэлой арендовали простой дощатый дом в Вестпорте, штат Коннектикут, где могли охлаждаться в водах Лонг-Айленд-Саунд. Шахматную доску установили на деревянных ступенях, и здесь Сент-Экс провел много долгих часов, оттачивая гибкость ума в борьбе с гостями вроде Дени де Ружмона, приезжавшими провести недельку в обществе супругов. Чтобы замаскировать свою дьявольскую хитрость под видом беспечности, Тонио громко насвистывал, якобы легкомысленно предаваясь восторгу весенней поры, выводя из себя своего сердитого противника. Но наконец и Ружмон нашел противодействие: он начинал исполнять отнюдь не похожую на песнь дрозда какофонию, и этого было достаточно, чтобы полностью довести сокрушенного Тонио до невменяемого состояния.

Однажды Антуан возвратился из Нью-Йорка, неловко неся длинную черную коробку под мышкой. Когда крышку открыли, там оказался щенок бульдога, испуганный и дрожащий. Это был подарок Консуэле, потерявшей своего небольшого Юти, пекинеса королевских кровей (с родословной от собак китайского императора). Новое приобретение нарекли Ганнибалом, несомненно из-за некоторого присутствия в его жилах карфагенской крови, и Дени де Ружмону, назначенному гофмейстером управляющего двором короля, было дано деликатное поручение выгуливать его императорское высочество взад и вперед по пляжу.

Подарок не сумел смягчить недовольство Консуэлы этим дощатым бунгало, слишком маленьким для ее причудливого вкуса. Уже через несколько недель Дени де Ружмон обнаружил, что они водворились в Итон-Нек (около Нортпорта, Лонг-Айленд) в обширном поместье под названием Бевин-Хаус. Расположенное на «мысе, оперенном качающимися на ветру деревьями» (если цитировать дневник швейцарского писателя), поместье отличалось гордой уединенностью среди тростников и извилистых лагун, окружавших его с трех сторон, как «на острове среди тропических лесов».

«Я хотел хижину, а оказался в Версальском дворце!» – раздраженно воскликнул Сент-Экс в тот вечер, когда его с трудом заставили посетить это чудо, опоясанное лагуной. Но (как это удивительно похоже на него!) уже через несколько дней Сент-Экс наслаждался, как моллюск, в этом огромном особняке-раковине.

«Он снова вернулся к работе, пишет детскую сказку, – отмечал в своем дневнике Дени де Ружмон ближе к концу сентября, – которую сам и иллюстрирует акварельными красками. Лысеющий гигант, с круглыми глазами честолюбивой птицы и точными пальцами механика, он старается рисовать крошечными школьными кисточками и, высунув от напряжения кончик языка, пытается не «вылезти за линию». Я позирую для «Маленького принца» растянувшись на животе и вскинув ноги в воздух. Тонио смеется подобно дитяти: «Позже вы станете показывать всем этот рисунок и говорить: «Это же я!»

Идея создания детской сказки принадлежит вовсе не самому Сент-Экзюпери. Все началось в один прекрасный день, когда он расположился на обед в нью-йоркском ресторане. Заинтригованный набросками Сент-Экса на белой скатерти (официант при этом недовольно хмурился), Курт Хичкок поинтересовался у него, что же он там рисует.

«О, ничего особенного, – прозвучало в ответ. – Маленького друга, которого ношу в своем сердце».

Хичкок подверг маленького друга более тщательному осмотру, и его осенило. «Послушайте, а почему бы вам не подумать о книге о нем… об этом вашем маленьком товарище… книге для детей?»

Идея застала Сент-Экзюпери врасплох. Он никогда не мыслил себя профессиональным писателем, и еще меньше – автором детских книжек. Но стоило семени этого замысла попасть на плодородную почву, как оно начало прорастать, лелеемое мягким подталкиванием со стороны издателя. Детская книга… к Рождеству? Рождественские свечи… он так любил эту пору… и детей… Ему, видно, никогда не суждено иметь своих малышей, а он так тосковал по отцовству… Что ж, у него нет настоящего… так, может, появится придуманный… маленький Антуан?.. «Только подумай, – сказал он Леону Ванселиусу по прошествии нескольких дней, – теперь они просят меня написать книгу для детей!.. Сходишь со мной в магазин канцелярских принадлежностей, ладно? Я хочу купить цветные карандаши».

Карандаши куплены, и Сент-Экс взялся за работу над несколькими пробными рисунками, которым, вероятно, предстояло «обозначить» его все еще туманные идеи. Потом призвал на помощь своего старого однокашника по Школе изобразительных искусств, Бернара Ламота, чьи иллюстрации к «Полету на Аррас» ошеломили его своей «телепатической» точностью в деталях. Ламот откликнулся несколькими типовыми эскизами, не понравившимися Сент-Эксу: в них не хватало наивности, и они оказались слишком реалистичными для его замысла. Шли дни, и он все больше погружался в свою сказку. Постепенно Антуан стал приходить к выводу о необходимости самому иллюстрировать написанное. Он продолжал обращаться за советами к своему опытному другу, но его собственные идеи уже начали выкристаллизовываться, и однажды, после бессонной ночи, проведенной за рисованием баобаба, разрушающего крошечную планету, он отказался вносить в рисунок даже малейшее исправление.

– Тебе следует подправить немного здесь и чуть притенить вот тут, – начал Ламот.

– Невозможно, старина, – воспротивился Сент-Экс. – Если бы это были написанные мною строчки, тогда да, я бы согласился исправить их, в конце концов, я же писатель. И это моя работа. Но я не смогу нарисовать ничего лучше. Это – просто чудо… – Так оно и было.

Сентябрь плавно перешел в октябрь, красивая осень восточного побережья «раскрасила деревья в огненные цвета», как писал потом Андре Моруа. В тот воскресный день они с женой гостили в Бевин-Хаус и, поддавшись обаянию Сент-Экса-рассказчика, долго слушали его захватывающие истории из жизни. «Он переносил нас из Индокитая в предместья Парижа, из пустыни Сахара в Чили. Какой потрясающий неистощимый рассказчик!»

Моруа даже пригласили провести несколько недель в Бевин-Хаус. По вечерам хозяева и гости играли в карты или шахматы, а затем, с приближением полуночи, Сент-Экзюпери обычно произносил традиционную фразу: «Что ж, всем пора спать. Я должен работать». Спустя час или, может, два (Моруа к тому времени уже успевал заснуть) обитателей дома будили крики на лестнице: «Консуэла! Консуэла!» В первый раз, услышав суматоху в доме, Моруа решил, что начался пожар. Накинув халат, гость помчался вниз, где обнаружил Консуэлу, тоже в банном халате, и Тонио, втолковывающего ей, что он отчаянно голоден и хочет, чтобы она приготовила ему яичницу. Яичница наскоро готовилась, Сент-Экс возобновлял работу часа на два, и снова тишину в доме нарушали крики с лестницы: «Консуэла!.. Консуэла! Я работал целый час… Сделай мне еще яичницу…» Пока Консуэла клубком скатывалась на кухню, чтобы разбить еще несколько яиц, ее неподвластный сну супруг обращался к Моруа: «Мне нужно с кем-нибудь поговорить» или «Давайте прогуляемся по саду». Через полчаса Моруа дозволялось отбыть к его подушке, но не проходило и двух часов (иногда только часа), как на сей раз невероятно бодрый Тонио начинал уговаривать Консуэлу: «Кто-нибудь, ты или Моруа, сыграйте со мной в шахматы».

Другой жертвой этих ночных вулканических извержений становился Дени де Ружмон, обычно приезжавший к ним в Итон-Нек каждый уик-энд на те тридцать шесть часов, предоставляемых ему в его Бюро военной информации. Особая привилегия выполнять роль слушателя, дарованная ему писателем (в частности, ему читали «Цитадель»), означавшая необходимость бодрствовать до глубокой ночи, приводила гостя в уныние, поскольку на следующее утро, в то время как его друг Тонио будет почти наверняка погружен в безмолвные глубины сна, ему, Дени де Ружмону, придется бодрствовать и демонстрировать активность среди беспрерывной долбежки дятлов-машинисток и возбужденной стрекотни телеграфных лент в «Джунглях». Но Тонио невозможно было «выключить», и даже после того, как Дени удалялся в свою спальню, его преследовал неуемный хозяин. Не переставая курить, он продолжал вести с ним спор по любой мыслимой и немыслимой теме «с несгибаемой суровостью». «Создается впечатление, – не может не добавить Ружмон в своем дневнике, – будто его мозг не в состоянии вообще прекратить думать».

Плохое здоровье, возможно, вносило свою лепту в этот огневой шквал слов и логических выкладок, поскольку часть «Маленького принца» писалась словно в лихорадочном состоянии, сильно стимулировавшем воображение автора. Если и так, то это была высокопроизводительная лихорадка, даже притом, что вряд ли нашлась бы тема в этой короткой работе, которая уже не затрагивалась им в более ранних публикациях или письмах. «Я читаю «Пыль» (роман Розамонд Леман) и думаю, что все мы любим этот жанр, например «Добросердечную нимфу», потому, что мы узнаем в героях друг друга, – написал он матери из Аргентины в 1930 году. – Подобно Маргарет Кеннеди, мы – часть того же самого племени. И этот мир детских воспоминаний с нашим языком и играми, которые мы изобретали, будет всегда казаться мне куда истиннее, чем тот, другой».

Другой мир той осенью 1942 года был разорван борьбой и готовился к сражению под Сталинградом и вторжению в Северную Африку, которого, как дальше будет видно, Сент-Экзюпери страстно желал. Но ведь сказал Христос: какая польза человеку, если он, приобретая целый мир, все же теряет свою душу? Это была мысль, сквозившая на заключительных страницах «Военного летчика», которая больше тяготела к Евангелию, чем к Уитмену, и она же стала основной в «Маленьком принце», чьи приобретения – только его друзья: овца, песчаная лисица и роза. «Перечитай детские книги, – сделал пометку Сент-Экс несколькими годами ранее в записной книжке, – не обращая внимания на их наивность, которая не влияет на содержание, но обращая внимание на все мольбы и концептуальные линии, которые несут детские образы. Изучи, чтобы увидеть, не этот ли человек, лишенный такой благотворной волны, превратится в альфонса в 1936 году». Или, как он выразился в другой записи: «Мы странные рабы цели, несомненно, из-за длительной публичной педагогики (убеждения с Мэдисон-авеню). В этом отношении мы – варвары. И в этом отношении многие из варваров (мы смутно это ощущаем) более цивилизованны, чем мы».

За двадцать пять лет до того, как трудолюбивый Герберт Маркус созрел, чтобы «обнаружить» правду, к которой его уже вел Ванс Пакард и другие аналитики американской «публичной педагогики», Сент-Экзюпери уже отмечал, что «промышленность, основанная на производстве прибыли, имеет тенденцию создавать (посредством воспитания, образования и дрессировки) людей для жевательной резинки, а не жевательную резинку для людей. Так, из-за потребности автомобилестроения создавать автомобильные ценности в 1926 году появился этакий щеголь-жиголо, интересующийся только картинками с моделями кузовов, даже если сидит в баре». Первое знакомство Сент-Экса с американской цивилизацией, после несчастного случая в Гватемале в 1938 году, побудило его написать в письме: «Моя свобода сегодня исключительно основана на массовом производстве, которое кастрирует все диссидентские желания, это – свобода лошади в шорах. Бог ты мой! В чем свободен я в колее функционера? Даже скудной оригинальности не найти у сегодняшнего Баббита, наблюдая, как он покупает утреннюю газету, переваривает уже готовую мысль и выбирает между тремя мнениями, поскольку только эти три предложены ему… Затем потребляет обед в своей аптечной лавке, где чугунное рабство препятствует удовлетворению пусть малейшего, но индивидуального желания. После чего поход в кино, где господин Зет сокрушает его своей безапелляционной глупостью… Но никого, похоже, не беспокоит эта ужасная свобода, являющаяся свободой только для того, чтобы не быть ею. Реальная свобода состоит в творчестве. Рыбак свободен, когда его инстинкт управляет ловом рыбы. Скульптор свободен, когда он ваяет. Но здесь – лишь карикатура свободы, когда позволено свободно выбрать одну из четырех моделей автомобилей «Дженерал моторс», или один из трех фильмов господина Зета… или один из одиннадцати различных порошков в аптеке. Свобода при этом низведена до выбора стандартного изделия в диапазоне универсального сходства».

Любой, кто мыслит подобными категориями, обречен превратиться в пессимистически настроенного романтика или романтичного пессимиста, и такова правда в отношении Сент-Экзюпери. «Жизнь, – как однажды заметил Джонатан Свифт, – является комедией для того, кто думает, и трагедией для того, кто чувствует». Сент-Экс одинаково глубоко чувствовал и мыслил, и в его случае рождающиеся, как следствие, аллегории, оказывались полными юмора и грусти одновременно. Иногда они становились едкими и колкими настолько, насколько это возможно для аллегорий, и это может частично (но только частично) объяснить тот не слишком восторженный прием его новой книги в сравнении с тем, что был оказан «Полету на Аррас», когда интерес американской читающей публики не стихал несколько недель подряд. И хотя Беатрис Шерман опубликовала сочувствующий комментарий в выпуске книжного обозрения «Нью-Йорк таймс» от 11 апреля 1943 года, другие рецензенты, похоже привыкшие ко всему приклеивать соответствующие ярлыки, пребывали в недоумении, каким образом им следует преподносить публике книгу, не слишком легко поддающуюся классификации. Приблизительно через шесть месяцев в «Коммонвел» Гарри Луи Бинсс был вынужден признаться, полушутя-полусерьезно, что он оказался одним из немногих американских критиков, расценивших эту небольшую сказку-притчу как нечто из классики – «грустной классики, заставляющей плакать. Но в слезах есть горькая радость, даже в детстве. И детство порой не воспринимает столь трагично то, что для меня, взрослого становится настоящей трагедией. Но в этой своей оценке я, судя по всему, несколько одинок. Книга не имела огромного успеха, хотя она была издана прошлой весной, и, возможно, мое суждение неправильно. Я подозреваю, что публика не всегда с готовностью принимает от автора творение, которое не вписывается в категорию, присвоенную публикой автору. Одаренный богатым поэтическим воображением, авиатор написал нечто равнозначное волшебной сказке (или, по крайней мере, причудливой притче, полной аллегории), и тут публика оказалась не в силах проглотить слишком много».

Кстати, вероятно, что некоторым критикам пришлось отвергнуть книгу из-за иронической насмешки над ценностями американской цивилизации – в образе делового человека, бизнесмена (это слово использовано и в английском, и во французском тексте), настолько с головой погруженного в подсчет его миллионов звезд, что ему не остается времени полюбоваться хоть на одну из них, или в образе аптекаря, чьи утоляющие жажду пилюли позволяют экономить ровно пятьдесят три минуты в неделю. Но этих двоих автор изображает с мягким юмором, а вовсе не с предубеждением или предвзятостью, и они – лишь двое из галереи персонажей. Там есть и король в горностаевой мантии, и бородатый педант географ, и скромный фонарщик, и тщеславный щеголь с пером в шляпе, жаждущий восхищения элегантностью его одеяния, и даже печальный пьяница, который в ответ на вопрос Маленького принца, почему он пьет, произносит: «Чтобы забыть».

– О чем забыть? – спросил Маленький принц, уже почувствовав жалость к нему.

– Забыть, что мне стыдно, – признался пьяница, опустив голову.

– А чего ты стыдишься? – спросил Маленький принц. Ему захотелось помочь пьянице.

– Стыжусь, что я пью! – категорично завершил разговор пьяница и погрузился в молчание.

Это было своего рода движение по замкнутому кругу, наглядный образец силлогизмов, которые Сент-Экзюпери в свободные минуты любил испытывать на друзьях, и особенно на тех из них, кто гордился своим «логическим» мышлением. В этом он сходен с Чарльзом Доджсоном, больше известным как Льюис Кэрролл, выдающимся математиком, любившим изобретать теоремы, сложным путем опровергавшие их аксиомы.

Прообразом Алисы Льюиса Кэрролла послужила маленькая девочка, которую он знал, а Маленький принц, без сомнения, – это Сент-Экс в пору его детства. Он обязан заботиться о Розе. Роза – более сложный образ, являющийся прежде всего символом, но и она также очень женственная и непостоянная, совсем как Консуэла – тот самый цветок, который, как он ее однажды предупредил, растеряет все свои лепестки, если продолжит столь ветрено и легкомысленно кружиться. На описание вулканов Маленького принца, которые он регулярно прочищает, совсем как печные дымоходы, Сент-Экса вдохновили угасшие кратеры, увиденные им в Южной Патагонии. Подобно всем замечательным сказкам, эта сказка столь же полна очарования для ребенка, как и богата впечатлениями для взрослых – один из которых, немецкий философ Мартин Хейдеггер, пришел к мнению, что «Маленького принца» можно считать одним из величайших трудов экзистенциализма XX столетия. В сказке эхом отзываются, в чисто лирическом плане, многие из близких автору тем: недолговечность радости («Роза… такой грустный праздник»), изначальная ценность любви, без которой человек слеп (это тайна, которую поведал Лис): «Видеть можно только сердцем. Глазам не разглядеть самого главного». Важность существования в жизни призвания, цели, обязанностей, долга (это иллюстрирует фонарщик, зажигающий и гасящий фонарь, поскольку так должно быть). Порядок есть порядок. Тщеславие богачей и неприятие всеобщей сумятицы столичного существования нашло отражение в символической форме в образе стрелочника, занятого сортировкой вагонов железнодорожных экспрессов, заполненных сонно зевающими и дремлющими пассажирами, понятия не имеющими, куда он их отправляет. Лишь маленьким детям это интересно, и они прижимаются носами к стеклам вагонов. Радость наступает не тогда, когда она дана изначально, не тогда, когда падает с неба, а когда заработана, как ласковая вода из колодца, «рожденная из пути под звездами, монотонного пения ворота, усилий моих рук». И не последнюю роль играет чувство, что все его изломанное тело приговорено. «Le corps, vieux cheval, on l'abandonne»[25], – писал он в «Военном летчике». «Я не смогу унести свое тело. Оно слишком тяжелое», – говорит Маленький принц, готовясь к возвращению на свою крошечную планету. «Но оно станет похоже на старую, ненужную кору». Чудом его тело, эта «старая боевая лошадь», пережило опасности разгрома, но Сент-Экс ощущал, как оно скрипит при каждом его шаге. Разбитый панцирь, сжимающий его мертвой хваткой. Он не мог высвободиться, и его свободный, парящий дух обречен только болтаться вокруг тела, как чугунный шар на цепи у ног арестанта, до конца его дней.

Глава 22

Возвращение к битве

В дневнике Дени де Ружмона есть запись о споре, состоявшемся между ним и Сент-Экзюпери в июле 1942 года. Сент-Экзюпери попытался объяснить ему, что «маршал, соглашаясь на сотрудничество с оккупантами, спасает «материю, тело» Франции, поскольку, если бы он открыто восстал против них, немцам пришлось бы всего лишь прекратить все поставки машинного масла, чтобы поезда встали, и блокировать все поставки продовольствия. Что касается сторонников Де Голля, они не ведут войну против нацистов, но воюют против французских лифтеров или повара отеля «Ритц», отказавшегося присоединиться к их движению и в ком они, следовательно, видят предателя.

Я ответил Сент-Эксу, что в нашей стране (он подразумевал Швейцарию) мы считаем нормальным жертвовать тем, что он называет веществом или телом, ради того, что я называю смыслом жизни».

Ружмон оказался достаточно честен сам с собой и добавил в скобках: «Доказательство еще надо, конечно, представить, я могу отвечать только за себя лично. И он, и я в настоящий момент лишь наблюдатели со стороны».

Это была голая правда, отрезвляющая правда, во всяком случае для Сент-Экзюпери, француза, в то время как Ружмон, гражданин Швейцарии, имел право оставаться нейтральным. Но проблема для Сент-Экса состояла в одном: как ему послужить отечеству? Неоднократно он завтракал с капитаном Александром де Манзиарли, которого из-за ранения в ногу еще во время Первой мировой войны не призвали на Вторую мировую. Он сумел преодолеть препятствия на своем пути, покидая Францию, и присоединиться к «Свободной Франции» в Лондоне, откуда Де Голль направил его в Нью-Йорк как члена военной миссии для вербовки пополнения. Сент-Экзюпери было нелегко отразить натиск человека с подобными безупречными верительными грамотами. Кроме того, Саша, как его называли в кругу друзей (из-за его российской родословной), был знаком ему давно и мог очаровать любого, не говоря уже о его таланте трубадура, всегда готового оживить званый обед шутливыми песнями под гитару. Но на повторяющийся вопрос: «Почему вы не с нами?» – Сент-Экс неизменно отвечал: «Во имя чего? Переехать в Лондон и получить рабочий стол в каком-нибудь бюро?»

В свои сорок два Сент-Экс давно проскочил возраст пилота-истребителя, а мысль о пилотировании бомбардировщика после того, что он видел в Испании, не говоря уже о французском разгроме, заставляла его вздрагивать. Но он имел более серьезные причины для нежелания ехать в Лондон. То, что Жан де Вог сказал ему относительно Де Голля в августе 1940 года, нашло драматическое подтверждение в истории с генералом Робером Одиком, с которым он имел несколько продолжительных встреч поздней весной и в начале лета 1942 года. Одик, служивший при генерале Вуйемене ответственным за кадры в 1939-м и 1940 годах, отказался от должности номер один в военно-воздушных силах, предложенной ему в Виши, предпочтя вместо этого сопровождать генерала Вейганда в Северную Африку. Его служба в качестве старшего офицера военно-воздушных сил, подчиненных Вейганду, имела целью подготовку к дню, когда французы возобновят борьбу. Назначение сделало его сочувствующим Роберту Мэрфи и его помощникам. Служба не была легкой, так как Северная Африка кишела платными и даже добровольными информаторами, работающими на немцев, итальянцев и на большое количество пронемецких элементов в Виши. Его жена однажды в одном из салонов Алжира сказала, что, если все, кто настроен против германской оккупации, считаются голлистами, следовательно, и она голлистка. Информацию довели до сведения Дарлана, тот приказал Вейганду «уволить» Одика «по возрасту». Приказ оказался неприятным для Вейганда, так как Одику исполнилось к тому времени только пятьдесят пять лет, а ему самому перевалило далеко за семьдесят. После кратковременной поездки во Францию для встречи с офицерами военно-воздушных сил, разделявшими его собственные симпатии к Сопротивлению, Мэрфи и его помощники помогли Одику перебраться в Танжер и далее – в Лисабон. Там из-за простого невезения его сфотографировали на летном поле немцы. Его американские наставники, не желая рисковать, поспешили нелегально переправить Одика с женой на американском пассажирском судне, и, когда судно прибыло в Нью-Йорк 15 октября 1941 года, старший офицер из Второго бюро Военного департамента приехал, чтобы сопроводить его непосредственно в Вашингтон. Он был принят в Белом доме и провел много времени у Алексиса Лежера (поэта Сент-Джона Перса), который, как бывший генерал-адъютант на Ке-д'Орсе, был одним из основных советников Рузвельта по французским делам. Наконец было решено, что Одику следует отбыть в Лондон и посмотреть, не мог ли он принести свое полезное влияние среди военных на алтарь славы Де Голля, все более и более набирающего политический вес.

К тому времени, когда Одик достиг Шотландии, добравшись туда на бомбардировщике, Вейганда освободили от должности командующего французскими частями в Северной Африке, а Соединенные Штаты вступили в войну (вскоре после Пёрл-Харбора). Поскольку больше не требовалось соблюдать осторожность, Одик выступил с громким заявлением против правительства Виши, переданным радиостанциями Би-би-си и сторонниками Де Голля в Лондоне. Де Голль пригласил его в свой штаб на Карлтон-Гарденс и без дальнейших церемоний предложил ему принять на себя командование всеми его сухопутными, морскими и воздушными силами, находящимися во Французской Экваториальной Африке, со штабом, расположившимся в Браззавиле. Предложение показалось Одику немного бесцеремонным, так как находящиеся там силы были незначительны, но в любом случае он прибыл в Лондон не в поисках работы. Им двигало желание добиться решения более насущной задачи: он хотел убедиться, возможно ли предпринять реальные меры и помешать правительству Виши все ближе подходить к полновесному франко-германскому союзу, к которому тогда явно стремился Пьер Лаваль. «Напротив, – возразил Де Голль, – если такой союз окончательно сформируется, вина клики Виши будет установлена раз и навсегда». Одика эти слова потрясли. Ему стало ясно, что для Де Голля благо Франции значило гораздо меньше, чем доказательство вины Виши, а следовательно, и достоинств его собственного дела. Виши, не Германия – вот его истинный враг.

После той первой встречи Одик старательно избегал Карлтон-Гарденс в течение следующих нескольких недель, страстно желая выяснить, ошибался ли он в этом своем первом, неблагоприятном впечатлении, или оно представляло собой определенное отношение и настроение. Чем с большим числом французов он беседовал, тем сильнее в нем росло убеждение, что те слова генерала соответствовали сути этого человека. Он все же встретился с Де Голлем еще раз в надежде попытаться уговорить его восстановить отношения между французами, оказавшимися в Лондоне, и теми, кто остался в Алжире и Марокко. Он знал многих офицеров-летчиков, готовых возобновить борьбу, но не желавших присягать на личную преданность генералу. При этих словах Де Голль ощетинился. Одик продолжал настаивать на том, что он сам отказался присягать Петену и так же поступили многие французы, занимавшие высокие посты в Северной Африке, среди них те, кого он хорошо знал (например, Ноге в Марокко, Ив Шатель в Алжире, адмирал Эстева в Тунисе). Все они были готовы возобновить борьбу, как только наступит подходящий момент, и они смогут рассчитывать на действительно серьезное вмешательство союзников, чтобы не навлечь на себя неизбежный ответный удар со стороны Германии, который мог бы привести к катастрофе. Как и Вейганд, тайно воссоздавший Африканскую армию для возможного возобновления военных действий, они вовсе не относились к числу коллаборационистов. «Вейганд – предатель!» – решительно и резко оборвал его Де Голль. Затем добавил, что, по его мнению, все, кто отказался присоединиться к нему, могут и дальше оставаться там, где они были, и Одик вместе с ними. «Если таково ваше мнение, можете возвращаться в Африку, и я буду бороться с вами».

К марту 1942 года Одик и лидер «Свободной Франции» оказались в такой конфронтации, что Де Голль обратился к британцам с просьбой арестовать Одика. Британцы вежливо отказались, но поскольку Одик отныне представлял собой помеху, с их точки зрения (а они твердо намеревались любой ценой поддержать Де Голля как «их человека»), Джон Винант предложил Одику укрыться в американском посольстве. Через несколько дней Одика уже посадили на поезд до Глазго, а там на торговое судно, направлявшееся в Америку. Такими оказались душераздирающие терзания человека, искренне желавшего остановить медленное засасывание правительства Виши и Северной Африки все глубже и глубже в лагерь Германии. Невероятно, но факт: такие хорошие намерения и разумно обоснованные предложения вызвали яростный, если не сказать истеричный, отпор. Поведение Де Голля, как мог теперь заключить Сент-Экс, вовсе не отличалось от поступков его наиболее пылких сторонников в Нью-Йорке, по крайней мере одного из них, с исключительной деликатностью назвавшего Сент-Экзюпери «фашистом».

Отвращение Сент-Экзюпери к кабинетной работе и микрофону пропагандиста делало одинаково невозможным для него присоединиться к его друзьям Пьеру Лазареву, Бокуру, Ружмону и Галантьеру в «ОВИ» Элмера Дэвиса. Его охватывало непреодолимое желание ввязаться в драку, и он разрывался между этим страстным порывом и своими принципами. Лишь однажды он прервал молчание (эту своеобразную епитимью, наложенную им самим на себя), но, что характерно, прервал по просьбе Дороти Томпсон, которая, не будучи француженкой, вовсе не требовала от него принять одну из сторон в братоубийственной ссоре. Написанное им по ее настоятельной просьбе «Обращение к молодым американцам», переведенное Льюисом Галантьером уже для «Сентьер схоластик» от 25 мая 1942 года, можно, в сущности, считать очередной декларацией его кредо, уже высказанного в конце «Военного летчика». «Понятие свободы, – писал он, – нельзя выделить в отдельное понятие. Чтобы стать свободным, человеку надо сначала стать человеком». И на этот раз Сент-Экзюпери снова хотел подчеркнуть, что никто автоматически из-за одного лишь факта своего появления на свет не приобретает неотъемлемого права на звание Человека. Оно скорее появляется из поступков, и это качество каждый развивает в себе и даже больше – создает в себе. «Каждый из нас принадлежит определенной стране, торговле, цивилизации, религии. Каждый из нас – не просто человек сам по себе. Собор сделан из отдельных камней. Камни образуют собор. Таким же образом вам удастся найти братство лишь в чем-то более объемном, нежели вы сами. Ибо каждый из нас брат, но в некоем братстве. Нельзя быть братом просто потому, что ты брат…» Вот тут-то и лежит камень преткновения. Ибо рост материального благосостояния затенил древнюю истину: смысл братства не берет свое начало из того, что кто-то берет, накапливает или приобретает, но возникает из того, что этот кто-то дает. «Наиважнейшая потребность человечества – вырвать человека из неволи, обеспечив его плодами его труда, сосредоточив внимание на работе как ценности для обмена. На работе как предмете торговли. Но мы не должны забывать, что один из существенных аспектов работы – не получаемое жалованье, но духовное обогащение, которое оно приносит человеку. Хирург, физик, садовник обладают большей человечностью, нежели игрок в бридж. Одна часть работы кормит, другая создает базу: и именно это человек отдает работе, которая создает базу».

Косвенным образом, а можно сказать, и прямо, в этом утверждении прозвучал ответ Сент-Экзюпери марксизму и капиталистической экономике, предваривший подробную полемику, развернутую им в «Цитадели», против понятия государства всеобщего благоденствия. Соединенные Штаты нужно тянуть, подталкивать и даже пинками заставлять вступить в войну, но эти жертвы, на которые придется пойти молодежи, да и остальным американцам нужны им, чтобы превратиться в нацию. «Дороти Томпсон, таким образом, просит вас отдавать. Она приглашает вас образовать сообщество. Когда вы бесплатно соберете урожай на благо Соединенных Штатов на войне, тогда вы заложите основу для Соединенных Штатов. И вместе с этим ваше братство».

Сент-Экзюпери высоко оценивал грандиозность американских военных приготовлений: как отмечал Льюис Галантьер, он отказывался разделять скептицизм столь многих французских изгнанников, готовых воспринимать задачи, поставленные Рузвельтом перед производством военного времени, лишь как очередной «американский блеф». «Шестьдесят тысяч самолетов и десять миллионов тонн морских грузов всего за год? Почему нет?.. Нация, которая в одночасье прекращает производить пять миллионов автомобилей в год, конечно же обладает трудовыми ресурсами, сырьем и квалификацией для выполнения программы Рузвельта».

Хотя создание «Маленького принца» заняло у него несколько месяцев лета и осени 1942 года, это ни в коей мере не поглощало целиком его энергию. Научная любознательность Антуана, которую он поддерживал в Голливуде, общаясь с Теодором фон Карманом, возглавлявшим Калифорнийский институт аэродинамических технологий, не ослабевала и в Нью-Йорке, где он образовал кружок французских ученых (в частности, Леконт де Нюи) и куда входили члены американского научного сообщества. Его интереса к ядерной физике и знаний оказалось достаточно, чтобы сообщить Пьеру Лазареву намного раньше того, как «Манхэттен проджект» стал известен широкой публике, что американцы разрабатывают ужасное оружие, которое, если только его когда-либо приведут в действие, может в одночасье прекратить войну при одном ударе. Даже крошечные вертолеты, которые он творил из бумажных полос и пускал с балкона пентхауса, были вовсе не простой ребяческой забавой. Антуан пускал их, проверяя свои теории о лучшем использовании воздушных потоков.

Как всегда постоянно изобретая то одно, то другое, Сент-Экс продолжал строить проекты, казавшиеся Галантьеру «достойными Жюля Верна». Он задумал перехитрить немецкие подводные лодки, и по его замыслу следовало построить огромные подводные баржи, загруженные частями самолетов, и затем буксировать их через Атлантику гигантскими субмаринами. Другая его идея, хотя столь же романтичная, сколь и требовавшая отваги, все же показалась Галантьеру вполне осуществимой, чтобы принять в ней активное участие. Полное драматизма спасение генерала Жиро из крепости Кенингштайн переполнило Сент-Экзюпери ликованием и заставило его мозг работать над тем, как использовать эту сенсационную удачу. В конце концов он изложил Галантьеру свой простой план: военное ведомство посылает его в Северную Африку, откуда, поскольку он отказался присоединиться к сторонникам Де Голля, его без особых проволочек пустят во Францию. Там он свяжется с Жиро как частный эмиссар военного ведомства и организует его переброску на самолете (в том, что удастся добыть самолет, он не сомневался) на американский корабль где-нибудь посреди океана. Далее, прибыв на военном корабле в Соединенные Штаты, Жиро сможет оказать помощь в разработке плана вторжения в Северную Африку, поддержанного французскими войсками на месте, в готовности которых с воодушевлением встать под команду Жиро Антуан ни на йоту не сомневался.

«Я был так поражен этим планом, – позже вспоминал Галантьер, – что направился в Вашингтон и обсудил его на обеде с двумя друзьями, один из них принадлежал к Объединенному командованию, а другой – к Бюро стратегических служб. Шел июль 1942 года. Как раз тогда (я не знал об этом) президент и премьер-министр только-только одобрили операцию «Факел», кульминацией которой предстояло стать высадке в Северной Африке 8 ноября 1942 года, причем с французской стороны. На Жиро предполагалось опираться, как на краеугольный камень всего замысла операции.

Никогда еще меня так не отчитывали, никогда раньше не встречал я подобного отпора (и, лучше искренне признаться в этом, они на меня просто орали), как в конце моей небольшой речи. Мой друг Сент-Экзюпери, возможно, и гений, но только он конечно же полный идиот. Что касается меня, какое право я имел вмешиваться в вопросы, не касавшиеся меня, о которых я не имел ни малейшего понятия? Если они когда-нибудь услышат, что я повторяю хоть одно слово из этого бредового плана кому бы то ни было, они лично и с особым удовольствием проследят, как меня направят в федеральную тюрьму лет этак на дюжину. И моего приятеля Сент-Экзюпери туда же».

На следующий день, в Нью-Йорке, Галантьер описал случившееся своему другу. Ничего из их затеи не выйдет! Реакция на их предложение была не просто отрицательная – она напоминала взрыв! Сент-Экс долго молчал, затем губы его тронула слабая усмешка. «Неужели? – сказал он. – Так вот оно что! Они умнее, чем я думал».

Последовавшие за этим события вознаградили Сент-Экзюпери, чьим единственным желанием по-прежнему оставалось приносить пользу в борьбе и чем-то большим, нежели в бесплодной войне слов. К тому времени он подружился с Уильямом Донованом, получившим звание генерала и назначенным главой Бюро стратегических служб. В гостиной Маргарет Хью, часто посещаемой Дином Ачесоном, графом Сфорца и многочисленными влиятельными дипломатами и чиновниками, он устанавливал связи, которые пригодились, когда ему пришлось открывать двери многих контор в Вашингтоне. В частности, там он познакомился с советником Самнером Уэллисом, многими военачальниками. Результатом этих попыток Сент-Экзюпери установить связи с военными и поездки Галантьера в Вашингтон стал визит к нему в его нью-йоркскую квартиру генерала Спаатца, недавно снискавшего славу бомбовыми ударами в Тихом океане. Хотя Сент-Экс и не знал этого, генерала предполагали направить командовать воздушными силами Соединенных Штатов на Средиземноморском театре военных действий. Только намного позже, после того как он сам оказался в Северной Африке 3 октября, Галантьер обнаружил, что «многое из того, что составители планов Объединенного командования знали об аэродромах, сооружениях и полетных условиях в Северной Африке, они получили от Сент-Экзюпери».

Это помогает объяснить различие между его реакцией и реакцией генерала Де Голля на известие о высадке на территории Северной Африки в тот судьбоносный день 8 ноября 1942 года. «Вы слышали?.. – торжествующе обратился к Леону Ванселиусу Сент-Экс по телефону. – Я чувствую себя помолодевшим на десять лет». Тогда как Де Голль, получив сообщение от полковника Билло, руководителя его штаба, на мгновение застыл, как был в пижаме, затем задрожал от гнева и взорвался: «Что ж! Надеюсь, эти парни Виши сбросят их в море. Никто не входит во Францию как взломщик».

Если бы это было просто раздраженной реакцией человека, разъяренного тем, что (после его фиаско в Дакаре) его игнорировали и держали в неведении, об этом можно и не вспоминать, как о мгновенной вспышке задетого самолюбия. Но экстраординарное продолжение оправдало опасения Сент-Экзюпери, высказываемые им по поводу Де Голля и его лондонского окружения Дени де Ружмону и другим. Год назад, в июне, генерал начал издавать газету «Марсельеза», призванную пропагандировать линию партии Де Голля.

Согласно договоренности «Пур ла виктуар», нью-йоркское издание, запущенное в начале года Анри де Керилли вместе с Женевьев Табуи и Мишелем Робером, оставляло две страницы каждого номера для материалов, переданных по телеграфу от «Марсельезы» из Лондона. Не имея возможности нападать на британцев, являвшихся основными менторами Де Голля и снабжавших его средствами, Франсуа Квилиси, главный редакционный «топор» генерала, открыл серию статей с несправедливыми нападками на Рузвельта и американцев, и это уже к сентябрю вынуждало редакторов «Пур ла виктуар» слать в Лондон протестующие телеграммы. Отношения между этими двумя изданиями антивишийского толка достигли предела через шесть недель после высадки в Северной Африке, когда Квилиси напечатал передовую статью в «Марсельезе», где резко заявил: «С точки зрения не нашего эфемерного поколения, а истории, оккупация нашими американскими друзьями земли, стоившей нам так много крови, наносит нашей стране удар более ощутимый, чем оккупация французских департаментов гитлеровцами, поскольку это удар по чести страны». Гнусность этого утверждения побудила нью-йоркских редакторов «Пур ла виктуар» телеграфировать в «Марсельезу» в Лондон с сообщением об отказе печатать их передовицу. Они одновременно потребовали у Адриена Тиксье, представителя Де Голля в Вашингтоне, телеграфировать протест самому генералу в Лондон. Ответ пришел однозначный: Квилиси пользуется полным доверием Де Голля. Так пришел конец недолгому сотрудничеству «Пур ла виктуар» с «Марсельезой».

Все это предсказал с удивительной ясностью и предвидением друг Сент-Экзюпери, Рауль де Росси де Саль, чьи чувства по этому поводу не слишком отличались от чувств его друга. Несколько месяцев, вопреки доводам рассудка, он не терял надежды, что движение голлистов могло принять более либеральное направление, но тщетно. Тиксье, самый раболепный из комитета шести, возглавил представительство Де Голля в Северной Америке. В сентябре Жак Маритен умолял его не покидать «делегацию» сторонников Де Голля, и Саль неохотно согласился. Но, как он записал в дневнике: «Из информации, получаемой ими, Франция, очевидно, становится неистово националистической. Этот национализм проявляется во враждебности ко всему иностранному, не важно, дружественному или враждебному, и, согласно принципу Мора[26], Франция должна искать спасение в собственной изоляции и не думать о поддержке на стороне. Теперь, когда Петен, открывший этот национализм, разочаровал своих преданных последователей, национализм мог найти свое идеальное воплощение в движении Де Голля… Вероятно, поражение Франции и доктрина Петена фактически привили французам чувство отчаяния, аналогичное тому, которое Гитлер эксплуатировал в немцах. Однажды нам скажут, будто мы вовсе не проигрывали эту войну.

Другими словами, то, что называлось мифом Петена, – на самом деле всего лишь болезненный всплеск национализма. Поскольку миф постепенно тает, можно обратиться к Де Голлю, кто таким образом поляризует шовинистические стремления и мистику Виши. Можно уже проследить следы петенизма в современном голлизме: англофобия и даже американофобия, например. Причем и та и другая происходят из национализма и теории Мора, которая видит в англосаксонских системах и англосаксонской философии такие чрезвычайные опасности, как демократия, либерализм, меркантилизм, интернационализм и так далее».

Сент-Экзюпери не мог не противостоять тому, что вызвало к жизни этот пророческий анализ, не утративший своей актуальности и сегодня. Так оно и случилось. Он высказался решительно и недвусмысленно. И опять он отказывался принять ту или иную сторону, отказывался судить, выносить торжественный приговор. Пусть кто-то менее грешный кинет первый камень. Он не ставил перед собой цель разжигать рознь, он хотел уладить отношения. Первоначально переданное по радио на французском языке, а затем изданное в Канаде, его обращение называлось «Открытое письмо французам, где бы они ни оказались» и появилось 29 ноября (через пару дней после потрясшей всех передовицы Квилиси, опубликованной в «Нью-Йорк таймc мэгэзин»). Обращение во французском варианте начиналось тремя обрывистыми словами: «D'abord la France» – «Франция превыше всего». То есть превыше Петена и превыше Де Голля.

«Немецкая ночь погрузила всю нашу землю во мрак. Какое-то время мы все еще могли узнавать хоть что-то о тех, кого мы любили. Мы все еще пытались заботливо утешить их, пусть и лишены были возможности разделить с ними их скудный хлеб. Издалека мы слышали, как они дышат.

Но теперь все кончено. Франция погрузилась в молчание. Она затеряна где-то в ночи, как судно с погашенными огнями. И ее сознание, и ее духовная жизнь глубоко запрятаны. Мы даже не узнаем имен оставшихся там заложников, которых Германия завтра расстреляет».

Но, продолжал Сент-Экс, «всегда из-под рабского гнета рождаются новые истины. Давайте не будем брать на себя роль хвастунов. Их там сорок миллионов, и они оказались под игом. Не мы принесем духовное пламя тем, кто уже лелеет и питает его, словно свеча, своим собственным телом. Они лучше, чем мы, решат проблемы, стоящие перед Францией. У них все права на это. Никакие наши изыскания в социологии, политике или даже искусстве (тут он мимоходом подколол сюрреалистов) не перевесят их размышлений. Они не станут читать наши книги. Они не услышат наши речи. Они могут посмеяться над нашими идеями. Нам надо держаться как можно скромнее. Наши политические дискуссии – полемика призраков, а наши амбиции комичны».

Любому знакомому с кредо голлистов, согласно которому они изначально считали себя «хранителями» истины, защитниками священного писания, эти слова казались ересью. Но дальше предстояло услышать худшее: «Не мы олицетворяем Францию. Мы можем только служить ей. Сколько бы мы ни сделали, мы не имеем права претендовать на благодарность. Нельзя измерить одной мерой свободное волеизъявление человека, избравшего борьбу и тьму рабства. Нельзя поставить на одни весы солдата и заложника. Они – те, кто остался там, – единственно истинно святы…»

Воздав должное «на диво правильным действиям американцев в Северной Африке», Сент-Экс развил мысль, уже сквозившую в «Полете на Аррас» и более конкретно представленную на обсуждение друзьям. Эта мысль состояла в следующем – «ликвидационной комиссии» (так он называл правительство Петена в Виши) пришлось пойти на сделку с завоевателями и уступить за бесценок часть Франции, лишь бы спасти сотню тысяч французских детей от голодной смерти. Нарушить соглашение по перемирию означало бы возврат к состоянию войны и автоматический плен шести миллионов французов, годных к военной службе. Шесть миллионов французов оказались бы таким образом осуждены на смерть, памятуя «страшную репутацию немецких лагерей, откуда выходили только мертвые». Разве не следовало уступить под натиском подобного мрачного шантажа?

Именно ответ на этот фундаментальный вопрос так долго разделял французов. Но теперь, после высадки в Северной Африке и полной оккупации Франции, вопрос уходил в область чистой теории. «Виши мертво. Виши унесло в могилу все мучившие свои сложные проблемы, свой противоречивый персонал, свою искренность и хитросплетения ума, свою трусость и храбрость. Давайте сейчас откажемся от роли судей и оставим ее историкам и послевоенным трибуналам. Сейчас много важнее послужить Франции, нежели спорить о ее истории».

Эти строки вступали в скандальное противоречие с сектантским духом движения Де Голля. И изгнанники, не видевшие ничего зазорного в поисках теплых местечек и свившие себе уютные гнездышки в небоскребах Нью-Йорка или покрытых зеленью окрестностях Карлтон-Гарденс, не могли не заметить пару-тройку стрел, направленных Сент-Экзюпери в их сторону: «Это – не вопрос борьбы за кабинеты. Остается незанятым только одно теплое местечко – солдатское, ну и, возможно, тихие могилы на каком-нибудь маленьком кладбище в Северной Африке».

И, словно этого было мало, он продолжал представлять на обсуждение фактически позицию Жиро, поддержанную Рузвельтом и государственным департаментом. «Я не принадлежу ни к одной из партий, не состою ни в одной секте, но я принадлежу своей стране. Временная структура Франции – дело государства. Пусть Англия и Соединенные Штаты постараются. Если наша цель состоит в том, чтобы нажать на гашетку пулемета, мы напрасно станем тратить время на решения сейчас второстепенной важности. Реальный лидер сейчас – это Франция, осужденная на безмолвие. Давайте питать отвращение к партиям, кланам, течениям».

Увещевание завершалось призывом к своим товарищам по изгнанию предать забвению их бесплодную вражду и исправить тот незавидный образ, с которым они предстали перед американцами. «На французов здесь смотрят как на крабов в корзине. Это несправедливо. Проблема в тех, кто ведет нескончаемую полемику. Тех, кто хранит молчание, просто не замечают». Для исправления впечатления он предложил тем французам, кто согласен с идеей немедленного объединения, сообщить об этом Корделлу Халлу, госсекретарю США. После этого он завершил послание на личной ноте: «Французы, давайте уладим наши споры. Когда те из нас, кто еще недавно ссорился, окажутся на борту бомбардировщика против пяти или шести «мессершмиттов», воспоминание о наших старых ссорах заставит нас улыбнуться. В 1940 году, когда я возвращался с задания на самолете, прошитом пулями, я имел обыкновение пить превосходное перно в баре эскадрильи. И я выигрывал свой бокал перно в покер у своего однополчанина роялиста, или социалиста, или у лейтенанта Израеля, самого храброго среди нас всех, еврея по национальности. И мы чокались нашими бокалами с глубокой нежностью друг к другу».

Написано с несомненным красноречием, но в его послании, как всегда необыкновенно человечном, сквозило отсутствие сильной аргументации, и этим не преминул воспользоваться Жак Маритен, отметивший уже в своем собственном «Открытом письме», названном им «Иногда нужно и осуждать», следующее: «Сент-Экзюпери сейчас убеждает нас, что для французов, годных к строевой службе, есть только один путь – идти воевать. Но почему эта мысль пришла к нему только сегодня? Между его глубочайшим желанием и французами стояло так называемое французское правительство, которое он принимал за Францию». «Незаконно узурпированная при поражении власть» (Виши) заперла французов в «западню перемирия». Ибо довод, будто перемирие было вызвано необходимостью спасти шесть миллионов французов, звучал надуманно. Бельгийцы не подписывали никакого перемирия, но бельгийских мужчин не истребили поголовно в немецких лагерях для военнопленных на том серьезном основании, что Германия нуждались в пленных как в трудовых ресурсах для работы на их фабриках и фермах. Но действия Виши развратили дух Франции, и это нельзя просто проигнорировать или забыть, к чему призывал Сент-Экзюпери. Все, что оно было способно выставить на борьбу против Гитлера, оказалось смехотворным и типично «пораженческим» бегством французского флота в Тулон. Будущее рассудит, это верно; но тем временем солдаты «Сражающейся Франции» (с подводной лодки «Сиркоуф», герои Бир-Хашейма, и, прежде всего, человек, спасший честь Франции в ее самые горькие минуты, генерал Де Голль) имели значительно большее моральное право олицетворять собой Францию, чем кто-то наподобие Дарлана, под чьим командованием французам было теперь зазорно служить в Северной Африке».

Правда, несомненно, состояла в том, что в этой полемике и Маритен, и Сент-Экзюпери оказывались и правы, и не правы одновременно. Споры нельзя уладить на уровне принципов гуманизма или общечеловеческой морали, до которой Сент-Экс поднимал ее. Перемирие, возможно, спасло несколько французских городов от разрушения под бомбовыми ударами, но, если смотреть на это с высоты разгрома, все это вряд ли имело необходимость, столь велика оказалась паника и охватившее людей смятение. Она позволила правительству Петена или, более точно, подлинным патриотам, служившим ему, ограничить степень ущерба, нанесенного германскими войсками. Но наиболее существенным вкладом оказалось сохранение Северной Африки в руках Франции. Фундаментальный вопрос, таким образом, состоит не в том, кто прав, а кто не прав, а в целесообразности тех или иных действий. Именно это осознавал Вашингтон, когда отказался разорвать отношения с Виши, в то время как Роберта Мэрфи, правую руку американского посла, делегировали готовить вторжение в Северную Африку. Но необходимо ли было Виши для спасения Северной Африки? Ни Сент-Экзюпери, ни Маритен не могли убедительно ответить на этот вопрос. И сейчас, уже почти тридцать лет спустя, историки да и политики не в состоянии прийти к единому мнению по этому вопросу.

Отповедь Маритена безмерно расстроила Сент-Экзюпери. Он стремился лишь к одному: избавиться от дискуссий, полемики и страстных дебатов в уставшей от борьбы французской колонии в Нью-Йорке и превратившейся из-за этой борьбы в «корзину с крабами», но на этот раз вынужден был ринуться в бой. И это именно в тот момент, когда он выступил с призывом сплотиться в единый союз. Маритен, по крайней мере, поднимал уровень полемики до уровня собственного интеллекта, между тем фанатик-голлист, такой, как Пьер-Андре Вейль, не мог найти ничего лучшего, как объявить Сент-Экзюпери дилетантом, любителем, летавшим ради раскручивания продажи своих книг!

Осудив в «Военном летчике» тоталитарное искоренение всякого инакомыслия и утверждая там же, что задача религии, а следовательно, и философии – не крушить, но преобразовывать, Сент-Экзюпери чувствовал необходимость повидаться с Маритеном, которого он не раз встречал раньше, и предпринять попытку добиться публичного примирения. Маритен принял предложение, но, опасаясь негативной реакции со стороны членов движения «Франция навеки», которые не смогли бы простить ему его встречу со столь отъявленным «петенистом», он настоял на конфиденциальности их встречи.

Тайную встречу устроили недалеко от фруктового рынка, в небольшой французской типографии на Гринвич-стрит, принадлежавшей Мишелю Роберу. Дебаты продолжались далеко за полночь, но не привели к сближению позиций сторон. Маритен из-за отсутствия лучшей кандидатуры доверился Де Голлю, и его отношение к лидеру основывалось (как, впрочем, и у многих других) на слепой вере, которую невозможно поколебать доводами рассудка.

«Больше всего его разъединяло со «Свободной Францией», – писал Мишель Робер о Сент-Экзюпери, – нежелание воспринимать военные действия с чисто стратегической точки зрения. Сент-Экс смотрел на войну с точки зрения гуманиста. Когда, например, бомбили базу подводных лодок в Лориенте, писателя мучил только один вопрос: сколько французов и француженок погибли при налете бомбардировщиков? Его волновало одно: смогут ли наши люди пережить все эти лишения и разрушения? За исключением Симоны Вейль, чуть не уморившей себя голодом из желания разделить участь своих соотечественников (я всего лишь предпочитаю есть то, что могут себе позволить французы), я никогда не встречал никого, кто испытывал бы большее и такое почти физическое сочувствие к людским страданиям».

* * *

Это чувство нашло яркое и проникновенное выражение в последнем из трех произведений, написанных Сент-Экзюпери в период его пребывания в Соединенных Штатах. Подобно «Маленькому принцу», «Письмо заложнику» появилось совершенно случайно, и действительно по несчастливой случайности. Первоначально эта работа не предназначалась для отдельной публикации, а писалась в качестве предисловия для книги, которую его друг Леон Верт создавал об оккупированной Франции. Они переписывались по этому поводу, и Верту тайно удалось переправлять написанное до того, как немцы ликвидировали неоккупированную зону как раз в момент высадки американцев в Северной Африке. Когда тексты Верта наконец достигли Нью-Йорка, получателя потрясла непримиримость автора, почти совсем как у голлистов. Его же предисловие было задумано иначе и требовало более поэтического развития, свои идеи Сент-Экс излагал в «Нью-Йорк таймc», и, поскольку он зашел слишком далеко в этом направлении, его не пришлось долго убеждать передать свое небольшое эссе Жаку Шифрину и Роберу Танжеру, начавших выпуск серии «Книги Брентано», для обеспечения авторов-эмигрантов столь необходимыми им в тот момент гонорарами. Шифрин, еще помогавший Жиду запустить серию «Плеяда», книг французских классиков для издательства Голлимара, был, естественно, знаком с Сент-Эксом, ну а Танжер, до того как обратился к литературе, вел перед войной дела Консуэлы в качестве адвоката. И Консуэлу, и Антуана часто приглашали в загородный дом Танжера в штате Коннектикут, где Сент-Экс, как всегда любопытный ко всему происходящему вокруг, развлекал собравшихся спиритическими сеансами, на которых стол на трех ногах поднимался от пола и совершал поворот в воздухе.

Самое короткое из творений Сент-Экзюпери, «Письмо к заложнику» можно назвать своего рода стихотворением в прозе, посвященным переплетающимся темам дружбы и изгнания. «Разлука, – как однажды заметил Ларошфуко, – усиливает сильную страсть и ослабляет слабую». На языке Сент-Экзюпери, одинаково роднившем его с Китсом («Услышанные мелодии приятны, а не услышанные еще приятнее»), эта истина умещалась в одно простое предложение: «Присутствие друга, который на самом деле где-то совсем далеко, может быть ощутимее, чем его реальное присутствие. Столь же ощутимо, как молитва». Это отдаленное присутствие Верта, которому он посвятил своего «Маленького принца», часто бередило душу Антуана в Нью-Йорке. Положение друга оказывалось до некоторой степени почти столь же нереальным, как у тех беженцев, которых он видел, когда они стекались в казино в Эшториле, в то время как мир вокруг них рушился. Но если их обставленный с шиком исход, изображенный Сент-Эксом несколькими уничижительными мазками, все равно лишал их корней и опустошал настолько, насколько богатые люди не могли себя опустошить сами, «внутреннее изгнание», которому подвергались теперь Верт и его страдальцы соотечественники, оставляло их жизнь заполненной, значимой и не лишало ее содержания. Как наполнялся внутренним смыслом и мистическим счастьем тот миг радости, испытанный им в тот день, когда они вместе завтракали в ресторанчике на берегу Соны, близ Турню, и пригласили присоединиться к ним немца, владельца баржи, и его спутницу. Как наполнялась общечеловеческим смыслом улыбка, позволившая ему, в один из напряженных моментов гражданской войны в Испании, рассеять угрожающие подозрения в группе анархистов, готовых расстрелять его, приняв за шпиона…

«Разве такая радость не является самой большой ценностью, взращенной нашей цивилизацией? – продолжал Сент-Экс. – Тоталитарная тирания тоже в состоянии удовлетворить наши материальные потребности. Но мы с вами не скот, предназначенный на откорм… Уважение к человеку! Вот он, камень преткновения! Если нацист уважает только себе подобного, он не уважает и себя. Он отказывается от противоречий, основы созидания, он разрушает всякую надежду на взлет, и из человека он формирует (и это на тысячелетие вперед) термита, подчиняющегося порядкам, установленным в термитнике. Порядок во имя самого порядка выхолащивает в человеке присущую ему неотъемлемую силу, направленную на преображение мира и самого себя. Жизнь создает порядок, но порядок не способен создать жизнь».

В этих строках, наконец, получил письменное отображение ответ Сент-Экзюпери в мысленном его споре с Геббельсом и его речистым представителем Отто Абецем. Но немного дальше нашли отражение его глубокие переживания, несомненно связанные с продолжающейся сумятицей в рядах его соотечественников перед лицом этого самого основательного и нерушимого порядка немецкой военной машины. «Меня так утомили все эти споры, эти крайности, этот фанатизм! В твой дом я могу входить таким, какой я есть. Мне не нужно рядиться ни в какое облачение, мне не нужно покоряться никаким заповедям, мне даже в самой малости не придется отрекаться от моего внутреннего «я». С тобой мне не нужно ни оправдывать, ни защищать это мое «я». С тобой я вновь обретаю мир, как тогда в Турню».

И как совсем иначе протекала его жизнь в Нью-Йорке, где ему приходилось объясняться, и оправдываться, и защищать ту самую терпимость, которую он желал в себе сохранить. Где сторонники Де Голля, ободренные крахом правительства Виши, ободренные сиюминутной силой и признанием, науськиваемые и подстрекаемые Адриеном Тиксье, по-обезьяньи копировавшего упрямую непримиримость своего господина, отныне все громче травили его. Как Анри Керилли позднее отмечал в своей книге «Де Голль – диктатор»: «Нам довелось стать свидетелями почти точного повторения одного из самых поразительных политических явлений довоенного периода, когда самые надежные, самые верные, самые непоколебимые друзья Франции во всем мире (такие, как Черчилль, Беном, Титулеско) третировались парижской кликой с не меньшей ненавистью, чем немцы. Точно так же в течение длительного периода, когда он прилагал все силы для освобождения Франции, Рузвельт имел в лице сторонников Де Голля самых неумолимых и неотступных врагов».

В той же самой книге (добавим по ходу дела, что ни один французский издатель не посмел переиздавать ее начиная с конца 40-х) Керилли подвел итог двум совершенно противоположным отношениям к событиям войны. С одной стороны, Де Голль, заявлявший в 1940 году: «Франция проиграла сражение, но она не проиграла войну». И с другой стороны, Сент-Экзюпери, посмевший высказаться: «Генерал, скажите правду. Франция проиграла войну. Но ее союзники выиграют войну».

В сочельник в Алжире убили Дарлана, и генерал Жиро, тот самый, которого Сент-Экзюпери вызывался тайком вывезти из Франции, автоматически занял место своего предшественника. Его вступление в должность высшего военного руководителя в Северной Африке послужило сигналом для тотальной клеветнической кампании, организованной суперпатриотами на Манхэттене, принимавшей самые безобразные формы, но это больше не удивляло Сент-Экса. Поль Винклер, возглавлявший новостной синдикат «Опера мунди» даже проявил изысканную утонченность, высказав предположение, будто спасение Жиро из Кенингштайна предварительно тайно согласовали с немцами при посредничестве «Вормс-банк». Сражение в интересах Де Голля теперь приобрело приоритет над сражением против немцев, и только из-за того, что Андре Филип (тогда ярый сторонник Де Голля) однажды бросил Керилли: «Жиро – фашист!» Не представлялось возможным убедить подобных самозваных инквизиторов, что их священная «правда» могла оказаться не только упрощена до предела, но и искажать факты. Когда Леон Ванселиус пригласил Филипа на ленч с ним и с Сент-Экзюпери в ресторане «Ольон», сын Филипа, Оливье, превзошел по непримиримости отца, гневно выкрикнув: «Предателей фашистов надо казнить!» Означенные жертвы принадлежали уже другому лагерю, но Сент-Эксу не составляло труда узнавать все ту же фанатичную нетерпимость, рождавшую гнев Геринга против «пигмеев». И эта, и другие беседы того же свойства вдохновили его составить в «Цитадели» портрет «полного предубеждения пророка, в котором теплился святой гнев», чье благочестивое и праведное рвение требует провести чистку всех менее благочестивых, чем он.

Теперь, когда часть Франции возобновила сражение, Сент-Экзюпери больше, чем когда-либо, стремился покинуть «эту корзину с крабами», где жалкие ссоры ее обитателей угнетали его без меры. «Бывают моменты, когда мне просто приходится убегать от моих собственных соотечественников», – жаловался он Александру Макинскому, когда тот возвратился из Лисабона и занял контору в Рокфеллеровском центре. Его уязвляло, что Галантьер находился уже в Северной Африке, в то время как ему приходилось оставаться все там же и бить баклуши. Но пришлось ждать января, когда появился первый проблеск надежды с прибытием на Манхэттен генерала Антуана Бетуара. Этого генерала, возглавлявшего французов в Нарвике и которого затем арестовал Ноге за содействие союзнической высадке в Марокко, Жиро послал во главе высокой миссии, чтобы добыть оружие для его бедственно недоукомплектованной вооружением армии. В Вашингтоне Бетуара приняли в Белом доме, пригласили на новогодний ленч с главнокомандующим, устроенный в офисе здания Объединенного штаба, и организовали ему теплую встречу с высшими американскими должностными лицами. Это сильно контрастировало с тем, как его встретил Адриен Тиксье («водопроводчик», как его любил называть Франклин Рузвельт), который, придерживаясь стандартного мнения голлистов, будто все французы в Северной Африке являлись коллаборационистами и предателями, с трудом мог поверить, что пятьдесят тысяч из них уже начали сражаться с немцами в Тунисе.

Как только они узнали о его прибытии, Сент-Экзюпери и Леон Ванселиус поспешили в Вашингтон. В гостинице «Шоргэм», где ему предоставили номер, Бетуар обещал дать им самые лучшие рекомендации, чтобы они могли отправиться в Северную Африку в качестве повторно мобилизованных французских офицеров. Немного позже, когда Бетуар приехал в Нью-Йорк, он не успевал сесть в такси, как его уже спрашивали: «Вы за Жиро или за Де Голля?» Такого накала достигла здесь вражда двух лагерей. На это генерал, преследовавший цель (как и Сент-Экс) не разжигать рознь среди французов, а, напротив, примирить их, отвечал: «Я за них обоих. Я ведь француз». Так предпочитал говорить и Сент-Экзюпери, если, конечно, поведение местных сторонников Де Голля не выводило его из себя окончательно. Оптимизм Бетуара в этом вопросе, кажется, разделяли, во всяком случае некоторое время, Жак Лемегр-Дюбрей, член «Комитета пятерых» (тот, кто помогал Роберту Мэрфи готовить высадку в Северной Африке), единственное гражданское лицо в штабе Бетуара. Когда Сент-Экс и Леон Ванселиус зашли к нему в «Сент-Регис», в Нью-Йорке, Лемегр-Дюбрей продержал их до четырех часов утра, слушая с лихорадочным интересом, как они подробно объясняли ему, почему не могут встать на сторону Де Голля.

В течение нескольких недель, которые Бетуар провел в Нью-Йорке, они встречались с Сент-Экзюпери почти ежедневно, и именно в квартире Сент-Экса генерала представили его будущей жене, Мине де Монтгомери. Прошел январь, наступил февраль, и, пока Сент-Экс с нетерпением ждал вызова, произошла новая ожесточенная атака голлистов. Она совпала с заходом в американские воды французского крейсера «Монткалм», который направился в доки Филадельфии, и линейного корабля «Ришелье», сумевшего избежать разрушений во время британской бомбардировки Мерс-эль-Кебира и пересекшего Атлантику для перевооружения и модернизации для ведения боевых действий против немцев. Со своей базы в Свортморе Ванселиус организовал танцы со студентками, чтобы развлечь моряков с «Монткалма», и однажды вечером Сент-Экс присоединился к нему для посещения офицерской столовой, где их принял капитан с солидным бретонским именем Браннелек.

В Нью-Йорке офицеров с «Ришелье» торжественно встречали манхэттенские домохозяйки, старавшиеся позволить им чувствовать себя как дома и устраивавшие им бесчисленные коктейли и приемы. Но поскольку их командир, адмирал Фенар, был близким приятелем Дарлана, сторонники Де Голля в Нью-Йорке подхлестывали неистовую кампанию против него. Не успокоившись на этом, они начали обрабатывать экипаж корабля, перехватывая членов команды в барах, где эмиссары голлистов стремились убедить их, будто, как только судно перевооружат, Фенар (пронацист) покинет союзников и перейдет на сторону немцев. И получалось, будто их святая обязанность как французских патриотов – присоединиться к Де Голлю, единственному французу, действительно боровшемуся с врагом (они забывали добавлять, где проходила его линия фронта – на Карлтон-Гарденс). Сто двадцать моряков с «Ришелье» оказались достаточно легковерными и проглотили сии евангелистские истины, тихонько покинули судно, затем их тайно перевезли в Галифакс, Новая Шотландия, откуда переправили в Англию, и только там они обнаружили, что у Де Голля не имелось никаких судов, где они могли бы служить!

Сент-Экзюпери, посетивший «Ришелье» с Консуэлой, пришел в ужас от подобных невероятных «проделок» голлистов, так же как и Андре Моруа, и Луи Руже с сопровождавшими их женами. Возмутился и генерал Бетуар, отправившийся прояснить ситуацию к Пьеру де Шевиньи, но в ответ улышал от этого отъявленного голлиста: «Вынужден, в конце концов, объяснить вам следующее – вы, генерал, для нас белая армия, наша же армия – красная». Ответ, открывший глаза бесхитростного генерала на своеобразный менталитет некоторых наиболее неистовых сторонников Де Голля в Нью-Йорке. Печальный результат «дела «Ришелье» – линейный корабль едва не вышел из строя на несколько месяцев, в то время как нескольким меньшим французским военным кораблям пришлось выйти в море с опасно неполными экипажами, поскольку их команды «распускали» агенты голлистов из Нью-Йорка. Один из них, потеряв восемь своих канониров, даже утонул! Для Анри Керилли это послужило последней каплей, и он записал в своем дневнике: «Я покидаю навсегда движение Де Голля, действия которого разъединяют французов, оскорбляют союзников, а теперь он еще и несет ответственность за гибель французского судна. Прощай, Де Голль!»

Хотя он принадлежал к числу старых летчиков, Анри Керилли никогда особо не сближался с Сент-Экзюпери, мало интересовавшимся политикой, но, вероятно, не забывшим о довоенных симпатиях Керилли в войне, которую вел Муссолини в Абиссинии, и в «крестовом походе» Франко в Испании. Но из-за Де Голля они теперь столкнулись с глазу на глаз. Пришло время покидать отравленную атмосферу Нью-Йорка и возвращаться на поле боя. Бетуар обещал ему поддержку на самом высоком уровне, но все неожиданно осложнилось из-за Адриена Тиксье в Вашингтоне. Что? Позволить Сент-Экзюпери взять верх и перелететь через Атлантику в Северную Африку? Ну уж нет, решил «водопроводчик». Пусть едет как пехотинец, на судне, перевозящем войска. Сент-Экзюпери пришел в ярость, но ничего изменить не смог. Это было первое вето, наложенное голлистами, которое ему пришлось снести, но оно оказалось не последним.

* * *

Антуан и Консуэла тем временем оставили апартаменты по адресу 240, Центральный парк и переехали в четырехэтажный дом из коричневого кирпича на площади Бикмэн, когда-то специально обставленный для Греты Гарбо. «Я не знаю ничего более очаровательного во всем Нью-Йорке, – записал Дени де Ружмон в своем дневнике. – Рыжевато-коричневые ковры от стенки до стенки, большие причудливые зеркала, старая темно-зеленая библиотека, своего рода венецианская гавань, где суда скользят под окнами, на одном уровне с коврами».

Вид из окон на Ист-Ривер рождал в Сент-Экзюпери предвкушение того моря, которое ему вскоре предстояло пересечь, и их новое жилище дало ему представление об Ист-Сайде Манхэттена – районе, прежде никогда должным образом не исследованном им. Однажды Мишель Робер сопровождал его на прогулке вдоль по набережной до самого Боуэри. Случайная запись в записных книжках Сент-Экса передает сильное раздражение, испытываемое им при столкновении с американской культурой. («Жуткие американские деловые люди. Невыносимые продавцы и покупатели безобразных вещей. Эти толпы больше не украшены платками». На эти строчки проливает свет другая запись: «Америку следует удобрить общей идеей, способной создать религиозное движение».) Но в этот конкретный день увиденное заставило его открыть рот от изумления. На уровне Четырнадцатой улицы Сент-Экс с удивлением увидел вывеску: «Рабочий храм». Далее вывеска гласила: «33 религии вместе под одной крышей», причем цифра «32» была перечеркнута и исправлена на «33». Его потрясла эта изумительная демонстрация того, что сегодня стало называться «вселенским духом». И какой контраст с той сектантской мелочностью, которая превратила французскую колонию в корзину пятящихся назад крабов! И он продолжал удивляться, наблюдая, как в бедности Боуэри странным образом уживались без особых трений или очевидного проявления враждебности общины поляков, евреев, венгров и украинцев. «Если бы в Европе, – заметил он, обращаясь к Роберу, – роскошный автомобиль случайно появился в подобном месте, вы увидели бы зависть, если не ненависть на лице каждого встречного. Но здесь люди говорят: «У меня такого нет, но у моего сына будет».

Последние дни в Нью-Йорке Сент-Экзюпери потратил на суетливые поиски форменной одежды. Он приехал в Америку как штатский, но уезжал уже как повторно призванный на службу офицер. Ни один из армейских или морских магазинов, которые он посетил, не смог обеспечить его нужными вещами, особенно учитывая ограниченный запас времени. Нельзя было успеть изготовить форму на заказ. А его-то стало совсем не хватать, и Сент-Экс начал уже волноваться, но тут один из его приятелей нашел решение: единственным, кто мог ему помочь, оказался портной, готовивший костюмы для «Метрополитен-опера». Сент-Экзюпери заторопился по указанному адресу, и действительно, у портного нашлось что предложить ему: из своих запасников он извлек на свет темно-синий мундир достаточно большого размера для массивной фигуры своего клиента. На медных пуговицах отсутствовал символ воздушных сил Франции, и золотые эполеты на первый взгляд делали Сент-Экса похожим, скорее, на главного швейцара в отеле континентального курорта, чем на недавно повторно мобилизованного летчика. Но времени на придирки уже не оставалось, и, тут же заплатив наличными, Антуан убежал с этим пышным мундиром.

Здесь у него отсутствовали корни, он так и не стал ньюйоркцем, не приобрел слишком много друзей за пределами французской колонии. Но теперь, когда пришло время покинуть Манхэттен, он почти с грустью готовился попрощаться с землей, предложившей ему убежище в изгнании. Это означало прощание с хорошими друзьями – такими, как Морис Метерлинк, драматург, и Эдгар Варез, композитор, сочинявший «бетонную» музыку, в небольшом кирпичном домике которого на Салливан-стрит Антуан был представлен Уильяму Карлосу Уильямсу и У.Х. Одену. И прежде всего, предстояло прощаться с Консуэлой, а как сможет жить его Роза теперь без него?

Приближалось 10 апреля, когда он наконец получил проездные документы на союзническое транспортное судно, пересекающее Атлантику. Он пребывал в состоянии такого лихорадочного волнения, что накануне своего отъезда не отпускал от себя Дени де Ружмона вплоть до пяти часов утра. Они говорили и спорили обо всем на свете. Двигало ли им некоторое странное предчувствие, что он никогда не сможет увидеться с ним снова? Ружмона в любом случае в очередной раз поразили комментарии писателя по поводу его «посмертного творения», казалось подразумевавшие тягу к смерти. «Позже, когда ты прочтешь это, – говорил он о «Цитадели», и его слова значили – после моей смерти».

Когда через несколько часов Ружмон вернулся попрощаться с ним окончательно, он нашел своего друга Антуана позирующим фотографу в мундире, приобретенном у «Метрополитен-опера». Пьер Лазарев появился почти сразу же после него, и Ружмон не удержался и произнес с легкой иронией: «Надо же, ты напоминаешь свои фотографии!» Он тут же пожалел о сказанном, поскольку замечание прозвучало для его друга Тонио совсем не весело. После почти бессонной ночи нервы у Сент-Экса были на пределе, и его явно беспокоила предстоящая театральная сцена с участием Консуэлы, когда наступит время для прощания.

Преданный Роже Бокер проводил его до такси. Сент-Экс уселся рядом с Мишелем Робером, и они направились на причал, где поднялись на транспорт, который должен был доставить его за море. В свои сорок восемь Бокер оказался слишком стар для полетов, и, возможно, его мучил вопрос, как же его другу по «Аэропосталь» удастся справиться со всем этим, учитывая его страстное желание возвратиться на фронт.

Адриен Тиксье мог не позволить Сент-Экзюпери перелететь океан, но он не сумел удержать его. И Антуан оказался первым французским гражданским лицом, получившим разрешение подняться на борт военного транспорта, направлявшегося в Северную Африку. Команде и пассажирам на судне выдали зимнюю одежду, и это наводило на мысль, будто конвой двигался к берегам Англии. Но Сент-Эксу не понадобилось много времени, чтобы разобраться в этой хитроумной конспирации, задуманной, по причинам безопасности, для маскировки их реального пункта назначения. При помощи отвеса, который он прикрепил к поручню трапа жевательной резинкой, он смог грубо измерить угол наклона солнца в полдень и очень скоро вычислил, что путь их лежит в Гибралтар.

Казавшееся бесконечным плавание в конвое, движущемся со скоростью черепахи, заняло целых три недели, и только 4 мая Алжир наконец предстал перед их взором. Первым, кого разглядел на пристани Сент-Экзюпери, оказался его старый друг Жорж Пелисье, с радостью предложивший ему комнату в своей квартире по адресу рю Денфер-Рошеро, 17. В штабе французских воздушных сил он отыскал другого друга – Лионеля Шассена, когда-то инструктора по полетам на гидросамолетах в Бресте. Тот покинул флот и служил теперь подполковником авиации. Что касается его прежней эскадрильи, «Аш», она тогда размещалась в Лагуа, близ города в оазисе Бискра, в Южном Алжире, и командовал ею Рене Гавуаль, уже получивший звание капитана. С нетерпением ожидая встречи со своими однополчанами по авиагруппе 2/33, Сент-Экс сумел позаимствовать самолет для связи уже на следующий день, и вечером 5 мая он приземлился на летном поле цвета охры в Лагуа. Ален Жордан, новичок в эскадрилье, видел, как Антуан выбрался из самолета и «грузной походкой направился к нам, улыбаясь той лучезарной улыбкой, которая свойственна была только ему».

Все пилоты, проходившие подготовку в Лагуа, разместились в гостинице «Трансатлантик», небольшом пустынном караван-сарае, где двадцать постояльцев (вряд ли там нашлось бы место для большего количества) искали приюта от зноя и яркого света в тени укрытых циновками коридоров и мусульманских арабесок. Среди них оказался и писатель и летчик Жюль Руа, занимавший две маленькие комнаты. Он только улегся спать в темноте (электричество, подаваемое от местного генератора, автоматически выключалось каждый вечер в 11 часов), но услышал голоса за перегородкой и понял, что кого-то поселили в свободной комнате. Он сумел даже узнать приглушенный голос Сент-Экзюпери, с которым ему довелось ненадолго встретиться на летном поле в Мезон-Бланш в конце июня 1940 года. Он слышал, как тот лил воду в умывальник, как заскрипела кровать под его грузным телом, когда он прилег отдохнуть. Спустя минуту он услышал, как чиркнула спичка, и легкий аромат американского табака донесся в его комнату.

Следующим утром Руа постучал в дверь смежной комнаты и, войдя, увидел, что Сент-Экзюпери уже «сидел на кровати, с сигаретой во рту, его широко открытые глаза ночной совы задумчиво смотрели на вошедшего… Узкая комнатушка была завалена дорогими чемоданами, открытые крышки позволяли заметить тонкое льняное белье, а на каминной доске стояла небольшая спиртовка, на которой он вскипятил себе немного чая».

Поскольку Руа не принадлежал к их эскадрилье, к его сожалению, он не был приглашен на пир, устроенный Сент-Эксом для своих старых товарищей по оружию тем вечером. Так как Алиас возвратился во Францию (где он участвовал в работе авиаподразделений, размещенных в Виши), его сменил на посту командира группы майор Пьешон, но его заместителем остался все тот же Франсуа Ло (правда, уже капитан), когда-то приветствовавший Сент-Экса в странного вида будке с печкой в Орконте, в том засыпанном снегом декабре 1940 года. С какой радостью он встретился с Жюлем Ошеде, которому пел дифирамбы в своем «Военном летчике», и неутомимым Рене Гавуалем, с его свекольно-красным лицом, навсегда опаленным огнем в тот день, когда он с трудом посадил свой пробитый пулями «поте» на небольшом расстоянии к востоку от Лаона. «Мы поговорим об этом после войны», – как-то в полете сказал ему Сент-Экс во время разгрома и услышал, как Гавуаль задал ему незабываемый вопрос: «Неужели вы, капитан, и правда думаете, что мы с вами будем жить после войны?» Но вот они все же здесь, эти чудом уцелевшие после того рискованного и незабываемого приключения! Гавуаль теперь отвечал за эскадрилью, а Сент-Экс, старше его на добрый десяток лет, снова просился служить в качестве пилота!

Сент-Экзюпери гостил в Лагуа недолго. Эскадрилью присоединили к Третьей группе аэрофотосъемки под командованием полковника Эллиота Рузвельта, и поступил приказ перебазироваться в Уджду, в Восточном Марокко, где военно-воздушные силы Соединенных Штатов организовали учебно-тренировочную базу для пилотов Локхида «Р-38». Твердо намереваясь получить назначение в свою старую эскадрилью, Сент-Экс полетел назад в Алжир улаживать формальности. Его товарищи по эскадрилье выстроились в ряд возле пальмовой рощи, образовав своего рода «почетный караул» (по словам Жюля Руа), и наблюдали за его взлетом, на сей раз прошедшем гладко. Но немного позже, когда Руа приземлился в Бу-Саада, он увидел там самолет с раздавленным шасси, стоящий у края летного поля. Это был самолет Сент-Экса, на котором тот прилетел из Лагуа, но эта неудача в конце его первого перелета не остановила нетерпеливого летчика, и он вскоре «рванул» дальше, в Алжир.

Другого ветерана из Орконта, майора (ему присвоили это звание) Макса Желе, только недавно перевели из Лагуа в штаб Жиро в Алжире, правда, у Сент-Экзюпери там оказался даже лучший заступник, Рене Шамбре, у которого на погонах, с тех пор как они последний раз виделись в Марракеше, добавились две генеральские звезды. Он являлся одним из звеньев цепочки, организованной для спасения Жиро из Кенингштайна, и даже скрывал его всю неделю в своей деревне в Дофине. Выбирался Шамбре из оккупированной Франции через Испанию с большим трудом, достиг Алжира лишь в январе, где к тому времени высшую должность в авиации уже предложили генералу Буска. Генерал Жиро твердо решил оставить его под рукой, хотя и не всегда учитывал его советы, поэтому не позволил ему присоединиться к действующему подразделению и создал для Шамбре должность директора информации.

Сент-Экзюпери нашел Шамбре в кабинете в причудливой архитектуры мавританском Летнем дворце на холме, где Жиро разместил свой штаб. Шамбре не мог скрыть изумления, услышав просьбу друга. Сент-Экс хотел получить назначение в свою бывшую эскадрилью и пилотировать «лайтнинг», самый скоростной из существовавших тогда истребителей. Сент-Экзюпери уже явно не подходил по возрасту для такой машины, и тут могли возникнуть трудности. Почти без всяких сомнений потребовалось бы добиваться специального разрешения, причем добиваться с трудом. Но Сент-Экс проявил настойчивость, и Шамбре, наконец, согласился сам утрясти этот вопрос с генералом Жиро.

Когда Жиро услышал, что Сент-Экзюпери находится в Алжире, он сказал: «Постарайтесь завтра привести его сюда к нам на завтрак». В Летнем дворце завтрак, начавшийся в восемь часов, превратился в неизменный ритуал, и у Жиро вошло в привычку принимать посетителей за завтраком.

На следующее утро за завтраком, помимо Жиро и Шамбре, присутствовало еще несколько других офицеров. Завтрак продолжался полчаса (необычно долго для одного из подобных «приемов»), и Жиро, казалось, очень заинтересовал рассказ Сент-Экса о Соединенных Штатах. Сент-Экзюпери нисколько не пытался скрывать свои антидеголлевские настроения и предубеждение против его сторонников, но, к его удивлению, Жиро сохранял безмятежное спокойствие по этому поводу. Две недели назад он сделал примирительный жест, послав генерала Буска, когда-то сидевшего за одной партой с Де Голлем в Высшей военной школе, начать переговоры в Лондоне, и теперь, похоже, переезд штаба лидера «Свободной Франции» в Алжир был уже только вопросом времени. Сент-Экзюпери заметил, что лучше было бы позволить ему оставаться в Лондоне, где ущерб от его действий оставался бы относительно небольшим, между тем как в Алжире всякое могло случиться. Его нью-йоркские впечатления (даже если не заострять внимание на рассказе генерала Одика) лишили Сент-Экса всяких иллюзий по поводу голлистов. Шамбре давал Жиро тот же самый совет, но и слова Сент-Экзюпери, и настойчивый совет Шамбре Жиро пропустил мимо ушей. Подобно многим хорошим воякам, Жиро чувствовал себя не в своей тарелке в обстановке политического интриганства, в которой он оказался волею судьбы, а постоянная критика со стороны голлистов его «диктаторских» наклонностей сковывала его волю. Дабы доказывать своим критикам их неправоту, он намеревался поступить благородно, а это означало воздать должное Де Голлю и позволить ему прибыть в Алжир.

На Сент-Экзюпери первая встреча с генералом вовсе не произвела особого впечатления. «Так вот он какой, ваш Жиро!» – это все его слова Шамбре о встрече, но тон сказал о многом.

Что произошло потом, нам не совсем ясно. Шамбре утверждает, будто Жиро попросил его лично заступиться за Сент-Экзюпери перед американцами, чье слово в области авиации становилось законом. В близлежащей гостинице «Сен-Жорж», где Эйзенхауэр разместился со своим штабом, Шамбре проинформировали, что главнокомандующий слишком занят, чтобы принять его. Его начальник штаба, генерал Уолтер Беделл Смит, вежливо выслушал его, но не сказал ни «да», ни «нет», хотя и постарался объяснить просителю, насколько военно-воздушные силы США самостоятельны и не зависят в своих решениях от Генерального штаба, и на эту автономию Генеральный штаб вовсе не намерен посягать.

По возвращении в Летний дворец Шамбре объяснил Жиро, что Беделл Смит в лучшем случае проявит равнодушие, поэтому единственным шансом Сент-Экзюпери остается ходатайство на высшем уровне. «Хорошо, – пообещал Жиро. – Я сам займусь этим». Он позвонил Эйзенхауэру, который, вполне возможно, никогда ничего и не слышал о Сент-Экзюпери (он ведь, в конце концов, не Бобби Джонс), и на генерала произвела достаточное впечатление настойчивость Жиро, раз он дал свое согласие.

Во всей вероятности, эти разнообразные демарши растянулись на несколько дней, поскольку и у Эйзенхауэра, и у Жиро хватало более важных дел и волновала их не только судьба Сент-Экса. Новости о падении Туниса и Бизерта достигли Алжира 8 мая, за день до дня памяти Жанны д'Арк (9 мая), который отметили с неистовой радостью. Сто тысяч человек собрались посмотреть большой военный парад, которым командовал сам Жиро, и знаменитый проход медленным маршем оркестра иностранного легиона. Генерал Эйзенхауэр взял с собой Жиро на полигон к западу от Алжира, где они провели смотр огромному количеству танков, грузовиков, зенитных орудий и гаубиц, которыми благодаря соглашению, составленному Бетуаром в Вашингтоне вместе с Гарри Хопкинсом и генералом Маршаллом, предстояло снабдить французские и американские войска в Северной Африке. Де Голль все еще находился в Лондоне, пыхтя, словно фабричная труба, от того, какие почести оказывают его сопернику Жиро. Но в Алжире на короткое время все препирательства казались обманчиво позабыты, и атмосфера, царившая там, напоминала «Священный союз» 1917 – 1918 годов и товарищество, однажды связавшее солдат Першинга и Фоша.

Жиро тем временем после некоторого размышления задумал (или, по крайней мере, кому-то в его штабе пришла подобная мысль) использовать красноречие Сент-Экзюпери на пользу «примирения и взаимодействия», ставшего лозунгом момента. Вероятно, на Жиро произвела впечатление мысль об этой роли Сент-Экзюпери, приложенного к понятию «Франция превыше всего», и, так как он и сам чувствовал нечто подобное, он обратился к Сент-Экзюпери с просьбой предпринять поездку с миссией доброй воли во французские армейские столовые и клубы в Марокко. Вторичная цель этой поездки состояла в том, чтобы определить, как офицеры, с кем ему доведется поговорить, относятся к Жиро или к Де Голлю. Во время парада, отмечавшего победу в Тунисе, генерал Леклерк, ярый сторонник Де Голля, отказался позволить горстке своих ветеранов пустыни промаршировать вместе с 7 тысячами солдат Африканской армии, которыми Жуан так блестяще командовал в сражении против остатков Африканского корпуса, и Жиро, понятно, стремился узнать, возникали ли подобные трения в войсках, стоявших в Марокко. Тот факт, что Сент-Экзюпери являлся гражданским лицом и не отождествлялся в глазах войск с тем или иным лагерем, мог облегчить задачу, позволив в иной ситуации очень осторожным офицерам проявить большую откровенность в данном вопросе.

Сент-Экс и сам, вероятно, в равной степени проявлял интерес к настроению, царившему в войсках, да к тому же нуждался в поддержке Жиро в отношениях с американцами, поэтому едва ли он мог позволить себе ответить отказом на просьбу генерала. Кроме того, его, видимо, предупредили, что на согласование и выдачу разрешения у американцев уйдет по крайней мере неделя, а то и две, поэтому поездка в Марокко в этот период времени не вызовет для него никаких неудобств.

Точно известно одно: Сент-Экс полетел в Касабланку на «симуне», предоставленном ему французами. Из Касабланки он направился в Марракеш, где целую неделю приятно проводил время на вилле полковника Жоржа де Шассе, отвечавшего тогда за расположенную там авиабазу и обучение новых французских подразделений. Получив телефонограмму из штаба о прибытии Сент-Экзюпери, Шассе очень удивился, увидев на нем темно-синий летный мундир. Несмотря на середину мая, уже стояли невыносимый зной и духота (днем, в час или два, температура достигала 100 градусов по Фаренгейту, а то и переваливала за эту отметку), и Шассе и его товарищи-офицеры облачились в рубашки с коротким рукавом и шорты. Сент-Экзюпери позабавил хозяина, поведав ему историю с мундиром, раздобытым в «Метрополитен-опера», но он не терял времени зря и скинул с себя все обмундирование, которое раздобыл себе еще в Алжире. И когда рано утром на следующий день Шассе вошел в гостиную виллы, его ждало там весьма необычное зрелище. Абсолютно голый Сент-Экс расхаживал вдоль и поперек по комнате, в левой руке он держал книгу и внимательно ее читал, в правой руке – электрическую бритву и рассеянно брился. Длиннющий шнур, подсоединявший его бритву к розетке, давал максимум относительной свободы для его аристотелевских прогулок по комнате.

У Шассе создалось впечатление, словно его знаменитый гость просто прилетел в Марракеш отдохнуть на неделю, и Сент-Экзюпери, очевидно, ничего не имел против: все выглядело именно как приезд для непродолжительного отдыха. Его задача состояла прежде всего в том, чтобы услышать и рассказать, и он ни разу не проговорился никому о том, не поручал ли ему чего-нибудь Жиро ни официально, ни конфиденциально. Но в Касабланке, где он отыскал своего старого друга Анри Конта, Антуан проявил меньше скрытности. Там, как и в Марракеше, большая часть офицеров целиком доверяла Жиро. Сторонники Де Голля, однако, развернули активную пропаганду, изо всех сил старались переманить солдат из регулярных армейских единиц и рекрутировали в свои ряды молодых юношей, сумевших тайком выбраться из Франции. Конт наблюдал, как эмиссары-голлисты обрабатывали двух его племянников, и разделял негодование Сент-Экзюпери по поводу этих бесстыдных попыток создать «подлинную» армию под предлогом избавления от первородного греха петенизма и коварного разложения духа, заставлявшего войска проявлять лояльность к Жиро.

На обратном пути Сент-Экзюпери сделал небольшой крюк через Аджуду, близ алжирской границы, куда перебазировалась из Лагуа его бывшая эскадрилья «Аш». Здесь, согласно журналу вылетов, он провел вечер 26 мая и до того, как отправился спать, несколько часов подряд поражал своих друзей-пилотов карточными фокусами. На следующее утро он прилетел на аэродром Ла-Сениа, около Орана, где состоялась его мимолетная встреча с бывшим штурманом Мермоза Жаном Дабри. На перелете до Алжира его «симун», это заметно потрепанное «такси», принялся яростно дрожать, и в какой-то момент Сент-Экс испугался, как бы крылья не треснули прямо в воздухе. «Старина, – описывал он потом свои ощущения доктору Пелисье, – я никогда ничего подобного не видел. Я действительно испугался». Но техника перестала неистовствовать как раз вовремя, и Антуан благополучно приземлился в Мезон-Бланш и даже смог попасть на обед на роскошной вилле Анны Эргон-Дежардан. На вилле его ждал сюрприз в виде Андре Жида, только-только прилетевшего тем утром из Туниса.

Когда Сент-Экзюпери позвонил в Летний дворец и сообщил Жиро о своем возвращении, его пригласили на очередной завтрак. Этот, похоже, прошел в более узком кругу, чем первый, поскольку Шамбре там не присутствовал. Сент-Экс, не теряя времени, выразил свое негодование по поводу того, что в Касабланке фактически повторяется «подстрекательство к дезертирству», которому он стал свидетелем в Нью-Йорке в случае с кораблем «Ришелье».

«Ешьте», – сказал Жиро, кивая на хлеб и джем, к которым его гость, пытаясь обо всем рассказать, едва прикоснулся. Между глотками Сент-Экс продолжал свой полный пессимизма доклад, предостерегая генерала от худшего исхода, если подобным методам голлистов не противостоять, пока наконец Жиро не остановил его: «Достаточно! Вы можете положиться на того, кто убежал из Кенингштайна».

Когда Леон Ванселиус прибыл в Алжир через три месяца, Сент-Экзюпери поведал ему даже более драматичную историю о том, как закончился тот завтрак. Согласно этой версии он закончил свой доклад Жиро словами: «Если генерал Де Голль прибудет сюда, с вами покончено. Вы никогда не осуществите свою мечту. Никогда не вступите в Мец» (город, где Жиро занимал пост военного губернатора и который он намеревался освободить во главе своего войска). Этого Жиро не смог вынести и, нетерпеливо бросив салфетку на стол, воскликнул: «Почему бы вам просто не назвать меня идиотом, Сент-Экс?!»

Сент-Экзюпери пришлось ждать еще одну неделю, пока утрясались последние формальности, особенно тяжелую неделю, отмеченную самым пиком взлета карьеры Жиро и началом ее заката. Алжир кишел летчиками и армейскими офицерами, среди них было много знакомых Сент-Экса. От них к нему стекалась информация о разжигавшейся вражде, уже начинавшей разрывать Алжир на части. В Алжир примерно тогда же, когда и Сент-Экс, прибыл генерал Одик, и его, как и Шамбре, тут же определили в штаб Жиро. Там же жил и Роже де Синети, двоюродный брат красавицы Одетты, за которой Сент-Экзюпери ухаживал в шато Пассе. Это на его вилле в Борж-эль-Амин, в предместьях Алжира, заместители Роберта Мэрфи, Кеннет Пендар, Джон Бойд и Феликс Коул, установили радиопередатчик, готовясь к высадке в Северной Африке. И еще майор Оливье Мартен, участник делегации французских военно-воздушных сил в Лондоне, которого британцы посадили под домашний арест за отказ присоединиться к Де Голлю. Он с тех пор присоединился к штабу Марселя Пейрутона, генерал-губернатора Алжира, в ком Сент-Экс, кажется, находил до удивления родственную душу и чьим обществом дорожил особо. (Впрочем, их симпатия была, очевидно, взаимной.)

Сент-Экзюпери еще не покидал Алжира, когда Де Голль прилетел туда в воскресенье, 30 мая, и тотчас же подтвердились самые худшие предсказания Антуана. Едва лидер «Свободной Франции» успел обменяться рукопожатиями с Жиро на летном поле, как заявил тоном, не допускающим никаких возражений: «Мне нужна голова Одика». Жиро планировал сделать Одика одним из шести членов «Освободительного комитета», образованного в Алжире, но Де Голль твердо намеревался избавиться от человека, которого он стремился арестовать еще в Лондоне.

Разница между двумя французскими лидерами сразу же бросалась в глаза. В отличие от Жиро, чьи отъезды и приезды, да и передвижения по городу оставались незамеченными, поскольку он повсюду перемещался на транспортном средстве, которое было «непретенциозным и столь французским, совсем как парижское такси» (если цитировать Кеннета Пендара), Де Голль с помпой отправился на Форум возложить венок у Монумента павшим. Несколько тысяч голлистов мобилизовали по этому случаю (возможно, столько всего собралось их в Алжире того периода), и их активность вылилась не только в раздачу значков и фотографий генерала. Одик, бродивший вокруг площади в штатском, внезапно оказался окруженным тремя или четырьмя голлистами, засовывавшими ему в руки банкноты. «На, возьми это и покажи немного энтузиазма!» Генерал отклонил предложение, но после этого не слишком удивлялся, слыша, как толпа принимается энергично скандировать: «Наш вождь – Де Голль!» – подчиняясь не совсем стихийному порыву. Удовлетворенный столь гладко организованным «триумфом», Де Голль сел в автомобиль и горделиво вернулся в свою виллу на холме, в сопровождении шумного эскорта из мотоциклов (к этому Жиро вообще никогда не прибегал).

То, в чем Сент-Экзюпери (как и Шамбре, Одик и другие) безуспешно пытался уверить Жиро, теперь стало осуществляться. Искры полетели на первом же заседании комитета, основанного в качестве временного органа по охране соблюдения национальных интересов Франции. Де Голль начал с ультиматума провести чистку «лиц, занимавших должности при правительстве Виши», начиная с Марселя Пейрутона, генерал-губернатора Алжира. Генерал Жорж, которого британская разведка тайно вывезла из Франции по особому распоряжению его друга Уинстона Черчилля, с горячностью ринулся на защиту человека, чье единственное преступление состояло в желании продолжать сражаться в Тунисе в 1940 году и кто позже, в качестве министра внутренних дел Петена, приказал арестовать Пьера Лаваля. Внутреннее Сопротивление? Де Голль утверждал, будто хорошо информирован о состоянии дел. Жорж знал кое-что об этом, поскольку покинул Францию через два года после лидера «Свободной Франции». Имела значение лишь та Франция, которая не состояла только из препирающихся между собой групп Сопротивления. Многие из них настолько погрязли в выяснении отношений, вызванном завистью и ревностью, что не гнушались выдавать друг друга оккупационным властям. «Есть одна Франция, и она не принадлежит ни петенистам, ни голлистам, ни жироистам. Все мы едины, и роднит нас одна и та же ненависть к врагу. И мы обязаны достичь такого единения, такого союза».

Подобными же словами Сент-Экзюпери призывал французов к единству в Нью-Йорке, но они возымели не большее действие на ледяную глыбу Де Голля, чем «Военный летчик». Пейрутон, в качестве умиротворяющего жеста, предложил свою отставку, попросив лишь позволить ему отправиться на фронт пехотным капитаном запаса. Отставку Де Голль принял с удовольствием, а его эмиссары успешно перехватили послание, предназначенное для Жиро, к глубокому негодованию последнего.

На сей раз, похоже, Де Голль зашел слишком далеко, и Жиро, казалось, не смог этого вытерпеть. Внезапно улицы Алжира наполнились грохотом американских танков, французские подразделения, размещенные вокруг города, были поставлены под ружье, а охрана вокруг Летнего дворца усилена. В течение нескольких часов все висело на волоске, так как самые решительно настроенные против Де Голля стремились развязать путч, нацеленный на арест Де Голля, и высылку его в Браззавиль или в другое отдаленное место – план, почти открыто одобренный Рузвельтом и Саммером Уэллесом. Но Жиро, не желая вести себя как «фашист», в чем его долгое время обвиняли голлисты, упустил возможность дать роковой приказ в критический момент. Мечты о путче, который готовился в арабском кафе недалеко от Летнего дворца, развеялись как дым и остались только в памяти да таинственных слухах, бродивших по городу еще некоторое время после того дня. Пейрутону позволили выйти в отставку, и занявший его место генерал Катру, уже поставил свои пять звезд двум генерала Де Голля. Дабы продемонстрировать свою искреннюю благодарность Жиро за его выдержку и благородство, голлисты начали кампанию по распространению слухов, исподволь внушая всем, будто генерал Жорж, в ком они теперь признали врага, прибыл в Северную Африку в качестве секретного агента Германии.

На следующий день (4 июня) Сент-Экс наконец-то получил возможность оставить отравленный политикой город с разрешением, которого он так отчаянно ждал. Он вновь появился в Уджде с сияющей улыбкой. И этого было достаточно, чтобы его товарищи сразу поняли: отныне он официально восстановлен в рядах эскадрильи «Аш».

Получение повторного назначения в бывшую его эскадрилью не оказалось бы столь сложным, если бы не совпало с заменой старых машин «Блок-174» на локхидовские «лайтнинги», которые полковник Рузвельт предложил французам. Американские инструкторы обучали их пилотированию «Р-38», гораздо более сложной и напичканной большим количеством приборов машиной по сравнению с «блоком», освоенным Сент-Эксом три года назад. В Орконте ему доставило удовольствие поразить бесхитростного фермера, в доме которого его расквартировали, вопросом: «Как вы думаете, сколько приборов и рычагов мне приходится контролировать в полете?» И сам же ответил – 83. На «лайтнинге» это число приближалось к 200. Два двигателя снабжались топливом из шести топливных баков, причем каждый открывался и закрывался особым рычагом. Два из них были подвесными, они использовались для разгона самолета по взлетной полосе и при наборе высоты сбрасывались на обратном пути, чтобы облегчить самолет. Каждый двигатель был оборудован роторным компрессором, который включался автоматически на высоте около 11 тысяч футов, чтобы поддерживать постоянное давление в воздухозаборнике, а вытягивая дроссель, пилот мог увеличивать воздушное давление еще выше, чтобы придать своему «лайтнингу» дополнительное ускорение – 450 миль в час в горизонтальном полете, что позволяло уйти от неожиданно появившегося немецкого истребителя.

Летом Уджда испепеляла жаром пустыни, и это лишь прибавляло мучений пилоту, нагруженному до предела. На одну только процедуру усаживания в кабину уходило добрых пять минут, причем ни один пилот не справлялся с этим самостоятельно, без посторонней помощи. Утепленный летный костюм, необходимый для защиты от высотного холода, изготавливался из подбитого ватой и простеганного шелка, не слишком тяжелого, но поверх него надевали комбинезон, карманы которого наполнялись карандашами, резинками, логарифмическими линейками, блокнотами (связанными между собой веревкой), картами на шелковой основе, продуктовым пайком и даже иностранной валютой, позволявшей пилоту не бедствовать в случае, если он совершит вынужденный прыжок с парашютом. И, в дополнение к этому, следовало прикреплять на себе надувной спасательный жилет, разработанный специально для летчиков (вдруг он выбросится с парашютом прямо на воду), револьвер системы Кольта (чтобы защититься от нападения немцев), аварийный кислородный баллон, закрепленный на левой голени, трубка которого присоединялась к кислородной маске для предохранения летчика от потери сознания во время первой тысячи футов его падения.

Кабина в этих одноместных самолетах была настолько маленькой и тесной, что пилоту таких необычно больших габаритов, как Сент-Экс, приходилось сидеть стиснутым со всех сторон, причем на парашюте и надувном жилете-шлюпке. Микрофон, предназначенный для связи с землей, крепился под маской с помощью трубки к кислородному баллону. Функционирование и того и другого, так же как и надлежащая работа камер, выяснялось во время «проверки кабины» (на эту необходимую, но утомительную процедуру уходило все пять, а то и десять минут, доводивших летчиков до испарины).

Со своими друзьями Сент-Экс часто шутил по поводу нежелания руководства американских ВВС допустить до полетов седовласого ветерана, «дабы его седая борода не запуталась в рычагах управления». Но теперь, когда он воссоединился со своими боевыми товарищами, он чувствовал себя, как он выразился в письме к Куртису Хичкоку, помолодевшим лет на двадцать. «Я не слишком и стар, – писал он почти ликуя, – так как мне удалось (даже в вашей армии) остаться пилотом! По прибытии в Алжир я отказался от любого другого назначения (они снова пытались направить меня в службу пропаганды)», – здесь он вспоминает то, как в 1939 году Жиро пробовал использовать его на подобной работе.

«Дорогой Куртис, – продолжал Антуан, – я изо всех сил старался вернуться к своим товарищам, скрыться подальше от политики, городов и кабинетов. Я живу буднями действующей американской армии, и я даже учу английский язык!» (Его друг Бернар Ламот когда-то дорого бы дал, чтобы стать тому свидетелем.) «Я поражаюсь вашим соотечественникам. Они здоровы, в хорошей физической форме и замечательно обучены. Отношения между ними и моими коллегами славные. У вас великая страна. Что касается вашего участия в войне, вы там, в Америке, многое недооцениваете. Здесь все производит ошеломляющее впечатление. Вы и представить себе не можете эту лавину техники и материального обеспечения.

Чем я восхищаюсь, прежде всего, так это особым видом очень простой и благородной храбрости – естественной храбрости. Я еще не знаю, как мне точнее передать это, но я напишу вам обо всем позже. Я почти влюблен в вашу страну».

Этого он, увы, не мог сказать о своей собственной. Ведь, как он писал дальше, «считаю, я был прав во всем, что думал по поводу положения дел в моей стране за прошедшие два года. Де Голль сегодня мне нравится не больше, чем вчера. Он несет угрозу диктатуры, национал-социализма… Когда национал-социализм где-то в другом месте умирает, едва ли разумно восстанавливать его для Франции.

Я сильно обеспокоен поведением этих людей, их стремлением устроить резню среди французов. Их амбиции в отношении послевоенной политики (Европейский блок), вероятно, ослабят Францию до положения Испании и сделают ее не более чем сателлитом России или Германии. Вовсе не в этом направлении для меня заложена истина.

Когда-нибудь и у вас сложится то же мнение, Куртис. Вы печально улыбнетесь, узнав, что со мной обращались как с фашистом, из-за моего отказа стать на сторону Де Голля. Можно ли поверить, будто Де Голль представляет демократию, а генерал Жиро – тиранию? Винить Жиро я могу скорее за его овечью слабость и за уступки по всем позициям этому кандидату в диктаторы».

Он тщательно скрыл от своего американского издателя другую сторону медали пребывания на большой американской базе: приводившее его в уныние вынужденное проживание втроем в одной комнате, длинные очереди (офицеры, как и солдаты) с котелками за обедом и затем необходимость съедать этот обед стоя. «Я чувствую, будто меня оторвали от привычной жизни, словно я оказался в толпе на вокзале Сен-Лазар, – писал он доктору Пелисье в тот же день (8 июня). – Главная моя беда, дорогой друг, в скверном самочувствии, и это грустно, поскольку мое физическое состояние превращает каждый набор высоты в мучения и требует напряжения всех сил, словно восхождение на Гималаи, и эта дополнительная мука несправедлива. Ничтожные действия становятся бессмысленной пыткой. Как вся эта шагистика под палящим солнцем. Для меня хождение взад и вперед так утомительно, что порой я испытываю желание прижаться головой к дереву и заплакать от ярости.

Но это все же предпочтительнее ужасной полемики. Все, чего я хочу, – это покоя, пусть даже вечного…

Я не считаю, будто мне следует позволять себе бесконечно оправдываться. Я больше не могу выносить все эти объяснения, у меня нет ни перед кем неоплаченных счетов, а те, кто не желает признавать меня, – просто незнакомцы. Я слишком устал, слишком измучен, чтобы измениться. У меня достаточно много врагов, чтобы учить меня жить, но я нуждаюсь в друзьях, которые для меня как парк, где можно отдохнуть.

Старина, сегодня вечером мне и правда плохо. Это грустно, мне бы так хотелось наслаждаться жизнью хоть немного, но у меня ничего не получается. На днях, когда во время полета я подумал, что мне пришел конец, я не пожалел ни о чем.

Напишите мне о дуэли Жиро – Де Голль. Я боюсь за свою страну».

К счастью, его пребывание в Уджде оказалось кратким. 15 июня французские летчики получили приказ перебраться в Мезон-Бланш, аэродром Алжира. В их распоряжении теперь находилось всего пять «лайтнингов», едва хватавших на одну эскадрилью. В официальных документах их подразделение значилось как «отделение», и Сент-Экс мечтал расширить его до полновесной авиагруппы (с двумя эскадрильями), какой когда-то была 2/33 под энергичным командованием Алиаса. Майор Пьешон, их командир, искренне поддерживал эту идею, и, вероятно, этим объясняется, почему Сент-Экзюпери позволили оставить Уджду на два-три дня раньше других летчиков. Он направился в Алжир и уже в полдень 16-го обратился к Роберту Мэрфи. Поздним вечером того же дня, на квартире доктора Пелисье, Антуан составил черновик длинного письма американскому дипломату, в котором изложил все свои аргументы.

Он начал письмо с объяснений, почему отказался стать сторонником Де Голля во время своего пребывания в Соединенных Штатах в годы изгнания. Он считал, что от француза за границей требовалось выступать в роли свидетеля в пользу своей страны, а никак не против нее. «Пусть меня осуждают как «фашиста» члены «единственной партии» (он подразумевал, конечно, голлистов), но я нарушил молчание только дважды: написав «Полет на Аррас» и затем большую статью в «Нью-Йорк таймс» о необходимости объединения и примирения всех французов во время событий в Северной Африке.

Прав я или нет, но я продолжаю видеть спасение моей страны не в кровавой чистке, развязанной фанатиками «единственной партии». Будущее величие моей страны не может основываться на роковой идеологии Европейского блока, где Франция, связанная с 80 миллионами немцев и 160 миллионами славян, играла бы всего лишь роль их немощного сателлита. Так же как во имя спасения Северной Африки я отказался критиковать политику государственного департамента в отношении его представительства во Франции, так ради моей страны я отказываюсь связывать себя с любой кампанией недоверия к будущему франко-англо-американскому союзу. Прав я или нет, но я считаю, что это – единственный шанс на спасение».

«Этот шанс, – продолжал Сент-Экс, – оказался благоприятным и для нас, позволив восьми пилотам моей авиагруппы работать в сотрудничестве с вашими пилотами авиагруппы под командованием Рузвельта. Я еще напишу другой «Полет на Аррас». В нем я буду отстаивать дорогие мне истины. Но чтобы моя книга производила правильное впечатление, нам, летчикам, следует принять участие в ваших боевых вылетах, и как можно скорее. Есть вещи, которые я смогу произнести только возвратившись со своими товарищами после выполненного задания в Италии или Франции. И меня станут слушать лишь в том случае, если мы с товарищами будем сами рисковать жизнью ради наших идей. Если я не приму участия в войне, мне остается только хранить молчание».

В конце письма он предложил Мэрфи пригласить полковника Рузвельта присоединиться к ним (Мэрфи и Сент-Экзюпери) и майору Пьешону (другому французскому майору) и всем вместе отобедать, поскольку «наши духовные интересы совпадают».

Просьбу встретили благосклонно, и уже через несколько дней французским летчикам выдали первые индивидуальные надувные спасательные куртки и шлюпки и сообщили о скорой переброске их в Тунис для участия в активных действиях. 22 июня Сент-Экса и Франсуа Ло (заместителя командира отделения) представили к званию майора, и все эти хорошие новости отпраздновали на следующий день необыкновенно жизнерадостным банкетом в Ла-Соума (пригород Алжира). Звучали солдатские песни, причем намного более непристойные, чем когда-либо.

Все это принесло утешение Сент-Экзюпери, но лишь частично. Поскольку в том ядовитом котле заговоров и интриг, каким стал к тому времени Алжир, напряженность отношений обострялась донельзя и братоубийственные удары в спину сыпались один за другим. Первым шагом, предпринятым генералом Катру, лишь недавно назначенным генерал-губернатором Алжира, оказалось изгнание Жана Риго, одного из членов «Комитета пяти» гражданских жителей, оказывавшего содействие Роберту Мэрфи и его коллегам в подготовке высадки в Северной Африке. Другого члена этого просоюзнического комитета, Жака де Сент-Ардуэна, в итоге лишили его автомобиля. Генерал Леклерк решительно требовал массовой чистки «предателей» (то есть всех тех, кто не присоединился к Де Голлю еще в 1940 году), к ужасу Жиро, справедливо заметившему, что для этого придется установить гильотину на площади в деревне во Франции. На это грубый кавалерист ответил: «Это, несомненно, было бы прекрасно, мой генерал!»

Чтобы не отстать, другие офицеры-голлисты занялись организацией débauchage[27] подразделений Жиро. Соблазненных обещаниями немедленного продвижения по службе, лучшей оплаты и даже участия в первой же высадке на землю Франции (только под знаменем Де Голля) офицеров и солдат тайком вывозили из Алжира на грузовиках к месту с весьма многообещающим названием «Ущелье дикой женщины», где переодевали в новую форму и выдавали новые удостоверения вооруженных сил «Свободной Франции». Сент-Экзюпери уже видел, как применялись подобные методы в Нью-Йорке и Касабланке. Все тот же почерк теперь наблюдали в Алжире, где Де Голль чувствовал себя в своей тарелке и явно владел ситуацией.

Вот как описал тот период Кеннет Пендар в чарующей книге «Приключение в дипломатии»: «Я помню, какие ожесточенные споры это вызывало в союзническом клубе в старом мавританском дворце, куда стекались все алжирские сплетни. Генерал Бетуар, тот, кто старался помочь нам в нашей высадке в Марокко, и покойный Антуан де Сент-Экзюпери, известный летчик и писатель, с отчаянием наблюдали вражду двух соперничавших между собой французских армий, и это в тот момент, когда саму Францию оккупировал ее самый безжалостный враг». Пендар, проживший эти напряженные дни с ощущением растущего недовольства собственными руководителями (не сумевшими применить указания Самнера Уэллеса держаться твердой линии в отношении Де Голля), отлично понимал их настроение. Так велико было отчаяние Сент-Экса при виде французских солдат, пререкавшихся между собой из-за каждой мелочи, что на одном из завтраков в союзническом клубе Пендар заметил, как он безуспешно пытался сдержать слезы, струящиеся по щекам.

Трагический несчастный случай усугубил и без того мрачное настроение Антуана. Группа как раз получила приказ перебазироваться в Тунис, и Гавуаль уже отправился вперед, подготовить площадку, когда 28 июня Жюль Ошеде, имевший намного больший список боевых вылетов, чем любой другой среди пилотов, разбился над морем у мыса Матифой во время тренировочного полета на «Р-38». Как позже вынужденно признавался полковник Карл Полифка, «лайтнинги», выделенные для французских летчиков, были «изношенные в боях, не годные к полетам машины». Да и как иначе объяснить, что такого закаленного в небе пилота, как Ошеде, могла постичь столь неожиданная судьба. Вся авиагруппа собралась на похороны, присутствовали и два генерала, и Сент-Экзюпери, для которого эта потеря стала еще одним ударом меча по сердцу.

В начале июля отделение, теперь обозначенное как «4-е соединение» в NAPRW (Северо-Африканское крыло аэрофотосъемки), переместилось на аэродром Ла-Марса, недалеко от Туниса и развалин древнего Карфагена. Пилотам предоставили виллу на берегу и приятное общество очаровательной мадам Маст, жены французского генерала, разработавшего план захвата Алжира союзниками с минимальным кровопролитием (в отличие от кровавого месива, получившегося в Касабланке). По единодушному решению ее избрали «maraine», или крестной матерью, авиагруппы, чести которой она пыталась соответствовать с намного большим рвением, чем Мари Бель.

Гавуаля повысили в должности, поручив ему командование звеном после отъезда майора Ло (переведенного в штаб Жиро), и он отправился на свое первое боевое задание 12 июля. Облака помешали ему сделать снимки территории Франции, но он с удовлетворением обогнал немецкие истребители, поднявшиеся атаковать его в небе над Сардинией. На следующий день Андре Анри, бывшему летному инструктору из Истры, недавно получившему звание младшего лейтенанта, повезло больше, и по возвращении он скромно произнес: «Какое это удовольствие – снова увидеть Францию».

Сент-Экзюпери все еще проходил обучение на «лайтнинге», когда в отделение прибыл лейтенант Жан Лельо, блестящий выпускник летной школы в Версале, которого Алиас переманил в июле 1940 года после того, как Лельо решительно вызвался перелететь Средиземное море на стареньком «поте» с деревянным пропеллером. «Я и сейчас еще вижу, как этот большой, неуклюжий человек, – вспоминал позже Лельо свою первую мимолетную встречу с Сент-Эксом, – в небрежно надетой американской летной форме, широкими шагами направляется к нашей палатке, открытой в сторону взлетной полосы. Он рывком пригнул голову, чтобы войти, и меня поразили необыкновенная доброта и живость, сквозящие в его взгляде. Он приветствовал меня с простотой, удивлявшей в этом человеке, который мог претендовать на всеобщее восхищение. Ведь о нем говорили в Америке даже больше, чем во Франции и во всей Французской империи».

Только 27 июля, после семи недель обучения, Сент-Экс наконец вылетел на свое первое военное задание по Франции. Эти полеты на «лайтнинге» были по крайней мере раза в три продуктивнее, но и в столько же раз более изматывающие, чем те, что они с Гавуалем и «ветеранами» совершали в 1939-м и 1940 годах на «Поте-63» и «Блоке-174». Большинство боевых заданий в 1940 году имели продолжительность от полутора до двух часов. Полет же на «Р-38» мог длиться до шести часов, причем большая часть полета проходила на высотах близких к 30 тысячам футов, там, где многочисленные переломы Сент-Экзюпери причиняли ему невыносимую боль из-за чрезмерного снижения давления воздуха, приводившего к удлинению костей. Лельо не преувеличивал, когда описывал этот первый полет Сент-Экзюпери как «великолепно выполненный, но тяжелый». «Эскадрилья тогда выполняла полеты над Францией, и ей поручалось, среди прочего, фотографировать гавани, летные поля, станции – словом, все узловые пункты, где враг проявлял особую активность. Задача не из легких: вылетев из Туниса, следовало перелететь Средиземное море, провести два часа над Францией, а затем возвратиться на базу, снова пересекая море. И все это на высоте от 9 тысяч до 10 тысяч метров на одиноком, безоружном одноместном самолете. И ко всему этому Сицилия, Сардиния и Корсика находились во вражеских руках, что только усложняло задачу. Когда-то на них отмечали ориентиры, они давали приют или служили убежищем для авиаторов, рискующих лететь над морем, теперь же эти острова грозили бедой, с их летных полей взлетали истребители, готовые сбить самолеты, обнаруженные прибрежными радарами». Маршрут полетов, таким образом, приходилось прокладывать много западнее Сардинии и Корсики, и он уводил прямо на середину Средиземного моря.

«В тяжелом, подбитом ватой и мехом облачении, страдающий от тунисского пекла, – вернемся снова к воспоминаниям Лельо, – Сент-Экс уселся в кабину. Для него это был тяжкий труд, в авариях он ломал себе кости, и сейчас движения мускулов бередили старые раны, вызывая боль… В полдень он, наконец, взлетел, взметнув песок иссушенной зноем взлетной полосы, и скрылся в синеве. Он возвратился через шесть часов, сияющий от переполнявшей его радости снова увидеть Францию, с выполненными им, согласно заданию, фотографиями долины Роны. По глазам можно было видеть, какой восторг он испытывал от того, что по-настоящему вновь вернул себе право участвовать в борьбе и способен действием отстаивать свои идеалы, вдохновлявшие его литературные творения».

Позднее в небольшом алжирском ресторане, расположенном в подвале, куда Антуан пригласил Пелисье и несколько своих друзей, в том числе и Жана Габена, последовавшего за ним из Америки, Сент-Экс все еще ликовал и радовался тем великолепным ощущениям, испытанным им во время первого вылета на задание. «Вы не представляете, какое сильное волнение охватывает при приближении к земле Франции того, кто не видел свою страну целых три года и может, наконец, сказать себе: я лечу над своей страной. Я насмехаюсь над ее оккупантами. Я вижу места, которые мне запрещают видеть. По заданию мне требовалось добраться до побережья восточнее Марселя и сфотографировать береговую линию вплоть до восточных окраин Тулона. Но с той высоты земля выглядела голой и мертвой… Наши камеры дальнего действия действуют подобно микроскопам. Я смотрел вниз, но не видел там никакого движения. Никаких признаков жизни. Я был глубоко разочарован, и меня охватило невыносимое уныние. Франция мертва, думал я, и мне становилось все хуже. Но тут несколько серовато-дымчатых колец окружили мой самолет. Меня обстреливали! Франция все-таки жила! Мне стало лучше».

«Это вы уж слишком, старина, – прокомментировал Габен с грубоватым дружелюбием, – я бы предпочел оставаться в унынии!»

* * *

Сент-Экзюпери оказался менее удачлив во время второго полета, состоявшегося 1 августа, меньше чем через неделю после первого. Из-за какой-то неисправности в двигателе, обнаруженной уже после взлета, ему пришлось повернуть «лайтнинг» назад на аэродром Ла-Марса. Взлетно-посадочная полоса там была необычно короткая, длиной всего каких-то 600 ярдов, и пилотам требовалось приложить некоторое усилие, чтобы успеть затормозить и остановить «Р-38» еще до конца полосы. Новичков на аэродроме инструктировали заранее жать на тормоз так, чтобы гидравлические тормоза начинали работать в момент касания полосы. Именно это Сент-Экс и забыл сделать, в итоге он уже проскочил половину полосы, нещадно давя педали насоса, прежде чем тормоза начали работать. Он вылетел за пределы полосы и остановился с поврежденным крылом и шасси в близлежащем винограднике.

Полковник Карл Полифка, принявший командование Средиземноморским крылом разведки и аэрофотосъемки от полковника Рузвельта, через девять недель хотел оправдать Сент-Экзюпери и приписывал аварию дефекту самолета. Но полковник Гарольд Уэллис, офицер по снабжению генерала Спаатца, случайно оказавшийся свидетелем происшествия, придерживался иного мнения и видел в случившемся вину летчика. Уэллис взорвался, накинулся на Сент-Экзюпери с солдатской бранью и, не выбирая выражений, составил рапорт генералу Спаатцу с рекомендацией немедленно отстранить летчика от полетов.

Уэллис, к сожалению, не был, по-видимому, одинок. Часть офицеров американских военно-воздушных сил воспринимали французов как компанию недисциплинированных авантюристов, неудачно выполнявших каждое второе задание только из-за своей проклятой небрежности и безответственности. Правда же состояла в том, что (и в этом позже признавался переводчик Фернан Марти) все пять «Р-38», приписанные к французскому отделению, были старыми. Система подогрева кабины работала некачественно. Камеры французских пилотов в их обледеневших и промерзших кабинах часто вообще не работали. Именно из-за этого пилоты вернулись из нескольких заданий без снимков. С другой стороны, такие офицеры, как полковник Франк Дюнн, заместитель Рузвельта, и майор Леон Грэй, офицер по эксплуатации авиагруппы, открыто проявляли недоброжелательность по отношению к французскому отделению. Задания, распределенные французскому отделению в предыдущий вечер, могли внезапно меняться в последнюю минуту, и пилотам приходилось отправляться в полет без предварительного инструктажа по новому полетному заданию».

Со временем, особенно после отъезда Дюнна вместе с Уэллисом назад в Соединенные Штаты и назначения в авиакрыло двух других, открыто сочувствующих французам офицеров, ситуация сгладилась. Но тогда Уэллис сумел использовать сильные аргументы против Сент-Экса. Зачем доверять управление «лайтнингом» сорокатрехлетнему пилоту, то есть на тринадцать лет старше возрастного предела, обычно определяемого для подобных полетов? Генерал Спаатц, похоже, и правда смутившись, не знал, что сказать на это. С формальной точки зрения, бесспорно, Уэллис был прав. Сент-Экзюпери в его возрасте и впрямь не следовало летать на боевые задания на «Р-38». Для начала его отстранили от полетов. В это же время французскому отделению выделили два новых «лайтнинга», и никто не сомневался в их предназначении исключительно для боевых заданий.

Прошло несколько недель, прежде чем дело Сент-Экзюпери окончательно завершилось. В отчаянной попытке предотвратить драматическое ухудшение во франко-американских отношениях, Сент-Экс организовал банкет и пригласил на него многих высокопоставленных американцев. К сожалению, часть приглашений дошла до адресатов слишком поздно, хотя это не помешало банкету пройти с успехом. Успех и правда слишком уж превзошел все ожидания. Полковник американских ВВС, командир базы в Джаммарате, так обильно угощался деликатесами и спиртными напитками, что безнадежно подорвал здоровье. Лукуллов пир завершился для него кошмарным похмельем, и сей плачевный результат бумерангом отозвался на устроителе пиршества. Результатом сего гастрономического фиаско стал перевод Сент-Экзюпери в Алжир «в ожидании нового назначения». Это могло означать и нечто, и ничто, но, по крайней мере, на тот момент клетка захлопнулась.

19 августа упавший духом Сент-Экс вновь ненадолго появлялся в Ла-Марса попрощаться со своими товарищами. Казалось, он решил распрощаться и с Северной Африкой, и с войной, поскольку с грустью обсуждал с приятелями свое возвращение в Америку. Его отъезд уже никак не повлиял на чересчур мрачную обстановку в эскадрилье, где, как позже описывал Фернан Марти, «начал таять когда-то царивший в ней дух доброжелательности и радушия.

В палатках, где когда-то царила франко-американская дружба, теперь поселились только недобрые чувства друг к другу».

Ухудшение обстановки частично объясняет отчаянный тон письма Сент-Экзюпери, написанного незадолго до постигшей его 1 августа неудачи. Это письмо, бесспорно, одно из самых значительных из когда-либо написанных им. Письмо, очевидно, адресовалось генералу Шамбре, но так никогда и не было отправлено адресату, поскольку автор письма, вероятно, почувствовал, что поддался временно охватившей его депрессии, и это наложило слишком мрачную тень на содержание. Но в письме, несомненно, отразились самые сокровенные чувства Сент-Экса, охватившие его в тот период, и, по крайней мере, часть написанного стоит привести здесь:

«Я только что совершил несколько полетов на «Р-38». Это – прекрасная машина. Я был бы счастлив получить ее в подарок в свой двадцатый день рождения. Но сегодня печально отмечаю, что в свои сорок три года, налетав уже шесть тысяч пятьсот часов в небе над всеми частями света, я уже больше не могу находить много удовольствия в подобной игрушке. Теперь это не больше чем средство передвижения, используемое здесь для войны. И если я приспосабливаюсь к скорости и высоте в столь почтенном для такой работы возрасте, то больше чтобы не уклониться от проблем моего поколения, нежели в надежде вернуть себе радости прошлого.

Возможно, стоит предаваться грусти, а может, и не стоит. Скорее, я ошибался в двадцать лет. В октябре 1940 года, когда я возвратился в Северную Африку, куда перебралась авиагруппа 2/33, мой автомобиль с пустым баком стоял где-то в пыльном гараже, а я открыл для себя лошадь с телегой. И благодаря этому тропинки в траве. И овец, и оливковые деревья. Те оливковые деревья вовсе не отбивали такт и не проносились мимо закрытых окон на скорости 130 километров в час. Они подчинялись своему собственному ритму жизни, размеренной и неспешной, рождая оливки. И овцы, как оказалось, существовали не только затем, чтобы заставлять водителя снижать скорость. Они снова жили. Реальной жизнью. Реально паслись и давали реальную шерсть. И трава также приобретала реальное значение, так как они бродили по ней и щипали ее.

И я чувствовал, как и я оживаю снова в этом единственном уголке на земле, где даже дорожная пыль имеет свой запах (я несправедлив: и в Греции, как и в Провансе тоже). И тогда мне показалось, что всю свою жизнь я прожил глупо.

То есть вся эта стадная жизнь посреди американской базы, это заглатывание пищи за десять минут, как в стойле, это хождение взад и вперед между одноместными самолетами мощностью в 2600 лошадиных сил и немыслимыми абстрактными зданиями, где нас складировали по трое в комнате, – короче говоря, вся эта ужасная человеческая пустыня ничем не радует мою душу. Это болезнь, совсем такая, как бессмысленные или безнадежные задания, на которые мы вылетали в июне 1940 года, и этой болезнью нужно переболеть. Я «болен» уже неизвестно сколько, и неизвестно, когда наступит выздоровление. Но я не имею никакого права избежать этой болезни. Только и всего. Сегодня я погружен в глубокую печаль, в самую ее бездну. Я скорблю о своем поколении, лишенном человеческой сущности. Обладая только баром, математикой и «бугатти», в качестве разновидности духовной жизни, оно находит себя сегодня в чисто стадной и ставшей абсолютно бесцветной деятельности. И люди даже не замечают этого. Возьмите феномен такого явления, как война, какую-нибудь сотню лет назад. Только подумайте, как много объединенных духовных, поэтических или просто физических усилий война требовала от человека. Теперь, когда мы низведены до уровня кирпичиков, мы смеемся над этими глупостями. Мундиры, флаги, боевые кличи, музыка военных оркестров, победы (сейчас больше нет побед, достойных воспевания, подобных Аустерлицу). Остался лишь феномен питания стоя и даже на ходу, и любая задушевность звучит нелепым анахронизмом, а люди отказываются откликаться на самое слабое проявление духовного в их жизни. Они добросовестно обслуживают этот своего рода сборочный конвейер. Как говорят молодые американцы: «Мы честно взялись за эту неблагодарную работу», и тщетно пропаганда по всему миру в отчаянии сотрясает воздух. И не потому, что она страдает от недостатка особых талантов. Она страдает из-за невозможности вернуть назад старые мифы, не показавшись напыщенной и выспренной. От греческих трагедий человечество в своем декадентстве скатилось до пьес господина Луи Вернея (куда уж ниже). Век рекламы, массового производства, тоталитарных режимов и армий, лишенных медных труб, или знамен, или месс по погибшим. Всеми фибрами души я ненавижу мою эпоху. Человек умирает от жажды».

Письмо это слишком длинное, чтобы полностью приводить его здесь, хотя особенно пророческую часть оставим для заключительной главы. «Ах, какой сегодня необыкновенный вечер, – заключает Сент-Экзюпери, – какая непривычная атмосфера! Из моего окна я могу различить, как свет окон освещает безликие здания. Я слышу, как из приемников раздаются мотивчики на бессмысленные стишки и несутся над этой беспомощной толпой, прибывшей из-за моря, которой совсем неведома ностальгия…

Если я погибну в бою, мне не о чем переживать. Но каждый раз я переполняюсь гневом в этих летящих торпедах, больше не имеющих никакого отношения к полету и превращающих пилота, зажатого среди дисков и кнопок, в своего рода главного бухгалтера… И если я выживу на этой «необходимой, но неблагодарной работе», у меня останется только один вопрос, который меня беспокоит: что я скажу, глядя в глаза людям?»

Глава 23

Алжир. Гадючник

После стоившей больших мучений переоценки ценностей Сент-Экзюпери, наконец, решил не возвращаться в Соединенные Штаты. Он не мог заставить себя отказаться от всех надежд, которые он лелеял в течение трех долгих лет и много больше. Не переваривая Алжир с его атмосферой интриг времен Ренессанса, он предпочитал остаться на Средиземноморском театре боевых действий, а не отделять себя от войны океаном. Ежедневная жизнь, несмотря на чудесный поток союзнических поставок и процветающего черного рынка, оставалась спартанской, так как приросший пуповиной к Франции Алжир был неспособен обеспечить даже самыми простыми товарами. Швейные иглы, например, оказывались в таком дефиците, что домохозяйкам часто, постучав в дверь своих соседей, приходилось унижаться и просить одолжить им иголку на полдня или на утро. Город, как его описала Диана Купер в своих бодрых «Трубных звуках на крутизне», «был полностью лишен любой возможности купить вещи: ни тарелки, ни молотка с гвоздями, ни листа бумаги. Стаканами служили пивные бутылки с отбитыми горлышками, с неровными, обрезающими губы краями. Прикрытые ставнями витрины магазинов, немногие из которых открывались в 11 утра, зияли пустотой, лишенные своих привычных товаров. Я пыталась в первые дни (после приезда с мужем Дафом Купером) купить предметы первой необходимости: мыло, электрические лампы, свечи, подушки, туалетную бумагу, спички. Никакой надежды. Это крайне обескураживало». Топливо, конечно, отсутствовало, и позже, когда осень превратилась в зиму, жене британского посла приходилось ложиться спать в меховой шубе.

К подобным лишениям военного времени Сент-Экзюпери был достаточно подготовлен: в конце концов, они оказывались реальнее иллюзорного богатства, с которым он столкнулся в Лисабоне и Нью-Йорке. В Алжире, с его затемненными окнами и улицами, наполненными солдатами полдюжины национальностей, человек, по крайней мере, чувствовал, что шла война. Тяжелее было сносить духовные страдания. Андре Моруа, когда его судно пришвартовалось в алжирском порту несколькими неделями позже, нашел своего друга Антуана донельзя удрученным мелкими политическими интригами, недавней смертью Ошеде и своим собственным увольнением из эскадрильи. Американцы, казалось теперь, ополчились против него, а поскольку Жиро день ото дня терял власть под натиском безжалостно прокладывавшего путь к власти Де Голля, уменьшалась и надежда на эффективную поддержку верхних эшелонов французского бюрократического аппарата.

Тем временем следовало хоть что-нибудь предпринять, чтобы не сойти с ума от расстройства и отчаяния. К счастью, Антуан написал Консуэле, которой удалось перехватить Леона Ванселиуса, только что получившего капитанские погоны после завершения курса переподготовки по классу полевой артиллерии в форте Беннинг. И 7 сентября Сент-Экс пришел в восторг, когда увидел, как его друг поднимается в квартиру доктора Пелисье с красивыми, из свиной кожи, чемоданами – подарком Консуэлы. Внутри лежали несколько писем от нее, экземпляр «Жизнь и все живое» Мориса Блонделя, который он просил прислать, и четыре черные связанные папки, куда он запаковал 700 страниц, отпечатанных его нью-йоркским секретарем по диктофонной записи.

В Касабланке доктор Анри Конт как-то сказал ему: «Пожалуйста, пусть в следующий ваш приезд сюда мой дом станет вашим». Сент-Экзюпери теперь воспользовался приглашением. Ему было необходимо вырваться из политического гадючника Алжира. Очаровательная вилла доктора в холмистом пригороде Анфы (там оказалось намного удобнее, чем в тесной квартире Пелисье в самом центре Алжира) послужила оазисом в пустыне.

Сент-Экс чувствовал себя там так уютно, что, в конце концов, остался на целый месяц. Как обычно, он поздно ложился спать, продолжая трудиться над «Цитаделью» в первые часы суток и ранним полднем. После утомительного рабочего дня в клинике Конт частенько возвращался домой сильно уставшим и невольно засыпал над страницами текста, которые его беспокойный гость вручал ему за ужином, и на следующий день смущенно признавался, что был утомлен и не смог прочитать больше нескольких строк. Однако они часто вместе обсуждали книгу, и Конт очень четко запомнил, как Сент-Экзюпери объяснял ему, с кого срисован портрет берберского правителя, центральной фигуры повествования. Когда-то они вместе посетили пристанище, расположенное неподалеку от огражденной скалами возвышенности Булауани (в 60 милях к югу от Касабланки).

Находчивый, как всегда, Сент-Экс развлекал хозяина и его гостей ловкостью рук. Иногда потеха принимала форму забавы с бросками перочинного ножа, при этом он безошибочно втыкал нож лезвием в деревянную дверь. Или устраивал шоу с виртуозной игрой на фортепьяно, вопрошая присутствующих (а им полагалось не смотреть в этот момент за его действиями), смогли ли они угадать мелодию в его слегка нетвердых аккордах. «Это же Дебюсси!» – обрадованно восклицали гости, и тут Антуан раскрывал свой секрет: странная двенадцатитоновая соразмерность рождалась апельсинами и грейпфрутом, катившимися по клавишам, пока сам фокусник работал педалями. Что касается его карточных трюков, то они вызывали ощущение чего-то сверхъестественного, и однажды вечером, когда доктор Конт принимал у себя хирургов из американского медсанбата, полковник медицинской службы вскочил из-за стола и, покидая дом, гневно бросил хозяину: «Я покидаю это жуткое место! Здесь творится какая-то чертовщина!»

В другой раз тех же самых хирургов пригласили на изысканный танцевальный вечер вместе с несколькими французскими офицерами полка африканской пехоты. Вечер был в полном разгаре, когда два иностранных легионера вошли через ворота сада. Им тоже хотелось повеселиться. Разгневанный французский полковник попытался выставить вон непрошеных гостей, но Сент-Экс вмешался, накачав их продовольствием, спиртными напитками и беседой, и, наконец, сделал им подарок – свою зажигалку.

Однажды он признался Конту, когда тот стал восхищаться его красивыми, из свиной кожи, чемоданом и несессером: «Это Консуэла прислала их мне. Она изматывает меня моими же собственными деньгами, но я ей все всегда прощаю». С подобным благодушием он никогда не упускал случая возразить скептикам, горячо убеждавшим его, будто вступление Америки в войну – это «иллюзия», поскольку для «Америки в этом нет никакого интереса», и даже называвшим совместное командование «крестоносцами» XX столетия. В знак своей искренней благодарности он отдал Конту свой собственный экземпляр «Военного летчика», уникальное издание, отпечатанное на редкой бумаге.

Страшная летняя жара наконец-то начала спадать к тому времени, когда Антуан возвратился в Алжир, но это принесло ему слабое облегчение и не спасло от душевного мрака, куда он погружался. Вновь его угнетала преобладавшая атмосфера ссор и интриг: их было так много вокруг… Ему не удавалось сконцентрироваться на работе над «Цитаделью». Его переживания повлияли даже на почерк, который в тот период становится настолько неразборчив, что все попытки расшифровывать листы рукописи после его смерти не дали результатов. Даже страницы, отпечатанные в Нью-Йорке, теперь вызывали у него сомнения, на него накатывали приступы растерянности, несобранности, столь тяжелым был его настрой. Более, чем когда-либо, он испытывал беспокойство по поводу своей прозы, ощущая страстную, порой тираническую потребность заставить друзей просмотреть написанное им. Когда настал черед для Нелли де Вог приехать в Алжир, как члену вспомогательного воинского подразделения «Свободной Франции», ей пришлось проглотить сотни страниц «Цитадели» за один длинный, почти безостановочный прием, а заодно пару бензедриновых таблеток, чтобы не заснуть.

Душевный мрак, окутывавший Сент-Экса, – не просто результат скорбного озлобленного воображения. Андре Моруа вскоре обнаружил, что в том нравственном заточении, в котором пребывал его друг, хватало места для всех. Приехал в Алжир и Адриен Тиксье (где он стал членом временного правительства). Де Голль был слишком хорошо информирован об их совместном нежелании присоединиться к его нью-йоркской фракции. Бурбонская Горькая Полынь (так его прозвали среди англо-американцев) не испытывал никакого желания ничего забывать. Когда Моруа попросил разрешения посетить Корсику (после освобождения острова солдатами Жиро и американскими парашютистами), ему в этом было отказано.

А через несколько дней после первого вето Моруа (вспомним, как обстояло дело с Сент-Экзюпери и Де Голлем) наткнулся на второе, более значимое. 30 октября Де Голль предполагал выступить с речью на Всеалжирском форуме в честь празднования шестидесятой годовщины основания Французского содружества. При подготовке текста он попросил одного из своих помощников написать абзац, посвященный ведущим французским авторам, которые помогли спасти дух Франции, предпочтя изгнание позору Виши. Список, в варианте помощника, включал имена Андре Моруа и Антуана де Сент-Экзюпери. Но когда генерал уже на трибуне дошел до слов о тех, кто «как только избежал тирании, принял участие со всем присущим им благородством и, я мог бы добавить, независимостью в больших духовных и моральных сражениях этой войны», он стал сыпать именами Филиппа Барре, Анри Бернштайна, Эва Кюри, Дюкатийона, а к числу «величайших авторов» он отнес (!) Андре Жида, Жозефа Кесселя, Маритена и Жюля Ромена. Ни слова о Моруа, ни строчки о Сент-Эксе или о Сент-Джоне Персе. Горькая Полынь взял свою ручку, обмакнул ее в помойное ведро своей галльской злобы и вычеркнул все три имени еретиков. Помощник был вне себя, как и Леон Ванселиус, который сразу понял, слушая речь, что, если образцовый французский писатель Филипп Барре возглавляет этот удивительный список, то лишь из-за своего дара литературного предвидения, проявившегося в написании панегирика в честь Де Голля.

Жозеф Кессель, тайно бежавший из Франции в Лондон и теперь добравшийся до Алжира, в свою очередь добавил тревоги Сент-Экзюпери, объявив, что во Франции после освобождения кровопролитие не только неизбежно, но и необходимо. Тому немало исторических примеров: сначала религиозные войны, а после них требовался Генрих IV, чтобы зализывать раны.

«В следующем году, – как Сент-Экс написал Анри Конту, – достанется работы расстрельным командам, и это будет довольно грустно. Что принесет этот урожай?.. Независимо от того, насколько гениален генерал Де Голль (а я имею некоторую веру в его политический гений), ему придется однажды усмирять страсти, которые сам он и пробудил. Он будет должен создать какую-то почву. Я знаю, что он это и сам чувствует. Но, правда, не из числа царства чувств, а из области царства Духа».

Не самым последним основанием этой редкой нетерпимости по отношению к человеку (для Сент-Экзюпери, во всяком случае, это и впрямь чрезвычайный случай) послужил недостаток идеологической базы: движение Шарля Де Голля являлось, как любил выражаться писатель, «фашизмом без доктрины». «Ислам, – писал он Анри Конту, – обезглавливает, опираясь на Коран, французская революция вела на гильотину, опираясь на Дидро, Россия расстреливала, опираясь на Маркса, христианство позволяет себя обезглавливать (что то же самое) по святому Павлу. Пробужденные чувства, которые развязывают эту резню, – не больше чем средство достижения цели в распоряжении Духа. Позволит ли чувство, впервые в истории человечества, теперь использовать расстрельные команды бесцельно, в конце концов, против самих себя же? Страсть, по мне, – слепой монстр. Даже когда она благородна. Даже когда чиста».

* * *

За время длительного, около месяца, пребывания Сент-Экса в Касабланке ожесточенная борьба между жиронистами и голлистами распространилась на французские секретные службы, представленные, с одной стороны, армейским Управлением служб информации и военной безопасности и, с другой стороны, Центральным бюро информации и действия, созданным Де Голлем в Лондоне и доверенным нервному и честолюбивому бывшему этнологу по имени Жак Сустель. Посланный, чтобы изучить наносящую вред вражду между двумя конкурирующими спецслужбами, генерал Уильям Донован, глава Управления стратегических служб, потерял драгоценное время, примиряя военных профессионалов из второго бюро французской армии с любителями «плаща и кинжала» Жака Сустеля. Но дерзкая попытка Донована оказать давление на французский Комитет национального освобождения, чтобы тот последовал его рекомендациям, очевидно, имел эффект бумеранга, и голлисты получили «ниспосланную с небес» возможность клеветать на своих противников, вешая на них ярлык «инструментария иностранного вмешательства».

Хаос достиг наивысшего накала, когда Поль Данглер – лидер французского движения Сопротивления в Эльзасе – прибыл в Алжир, где Леон Ванселиус вскоре представил его Сент-Эксу. Между массивным авиатором и крепко скроенным эльзасцем возникла почти мгновенная симпатия, основанная на полном совпадении умонастроений. Подобно генералу Шамбре, Данглер был частью конспиративной сети, которая планировала побег Жиро из Кенингштайна. В марте 1942 года Поля арестовала полиция Виши, когда в его тайнике в Лионе был найден радиопередатчик, но он вскоре был освобожден по специальному приказу Петена, который тайно сочувствовал его усилиям в борьбе против присоединения Эльзаса к Третьему рейху. Узнав, что Данглер хотел установить контакт с Жиро и американцами в Алжире, Петен в июле 1943 года вызвал его в Виши и поручил ему необычную миссию. Прибыв в Алжир, он должен был обратиться к Жиро и Де Голлю и проинформировать их от его имени, что, поскольку немцы покончили с французской армией, заняв всю метрополию, он, Петен, торжественно передает преданных Франции офицеров, несших службу при нем как главе государства, Жиро и Де Голлю.

С этого момента все французские офицеры на севере Африки обязаны были бы повиноваться распоряжениям этих двух человек, которые командовали французскими военными подразделениями, сохранившими свое существование. После освобождения Франции, продолжал маршал, он предлагает встретиться Жиро и Де Голлю под Триумфальной аркой в Париже и произвести организованную передачу его полномочий им прежде, чем он удалится в свое имение в Вильнеф-Лубе.

Проблема восстановления нормального парламентского строя после периода иностранной оккупации уже возникала в течение Франко-прусской войны и определилась в соответствии с Тревенекским пактом 1872 года, который Де Голль и его сторонники последовательно отказывались признавать. Позиция Петена оказывалась бы более сильной в конституционном плане, если бы он сослался на законодательство, хотя это едва ли оказало воздействие на результат этой специфической увертюры. Если сказать, что идея была встречена холодно, значит, сказать слишком мало. Жиро, согласившийся принять Данглера сразу по прибытии того в Алжир, взорвался, когда услышал предложение Петена. После своего спасения из Кенингштайна он был вынужден написать два письма Петену: в первом он говорил, что он не сделает ничего, чтобы усложнить трудную задачу маршала по успокоению немецких оккупантов, всегда готовых поэксплуатировать «скандал» такого рода, а во втором (написанном в момент высадки союзнических войск на севере Африки) он объяснял, насколько новый поворот событий серьезен для него, чтобы быть связанным и дальше своими предыдущими обещаниями. Проще говоря, Жиро нарушил свое слово, так же пришлось поступить и маршалу Жюэну немного погодя – извинительное нарушение, которое могло бы быть приписано обстоятельствам военного времени. Но страшнее было другое, и этого не знал Данглер: Жиро, только под натиском его голлистов, доминирующих в Комитете национального освобождения, подписал декрет, обвиняющий Петена в государственной измене и призывающий привлечь его к суду перед законом, дабы он ответил за свои преступления.

Данглера не остановила отрицательная реакция Жиро, и он отправился передать обращение Петена Де Голлю. Здесь отказ принял иную, но даже более неистовую форму. Лидер «Свободной Франции», не простивший Данглеру то, что тот настоял на автономности движения Сопротивления в Эльзасе (из-за трудностей, связанных с насильственным объединением с рейхом), выдерживал его в течение полутора месяцев в приемной и только после этого согласился принять.

– Итак, чего вы хотите? – было его бесцеремонное приветствие, когда разрешение на визит наконец-то было получено.

Данглер представился как «глава эльзасского Сопротивления», после чего Де Голль бросил коротко, но высокомерно:

– О, глава эльзасского Сопротивления! Один из них, я так понимаю!

– В эльзасском Сопротивлении один руководитель, – резко парировал Данглер, – и это – я.

После чего мертвенно-бледный Де Голль вскочил из-за стола и заорал:

– Вон, вон! К чертовой матери отсюда! Вон!

Данглеру даже не представился шанс упомянуть имя Петена. Когда Сент-Экзюпери услышал собственные оценки уже из уст Данглера, он огорчился еще больше, но не удивился. Горькая Полынь рвался к власти, а Данглер теперь получал лекарство, которое однажды было применено к генералу Одику. Француза, посмевшего представлять движение Сопротивления, коим Де Голль лично не управлял, следовало устранить, нейтрализовать, не важно, какой ценой.

* * *

Через несколько дней после этой новой вспышки Сент-Экзюпери шел по темному коридору в затемненном жилом доме доктора Пелисье и не сумел разглядеть лестничный марш из шести мраморных ступеней. «Я внезапно ощутил невесомость, – описывал он позже происшествие в письме Анри Конту. – И услышал страшный грохот. Это был я. Я растянулся на спине, в двух местах подпертый двумя твердыми углами искусственного мрамора. Двумя точками были копчик (? оставляю правильность написания на ваше усмотрение) и пятый поясничный позвонок».

Следующим утром Пелисье нашел записку под дверью своей спальни, из которой явствовало, что его квартирант испытывал серьезные боли, что он упал со всего маху на нижний позвонок, а именно эта область позвоночного столба была когда-то им сломана. Пелисье немедленно обследовал ему спину. Он обнаружил только серьезный ушиб чуть выше копчика, и он осложнялся ревматизмом, от которого Сент-Экс страдал уже в течение многих лет. Но ничего не было сломано, насколько он мог судить. Антуан отказывался верить врачу. В полдень, будто проверяя не только диагноз доктора, но и собственную силу воли, он сполз (не говоря ни слова Пелисье) вниз и вскарабкался осторожно на трамвай, чтобы попасть на прием, который давал российский посланник Александр Богомолов. Сокрушенный болью, которая металась вверх и вниз по спине и ногам, он внезапно почувствовал себя настолько слабым, что прибег к помощи двоих друзей, и те помогли ему сойти вниз по лестнице и сесть в автомобиль адмирала Обойно, проявившего достаточно любезности и согласившегося отвезти его домой. Этого было достаточно, чтобы убедить Сент-Экса в своей правоте и неправоте доктора.

На следующий день, 8 ноября, Сент-Экзюпери страдал слишком сильно и не сумел отметить первое ежегодное празднование высадки союзников на севере Африки, которое Де Голль, верный своей желчности, бойкотировал как «день траура». Чтобы успокоить взволнованного друга, Пелисье направил Антуана к рентгенологу. Когда тот возвратился, в его темных глазах мелькал отсвет триумфа.

«Что я говорил? – воскликнул пациент. – Позвонок сломан». Пелисье долго изучал рентгеновский снимок и отрицательно покачал головой. Он не мог найти на снимке никаких следов перелома. Сент-Экс, очевидно, напряг все свое магическое обаяние, чтобы специалист увидел перелом, которого там не было.

Спорить пришлось долго, прежде чем Сент-Экзюпери убедился в правоте Пелисье, но даже после этого он оставался убежденным менее чем наполовину. На следующий день Пелисье послал к Антуану старую служанку Северину, сообщить ему, что ее хозяин ожидает месье «ле команданта» на завтрак. Антуан интерпретировал это как почти садистское намерение помучить его. После столь сурового испытания он позвонил по телефону в военный госпиталь и уговорил армейского доктора прибыть к нему. Тот предписал три недели неподвижности. Этого предписания, как понял Пелисье, хватило, чтобы убедить его упрямого друга в переломе спины. Этот, уже второй по счету, диагноз ему приходилось опровергать, но опять все его попытки были встречены со стойким недоверием. Ночь за ночью доктор, уставший после трудных дней обследования других пациентов в своем консультативном кабинете или в больнице, был вынужден бодрствовать из-за настойчивости Антуана, неустанно изыскивавшего доказательства посредством дедуктивной логики (!), что он, Пелисье, не прав. Дебаты продолжались изо дня в день, пока доктор не рассердился настолько, что отказался выслушивать своего друга. Сент-Экс тогда принялся забрасывать его длинными посланиями, разъясняя те же самые доводы уже на бумаге. Его переполняла ярость, и он не мог поверить, будто только время могло снять его боли, а предписанная неподвижность просто ухудшит его состояние. Так протекли полтора мучительных месяца, прежде чем Сент-Экс признал, уже в середине декабря, что был несправедлив в своих обвинениях и что доктор не мог нести ответственности за отсутствие ступени на лестнице или его собственную невнимательность. «Я понимаю, ваши научные познания неспособны вернуть мне мои волосы, мои зубы или мои юношеские годы» – этими словами заключил он свое письмо с извинениями.

Едва была улажена эта ссора, как возник новый источник противоречий между ними. Однажды Сент-Экзюпери сообщил Пелисье, как он страдает от серьезных кишечных болей. Он признался, что принимал немереные дозы сульфатосодержащих порошков (новая «панацея» тех дней) в дополнение к горячим пряным блюдам, которые он предпочитал употреблять. Чтобы успокоить Антуана, Пелисье направил его к другому специалисту-рентгенологу, но у того вызвали беспокойство некие тени, обнаружившиеся на снимках. Несколько недель после этого случая Сент-Экс ходил убежденный, что заболел раком, и только в конце февраля 1944 года будет установлено: все обследования подтверждают наличие неполадок с желудком из-за большого потребления лекарств и специй. Такие «одержимости болезнями» (Пелисье хорошо понимал это) стали следствием глубокого разочарования и депрессии, снедавшей его друга в течение прошедших месяцев вынужденной бездеятельности.

Один из друзей Сент-Экзюпери предложил (учитывая популярность его книг в Соединенных Штатах) отправить его в Вашингтон со снабженческой миссией для французских военно-воздушных сил. Прибыл ответ от Андре Трокера, крайне антимилитаристски настроенного социалиста, которого Горькая Полынь специально назначил возглавлять Военный комиссариат с сардоническим расчетом обрезать крылья Жиро, вплоть до его полного устранения. Ничего не поделаешь. Жиро уже послал генерала Одика в Вашингтон с такой миссией, и, с точки зрения голлистов, этого было уже предостаточно.

Глубоко удрученный этим (хотя он почти не выходил из такого состояния большую часть времени), Сент-Экс мог все еще переходить со смущающей непринужденностью от самой глубокой меланхолии до крайне веселого состояния, многих вводя этим в заблуждение. Вероятно, немногие из тех, кто приходил посетить его в «маленькой серой комнатушке, столь же безликой, как гостиничный номер», которую он занимал в квартире доктора Пелисье, сумели оценить степень его несчастья, увлеченные могучим потоком его рассказов, которыми он начинал сыпать, стоило пробудить его от летаргии. Робер Бордаз, на которого довольно часто ссылаются, оставил описание этой небольшой комнаты, где открытые чемоданы занимали всю поверхность пола. Здесь всегда была пачка напечатанных страниц и стол у окна с листами тонкой гладкой бумаги, на которых Антуан набросал самую последнюю идею в форме сложных математических загадок. «Рабочий день закончился, и можно застать его в комнате вытянувшимся на своей крошечной кровати, отчего он казался даже более высоким, чем был. Как только беседа вступала в силу, незабываемые глаза Антуана начинали светиться на его полудетском лице и мерцать ярким интеллектом. Но Антуан всегда приветствовал вас словами, что он утомлен жизнью, и выяснением, не придерживаетесь ли и вы этой точки зрения».

Преданная Северина, заботившаяся о нем с материнской теплотой, а иногда отчитывавшая его, как ребенка, отзывалась на его зов, приносила тарелки или корзинки сушеных фиников, инжира и апельсинов, которыми он угощал пришедших. Антуан и его друзья проходили через прихожую, где клиенты доктора Пелисье ожидали своей очереди, и присаживались в угловом салоне, украшенном современными картинами. Когда же наконец наступало время ужина, они шли по темным коридорам и переходам вслед за Сент-Эксом вниз по лестнице, которую он никогда не забывал проклинать как источник столь сильного физического страдания, и, подобно пробке из бутылки, сливались с пульсирующими улицами города, изобилующими иностранным говором и гортанными звуками арабских приветствий.

Частенько в обеденное время Антуан садился на трамвай и направлялся на вершину холма к «Серкль энтералье», расположенной недалеко от Летнего дворца и роскошной гостиницы «Сен-Жорж», где его приветствовали знакомые лица Франсуа де Панафье, Роже де Синети, Ги де Ла Турнеля, Жака Тине, генерала Буска, Леона Ванселиуса, Поля Данглера и множества союзнических дипломатов и офицеров, для кого это странное мавританское местечко превратилось в международную фондовую биржу по торговле вразнос сплетнями, слухами и информацией более товарного вида. Здесь Сент-Экс также часто мог встретить двух видных протестантов, с кем у него установились хорошие отношения: пастора Андре Бенье, главы протестантской миссии на освобожденных территориях, и Марселя Штурма, главного войскового капеллана, чьих двоих детей, Жана Мишеля и Малу, он неизменно приводил в восторг своими фокусами и изобретениями.

Во время застолий, которые Антуан посещал, ему еще удавалось продолжать оставаться душой общества, ослепляя компанию карточными фокусами, которые, казалось, становились все более и более таинственными по мере того, как он набирался мастерства. Однажды за завтраком с генералом Буска и его женой он внезапно взялся глотать ложки, которые позже появлялись в карманах и сумочках. Его истории, без сомнения, еще больше захватывали дух. Макс-Поль Фуше, некоторое время занимавший комнату рядом в квартире Пелисье, помнит их как «незабываемые номера», в театральном значении этого слова. «Например, Сент-Экс имел обыкновение неоднократно демонстрировать драму жажды, драму не из научной литературы, а так, как он пережил ее после аварии в пустыне. Все изображалось в лицах, от взлета самолета и неисправности его двигателя вплоть до опасного падения на землю. При этом самолет распадался от удара, а пилоты вываливались из него, проходили часы, тело высыхало, и слизистые оболочки превращались в камень. Кульминация наступала, когда он произносил: «Когда жажда становится нестерпимой и человек умирает, язык вываливается изо рта». И Сент-Экс вытягивал огромный язык, его глаза дико выкатывались из орбит, а собравшаяся компания дрожала, с трудом удерживаясь от аплодисментов».

Мину де Монтгомери (будущая мадам Бетуар, ставшая одной из ведущих сотрудниц «Свободной Франции», отвечающих за размещение в Алжире) особенно поразил необычный рассказ о молельном коврике. Этот коврик Антуан однажды приобрел в Касабланке (тот же самый коврик он упомянул в письме к Рене де Соссин, написанном весной 1927 года). Сент-Экс клал его в кабину своего самолета, и он сопровождал его повсюду, вплоть до Южной Америки, почти как домашнее животное. Но из-за этого у Антуана появилось «чувство собственника», расстраивавшее того, кто испытывал презрение к благам этого мира. И вот однажды во время полета в Рио-де-Оро его охватило внезапное желание избавиться от этого земного предмета, который устанавливал материальные требования и от которых ему хотелось освободиться. Широким жестом он выкинул коврик для молитв на песок, где тому предстояло дождаться порыва ветра или спасения в виде какого-либо мягко ступающего каравана. Отсутствие заинтересованности – качество, поразившее сильно увлекающегося Пьера Кота, когда он тоже оказался в Алжире. Равнодушного к женскому обаянию, Сент-Экса раздражало отсутствие утонченности, характерной для толпы молодых «долларов», большей частью в униформе, бегавших за слишком уж привлекательной дочерью швейцарского посла. Зрелище всех этих «волков», наперебой сходящих с ума от мысли, кто же первым сможет затащить ее в постель, вывело Сент-Экзюпери из себя. И он в беседе с Котом заметил, что им просто необходимо пригласить девушку на спокойный завтрак, чтобы только уверить ее (это они и сделали) в существовании отдельных мужчин в этом мире, готовых повести ее куда-нибудь без arrières pensées[28].

На вилле Анны Эргон-Дежардан, где он бывал частым гостем, Сент-Экзюпери встречал сливки местной интеллигенции. Филипп Супо – сюрреалист – относился к их числу (хотя держался в тени Андре Жида, правившего там бал), всегда одетый в безвкусные полосатые рубашки, преподнесенные ему американскими поклонниками. Вздернутый берет, который он не снимал из-за лысины на макушке, придавал ему удивительное «подобие портрету молодого Эразма работы Ольбейна», если цитировать писателя Макс-Поля Фуше, другого завсегдатая литературного салона Анны Эргон. Фуше позже признался, как его волновало сходство с мудрецом из Роттердама, этим потрясшим его образцом гуманности, «который позволил одному из своих учеников биться в агонии у своей двери». «Жид пребывал там в окружении группы авторов: Моруа, очень словоохотливый, наперебой обсуждающий с ним проблемы культуры в целом, серьезный Жан Амруш, пробующий притянуть Жида к движению голлистов; Сент-Экзюпери, раздражавший Жида своими выпадами против Де Голля, Эммануэль Бове, очень человечный и простой».

«Во время их совместного пребывания в Алжире, – позже посчитала необходимым отметить Анна Эргон-Дежардан, – меня часто печалило возрастающее отчуждение Жида, по контрасту с растущим влиянием на его мнение Амруша. Вслед за последним Жид думал или хотел думать как непосредственный голлист, а едкие замечания Сент-Экзюпери по поводу генерала, хотя часто очень забавные, не доставляли ему удовольствия. Однажды Антуан пришел на обед и перед традиционной партией в шахматы начал его высмеивать даже более, чем обычно. Жид молчал, но Антуан почувствовал его раздражение. На следующий день он позвонил мне: «Скажите, боюсь, что я вчера оскорбил Жида?» – «Нет, – успокоила я его. – Почему вы так решили?» Тут Жид вошел в комнату, выслушал наш разговор с неодобрительными вздохами, а затем схватил трубку и сказал: «Да, Тонио, зачем мне прятаться от вас? Вчера вы сделали мне больно». Не желая подслушивать, я закрыла за собой дверь, но меня возмутило поведение Жида, набросившегося на этого большого ребенка, который его так нежно любил».

Шахматная партия с Жидом каждый раз, когда Антуан приходил на обед на виллу Эргон, стала неизменным обрядом, и Жид, по-видимому, реже, чем Сент-Экс, оставался в проигрыше. Антуан брал реванш, изобретая изощренные головоломки из слов. «Однажды, – вспоминает Макс-Поль Фуше, – Жид играл с Сент-Экзюпери и проигрывал. Внезапно он решил прервать игру, сказав, что настало время для чая. Каждый из игроков перешел в соседнюю комнату, в то время как я остался в углу. Мгновением позже я увидел Жида, возвратившегося в комнату к шахматной доске. Я не смел выдать свое присутствие, но сгорал от любопытства. Что он собирается сделать? Я мог наблюдать его отражение в оконном стекле… И что же?! Поменял местами пешки, но в игре в шахматы такое нельзя не заметить! И все же… Игра возобновилась, и Сент-Экзюпери, до тех пор побеждавший, проиграл партию. Когда он уходил, я вышел следом и рассказал ему шутя о только что виденном. Сент-Экзюпери остановился прямо посередине улицы, такой большой, вроде даже больше, чем всегда. Затем он расхохотался, и этот незабываемый смех я до сих пор помню. «Да, конечно, – смеялся он, – в этом весь Жид».

Хоть у него и оставались силы показывать веселье на людях, в частной жизни ему больше хотелось плакать, и не только из-за своих физических мук. Крах жироистов был теперь предопределен, при этом суперпатриоты-голлисты спешили закрепить свои преимущества как в политическом, так и в военном аппарате. Спустя три дня после несчастного случая на лестнице с Сент-Эксом Де Голль убедил Комитет национального освобождения устранить Жиро и генерала Жоржа. Внезапно выбитый из состояния бестолкового благодушия, Жиро заперся в квартире и отказался видеть кого бы то ни было в течение добрых двадцати четырех часов. Наконец генерал Жорж послал Поля Данглера обговорить свое присутствие на праздновании перемирия 11 ноября. Допущенный, наконец, до аудиенции, Данглер был ошеломлен, услышав, как высокий, с седыми висками генерал объявляет без дальнейших церемоний о своем решении. Он все обдумал, Данглер и другие, кто пытался спорить с ним, были правы, а он нет, но теперь настал момент, и он решил передать две дивизии под командование Данглера уже в течение следующих двух суток «так, чтобы вы могли продолжать зачищать позиции вокруг генерала Де Голля и его комитета».

Несколькими месяцами ранее это могло бы иметь смысл, но тогда этот разворот на 180 градусов в последнюю минуту только породил чувство презрения в лидере эльзасского Сопротивления, ответившего, что он приехал на север Африки, вовсе не дабы возглавить путч. «Зачем две дивизии, достаточно было бы двух команд, чтобы прижать всех этих людей к береговой линии и скинуть в море, – резко и пылко ответил он. – Но я не стал бы делать это с вами. Вы разочаровали и предали каждого отдельно взятого человека, кто когда-либо что-нибудь сделал для вас». Он не мог простить генералу политики мелких уступок и нерешительности. И с этим вышел, оставляя Жиро один на один со своей судьбой. И сам того не ведая… Сент-Экса.

«Как Америка могла принимать всерьез это чучело? – Сент-Экзюпери написал немного позже своему другу Анри Конту. – Я понимаю, почему он (генерал Жиро) не боялся звуков (это была его единственная форма проявления храбрости) и почему он так боялся ветра». Его собственные пессимистические пророчества сбылись, неизбежно смыв волной ненависти и его самого.

Ему довелось еще раз прочувствовать это после приема, устроенного на вилле поэта Жана Амруша. Антуан стоял в прихожей, явно уставший от внушительной толпы именитостей, приглашенных другом Жида, когда заметил морского капитана, остановившегося рядом с ним со стаканом виски в руке и который, казалось, тоже чувствовал себя не в своей тарелке в этой обстановке. При виде синего ромба с красным лотарингским крестом на его груди моряка (ромб не очень бросался в глаза, но явно не скрывался его обладателем) Сент-Экс инстинктивно нахмурился.

– Так вы голлист?

– «Свободная Франция», – прозвучал ответ. – Командир «Кюри».

– Вас все это интересует? – спросил Сент-Экзюпери, махнув в сторону ближайшей группы. Морской офицер отрицательно покачал головой. – У меня идея: джип снаружи, – предложил Сент-Экс. – Не хотели бы вы, чтобы я отвез вас домой? – и представился: – Сент-Экзюпери.

– Командир подводной лодки Пьер Сонвиль, – отозвался капитан.

Обрадованный тем, что его довезли прямо до причала Адмиралтейства, где была ошвартована его субмарина, Сонвиль пригласил Сент-Экзюпери на борт. Два моряка помогли ему спуститься вниз через передний люк по установившейся практике: процедура эта повторялась каждый раз, когда капитан возвращался. За те мгновения, что он был на борту, Сент-Экс обнаружил там отсутствие политических дрязг и интриг Алжира и дух товарищества действительно воюющих парней. Он был приглашен еще раз на несколько обедов, развлекал Сонвиля и его друзей-офицеров, исписывал страницы книги почетных гостей субмарины рисунками, надписями и остроумными навигационными задачами.

Командир подводной лодки «Свободной Франции» и отъявленный петенист настолько лихо сдружились, что Сонвиль, в конце концов, предложил Сент-Экзюпери сопровождать их во время следующего выхода в море. Сент-Экс был в восторге от этой перспективы, но за день или два прибыл ответ из Адмиралтейства: ни при каких обстоятельствах! «Сент-Экс – не голлист!»

* * *

В конце ноября 1943 года в Алжир прибыл Пьер Даллоз – архитектор, с которым Антуан впервые встретился вместе с Анри Сегоню в Арлесе и Тарасконе во время пасхальных каникул 1939 года. Желая установить регулярную связь с союзниками, он передал командование своим воинским подразделением Сопротивления в Веркоре их общему другу Жану Пруво, а затем тайно, с помощью британцев, пересек Пиренеи и Испанию. За время своего двухмесячного пребывания в Алжире он виделся с Сент-Эксом почти ежедневно. Он видел, как тот все более и более углубляется в религиозные проблемы, что явственно проявлялось на страницах «Цитадели», которую ему давали почитать, и особенно – в понятии милосердия.

Пытаясь найти способ уменьшить бедствие, свалившееся на его друга, пребывающего в вынужденном бездействии, когда многое происходит вокруг, Даллоз решил воспользоваться знакомством с профессором Эскарра – китайским ученым с юридического факультета в Париже, которому посчастливилось быть в хороших отношениях с полковником Бийотом, возглавлявшим секретариат Де Голля. Де Голль недавно послал генерала Пешкова (незаконного сына Максима Горького) в Китай в качестве своего посланника при Чан Кайши, и идея, которую они придумали, состояла в том, чтобы отправить Сент-Экзюпери к нему в Чункин как помощника атташе по вопросам авиации. Далековато, но Сент-Экс, наконец, согласился на все из явного отчаяния: кроме того, как и его сестра Симона, он давно был очарован Востоком. Даллоз вслед за этим составил проект записки, в которой оговаривалось, что если Сент-Экзюпери нельзя послать в Лондон как атташе по вопросам авиации (предложение явно было уже встречено отказом), то почему бы его не отослать в распоряжение Пешкова в Китай? Наконец, если ни одна из этих двух альтернатив неприемлема, в записке предлагалось, чтобы Сент-Экзюпери позволили возобновить действительную службу в его эскадрилье. Эскарра передал записку лично в руки своему другу Бийоту, который согласился показать ее Де Голлю. Назад она вернулась с замечанием на полях, сделанным собственноручно Горькой Полынью: «Держать этого офицера в резерве». К этому генерал, по слухам (хотя, возможно, это произошло и в другой раз), устно добавил: «Он только и хорош в карточных фокусах». Сообщая об этом испепеляющем суждении приблизительно двадцатью годами позже, Жюль Руа не смог удержаться от комментария: свой взгляд высказал генерал, который не нашел возможности за тридцать пять месяцев своего пребывания в Лондоне посетить две французские группы бомбардировщиков, ночь за ночью совершавшие налеты вместе с Королевскими военно-воздушными силами на территорию Германии.

Это самое последнее голлистское вето усугубило депрессию Сент-Экса. «Я не участвую в войне, не занимаюсь какой-либо определенной работой, я не здоров и не болен, я не принят, но и не казнен расстрельной командой, не счастлив, но и не несчастен, я – в отчаянии», – написал он в письме, которое точно выражало глубину трагедии человека. Материальные потери – следствие войны в воздухе – причиняли ему боль почти настолько, насколько было тяжело его собственное положение. Особенно после мрачной речи Черчилля в декабре, предупредившего британцев, что блиц еще не закончен и положение может стать еще хуже. «Если Гитлер доберется до урана, – сказал Сент-Экзюпери Даллозу, который о нем никогда и не слышал, – тогда мир содрогнется». Из этого состояния глубокого отчаяния Сент-Экзюпери был на короткое время выведен телеграммой из Лондона Александра Корды, предложившего написать сценарий к фильму по мотивам его «Маленького принца». Но в день, когда представитель Корды должен был возвращаться в Лондон, Сент-Экзюпери по рассеянности, отправляясь на встречу, забыл взять с собой текст. Вернувшись в квартиру, он обнаружил, что единственный экземпляр «Маленького принца» исчез. Он накинулся на Пелисье, которого обвинил в том, что книгу украли, чтобы почитать, его клиенты. Когда доктор, делавший в тот момент внутривенную инъекцию пациенту, бросил трубку внутреннего телефона, Антуан написал ему сердитую записку, отметив, что тот только что нанес ему убытки в размере 50 тысяч долларов своим отказом пожертвовать другу 30 секунд своего времени. Пелисье нашел «присвоенный» экземпляр в своем столе и немедленно принес его Сент-Эксу. После чего доктор получил очаровательную записку с извинениями, в которой благодарный получатель объявил, что «ни за какие сотни миллиардов я не куплю друга. Если вам так нравится читать мою книгу и держать господина Корду в ожидании отказа, мне все равно. Я не купил бы вашей дружбы десятью фильмами господина Корды. Его деньги стоят ровно столько, сколько они стоят, а на практике означает, что они могут оплатить совсем не много. Ничего».

Единственной радостью Сент-Экзюпери в течение той длинной суровой зимы стало щедрое предложение Жана Амруша издать его «Письмо заложнику» в первом (февраль 1944 года) издании нового ежемесячника, называемого «Арш», которому Андре Жид, Жак Маритен, Пьер Мендес-Франс, Жозеф Кессель также дали свои работы. Но это была незначительная компенсация за отказ власть предержащих голлистов разрешить публикацию «Военного летчика». Двумя годами ранее, в ноябре 1942 года, Сент-Экс сумел переслать контрабандой экземпляр во Францию своему другу Анри де Сегоню, который передал его Гастону Галлимару. Галлимар передал экземпляр немцу по фамилии Геллер, который работал с Эрнстом Юнгером в немецком посольстве Отто Абеца в Париже. Геллер, который, как и Юнгер, оказался приличным товарищем, попытался помочь в тяжелой ситуации и дал разрешение на печать ограниченного издания в 2100 экземпляров при условии, что одно предложение будет удалено из текста (предложение, где Гитлер был упомянут как «се dement» – тот сумасшедший). Даже этого было слишком много для подхалимов. Обеспокоенные, подобно всем льстецам, чтобы быть больше папистами, чем сам папа римский, коллаборационистская пресса широким фронтом выступила против этой «провокации», «этого идеала юдовоинственности», которая в похвале пилоту по имени Израель разглядела руку «юдоплутократического «Интернационала». Разбуженные сердитым тоном и криком, нацистские власти вынуждены были запретить книгу, хотя они не могли запретить подпольную печать в Лионе еще одной тысячи экземпляров. Не разрешенный в своей собственной стране, Сент-Экс теперь оказался запрещенным в якобы «свободном» Алжире. И того хуже и печальнее: в оккупированной Франции фактически было напечатано более 3000 экземпляров «Военного летчика», на «освобожденном» же севере Африки не увидела свет ни одна книга. Вето Горькой Полыни оказалось даже посильнее нацистского.

О настроении Сент-Экзюпери, вызванном подобным пренебрежением, можно судить по тону двух писем, направленных Пьеру Даллозу и Макс-Полю Фуше для передачи его другу в Лондоне. «Движение Шарля Де Голля в двух словах? – писал он в первом. – Группа «исключительных приверженцев»… борющихся за Францию, за спасение ее души. Которая прекрасна. Она должна участвовать в сражении. И генерал, ведущий добровольцев этого иностранного легиона, мог бы отыскать меня в своих рядах.

Но эта группа «исключительных приверженцев» ставит себя на место Франции. Франция – это Д… Т… или И… (имена друзей, которые остаются сейчас в полностью оккупированной стране). Эта же группа утверждает, что те приносят жертвы менее серьезные, чем они, а там-де нет никаких реальных жертв: спасают то, что не имеет пользы».

«Я больше не могу выдерживать клевету, оскорбления и это потрясающее бездействие, – написал Антуан в другом. – Я не мог бы жить без любви. Я никогда не говорил, не действовал, не писал, если не любил. Я люблю мою страну больше всех их, вместе взятых. Они любят только себя».

* * *

«Я чувствую неопределенное беспокойство, проводя ночи в безвременье, среди этой паразитной растительности, – написал Сент-Экс кому-то, кого он встретил на званом обеде, собравшем «сливки алжирского общества». – Эти люди оставляют впечатление грибов, привитых к дереву, о котором они не знают ничего вообще, и искренне следуют своему нереальному, мелкому существованию. Я думаю, прежде всего, о том молодом псевдогражданском лице, кто вместо обаяния источает тот вид заготовленной беспечности, а-ля Фуке, который я не перевариваю. С его водительско-доджевым и баккара-играющим призванием он такой же чужестранец в моей Вселенной, как золотая рыбка в аквариуме. Если в мое социальное кредо не входит «чистка» ему подобных, то потому, что он кажется мне уже вполне мертвым. Если освобождение восстанавливает эту разновидность, это может только означать, что почва Франции прогнила до самой соли земли, но ведь это совсем не так».

Далее Антуан развивал мысли, которые он уже выразил в «Военном летчике», а теперь определенно применил к непримиримости конкурирующих фракций и ущербу, который подобная непримиримость нанесла Франции. «Старина, ты – один из редких здоровых типов людей, встреченных мной в стране. По крайней мере, среди тех, кто умеет думать. Поскольку существует сонм крепких ребят, которых надо только найти на тех уровнях, где механизм сыска не деформировал инстинкты. Трудность состоит в том, чтобы спасти инстинкты, когда кто-то сыплет резонами. Отдельная часть французской буржуазии ужасна, но чистые доктринеры марксизма – также плохи. (Почитай «Полночь века» моего российского друга Сержа.) Что касается интеллектуалов из парижского университета времен приговора Жанне д'Арк, то они были даже хуже. Почитай их бредни!.. Торговец скобяными изделиями теряет свои силы, когда становится геометром. Если позор приговора Жанне (один из величайших документов, которые я знаю) вел к очистке всей Сорбонны того времени, это означало расчистку почвы для Декарта, Паскаля или Бернулли, подобно звеньям одной цепи, это было предварительное условие их появления. Человек, посвящающий свою жизнь алгебраическим уравнениям, не понимает ничего в культивировании простого лука-порея, ведь это само по себе процесс не менее сложный. Тот, кто посвящает себя выращиванию лука-порея, слабо подготовлен к исследованиям тайн астрономической туманности. Противоположность ошибке – не есть правда, и, прежде всего, противоположность правде – не ошибка. И пока человек не стал Богом, правда на его языке выражается через противоречия. И каждый идет от ошибки к ошибке по пути к истине».

Это он написал ранее, под воздействием Мюнхенского сговора, не говоря уже о его реакции на жестокие догмы испанской гражданской войны. И любопытно обратить внимание на то, что никто, похоже, не разглядел: до какой степени в этом отношении Сент-Экзюпери оказывался гегельянцем. Марксистская претензия быть окончательной, неизменной и неоспоримой правдой неприемлема для него. Независимо от ее фактического содержания. Но несомненно, это был не первый случай (и, вероятно, не последний), когда Гегель пользовался им, чтобы опровергнуть Маркса, не говоря уже о Де Голле.

«У меня есть глубокие причины, – продолжает Сент-Экзюпери, – для ненависти к мифу о чистке… Ликвидация класса, или касты, или группы хоронит зло, что и говорить, но также и добро, не всегда видимое добро, хранителями которого они являются. Мы говорили вчера о французском владельце магазина времен Луи-Филиппа. Возможно, следует обратиться в глубь времен. Растворившись в массах, эволюционируя на английский манер, аристократия XVIII столетия внедрила бы в массы идею величия, хранителем которого она является. Как с ее церемониалом. Расточительство стало бы великодушием в подрастающем малыше. Но вся аристократия была вырезана одним махом за свои пороки, а с этим часть французского национального наследия была потеряна.

Франция нуждается в общем знаменателе, позволяющем ей собрать ее серьезные качества вокруг некоторого превосходного образа. Ее раздирают концепции. Эту проблему едва ли можно изложить без рассмотрения концептуального различия между Сознанием и Духом. Дух предписывает направление, духовную точку зрения… Сознание, управляемое, но не информируемое этим компасом, ищет в своем наборе средств согласно доводам рассудка, но такой довод может быть ошибочен. Почти всегда ошибочен, поскольку никакая вытекающая из логических построений истина не абсолютна ни по месту, ни по времени, это только мгновение… Лейтенант С. и я боремся за одно и то же величие Франции. И этого достаточно, чтобы породить у меня братские чувства к нему, даже если он оппозиционно настроен в отношении меня в выборе средств. Он из тех, кто обозначил спасение Франции как выживание ее двухлетних детей, даже если это требует компромиссов по некоторым пунктам, но я не могу считать его духовным врагом человека, который провозгласил спасение Франции через чистоту принципов и, от имени этой абсолютной истины, настаивает на ликвидации всех детей. Истина противоречива, две частицы одной правды должны быть спасены. Область видения человека крошечна, и каждый рассматривает только свою собственную часть. Действие требует упрощения. Это скрыто в самой природе человека.

Но как только по ту сторону сцены эта проблема приобретает значение, как только Франция будет спасена как душой, так и телом, я начну делить людей не согласно выбранной концепции, не согласно их доводам, не согласно функции, которую они принимали на себя среди необходимых функций, а единственно по звезде, направляющей их. Не те мои братья, кто рассуждал подобно мне, а те, кто любил подобно мне. Рассуждая таким образом, «любить» в своем первородном значении становится «руководствоваться духом».

Для любого мыслящего подобными категориями воздух Алжира был душен, если не сказать – «зловонен» и «наполнен миазмами». Голос Сент-Экса был обречен стать голосом вопиющего в пустыне. Терпимость, которую он проповедовал, не могла растопить лед новых инквизиторов, которые, объявив себя априори «Защитниками Истины» и «Хранителями Священного Писания», критиковали и бичевали всех менее справедливых, чем они, с неистовой жесткостью пророков Ветхого Завета.

Лионель Шассен, заходивший к Антуану почти каждый вечер поиграть в шахматы, часто находил его поглощенным какой-нибудь новой математической или физической загадкой, которую он только что выдумал как вызов своему беспокойному мозгу. Добавляя глицерин к мылу, он вспенивал теплую воду в бассейне и мог надувать огромные пузыри, достаточно крепкие, чтобы их можно было выпускать на улицу, подобно воздушным шарам, а куря сигарету, обычным способом или через мундштук, он мог даже заполнять пузыри серым дымом, к восхищенному изумлению мальчишек-пострелят на улице.

Но своими экспериментами Антуан не просто развлекал соседских ребятишек, и Шассен утверждает, что заставал его не раз за необычными гидродинамическими испытаниями, предусматривающими использование игральных карт в ванне, заполненной водой. На следующий день Сент-Экс записывал результаты в алгебраические уравнения, которые вовсе не напоминали дилетантскую «гимнастику ума». Если верить Шассену, «за беспечным внешним видом скрывался упорный трудяга, необыкновенно упорный». Что касается математических шарад Антуана, они столь впечатлили профессора из университета Алжира, что он как-то сказал Шассену: «Ваш друг – математический гений. Вам следует попросить его доказать теорему Ферма. Этого никто не сумел начиная с XVII столетия. Но в нем есть нечто такое, что позволит ему это сделать».

Но эти занятия отвлекали и избавляли Сент-Экса от тяжелых дум, успокаивали, сглаживали беспокойство максимум на несколько часов в день, но недели медленно перетекали в месяцы, и подавленное настроение Антуана стало влиять на состояние его здоровья. Друзья забеспокоились. Анри Конт, приехавший с визитом в трясущийся от холода Алжир (в январе 1944 года город как раз засыпал снежный буран), нашел Сент-Экса низведенным до интриг с власть предержащими голлистами, глубоко в душе им презираемыми. Едва ли хоть день проходил без его звонка Этьену Бюрэн де Розьеру – влиятельному сотруднику общественного секретариата Де Голля, который каждый раз сообщал Антуану, что никакого нового решения по его кандидатуре не принималось. Все более и более встревоженный кровавой чисткой «коллаборационистов» и «предателей», которую он предвидел как следствие освобождения, Сент-Экзюпери сказал Конту, что планирует десантироваться с парашютом во Франции с целью оградить лидеров Сопротивления от развязывающегося кровопролития.

Идея такого гигантского прыжка в темноту, кажется, появилась у Сент-Экса как следствие последних злоключений Поля Данглера в Алжире, связанных с голлистами. В своем родном Эльзасе Данглер свел знакомство с немецким бизнесменом, контактирующим с абвером адмирала Канариса (разведывательная служба вермахта, ставшая центром антинацистского заговора Уоррена). Какой ветер нашептал об этом сотрудникам Управления стратегических служб Уильяма Донована, неизвестно, хотя весьма вероятно, что информация поступила от Алена Даллеса, который, обосновавшись в Берне, возглавил все подразделения Управления стратегических служб в Швейцарии и имел контакты с несколькими группами антигитлеровских заговорщиков. В Алжире, во всяком случае, Данглер был представлен Селдену Чапену, сменившему Роберта Мэрфи на посту американского посла, и полковнику Генри Гайду из Управления стратегических служб, проявившему повышенный интерес к восстановлению Данглером контактов именно с этим немецким бизнесменом. Данглер сомневался в возможности таких связей, но он мог предложить даже более интересный контакт с сотрудниками абвера Канариса в Ницце, где гестапо проводило сравнительно меньше репрессий, так как город располагался в зоне ответственности итальянцев.

Голлисты же тем временем расценили отказ Данглера от предложенной ему безопасной работы в Вашингтоне как признание его намерения возвратиться на свое место в движении Сопротивления во Франции. Немедленно последовал приказ, подписанный Де Голлем и Сустелем, разосланный во все порты и аэродромы Алжира, не выпускать Данглера.

В действительности приказ вылился в оправдание для его последующего ареста и сопровождался любопытными предупреждениями, которые начали поступать к нему вместе с предостережениями о соблюдении дополнительных мер осторожности при возвращении ночью в гостиницу. К декабрю город Алжир стал настолько неуютным для отважного жителя Эльзаса, что он оставил свою гостиницу и нашел убежище на вилле Жака Лемегр-Дюбрея, того самого Лемегр-Дюбрея, с которым Сент-Экс и Ванселиус общались в такой дали, как Сен-Режи близ Нью-Йорка. Лемегр-Дюбрей, ставший теперь неистовым антиголлистом, также подпал под местную анафему, и даже стоял вопрос о его насильственном удержании от возвращения во Францию. Этого было достаточно, чтобы заставить Данглера понять, что американцы – его единственная надежда. Контакт был возобновлен с полковником Генри Гайдом из Управления стратегических служб, который теперь взял его под свою защиту. Было согласовано, что Данглера десантируют на парашюте во Францию, но, чтобы исключить неудачу при выполнении этой миссии из-за возможного несчастного случая, его попросили найти кого-нибудь для сопровождения. Выбор Данглера пал на молодого профессора Риве, с кем он встретился у Сент-Экса. Все трое еще раз повстречались с Леоном Ванселиусом в Новый год, и двумя днями позже Данглер сказал Ванселиусу, что с удовольствием отвезет любые письма людям, живущим во Франции. Когда Сент-Экс услышал об этом предложении, после завтрака с Ванселиусом в «Серкль энтералье» он возвратился на свою квартиру и написал письмо матери. Оно было написано 5 января, вручено Данглеру 7-го и должным образом достигло пункта назначения (в Агее) после того, как Данглер и Риве тайно вылетели с аэродрома в Блиде на «летающей крепости» и сброшены с несколькими специальными комплектами радиоаппаратуры и ценной оптикой над Центральным массивом, недалеко от Клермон-Феррана.

Сент-Экзюпери был личным другом Дикого Билла Донована, главы Управления стратегических служб, и, естественно, эта история могла пробудить подобные надежды и у него. В отличие от Данглера, однако, он не говорил по-немецки и не имел никакого опыта подпольной работы. Донован, как мы увидим дальше, не отвергал категорически его нелепую надежду. Но вполне разумно предположить, что габариты Сент-Экса и особенности его характера не вызывали у Донована особого энтузиазма в вопросе использования его в качестве рыцаря «плаща и кинжала».

Через десять дней после тайного отъезда Данглера Сент-Экзюпери и сам уехал в Тунис. Его старые однополчане по эскадрилье уже перебазировались в Италию, но в Ла-Марса их «крестная мать» мадам Маст сохранила множество гостевых комнат для них в старом арабском дворце, который однажды служил летней резиденцией для турецких беев. Одна из комнат специально приберегалась для Сент-Экса, и он мог пользоваться ею по желанию. Это был крошечный арабский салон, который он счел очаровательным. В этом, «одном из немногих духовных оазисов на этом грустном континенте», как он позже напишет своей благодетельнице, он смог забыть «гадючник Алжира» и сконцентрироваться с новой силой на «Цитадели».

Среди тех, кого он встретил у мадам Маст, был такой же пилот Жофрей де Латур дю Пен, который проводил время в обучении на летном поле Ла-Марса. Однажды вечером Сент-Экзюпери поинтересовался, можно ли заглянуть к нему. Вскоре он появился с чемоданом, заполненным страницами машинописного текста «Цитадели». Хозяин достал бутылку «Сюзы», и прежде чем Сент-Экс закончил продолжительное чтение своей «посмертной работы», он уговорил все содержимое. Латур дю Пена поразила колдовская манера его чтения, нечто похожее он слышал еще только у одного человека – Жюля Супервье, поэта. Сент-Экс явно придавал особую важность звучанию своей работы: настолько, что он повторял попытки на самых различных слушателях. Они подключили Рамона – испанца, владельца кафе в Ла-Марса, который, судя по всему, был загипнотизирован этими «чтениями».

Три недели спустя Сент-Экс прибыл назад в Алжир. Ванселиусу он показался еще мрачнее обычного. Антуан даже отказался представлять друга Андре Жиду на том основании, что последний «слишком стар теперь, чтобы заводить новые знакомства». Но когда Ванселиус, игнорируя вето, сам отправился к Жиду, который его хорошо встретил, Сент-Экзюпери долго выговаривал ему за этот визит без его, Сент-Экса, разрешения!

Разочарование снова взяло верх над его нервами, в ущерб его физическому и умственному здоровью. Но его мечты и чаяния – единственное, что его поддерживало в жизни, и он не мог пойти на компромисс. Предложенную генералом Бетуаром штабную работу (его армейский корпус теперь готовился к операции «Наковальня») Сент-Экзюпери отклонил. Вторжение в Южную Францию, должно быть, казалось слишком отдаленной перспективой для него, чтобы быть соблазненным тягучей кабинетной работой на долгие месяцы.

Приглашение, поступившее от Лионеля Шассена, когда тому дали в подчинение эскадрилью «Мародеров», базирующуюся в Сардинии, привлекло Антуана больше. Шассен предложил Сент-Эксу сопровождать его в Вилласидро в качестве одного из его офицеров, при этом часть пути они провели бы в воздухе. Несмотря на предчувствия, он соблазнился предложением. По крайней мере, это позволило бы ему убежать из «сливного бачка» Алжира. Годы спустя Шассен написал, что Сент-Экс принял предложение только «из дружеского расположения, ведь бомбардировки шедевров искусства в Италии никак не совпадали с его идеалами». Конечно, все именно так и было, и вот почему даже тогда он не отказался от попыток получить повторное назначение в свою старую эскадрилью.

Глава 24

Ветеран

В конце концов восстановиться в армии Сент-Эксу помогли два американца. Первым оказался полковник Пол Роквел, бесстрашный выходец из Северной Каролины, воевавший в Первой мировой войне в составе иностранного легиона, а позже прилетевший с «Эскадриль де ла гард шерифьен» для участия в кампании 1925 года. Подобно полковнику Уэллису, он был одним из старших офицеров французской миссии связи под командованием генерала Спаатца, но в отличие от Уэллиса, оставался спокойным и безмятежным во всех конфликтах и недоразумениях, возникавших между французскими и американскими летчиками. В течение осени и зимы 1943/44 года он частенько завтракал или обедал с Сент-Экзюпери в различных офицерских столовых и в маленьких ресторанчиках в самом городе и пригородах Алжира. Однажды в конце марта 1944 года, возвращаясь из командировки в Италию, Роквел прочитал записку Сент-Экса, ожидавшую его в номере. Перед отъездом в Сардинию Сент-Экзюпери очень хотелось бы с ним повидаться, и он просил полковника позвонить ему. Они встретились за обедом на следующий день в столовой американской авиационной базы на улице Мишле. Как это часто случалось, Сент-Экзюпери узнала на улице молодая француженка и попросила его автограф, который он ей с удовольствием дал. За обеденным столом он в красках описал, какую книгу он хотел бы написать: новый, скорее союзнический, чем исключительно французский «Военный летчик», восхваляющий дух товарищества между американскими и французскими летчиками в войне в воздухе. Такая книга, как он полагал, могла способствовать лучшему пониманию между Францией и Соединенными Штатами, но ее следовало писать, только если лично разделить тяготы и риски товарищей по оружию.

Генерала Спаатца тем временем перевели в Лондон. Ему предстояло стать главным помощником Эйзенхауэра по вопросам военно-воздушных сил, а на должность командующего военно-воздушными силами Соединенных Штатов в Средиземноморье теперь был назначен генерал Ира Икер. Полковник Гарольд Уэллис, восстановивший против себя Спаатца, уже давно был отозван в Соединенные Штаты, и Сент-Экс задавался вопросом, не попробовать ли ему снова обратиться с просьбой, но уже к вновь назначенному Икеру. Роквел обещал поддержать его, и действительно незамедлительно отослал мотивированное письмо с рекомендациями на имя подполковника Кеннета Кэмпбелла, одного из офицеров связи Икера, у которого когда-то возникали трения с Уэллисом и который теперь находился в союзническом штабе в Касерте недалеко от Неаполя.

Вторым американцем, предложившим вступиться за Сент-Экса, оказался фотограф журнала «Лайф» Джон Филлипс. Его отец, Уэлшмен, еще до призыва во французскую армию в 1914 году решил осесть в Кабилии, и его сын вырос, свободно владея местным диалектом, так же как французским языком. Для Джона Филлипса, таким образом, возвращение в Алжир было подобно возвращению домой, где несвежий аромат пустых винных бочек на причалах и запах кожи, апельсинов и жаренного в масле печенья, смешанный с влажным дыханием моря и случайными дуновениями запаха жасмина, будил его самые ранние воспоминания детства.

Однажды, во время передышки между двумя заданиями по аэрофотосъемке, он услышал, что Сент-Экзюпери тоже в Алжире, и решил позвонить ему.

– Полковник, – обратился он.

– Майор, – поправил его Сент-Экс.

Филлипс извинился. У них был общий друг, объяснил он, пилот Роуз, на которого Сент-Экс однажды накричал в Аргентине за то, что тот посадил самолет следом за ним, а не полетел дальше, на следующий «аэропорт назначения».

«Впервые он предстал передо мной, – вспоминал годы спустя Филлипс в «Удивительном мире», – силуэтом в окне в ранний зимний сумрак. В профиль это был настоящий Пико делла Мирандола XX столетия с насмешливым носом, которым он нагловато втягивал воздух. Видимо, от этого и пошло его прозвище Пик-ла-Лун («Проткни луну»).

В фас, однако, Сент-Экс проявлял немного признаков последствий аварий, которые сломали фактически каждую косточку его тела. Самая страшная катастрофа случилась с ним в Гватемале, где, как он любил выражаться, он «узнал всю серьезность гравитации и восемь дней не приходил в сознание». Один шрам после этого несчастного случая задрал бровь, придав взгляду постоянное вопросительное выражение, а из-за другого шрама на губах играла кривая усмешка».

Предавшись ненадолго воспоминаниям о Мермозе и Гийоме («Я – последний в живых, и я могу ручаться вам, это – весьма странное чувство»), Сент-Экс отправился на кухню, чтобы приготовить что-нибудь выпить. Филлипс заинтригованно смотрел, как он смешивает мягкий мускат с крепким спиртом, отделенным от обычного вина, а затем поджигает смесь вместо взбалтывания. Вернувшись в гостиную, Сент-Экзюпери глубокомысленно поглядел на дно своего стакана. Он объяснил Филлипсу, что у него нет сил писать о войне, потому что он в ней не участвует, а «только те, кто участвует, имеют право говорить». «Я хочу писать, – продолжил он после долгой паузы, – и я помогу вам опубликоваться, если вы поможете восстановиться в моей эскадрилье».

Не в силах даже представить себе Сент-Экса запертым, совсем как в тот день, навсегда в мрачной алжирской гостиной, Филлипс обещал сделать все от него зависящее. В последующие несколько дней он виделся с ним совсем мало, поскольку они все время разъезжали по городу, при этом Сент-Экс «выглядел совершенно не к месту изысканно в своей летной форме, прикрытой просторным синим плащом».

Получив новое задание, Филлипс вернулся в Неаполь, где он встретился с полковником Тексом Мак-Крари, другим офицером при штабе генерала Икера, который согласился, что если человек так мучается из-за своего неучастия в войне, то надо ему это участие разрешить. Полковник поставил этот вопрос перед генералом Икером, и тот обещал все продумать.

Что произошло далее, точно не ясно. Лионель Шассен вспоминал, как они с Сент-Экзюпери прилетели в Неаполь из Вилласидро, в Сардинии, на встречу с генералом Икером, но не смогли прорваться мимо адъютанта, очевидно никогда не слышавшего о Сент-Экзюпери. Им, однако, сообщили, что Икер должен лететь в Алжир на следующей неделе, чтобы пообедать с одним французским членом кабинета министров. И так как Шассен и Сент-Экс знали человека, с которым собирался встретиться генерал, у них не возникло проблем с получением аналогичных приглашений. «И именно во время этого обеда генерал Икер, под влиянием хорошего стола и вин Алжира, дал Сент-Экзюпери специальное разрешение выполнить пять боевых вылетов в составе 2/33».

Джон Филлипс рассказывает все несколько иначе, хотя и не слишком противореча рассказу: Сент-Экзюпери, вероятно не желая охладить пыл Филлипса, не стал сообщать ему о тех, кто тоже обещал ему помочь. По возвращении в Алжир из Неаполя Филлипс встретился с Сент-Эксом. Тот был глубоко обижен: его собственные однополчане брали его только вторым пилотом (на шассеновских «Мародерах»). «В надежде убедить лично генерала Икера он полетел со мной назад в Италию, в самоволку, насколько я мог судить. Помогая ему паковаться, я обнаружил, что большинство его вещей состояло из огромной груды бумаг, возвышавшихся, подобно вулкану, на низком столике. Еще у него было несколько авторучек, и он попросил, чтобы я сам взял его чернильницу, иначе она потеряется».

В Неаполе Филлипс уже обзавелся квартирой, и именно там, в живописном старом квартале Вомеро с видом на большой портовый город, обосновался Сент-Экс. Ожидая приема у Икера, он проводил время в чтении Кафки и, по словам Филлипса, «выходил победителем в партиях в шахматы, но оказался слабым партнером в игре в слова. Его спортивный настрой был таков, что он не только ненавидел проигрывать, но и воздерживался от игр, в которых не мог выигрывать часто. Все же он никогда не позволял себе увлекаться лишь играми, в которые играл хорошо».

Эскадрилья Гавуаля базировалась теперь в Помильано, на границе Неаполя, и 23 апреля Жан Лельо, недавно назначенный офицером по планированию разведвылетов, увидел ликующего Сент-Экса, идущего к их «лайтнингам» в восхищении от перспективы скорого воссоединения со своими товарищами. Везувий начал одно из своих периодических извержений, и Лельо потратил почти все утро, катая геолога из Алжирского университета вокруг попыхивающей в небо горы в то время, как его пассажир делал снимки. Профессор Ноэзлин, так звали визитера, был столь доволен прогулкой, что пригласил Лельо, Сент-Экзюпери, Шассена и британского генерала по фамилии Стивенс в гости в тот же вечер. Той ночью они обедали на террасе ресторана, с которой открывался вид на утесы и залив. Зрелище было захватывающим. С расстояния вулкан пылал, подобно конусу раскаленного железа, поскольку жидкая лава текла вниз по его склонам. Лавины окрашенного в красный цвет дыма вырывались из кратера, перемежаясь с искрами и выбросами пламени, и время от времени яркая вспышка выстреливала далеко в озлобленное небо очередной столб дыма. Ноэзлин рассказывал о природе вулканов и землетрясений, после чего Сент-Экзюпери расширил тему обсуждения, заговорив о различных формах энергии. Его утверждение, что атомная бомба остается просто вопросом времени, ошеломило слушателей. Но Антуан вовсе не собирался внушать компании благоговейный страх, скорее, вслух размышлял о том, как это внезапное усиление человеческой мощи до «масштабов Вселенной» повлияет на человечество и не приведет ли это человека к мысли о своем всемогуществе.

На следующий день, когда Лельо разыскал его по адресу, который тот оставил ему в Неаполе, двери квартиры оказались приоткрыты, но Сент-Экса нигде не было видно. Пройдя через несколько пустых комнат, Лельо остановился у окна, оглядывая внутренний двор, и увидел в воздухе множество дрожащих на ветру белых бабочек. Балконы были забиты смеющимися и визжащими от восторга детьми, которые хлопали в ладоши от восхищения при виде этих маленьких вертолетиков. Их Сент-Экс и еще несколько его друзей вырезали из листов бумаги.

В тот вечер Сент-Экс в сопровождении Шассена, Ноэзлина и Филлипса обедал в американской офицерской столовой в Помильано. Ветчина и бутылки белого вина, специально принесенные им двумя женщинами в подарок от их заботливой «крестной мамы», мадам Маст, помогли смягчить «монотонность стандартного меню», как это было записано в журнале эскадрильи. После обеда все направились в «Алль франсез», простоватый бар, украшенный мозаикой фотографий на авиационную тематику, цитат в рамочках и мастерски развешанных луковиц. Компания рядовых, с великолепным усатым громилой во главе стола, отзывавшимся на прозвище Пер (папаша) Рьетор, соперничала со столом офицеров в исполнении песен «с душком», которые становились все «более ароматными» по мере продолжения вечера, а присутствовавшие вначале дамы удалились.

Не успели пройти три недели, как (16 мая, если быть точным) Сент-Экс наконец-то воссоединился со своей эскадрильей, которая тем временем перебазировалась из предместий Неаполя в Сардинию. 16 мая Сент-Экс и Джон Филлипс (назначенный делать фотоснимки в этой же эскадрилье для журнала «Лайф») прилетели в Альгеро на «Б-26» – «Мародере». Они нашли Гавуаля и его товарищей, разместившихся в маленьком рыбацком домике на мысе с видом на море. Жилище оказалось совершенно примитивно: комнаты без дверей, водопровод отсутствовал, и механикам пришлось самим сделать проводку и развесить лампочки. «Капитан Рене Гавуаль, – снова цитируем Филлипса, – приветствовал наше прибытие, достав лучшее вино из столовой. Гавуаль, коренастый человек с румяным лицом и горячим нравом, закипавший быстрее, чем молоко на печи, по мнению Сент-Экса, относился к самому лучшему типу людей, рожденных Францией. В окружении своих офицеров он напоминал торжествующую наседку. Но на предполетных разборах он в числе первых вызывался на самые ответственные задания и для своей эскадрильи, и для себя лично. По возвращении, частично в шутку, он требовал масло и бифштексы на стол вместо маргарина и консервированного фарша».

Консервированный мясной фарш, однако, судя по всему, стал основой диеты для эскадрильи, которая уже испытала и недостаток местного вина, после изобилия его в Италии. Лейтенант Андре Анри старался скрыть этот вкус перемолотой говядины разнообразием кулинарных изысков, но он упорно сохранялся под самым толстым слоем соусов. Но для Филлипса каждый прием пищи в той же эскадрилье был куда более радостным по другим причинам – переполненный радостью из-за «счастливого воссоединения с товарищами, Сент-Экс выдавал монологи на любую тему, превращая каждую беседу в ряд эссе, звучавших подобно устному «сладкому» для его очарованных слушателей».

С помощью любезного фармацевта синьора Мотальто, в чьем доме они остановились, удалось убедить нескольких местных пастухов отдать десять овец на убой, и 28 мая Сент-Экзюпери наконец получил возможность предложить друзьям щедрый «мешуи». Десять овец были зажарены на открытом огне на вертелах в собственном соку, в то время как пастухи показали старшему сержанту Рьетору, как закрутить их внутренности в кровавые колбаски. Американские офицеры соседней 23-й эскадрильи сначала немного смутились от перспективы есть зажаренное на вертеле мясо ягнят руками, но разогретые анисовкой и неистощимым потоком вина, они вскоре утратили все предубеждения. Джон Филлипс предусмотрительно пожертвовал бочку в шестьдесят галлонов сардинского вина, которое поддерживало компанию на высоком градусе на всем протяжении банкета. Напыщенный сильнее, чем обычно, с седыми, торчащими в разные стороны усами и в мешковатых брюках, «папаша» Рьетор (тунисский ветеран, настоявший в свое время на том, чтобы его направили вместе с перебазирующейся эскадрильей в Италию) взобрался на деревянный стол и спел пару проникновенных песен. Филлипс, как горный козел, вскарабкался на крышу, чтобы сфотографировать празднество, стремительно переходившее в бурное веселье, и тут же американский священник в развевающейся на ветру рясе в свою очередь залез на стол в саду и запел откровенные чосеровские песни. Атмосфера доброжелательной сдержанности между американцами и французами была далеким отголоском напряженных отношений, существовавших между ними ранее в Тунисе. Новые командиры авиакрыла фоторазведки, полковник Карл Полифка и полковник Джеймс Сетчел, вместо того чтобы априори считать французов безнадежно недисциплинированными и безответственными, поняли, что они могут при случае даже поучиться кое-чему у французов.

Глупо утверждать, будто прибытие Сент-Экзюпери не породило глухого ворчания и пересудов со стороны его американских и британских коллег. Командующий базой в Альгеро являлся капитаном Королевских военно-воздушных сил, и вся связь с пилотами осуществлялась по-английски. У Экзюпери возникли элементарные проблемы в понимании даже самых простых команд командира полетов, на которые он отвечал на самом непостижимом жаргоне. Его рассеянность в не меньшей степени становилась источником для беспокойства. Однажды, когда Сент-Экзюпери возвращался с тренировочного полета, Филлипс заметил, как к летному полю мчится санитарная машина: пилот заходил на посадку на своем «лайтнинге» с еще не выпущенными шасси.

Перед вылетом (на следующий день после того банкета) Филлипсу представился редкий случай увидеть Сент-Экса за работой в его крошечной комнатушке. «Какая странная ночь, – позже описывал он увиденное. – Я заметил, что сам процесс начала какого-либо дела просто истощал его, как, например, облачение в его же летный костюм превращалось в испытание, которому он подвергал себя с глубокими вздохами. Усаживая свое большое тело на маленький скрипучий плетеный стул, он ставил ноги вместе совсем как прилежный ребенок, налегал на блокнот, разложенный на коленях, и строчил опрятные ряды маленьких черных буковок, радостно устремлявшихся к верху странички. Рядом с ним лежали часы, на которые он часто поглядывал, чтобы проверить скорость, словно сидел в кабине самолета. То, что Сент-Экс клал безжалостно тикающие часы рядом с собою, не всегда подразумевало, что он будет писать, хотя это был один из признаков его противоречивого отношения к технике.

Сент-Экс сидел в одном углу своей пустой, вычищенной добела комнаты, которая во многих отношениях напоминала келью монаха, и только его красивые, из свиной кожи, чемоданы напоминали о существовании мира за ее пределами.

Плетеный стул скрипел. «Забавно, – заметил он, потирая запястье. – Оно болит, только когда я пишу четким почерком». Он пошевелил пальцами, закурил сигарету и посмотрел на часы прежде, чем вернуться к своим черным буковкам».

В канун отъезда Филлипса в его честь были открыты несколько бутылок итальянского «Спуманте», и 30 мая он попрощался с друзьями из эскадрильи и улетел к новым горизонтам на «летающей крепости». Во время приготовления картофеля фри загорелась кухня, и потребовалось с полчаса, прежде чем потушили огонь, вспыхнувший от горящего масла. Но тем вечером они смогли угостить трех офицеров Королевских военно-воздушных сил обедом с картофелем фри и омарами, которых к тому времени заменил консервированный колбасный фарш, как символ сопротивления в большинстве продуктов питания.

«Авиабаза в Альгеро жила суровой военной жизнью, – вспоминает Фернан Марти, служивший там связистом и англо-французским переводчиком. – Темп жизни был очень нетороплив. Веселый как обычно, бреющийся когда хотел, в мешковатом комбинезоне и устаревшей французской летной фуражке, Сент-Экзюпери, казалось, наслаждался своим сардинским приключением». Крошечная комната, которую он занял на верхнем этаже (ее он любил называть своей голубятней), конечно, превратилась в образчик беспорядка, где деньги, рубашки, сигареты, вперемешку с книгами, валялись на кровати, стульях и даже на полу.

«Его платяной шкафчик, – вспоминает Жан Лельо, – был заполнен несколькими американскими, выгоревшими на солнце рубашками и брюками в довольно плачевном состоянии, но это его ничуть не волновало, так как он считал себя на каникулах. Однажды, перед отъездом в Алжир, он заметил, что локти на рукавах рубашки проносились, и из-за отсутствия чего-нибудь более подходящего мне пришлось их штопать степлером. Вид получился не очень элегантный, скорее этакий небрежно-беспечный, но Сент-Экзюпери только улыбнулся мне».

Первая такая поездка состоялась на следующий день после отъезда Филлипса (31 мая), когда Сент-Экзюпери поднялся на «лайтнинге» номер 63 (используемом в эскадрилье исключительно для тренировок и почтовых рейсов) и направился в Алжир с несколькими дюжинами омаров. Ему было строго предписано соблюдать высоту, лететь не слишком высоко, а то омары разорвутся, и не слишком низко, а то они протухнут от жары. После приземления в Мезон-Бланш он позвонил по телефону мадам Ги Моно, жене французского дипломата, работавшей в культурной секции комиссариата иностранных дел, предложив ей срочно приготовить майонез, поскольку он привез ей богатый улов омаров прямо из Сардинии.

Двумя днями позже Сент-Экс вернулся назад в Альгеро. Как счастлив он был! И писал об этом мадам Маст, «крестной матери» разведгруппы 2/33, как счастлив он был еще раз улететь подальше от «этой корзины с крабами или гадючника под названием Алжир… Я сбрил свою длинную седую бороду, которая, как меня убеждали шесть месяцев назад, запутается в рычагах управления…».

4 июня он вырвался в Вилласидро повидать своего друга Лионеля Шассена, а двумя днями позже вылетел на свое первое боевое задание – аэрофотосъемку множества определенных целей в регионе Марселя. Пожар левого двигателя вынудил его вернуться обратно, прежде чем он смог выйти в район поиска, и после того как он приземлился в Альгеро, было установлено, что огонь прожег огромное отверстие в кожухе двигателя. Тем вечером народ толпился у радио, чтобы услышать захватывающие новости о высадке союзников в Нормандии.

Плохая погода отменила все вылазки на следующий день; но в честь генерала Риньо и полковника Полифки, совершавших инспекционный облет, лейтенант Анри превзошел себя в кондитерском умении и испек пироги, но ядром банкета стали маленький молочный поросенок и картофельные чипсы с омарами и толстыми пластинами консервированного колбасного фарша. Банкет закончился, компания удалилась на почтительное расстояние, чтобы понаблюдать состязание в стрельбе между полковником Полифкой и майором де Сент-Экзюпери. Обошлось без несчастных случаев, а журнал дежурного по части за 7 июня дипломатично умалчивает о личности победителя, но добавляет, что вечер закончился «отдельными шокирующими карточными фокусами майора Сент-Экса».

Диета, возможно, казалась недостаточно разнообразной, а жилью недоставало роскоши, но в остальном их жизнь не была полна лишений. Прыжок в воду быстро освежал от перегрева, и Сент-Экзюпери под руководством лейтенанта Кора очень быстро освоил этот новый для него вид спорта. Лейтенант Кора также обнаружил, что самый легкий способ ловли рыбы состоял в использовании для этого небольших динамитных шашек.

Второй вылет Антуана состоялся 14 июня. Даже в условиях сплошной облачности Сент-Экзюпери сумел сделать снимки запрошенного региона Роде к северу от Альби. Он вылетел на следующий день снова, чтобы сфотографировать регион Тулузы, и уже в конце задания у него прекратилась подача кислорода.

17 июня едва-едва не случилось страшное несчастье. Компаньон Сент-Экса по рыбной ловле лейтенант Кора перевернулся на своем мотоцикле, пытаясь обогнать грузовик на узкой сардинской дороге. При нем было 400 фунтов динамита, который, к счастью, не сумел сдетонировать. Фернан Марти не терял времени даром, не брезгуя возможностью урвать хороший улов, и вскоре вся местность содрогалась от взрывов, и большие гейзеры поднимались из морских пучин. При виде взрывов нахлынули воспоминания, и, как отмечала запись в журнале части от 20 июня, тем вечером Сент-Экс рассказывал своим однополчанам «трепещущие истории об Испании 1937 года и действиях подрывников». Он также рассказал, как бедуины, спасшие их с Прево, когда они умирали от жажды в Ливийской пустыне, сначала вымочили чечевицу, сделали из нее пюре и вложили его в их выжженные солнцем рты, прежде чем дать им глоток воды. Вода могла просто уничтожить их пересохшие слизистые оболочки и убить их. Позже, обдумывая свой опыт, Сент-Экзюпери открыл, что в этом объяснение того странного эпизода в Ветхом Завете, где Исайя продает свое право первородства за «миску чечевичной похлебки». Яков, натолкнувшись на своего брата, умирающего от жажды в пустыне, вынуждает его отказаться от доли наследства в обмен на пюре из чечевицы, которое только и могло спасти его.

Следующим вечером группа американских офицеров была приглашена на банкет, где каждый восхитительно «кипел в масле» ночного воздуха, наполненного хриплым пением, до трех часов утра, когда Марти, превзойдя подрывников Мадрида, умчался в ночь, стреляя из пистолета.

Вторая успешная миссия Сент-Экзюпери состоялась 23 июня, когда, чтобы удостовериться в правильности полосного захвата фотографируемой цели, он многократно буквально утюжил обозначенную область, словно гладил холст. Хотя в журнале части не упоминается этот факт, но вполне возможно, что Сент-Экс предпринял еще одну прогулку в Алжир в конце месяца. Спустя несколько дней после своей воздушной разведки Сент-Экс пригласил доктора Пелисье и нескольких друзей на обед в Шатонеф (близ Алжира), где он пичкал компанию взволнованным рассказом с описанием своей самой последней вылазки. Когда Антуан пролетал над Авиньоном, рассказывал он им, то получил срочную команду по радио выйти на связь с руководителем полетов. По радио ему сообщили, что на перехват поднята пара немецких истребителей, но, включив форсаж и набирая на своем «лайтнинге» скорость, он сумел стряхнуть их с хвоста. «Я – декан всех пилотов в мире» – так с юмором величал он себя. На этот раз он взобрался на гребень волны, и больше не было разговоров о сломанном позвонке или раке.

На следующий день после своей успешной миссии над Авиньоном Сент-Экзюпери поднял в воздух новый «лайтнинг» в тренировочный полет. Он приземлился, полагая, что полет прошел успешно, и тут понял: один из пропеллеров остановился еще в полете, а он этого не заметил. Оказывается, только один из двух топливных баков был установлен на самолете и лишь один двигатель работал. Второй пропеллер продолжал вращаться в воздушном вихревом потоке достаточно быстро, и это не позволило Антуану сообразить, в чем дело. К счастью, никакой беды не случилось, но тот случай послужил еще одним примером его рассеянности, заставлявшей других качать головой: кого – удивленно, кого – укоризненно.

Кажется, удача отвернулась от него 29 июня. В тот день лейтенант Анри и его кухонная команда собрались приготовить сложный обед к празднованию сорок четвертого дня рождения майора. Порядок вылета на разведку обычно устанавливался капитаном Жаном Лельо, офицером, ведающим вылетами, придерживавшимся основного правила, по которому пилот, вернувшийся из разведки или из дальнего перелета, попадал в конец списка на вылет, состоящего из тринадцати фамилий. В то самое утро подошла очередь Гавуаля, но, когда Сент-Экс узнал, что его цель – фотографировать Аннеси, регион его юности, он умолял позволить ему вылететь вместо Гавуаля. Ведь тогда он смог бы насладиться своим днем рождения намного больше, если ему позволят возвратиться из полета с чувством выполненного долга!

Гавуаль, наконец, внял его просьбам, чтобы доставить другу удовольствие, и Сент-Экзюпери улетел, направляясь в район Гренобля и Альп. По мере приближения к озеру Аннеси его левый двигатель начал кашлять и трещать, и в конечном счете ему пришлось полностью выключить его, иначе «лайтнинг» рассыпался бы на части из-за вибрации. Сент-Экс продолжил полет только на одном двигателе, понимая, что стал легкой мишенью для любого немецкого истребителя. Тому следовало лишь подняться и сбить француза. Так что он повернул к Альпам, где насчитывалось меньше вражеских баз, и у него оставался шанс нырнуть в долину, если бы он заметил самолет на расстоянии. Он, очевидно, следовал долиной реки Арк вплоть до Сен-Жан-де-Морьен, а затем не стал продолжать полет на юг через перевал Галибьер (самый высокий во Франции) к Бриансону, а полетел на перевалы Модань и Монт-Сени. Горы под ним медленно переходили в предгорья и холмы.

Позже он так описывал те свои приключения Рене Гавуалю: «Пролетев через долины и между снежными пиками, я рассчитывал выйти к морю, когда увидел огромную равнину, а на этой равнине – большой город, окруженный множеством аэродромов». Город оказался Турином, так как, вместо движения на юг, Антуан летел на юго-восток. Внезапно забеспокоившись, он поглядел в зеркало заднего обзора, а «там, напоминая большую черную муху, висел истребитель». Не сомневаясь в своей неминуемой гибели, он вжал голову в плечи и замер. «Мой бедный Антуан, – подумал он, – на сей раз твое старое тело нашло свой покой». В любой момент трассирующие пули разорвут обшивку кабины, приборная панель разлетится вдребезги, штурвал в его руках истерично задрожит. «Последние мысли о каждом, обо всех тех, кто ждет меня вон там, за горизонтом… Бог мой, как это долго! Как долго не приходит смерть!.. Я протираю глаза… Я сжимаюсь в комок… Нет, я не мечтал, я не спал… Я зашевелился. Но тогда… он, должно быть, принял меня за своего! Как глупо! Разве мог он вообразить, будто враг станет так неуклюже и с грохотом тащиться по столь часто посещаемой немцами зоне?»

Самолет союзников, летящий над долиной реки По с одним пропеллером на высоте 8 тысяч футов, где он представлял собой великолепную мишень для любого немецкого или итальянского истребителя, – действительно явная аномалия. Невероятно и другое – Сент-Экзюпери, выходит, не понимал, как фантастически далеко от курса он находится, пока не увидел море и расстилавшийся перед ним город. «Я признал Геную, – рассказывал он потом Гавуалю, – и перед глазами всплыли карты в оперативной палатке с множеством крошечных флажков, воткнутых булавками вокруг Генуи. У Генуи мощная оборона».

Было слишком поздно разворачиваться обратно, и Антуан продолжил полет (пан или пропал!), пролетая над большим портовым городом на высоте 8 тысяч футов. Зенитки молчали, наперерез ему не поднимались самолеты. Он летел уже на значительном расстоянии в открытом море, и ему стало посвободнее дышать, когда вдруг понял, что руководитель полетов все настойчивее запрашивает его. По инструкции пилотам на пути домой следовало включать свои датчики, передававшие сигнал опознания, указывающий принадлежность самолета к своей, а не вражеской авиации. Пролетев Геную, Сент-Экс от волнения забыл включить сигнал, и эскадрилья союзнических истребителей уже готовилась подниматься на перехват «вражеского» самолета. Хотя у Сент-Экзюпери возникали трудности с восприятием инструкций с земли, он смог, по крайней мере, уловить слово «Борго» – ему указывали повернуть на запад и следовать на юг до Бастии, на восточное побережье Корсики, вместо Альгеро в Северной Сардинии.

Его вызвали к командиру даже прежде, чем он смог выбраться из своей едва долетевшей машины и тем более смыть пот в душе. У командира ждал особист из разведки. Сент-Экс был подвергнут «допросу» прямо в Борго на летном поле. Допрос, должно быть, шел с пристрастием и поразил его американских «следователей» донельзя. Сделанные фотографии (поскольку он забыл выключить камеру) подтверждали его фантастическую историю о том, как он преспокойно пролетел над Генуей на высоте 8 тысяч футов!

В тот полдень беспокоившиеся о его судьбе товарищи по эскадрилье обрадовались, когда получили сообщение по радио с Корсики о том, как «лайтнинг» майора Сент-Экзюпери благополучно приземлился в Борго. Жан Лельо вылетел на другом «лайтнинге» для выяснения обстоятельств случившегося. И тем же вечером группа гурманов, мучимая совестью из-за отсутствия виновника торжества, именинника, вгрызалась в приготовленный (явно в расчете на Пантагрюэля) полный шоколада праздничный торт и гору, напоминающую Эверест, из мороженого, созданную руками Анри к застолью в честь сорокачетырехлетия майора.

* * *

Только 2 июля Сент-Экс смог вылететь назад в Альгеро, и то уже на другом самолете, поскольку его «лайтнинг» все еще стоял с неисправным двигателем. На следующий день ему позволили вылететь снова в Алжир на одном из резервных «лайтнингов» эскадрильи на какую-то свадьбу вместо Гавуаля, которому важнее было оставаться на базе. Тем же вечером (или, возможно, на следующий день) Сент-Экзюпери неожиданно появился в доме Моно в Аин-Тайе. Граммофонные записи в то время были настолько редки, что небольшая коллекция мадам Моно, вывезенная контрабандой из Франции, высоко ценилась знатоками. Они во множестве толпились у нее на террасе, слушая Ванду Ландовски, исполняющую вариации Гольдберга на музыку Баха. Но тут благоговейную тишину внезапно нарушило появление ликующего гиганта в форме, с криком ворвавшегося на террасу: «Взгляните на меня, пощупайте меня, это – чудо! Я жив!» Его появление перевернуло тихое течение вечеринки в саду, наполнив все вокруг шумом и гамом, взамен тихого тлиньканья мадам Ландовски. Обычно сам пылкий почитатель Баха, Тонио в тот памятный вечер не мог успокоиться, без конца повторяя: «Дотроньтесь до меня! Я говорю вам, это – чудо!»

Наконец, дабы его угомонить, мадам Моно выделила трех девушек с наказом занять его и удерживать в углу. Вечерний воздух, теплый и наполненный мошкарой, привлеченной фиговыми деревьями и серебристым позвякиванием клавесина, прерывался частыми шлепками. Молодые «дивы» весело заставили Антуана растянуться под защитой простыни, служащей подобием антимоскитной сетки. Но «тело» отказывалось замолчать даже тогда, и Сент-Экс начал говорить снова. Он объяснял подробно, почему мошки и москиты гораздо умнее, чем воображают их жертвы. Их гудение, например, часть преднамеренной стратегии. Когда кто-то пытается прихлопнуть москита, тот почти неизменно увертывается, но шлепок вызывает прилив крови к поверхности кожи, предлагая парящему гурману богатую пищу, которую тот и смакует.

Со львами все обстояло точно так же. («Тело» продолжало свой экскурс прямо из-под простыни, которой его обмахивали «дивы».) Многие животные могут опередить льва в любое время. Зная о своих возможностях, старый лев издает такой вагнеровский рев, и этого рыка уже достаточно для устрашения парализованной от страха добычи.

Другим человеком, которого посетил Сент-Экс в Алжире в течение этой двухдневной «остановки в пути», был Жак Мейер, прежний главный редактор «Энтранзижан», а теперь директор «Радио Алжира». Они пообедали вместе на вилле Альберта Марка, живописца, расположенной на высоком холме, парящем над городом. После обеда, пока Марк исчез на время полуденной сиесты, Сент-Экс развлекал его жену и Мейера карточными фокусами на наблюдательность. Относительно Де Голля он был столь же едок, как и всегда, отмечая, что «хоть я не говорю ни слова по-английски, все же Де Голль не считает меня свободным французом». А относительно себя он был, как обычно, фаталистом, повторяя слова, которые Мейер слышал не однажды: «Сегодня-завтра я обрету свою могилу в волнах Средиземного моря».

У Сент-Экзюпери нашлось время созвониться со своими друзьями в штабе военно-воздушных сил, где ему сообщили, что Фернан Гренье, новый специальный уполномоченный по делам военно-воздушных сил, хотел бы с ним встретиться. Сент-Экс уже был представлен бывшему коммунистическому депутату за обедом, специально устроенном для него Анри Френеем, специальным уполномоченным во временном правительстве Де Голля по делам заключенных и ссыльных и членом известной «боевой» сети Сопротивления, в которой Альбер Камю был активистом. Многие офицеры военно-воздушных сил из лучших побуждений просили Гренье предложить Сент-Экзюпери менее опасные места службы, но неумолимая жертва не принимала ни одно из них.

«Я читал ваши памфлеты (одну о печально известном коллаборационисте Альфонсе Шатобриане, другую о снайперах Сопротивления), каковы наши люди! – заметил Сент-Экс. – Каждый должен бороться, чтобы приблизить освобождение. – После чего добавил с веселым смехом: – Извините, постучите по дереву! Я верю в свою звезду…»

Гренье нашел его оптимизм настолько заразительным, что не посмел затронуть вопрос о переходе на другую службу Сент-Экса, и, когда они обменялись рукопожатиями на прощание, едва удержался от желания обхватить Антуана и расцеловать в обе щеки.

8-го Гавуаль вылетел в Тунис взглянуть на сына, родившегося парой недель ранее. На следующий полдень настала очередь Сент-Экзюпери последовать за ним. Он согласился быть крестным отцом ребенка, и его ждали в Тунисе на крещение. Крещение крещением, но его занимала тайна убийства, о котором он неотрывно читал даже в джипе, когда ехал по летному полю. Джип остановился около «лайтнинга», на котором ему предстояло лететь, но Сент-Экс оставался упрямо приклеенным к своему детективу.

«Да, да, – бормотал он, не отрывая глаз от страницы. – Еще пару минут. Я почти закончил».

Еще больше усилий потребовалось на то, чтобы пересадить его из джипа на сиденье самолета. Он все еще сжимал в руках недочитанную книгу и, пока кого-то послали за забытыми наушниками, опять погрузился в свой детектив. Антуан наконец согласился взлететь, держа открытую книгу на колене, но его коллеги не сомневались, что, поднявшись в воздух, он вернется назад к своему чтиву. Когда он приземлился в Ла-Марса, ему сказали, что крещение сына Гавуаля немного отложили. Хотя Сент-Экс казался весел, мадам Маст не могла не заметить, сколько стаканчиков виски он пропустил после обеда, и это она приписывала, вполне естественно, какому-то скрытому недугу.

Настроение Антуана выплеснулось с меньшей сдержанностью в письме без даты, которое он, вероятно, написал той же ночью своему другу Жоржу Пелисье на официальном бланке генерального консула Франции в Тунисе. Он писал, что на следующий день возвращается в свою «голубятню», и объяснял, как электропроводка в самолете доставила ему некоторые неприятности. «Странную работу для своего возраста делаю я сейчас. Тот, кто ближе всех ко мне по возрасту, моложе меня на шесть лет. Я предпочитаю такую жизнь, с завтраком в семь утра, столовой, палаткой или небольшой, с белеными стенами, комнатой и десять тысяч метров высоты в придачу над запретной территорией той зверской бездеятельности в Алжире. Мне немыслимо сконцентрироваться и работать для себя в постоянном состоянии неопределенности. Там я испытывал недостаток социальной значимости. Но я выбрал максимум нагрузок и слез, и если кому-то нужно шагнуть за пределы возможного, то почему бы этим человеком не оказаться мне? Я надеюсь, что эта зловещая война закончится прежде, чем я растаю полностью, подобно свече в жгучем пламени кислорода. Потом я займусь чем-нибудь другим».

10 июля Гавуаль и Сент-Экзюпери вернулись из Туниса, каждый на своем самолете, при этом самолет командира эскадрильи был хорошо упакован долгожданными винами и спиртом. За время их отсутствия лейтенант Кора смотался в Бастию и перегнал «лайтнинг» Сент-Экса назад в Альгеро, где все занялись упаковкой чемоданов и подготовкой самолетов в связи с вероятным перебазированием на Корсику. Тем вечером так решительно стучали молотки внутри рыбачьего домика, что обрушилась часть потолка в комнате лейтенантов, накрыв часть их вещей штукатуркой к развлечению «стариков», проживавших в комнатах наверху. На следующий день, 11 июля, Сент-Экс вылетел на разведку в регион Лиона. К северу от Динье была низкая сплошная облачность, и он был вынужден возвратиться без фотоснимков.

Той ночью Сент-Экс, Гавуаль и Лельо ушли на прощальный ужин в Альгеро с синьором Мотальто, дружески расположенным к ним владельцем их рыбачьего домика. Они заглянули пропустить по аперитивчику с майором Тидсвеллом из Королевских военно-воздушных сил и уже почувствовали щемящую боль до начала ужина. Сент-Экс пребывал в говорливом настроении, и никто не мог поверить, что он не был столь же трезв, как епископ. Он развлекал друзей новым рецептом по ловле львов в пустыне: едете в пустыню и берете решето, просеиваете песок через решето, и львы от вас не спрячутся. Журнал части в этот день отмечает, какой «эти офицеры, хотя и выдающиеся», устроили ужасный гвалт по возвращении домой, где кое-кто из лейтенантов, дабы оправиться от удара упавшей штукатуркой, соблазнил очаровательную девицу, с коей они дружелюбно проводили свои последние часы на Сардинии. Ловушка была установлена в коридоре для неустанного Лотарио, но, когда сыграли подъем в четыре утра, без вины пострадавшим оказался Фернан Марти (переводчик), которого и облило.

Запчасти переправляли морем, а пока Сент-Экс и его товарищи-пилоты оставались на месте, ожидая последнего приказа на отъезд. Вылеты продолжались в обычном режиме, и на 13-е Сент-Эксу выпало утюжить Альпы, но в последний момент выяснилось, что на борту его «лайтнинга» снабжение кислородом недостаточно. «Майор Сент-Экс, – уточнял журнал части в тот день, – является слишком большим потребителем». Запасы кислорода были отправлены морем, и место майора Сент-Экзюпери в этом полете занял лейтенант Дюрье, заместитель офицера по боевой подготовке, в отличие от майора небольшой комплекции.

Вернувшись в домик рыбака, Сент-Экс закатал рукава и вызвался помогать лейтенанту Брийо, назначенному временно исполняющим обязанности старшего по кухне в отсутствие Анри. Неприкосновенный запас и текущий рацион (а они жили только на нем уже тридцать шесть часов) начал утомлять желудок. Даже густо прикрытые специями, под которыми они подавались, продукты не сумели впечатлить капитана Пьера Сиглера, прошедшего четырехлетнюю подготовку в Сен-Сире, обучаясь всем формам кулинарного камуфляжа. Ужин в тот вечер, на который они были сердечно приглашены группой итальянских офицеров, был более успешен: он привел к азартным спорам (очевидно, их провоцировал Сент-Экс) на предмет «разворота блинчиком». «Майор Сент-Экс, – добавляет журнал дежурного по части, – исполнил по случаю песню, и мы слышали, как он кричал ее всю ночь напролет».

День 14 июля (национальный праздник Франции), как отмечал «Вахтенный журнал», «прошел из рук вон плохо». Сиглер на «лайтнинге», заимствованном в американской эскадрилье, сел на шоссе, и его шторки приземления отказали и не открылись полностью. Кора на разведке в регионе Истра и Тулона на другом заимствованном «лайтнинге» был вынужден повернуть обратно раньше времени, обнаружив, что он не может открыть основной топливный бак. При этом Сент-Экзюпери сумел возвратиться с фоторазведки в регионе Аннеси после неудачи в снабжении кислородом, приведшей к недомоганию, имевшему неприятные последствия.

На следующий день он помчался в Вилласидро, чтобы сказать «до свидания» Лионелю Шассену, прежде чем они перебазируются на Корсику. 16-го лейтенант Анри возвратился из штаба военно-воздушных сил Средиземноморья в Сан-Север с секретной информацией относительно вторжения на юг Франции, о котором он получил инструкцию доложить капитану Лельо, офицеру по боевой подготовке. Оба теперь были отстранены от полетов на боевые задания, так как знали слишком много, и, если бы их сбили, возникал риск, что они могут рассказать все немцам. Они напрасно стремились посвятить Сент-Экса в свои тайны, чтобы его также отстранили от полетов (для его же собственного блага). «Уходите! Уходите! – говорил он им каждый раз, когда видел их попытки оттащить его в угол, чтобы пошептаться. – Я ничего не хочу слышать».

17 июля – день перебазирования. Два пилота, ушедшие на задание, были проинструктированы возвратиться на взлетно-посадочную полосу Борго, к югу от Бастии на Корсике. Сент-Экзюпери достался один из самых старых «лайтнингов», а его напарник по эскадрилье вез красивый, свиной кожи, чемодан с машинописным текстом «Цитадели», дабы подстраховаться против одновременной потери и автора, и опуса. Тем же вечером двенадцать пилотов эскадрильи снова собрались под более просторной крышей. Вместо скромного дома рыбака, они теперь оказались на просторной вилле, под сенью двух пальм, с видом на омываемые морем камни Эрбалунга, в пяти милях к северу от Бастии. Поскольку вилла располагалась на крутом склоне утеса и места для парковки их джипов не было, Гавуаль наконец-то распорядился построить гараж для них под террасой виллы. Проселочная дорога, ведущая сюда, оказалась такой крутой, что водители всегда боялись, как бы они вместе с машинами не покатились прямо вниз на берег и в море.

18 июля Сент-Экзюпери вылетел на свою восьмую вылазку, возвратившись несколькими часами позже с безупречно выполненным заданием. Плохая погода приковала эскадрилью к земле 19-го, 20-го было все еще достаточно облачно, и ограничились одним вылетом Гавуаля в район Альп. Позднее, в то же самое утро, Сент-Экс сидел на террасе виллы в пижаме, играя в шахматы с Жаном Лесерфом, одетым в купальный костюм, когда приехал какой-то инженер-капитан.

– Я прибыл за насосом, – начал он.

– А? – рассеянно отозвался Сент-Экзюпери, не поднимая головы.

– Да, водяной насос, который вчера забрали с нашего склада.

– Водяной насос? – переспросил Сент-Экс, двигая одну из фигур. – Какой водяной насос?

– Кто вы? – воскликнул офицер, раздраженный подобной беспечностью этих двоих и их одеянием отнюдь не по форме.

– Майор Сент-Экзюпери, – последовал спокойный ответ. – Объясните еще раз, что вам надо.

– О, извините меня, майор, – сказал инженер-капитан. – Вы здесь командир?

– О нет, капитан.

– Капитан?

– Да, капитан Гавуаль.

– И где он, этот капитан?

– Капитан Гавуаль? Должно быть, сейчас над Масоном или поблизости от него.

Офицер изумленно переводил взгляд с одного на другого.

– Хорошо… – сказал он. – Но… но… тогда что вы делаете здесь?

– Я? – удивился Сент-Экс, наконец повернувшись, чтобы посмотреть на незнакомца с обезоруживающей улыбкой. – О, я – только пилот.

За день до этого один из офицеров эскадрильи съездил в Бастию с механиком и «позаимствовал» насос из гаража артиллеристов, где его оставили на ремонт. Установленный поблизости, он качал воду настолько хорошо, что ребята не хотели с ним расставаться. Сент-Экс знал это совершенно точно и, как занимающийся морским разбоем член банды головорезов, не собирался подводить своих товарищей-пиратов.

– Что это за история с насосом? – поинтересовался Лесерф после того, как расстроенный капитан отъехал подальше.

– О, да так, – беззаботно ответил Сент-Экс. – Это насос, который был оставлен в гараже и который будет установлен для генерала де Латр де Тассиньи.

* * *

Погода оставалась плохой, и Сент-Экзюпери вылетел на следующий день на «лайтнинге» в Алжир с одним из двух старших сержантов (Русселем) эскадрильи, едущим «на свиной заднице», как это называлось, на крошечном месте за спиной пилота. Как долго он оставался в Алжире и кого он видел в этой поездке, неизвестно; но сомнительно, что он провел там ночь, поскольку его друг Жорж Пелисье, конечно, запомнил бы это и позже сделал бы запись об этом в своей книге. Возможно, что одним из тех, с кем он встречался, был генерал Донован. У Сент-Экса были твердые причины бояться, что он может быть комиссован в любой момент. Безотносительно даты, существует свидетельство Донована, что Сент-Экс обратился к нему в его офисе в Алжире за «короткое время до вылета в его последний рейс. В тот раз он прибыл, чтобы увидеть меня из-за его желания служить под моей командой в офисе стратегических служб. Решение должно было быть принято после его следующего полета, который, оказалось, стал фатальным».

Из Алжира Сент-Экс вылетел в Тунис, чтобы присутствовать на крещении сына Гавуаля. Мадам Маст была поражена еще раз количеством виски, которое он смог выпить тем вечером, и простотой, с которой он сказал, пожимая плечами: «Я кончу жизнь подобно моим друзьям». Несколько из его товарищей по эскадрилье выжили лишь по счастливой случайности, а самые последние немецкие самолеты имели ракетные пусковые установки, позволявшие им преодолеть разницу в скорости с «лайтнингами». Крещение было намечено на следующий день, 24 июля, и в тот же вечер Антуан произнес: «Я хотел бы попросить вас кое о чем, я так давно не был в церкви, я боюсь перепутать слова. Не могли бы вы преподать мне маленький урок катехизиса так, чтобы я не выглядел слишком неуклюжим во время крещения?» Мадам Маст отправилась за молитвенником, чтобы зачитать ему соответствующие места. «Мой Бог! – сказал он, когда она кончила. – Это – вся моя юность, возвращающаяся ко мне».

Они задержались еще на день, и 26-го Гавуаль вылетел на Корсику на своем «лайтнинге», груженном драже, которое их щедрая «крестная мать» послала летчикам эскадрильи вместе с другими запасами ликера. Сент-Экзюпери вылетел в Алжир, чтобы подобрать старшего сержанта, которого он там оставил. Это было грустное расставание, и последние слова Антуана, обращенные к мадам Маст, звучали примерно так: «Очевидно, я никогда не увижу вас снова».

Было раннее утро, когда он приземлился в аэропорту Мезон-Бланш. Андре Моруа уже покинул Алжир, чувствуя отвращение к бойкоту, которому он был подвергнут Горькой Полынью и его окружением; но Рене Леман, друг Анны Эргон-Дежардан, собирался в Нью-Йорк, и Сент-Экс хотел передать с ним письмо для Консуэлы. Андре Жид завтракал с Анной Эргон, когда Тонио завалился к ним в восемь часов утра.

– У меня машина у подъезда, – сказал он Жиду. – Мне доставило бы удовольствие прокатить вас на моей игрушке. – Он подразумевал, конечно, свой «лайтнинг». – Почему бы не прокатиться со мной до Мезон-Бланш?

– Не сегодня утром, старичок, – сказал Жид. – В следующий раз, да, я обещаю. – После чего, чтобы убедить самого себя, и никого больше, в серьезной причине отказа, он разразился принудительным кашлем. Андре не мог предположить, что ему никогда не придется нарушить свое обещание. Другого раза не будет.

Вполне возможно, что Сент-Экс совершил еще один полет в Северную Африку, если верить его другу Лионелю Шассену, оставившему Сардинию и перешедшему на работу во Французский генеральный штаб в Алжире, который утверждает, будто видел Антуана на военном аэродроме Буфарика 29 июля. Журнал части в эскадрилье не содержит никакого упоминания о такой поездке, и кажется более вероятно, что Шассен спутал 29-е с 26-м.

Шассену в любом случае было поручено уговорить своего друга (как вспоминала Анна Эргон и многие другие), умоляя его оставить опасную работу, для которой он был уже слишком стар. В конце концов, он сделал восемь полетов, и этого действительно было достаточно. Он заработал больше, чем просто право «высказываться после войны».

Его друг Антуан улыбнулся и отрицательно покачал головой: «Я буду продолжать, пока мне позволят. Я не могу отказаться от своих товарищей. 2/33 – такая прекрасная команда».

Каждое из посещений Алжира, кажется, оставляет горький привкус у Сент-Экзюпери. «Политиканы, – объяснял он Алену Журдану и своим товарищам-пилотам, – всегда остаются свиньями и извлекают выгоду из ситуации, выгоняя реально воюющих на мороз».

Приблизительно шесть месяцев спустя, в статье, написанной для «Фигаро», Андре Жид вспоминает, что незадолго до своего последнего полета, во время пребывания в Алжире, Сент-Экзюпери посетил сессию Консультативного собрания, на котором выступал Де Голль. «Антуан был поражен его спокойствием и ясностью взглядов, уместностью и убедительностью его аргументации и выразил свое удивление близкому другу, которого увидел, покидая сессию: «Он явно более сильный, более знающий и более великий, чем я ожидал».

Цитата была бы более убедительной, если бы Жид заявил открыто, кто был этот «близкий друг», которому Тонио, как предполагается, сделал подобное признание. С тех пор как Сент-Экс однажды задел чувства Жида своими отдельными, особенно острыми нападками против Де Голля, он стремился проявлять больше такта, но можно не сомневаться, каковы были его истинные чувства. Они нашли выражение в двух последних письмах, о которых мы знаем и которые, очевидно, написаны 29 июля.

Первое адресовано Пьеру Даллозу в ответ на краткую записку его друга, сообщающего ему, что он вернулся после пяти месяцев пребывания в Лондоне и надеялся увидеть его во время следующего приезда в Алжир. «Дорогой, дорогой Даллоз, – пишет Антуан в начале, – как я жалею, что поздно получил ваши четыре строки! Я хотел бы узнать ваше мнение о наших временах. Я лично в отчаянии.

Я верю, вы считаете, что я был прав во всех отношениях и на всех уровнях. Какое зловоние! (Он подразумевал, конечно, Алжир.) Молюсь небесам о вашем полном согласии со мной. Насколько счастлив я был бы, зная ваше мнение!

Сам я погружен в эту войну настолько глубоко, насколько это возможно. Я, что и говорить, настоятель всех военных пилотов мира… На днях один из моих двигателей развалился на десяти тысячах метров, над Аннеси, в тот час, когда… мне исполнилось сорок четыре года! В то время как я выгребал домой через Альпы на скорости черепахи и при полном милосердии люфтваффе, я тихо смеялся от мысли о суперпатриотах, запрещающих мои книги на севере Африки. Как комично!

Я испытал все с момента возвращения в эскадрилью (это возвращение – чудо). Я испытал отказ двигателя, слабость из-за перебоев в подаче кислорода, преследование истребителей и даже огонь в середине полета. Я исполняю свой долг. И не думаю о своей скаредности, я ощущаю себя столь же полезным, как и плотник. В этом – мое единственное удовлетворение. И это, и блуждание в течение других часов в полном одиночестве в одиноком самолете, когда фотографирую Францию. Как странно!

Здесь каждый далек от ненависти, но, несмотря на доброту эскадрильи, я страдаю от некоего человеческого обнищания. Мне не с кем поговорить о чем-нибудь серьезном. Вокруг меня все время люди, но какое духовное одиночество!

Если я буду убит, то не стану сожалеть абсолютно ни о чем. Будущее термитника ужасает меня, и я ненавижу их достойную работу. Я был рожден, чтобы стать садовником».

Другое письмо, адресованное другу в Лондоне, ярче высвечивает обиды Сент-Экса на «суперпатриотов» в Алжире. «Я снова встретился с моим «лайтнингом». Это чудо – в сорок четыре вести самый быстрый одноместный самолет в мире. Я провожу по пять часов один в одиноком самолете на десяти тысячах метров высоты. Это также не предусмотрено системой. И в то время как я блуждаю по Франции, я остаюсь в карантине, а мои книги под запретом на севере Африки…

У меня трудная работа. Уже четырежды я был на грани смерти. Но это – вопрос головокружительного безразличия ко мне…

Ненависть, дерьмо и фабрику клеветы они называют освобождением… Для которого во мне не видят пользы. Я подвергнут самой простой и самой чистой из военных опасностей. Абсолютно чистой. На днях я был атакован истребителями, и мне повезло улизнуть. Я посчитал это просто везением. Не из чувства спортивного или воинственного азарта, которого у меня нет. А потому, что я ничего не понимаю, абсолютно ничего, только суть вопроса. Их фразы вызывают у меня отвращение. Их помпезность пробуждает во мне ненависть. Их позор рождает у меня брезгливость. Их полемика будит во мне гадливость, и я не вижу в них достоинства…

Реальная честь состоит в спасении духовного наследия Франции. Она – моя страна… Не я. Я – частичка страны. Бедная страна…»

30 июля, на следующий день после отправки этих двух писем, распогодилось достаточно, чтобы позволить Гавуалю вылететь на задание по аэрофотосъемке Альп. Вынужденный прервать свою «пашню» из-за облаков, скопившихся на месте съемки, он развернулся и направился домой. Над Средиземноморьем его догнал другой «лайтнинг», под управлением Юджина Мередита – американского приятеля Антуана из 23-й фоторазведэскадрильи, который возвращался с аналогичного задания из района реки Дюранс к северу от Марселя. Они летели рядом какое-то время, а затем Мередит покачал ему крыльями и помахал Гавуалю, указав, что он уходит вперед. Гавуаль, страдавший от старых переломов, очень чувствительных к смене высоты, а в тот день страдавший от болей, позволил ему уйти, предпочитая более мягкий спуск. Мгновением позже он услышал ужасный сигнал SOS от Мередита и крик: «Меня накрыли… Я ухожу!» (жаргонное выражение летчиков, означающее: «Я падаю в море»). Это все случилось настолько быстро, что Гавуаль даже не видел немецкий истребитель, заваливший его товарища. Командир «Аш» был сам на волосок от смерти.

На ужин на вилле Эрбалунга в тот вечер подтянулись два французских майора военно-воздушных сил, а также полковник Давис – командир американской группы. Несколько американских пилотов подошли после ужина, подавленные гибелью Мередита. Сент-Экзюпери не присутствовал. Ранее днем он получил записку от полковника Роквела, что он прибыл в Бастию специально, чтобы повидать его. Они встретились ближе к вечеру в Бастии в кафе. С Роквелом были три его друга, которых Сент-Экзюпери хорошо знал: капитан Барт Лачельер, французский офицер связи с британцами в Дюнкерке, позже уехавший в Америку с женой и завербовавшийся в военно-воздушные силы Соединенных Штатов, полковник Жан Барадез, летчик со страстью к археологии, которого Петен назначил супрефектом Филипвиля, где тот очень помог британцам во время десантирования в Северной Африке, и майор Оливье Мартен, служивший при штабе Пейрутона в Алжире. Насколько Роквел оказался в состоянии вспомнить по прошествии двадцати пяти лет, Сент-Экс присоединился к ним в кафе с парой, у которой он должен был ужинать той ночью. В ответ на предложение Роквела прийти к ним вечером на ужин Сент-Экс ответил отказом, сказав, что уже занят. Вместо этого, он пригласил Роквела и его троих друзей поужинать на следующий день вечером (31 июля) на вилле Эрбалунга – приглашение, которое они с радостью приняли.

С кем Сент-Экзюпери ужинал тем вечером, неизвестно, но беседа, должно быть, необычно затянулась. Поскольку в полвторого следующего утра, когда капитаны Лельо и Сиглер возвращались на виллу после проведенного вечера с какими-то итальянскими офицерами с «летающей лодки», служившими в военно-морском авиационном спасательном подразделении, они прошли мимо открытой двери комнаты Сент-Экзюпери и увидели нетронутую кровать.

«Странно, – заметил Лельо. – Он намечен на вылет на завтра». Эти высотные полеты были ужасно утомительны, даже для более молодых, чем Сент-Экс. Система взаимозамены, созданная для разведполетов, позволяла пилоту несколько дней отдыха между вылетами. Офицер по боевой подготовке Лельо настоятельно убедил летчиков ложиться рано спать в ночь перед вылетом. Отсутствие Сент-Экса, таким образом, показалось ему странным. Он всегда проявлял себя как наиболее добросовестный в подготовке к вылету, и его опоздание этой ночью было не нормально.

Они порассуждали какое-то время, что делать, и наконец Сиглер вызвался подменить его. Дипломированный выпускник Военной академии в Сен-Сире, Пьер Сиглер был первоклассным пилотом, который, если необходимо, мог летать по двое суток без сна. Он теперь должен был сесть за карты, чтобы разобраться в направлениях и затратах времени, требуемых для этого полета: аэрофотосъемка региона Гренобля. Задание по «картографии», типа того, что дали Сент-Эксу, означало «перепахивание» региона с фотографированием, как фермер пашет поле. Каждый заход рассчитывался точно по границе предыдущего, и 180-градусный разворот (фактически, ближе к 270-градусному повороту) в конце каждой борозды или «полосы» должен был производиться достаточно точно, чтобы не допустить промежутков между смежными полосами, каждая из которых (на двух сверхчувствительных камерах, закрепленных на «лайтнинге») была только в один километр шириной. Всегда существовала возможность, что основное задание могло быть трудно выполнимо из-за облачности или грубо прервано появлением вражеского истребителя, поэтому пилотам давали вторую цель как альтернативу, если достичь первой было нельзя. Обе цели тщательно подготавливались с обязательным минимумом детальных вычислений. Соответствующие пометки затем делались в блокноте, который уходящий пилот клал себе на колено. На все про все уходило час или два сосредоточенной работы над картой, которая почти всегда выполнялась за день до вылета. Это Сиглер теперь был должен сделать прежде, чем лечь спать. Ему потребовалось около полутора часов. В три часа, когда он, наконец, погасил свет, чтобы вздремнуть хоть несколько часов, Сент-Экзюпери все еще не возвращался.

История, хотя Сиглер вряд ли предполагал это, повторялась наиболее любопытным образом. В ночь перед вылетом на свой неудавшийся перелет в Сайгон в декабре 1935 года Сент-Экзюпери очень мало спал. Он не спал и этой роковой ночью 30 – 31 июля 1944 года. Когда он возвратился на виллу, никто не знает. Но следующим утром, немного после семи, в то время как Пьер Сиглер спустился вниз на завтрак, он с изумлением увидел, как Сент-Экс внезапно скатывается в небольшую гостиную. Он мрачно взглянул на Сиглера, словно сказал: «Хотели меня обмануть, а?» Но не сказал ни слова. Сиглер также промолчал и, закончив завтрак, возвратился наверх досыпать. На вилле Эрбалунга только пилоты, вылетавшие рано утром, были обязаны вставать ни свет ни заря. Но каждый вылет контролировался офицером по боевой подготовке (Жаном Лельо) или его заместителем (Раймоном Дюрье), если только командир эскадрильи (Рене Гавуаль) не хотел присутствовать лично. Этим утром 31 июля была очередь Раймона Дюрье.

Сент-Экс и Дюрье залезли в джип, который использовали для разъездов между квартирами и базой, и отправились вниз по холмистой дороге вдоль карниза через деревни Мьорно и Пьетранера с их скалистыми бухтами и пальмами и кипарисами, каменными виллами, ниспадающими бугенвиллеями, мимозой и гибискусами. Бастиа только пробуждалась к своей утренней жизни, и немногие из тентов магазинчиков были еще опущены, когда они проезжали по главной улице и сохранившимся с давних пор валам цитадели. Пятнадцать километров прямого шоссе, часть из которых проходила под веснушчатыми платанами, и вот он, левый поворот на небольшую проселочную дорогу, которая вела к летному полю Поретты, находящемуся на плоской, граничащей с морем равнине.

Механик, приехавший на другом джипе, уже стоял у «лайтнинга» номер 223, когда они добрались туда. Дюрье, скромный лейтенант из Тулузы, благоговевший перед Сент-Экзюпери, сказал что-то майору, пока помогал ему влезть в его теплый летный комбинезон с карманами, набитыми неприкосновенным запасом и карандашами, и, наконец, в надувной спасательный жилет пилотов. Кислородный баллон был привязан к его левой ноге для проформы. Сент-Экс знал очень хорошо: если что-нибудь пойдет не так, как надо, у него нет шансов. Его левая рука частично парализована, и он едва ли мог надеяться на то, что сможет открыть крышку кабины, как только крышка будет захлопнута. Проверка кабины утомительная, как всегда, и напряженная для потеющего пилота процедура… Но ничего необычного не выявили. Лишь после того, как самолет улетел, Дюрье внезапно вспомнил, что забыл проверить работу генераторов. Но это увидел бы Сент-Экзюпери на приборной доске в воздухе.

Впоследствии составленный текст сообщения следователей США указывает, что «Лайтнинг-223» вылетел из Поретты в 8 часов 45 минут с заданием по картографии к востоку от Лиона. Дюрье видел, как Сент-Экс слегка кивнул ему, когда Дюрье накрывал плексигласовый фонарь кабины, колодки были выдернуты из-под колес механиком, «лайтнинг» рванулся в конец взлетно-посадочной полосы для последующего взлета. Для заместителя офицера по боевой подготовке это была обычная работа, и никому не приходило в голову – ни ему, ни механику, – что они станут последними двумя людьми, видевшими Сент-Экзюпери живым.

Летная техника, которую практиковали Лельо и его подчиненные, была проста: следовало подняться на высоту, где тепловой след «лайтнинга» становился видимым, а затем снизиться на 500 или 1000 футов ниже, где след исчезал. Двигаясь ниже следа пара, пилот мог лучше разглядеть врага, когда немецкий истребитель поднимался вверх, чтобы напасть на него. Поскольку «лайтнинг» летал быстро, то если «мессершмитт» или даже более быстрый «фокке-вульф» шел на перехват со своим коброподобным ударом, он не сумел бы этого сделать, не распушив белый «свадебный шлейф», более заметный в зеркале заднего обзора, чем чернота истребителя.

Пилотам следовало поглядывать в зеркало заднего обзора каждые пятнадцать или двадцать секунд, чтобы удостовериться, все ли чисто позади них. В начале полета это было обычным делом, но трудности возникали, когда пилот приближался к цели. Обычно ему приходилось качнуть крылом, дабы, так или иначе, удостовериться, где он. Однажды, когда лейтенант Анри сказал Антуану: «Майор, я надеюсь, вы смотрите время от времени в зеркало заднего обзора», то ответ Сент-Экса отличался прямолинейностью: «Видишь ли, Анри, я делаю свою работу. Когда я нахожусь над целью, у меня нет времени волноваться о зеркале заднего обзора. Я смотрю вниз».

Сконцентрировался ли Сент-Экзюпери так напряженно на своей цели, что не сумел разглядеть «кобру» (как он назвал «мессершмитты» в «Военном летчике»), подползающую сзади для смертельного удара? Или его подвел двигатель еще раз? Израсходовал ли он кислород прежде, чем смог пойти на снижение? Или его просто «казнила» поломка в системе подачи топлива, вызванная проржавевшей трубкой? Мы никогда не узнаем. Но в полдень, когда радарные экраны должны были увидеть первые признаки возвращающегося самолета, на экранах не появилось вспышки, экраны были пусты.

Расстояние от Корсики до Франции – меньше половины расстояния до Туниса, и Сент-Экзюпери мог вернуться назад к полудню. В 12 часов 30 минут все еще не наблюдалось никаких следов его «лайтнинга». Рене Гавуаль начал нервно расхаживать на поле взад и вперед, поддавшись все возрастающему беспокойству. В 12 часов 45 минут по-прежнему никаких признаков, а в час направили тревожный запрос на пост радарного контроля. Нет, их экраны не определяли ничего, даже уходящего полета! Штаб был приведен в готовность, но никто ничего не мог сделать. Радары не видели ничего в северной части моря, и нельзя было запросить никакой военно-морской спасательной миссии.

Прошло два часа, наступили фатальные 2 часа 30 минут, фатальные потому, что к тому времени топливные баки Антуана опустели, независимо от случившегося. В 3 часа 30 минут пополудни офицер-следователь, Вернон Робисон, покорно заполнил и подписал опросный лист. «ПИЛОТ НЕ ВЕРНУЛСЯ И СЧИТАЕТСЯ ПРОПАВШИМ БЕЗ ВЕСТИ… НИКАКИХ СНИМКОВ».

«Настоятель военных пилотов всего мира», пионер, отточивший разум в борьбе с маврами, а мускулы против ветров Патагонии, ветеран, переживший холодные воды Сен-Рафаэля, агонию жажды Ливийской пустыни и зенитную артиллерию Арраса и истребители Генуи, на сей раз не возвратился.

«…И после сорока будьте осторожны на самолетах, на которых вы летаете», – предвидение мадам Пикомесмас, предупредившей Антуана много лет назад. Вероятно, он не забыл то предсказание, но, преданный своей звезде, отказался считаться с ним. В тот вечер, когда полковник Роквел и три его товарища прибыли на виллу повидать своего друга Сент-Экса, их приветствовали лишь двенадцать застывших в молчании мужчин. Никто не играл в карты, не пел песен, не рассказывал историй, а ужин, в котором они приняли участие, насколько все они помнят, стал мучительной трапезой.

Глава 25

Пророк

Тайна гибели Сент-Экзюпери так до сих пор и остается тайной, и вероятность того, что она никогда не прояснится, теперь слишком велика. Когда новость о его исчезновении впервые просочилась в Алжир, уже спустя несколько дней по городу распространилась странная молва. «Он, вероятно, отправился в Виши». Ему не простили даже его исчезновения и намекали на то, что за ним кроется хитроумное предательство. Местную прессу на какой-то момент взбудоражило сообщение о том, что он не вернулся из своего последнего задания, в газетах появилось несколько статей, посвященных ему, а затем внезапно наступила тишина, словно по мановению дирижерской палочки. Кое-кто решил для себя, что сигнал в который раз поступил «сверху». Другие (и среди них генерал Одик и майор Оливье Мартен, собиравшиеся поужинать с ним как раз вечером 31 июля) пошли даже дальше, убежденные, что Сент-Экзюпери погиб в результате диверсии. Доказательств этого обвинительного предположения обнаружено не было, но, как и внезапное молчание алжирской прессы в августе 1944 года, это ужасное подозрение – проявление типичных миазматических испарений для того болота политических сплетен и интриг.

В первые дни, последовавшие за днем полета, немецкое радио не передавало никаких объявлений, и это не давало оснований думать, будто «лайтнинг» Сент-Экса перехватили истребители люфтваффе. Среди товарищей по эскадрилье мнения разделились, но Гавуаль, Лельо и Дюрье (ограничимся тремя именами) больше склонялись к мысли, что в очередной раз возникли проблемы с кислородным голоданием. Прекращения подачи кислорода всего на шестьдесят секунд на высоте 30 тысяч футов достаточно, чтобы убить пилота, а учитывая, в какой местности Антуан получил задание произвести аэрофотосъемку, скорее всего, его «лайтнинг», в конце концов, разбился где-нибудь на альпийском пике или леднике. Это могло объяснить, почему радары близ Бастии не поймали никаких следов возвращающегося самолета в тот роковой день 31 июля.

Шли годы, ключ к разгадке гибели Сент-Экса так и не находился, пока однажды в марте 1948 года Гастон Галлимар не получил письмо от немецкого пастора, Германа Корта. Тот писал, что незадолго до этого узнал точную дату последнего полета Сент-Экзюпери из статьи в Готтингенском журнале. Просмотрев записи в своем дневнике военного времени, который он вел в период службы в средиземноморском штабе люфтваффе, тогда размещавшемся в Малцезини на озере Гарда, он обнаружил совпадение даты 31 июля 1944 года с датой своей записи. Работа Корта в Малцезини состояла в получении и обработке ежедневных сообщений, поступавших от разведывательных самолетов люфтваффе не только по Италии, но и от двух соседних подразделений люфтваффе, контролировавших Балканы и Южную Францию. «Трибун» – кодовое название для штаба 2-й команды люфтваффе, базировавшейся около Авиньона, а капитан Кант – тот офицер разведки, который передавал по телефону результаты немецких разведывательных полетов к концу каждого дня. Поздно вечером 31 июля, как утверждает Корт, поступила телефонограмма, в которой говорилось о самолете-разведчике союзников, сбитом и отправленном горящим в водную могилу немецким самолетом, который продолжил выполнение своего собственного разведывательного задания, состоящего в аэрофотосъемке Аяччо.

Какое-то время казалось, будто тайна гибели Сент-Экзюпери все-таки раскрыта. Но недолго. Оба союзнических самолета-разведчика (Юджина Мередита 30 июля и Сент-Экзюпери 31-го) упали в Средиземное море один за другим в течение двух дней подряд? Это показалось некоторым из их боевых товарищей по эскадрилье слишком странным. Впоследствии посещение пастора Корта прояснило по крайней мере, один из моментов. В июле 1944 года немцы, в ожидании приближающейся высадки союзников в Южной Франции, ежедневно летали на аэрофотосъемку гаваней и прибрежной части Северной Корсики. Самолеты-разведчики обычно сопровождались скоростными истребителями «фокке-вульф». Один из таких истребителей обнаружил «лайтнинг» Юджина Мередита, вышел из строя, сделал «полубочку», перехватил его и расстрелял над морем 30 июля. Мередиту поручалось сфотографировать район по течению реки Дюранс к северу от Марселя, и, на его беду, его маршрут пересекся с немецкими самолетами, направленными (возможно, из Истра), чтобы разведать Аяччо. Аяччо находится более чем на полпути вниз вдоль западного побережья Корсики, тогда как Бастия, откуда Сент-Экс взлетел 31 июля, расположена на северо-восточной оконечности острова. Если бы его послали, как Мередита, фотографировать район к северу от Марселя, его курс мог бы пересечься с курсом немецких самолетов-разведчиков, занятых аэрофотосъемкой Аяччо. Но Сент-Экзюпери получил 31 июля задание лететь над Альпами и Греноблем, и если каким-то образом все показатели компаса оказались неверными и он совершил существенную навигационную ошибку, то оказался бы над французским побережьем где-нибудь между Сен-Рафаэлем и Каннами, добрых 80 миль к востоку от Истра и Марселя, и ни в коем случае не ближе, чем на 50 миль от курса, которого придерживались немецкие самолеты-разведчики и сопровождавшие их истребители.

Хотя Герман Корт настаивал на точности даты своей записи, кажется логичнее предположить, что сообщение от капитана Канта пришло к нему поздно вечером 30-го, во время его ночного дежурства, и что он нечаянно поместил эту информацию на странице 31 июля. Если так, запись зафиксировала факт гибели самолета Мередита и вообще не проливает света на случившееся с Сент-Эксом.

Попытки отыскать капитана Канта, передавшего первоначальное сообщение, не принесли никаких результатов. Но даже если он и отыщется завтра, слишком маловероятно, если после истечения шестидесяти лет он сумеет вспомнить точную дату передачи по телефону конкретного сообщения Корту.

Отчеты военного времени 2-й команды люфтваффе погибли, похоже, во время немецкого отступления из Франции, хотя вахтенный журнал военного времени подразделения, базировавшегося в Истре, сохранился. 30 и 31 июля 1944 года он фиксирует «активную вражескую разведывательную деятельность по всей южной части Франции» без лишних комментариев. Ни слова, как это ни странно, о расстрелянном 30 июля самолете Мередита и, что более объяснимо, ни слова о судьбе «лайтнинга» Сент-Экзюпери на следующий день.

Вероятно, какая-нибудь недоступная долина в Альпах может однажды раскрыть свою мрачную тайну выносливому альпинисту, хотя даже это кажется сомнительным. Но все возможно. Все друзья-летчики Сент-Экзюпери сходятся в одном: он предпочитал для себя именно такой конец. Как Мермоз и Гийоме, следов которых так никто никогда и не нашел, Антуан унес последнюю загадку своей жизни с собой в могилу Его необыкновенное возвращение из совершенно безнадежного полета над Турином и Генуей 29 июня оставило у него ощущение, что он был, как говорят французы, человеком, чью смерть просто отложили на время. Странно не его исчезновение 31 июля – странно, как он оставался жив до этого. Элементарную ошибку допускают те, кто считает его близким к самоубийству, судя по его последним, полным отчаяния письмам.

Дени де Ружмон подошел ближе всех к правде, воспринимая высказываемое Сент-Экзюпери желание умереть как свидетельство настроения, а не стремление или намерение. Есть люди, предчувствующие приближение конца, есть те, кто, подобно Китсу, может оставаться «наполовину влюбленными в успокоение смерти», но это вовсе не означает, будто они собираются свести счеты с жизнью. Самоубийство обычно означает движение «вниз», а гибель Сент-Экзюпери была «восхождением». Оно, совсем как написал его друг Анри Бордо в прекрасной статье, посвященной его памяти, как «смерть воспарившая, воистину улетевшая куда-то вдаль», и, какие бы мысли ни преследовали его самого всякий раз, когда он думал о смерти, его гибель заставляет вспомнить строчки, на которые он однажды наткнулся в молодости:

Струя воды прозрачной била только вверх.

* * *

Вскоре после своего чудесного спасения во время полета в небе Турина и Генуи Сент-Экс сказал Гавуалю, что, если когда-либо что-нибудь случится с ним и он не сумеет вернуться с задания, большую кожаную дорожную сумку, где он хранил свои рукописи, следует отправить в Алжир и передать там его другу Жоржу Пелисье. Гавуаль выполнил просьбу товарища в точности, неосторожно создав запутанную ситуацию, тянувшуюся в течение нескольких месяцев. Обычно все принадлежавшие исчезнувшему летчику вещи, согласно инструкциям, существующим во французских военно-воздушных силах, хранятся на специальном складе и, в конечном счете, передаются его вдове или ближайшим родственникам, когда летчика объявляют окончательно исчезнувшим. Гавуаль предпочел проигнорировать букву закона, сделав особое исключение в пользу своего друга Сент-Экса. Неопечатанная сумка в итоге оставалась у Пелисье в Алжире добрых четыре месяца до того, как за ней прибыл (в январе 1945 года) Жан Лельо, посланный специально из Нэнси по приказу генерала Шассена.

Помимо этой большой кожаной дорожной сумки, которую Антуан возил с собой и на Сардинию, и на Корсику, был еще небольшой фибровый чемоданчик. Сент-Экс оставил его в Нью-Йорке, покидая город в 1943 году. Чемоданчик вернули в Париж Консуэле, когда она возвратилась во Францию в 1946 году, а спустя еще некоторое время два мешка с вещами, принадлежавшими летчику, были официально распечатаны и вскрыты в присутствии адвоката с мольеровским именем Турнесак. Нашли несколько пар носков и рубашку, четыре черные перевязанные папки с машинописным текстом «Цитадели», пять записных книжек, где Антуан долгие годы тщательно записывал свои мысли по тому или другому вопросу, и множество различных бумаг. Среди них оказалась стопка листов с текстом, отпечатанным на ротапринте, и сначала все приняли ее за отдельный фрагмент «Цитадели», но, как выяснилось, в Касабланке один из почитателей иезуитского прелата Тейара де Шардана вручил отпечатанные на ротапринте страницы Сент-Экзюпери.

Среди бумаг лежало и письмо Сент-Экса, написанное им из Ла-Марса генералу Шамбре, но так и не отосланное. Тот факт, что Антуан бережно хранил письмо, хотя и не отсылал адресату, доказывает: писатель придавал огромное значение своим строчкам, и вряд ли можно говорить о сильном преувеличении, когда некоторые считают это «духовным завещанием» Сент-Экзюпери. Судите сами:

«Ах, генерал, миру предстоит решить всего лишь одну проблему, одну-единственную: как вернуть человечеству духовный смысл бытия, душевное беспокойство. Как заставить людей окунуться в нечто сродни грегорианскому песнопению. Если бы у меня была склонность к вере, я бы не смог придумать для себя ничего лучшего, чем Солезм, как только эта «необходимая и неблагодарная работа» будет выполнена. Нельзя же просто жить, находя удовлетворение в содержимом холодильников, политике, выписках банковских счетов и разгадывании кроссворда. Нельзя больше жить в черно-белом мире, лишенном поэзии и любви. Просто услышав народную песню, дошедшую до нас из XV столетия, понимаешь, как сильно мы деградировали. Все, что нам остается сегодня, – бездушный язык пропагандистского громкоговорителя (простите мне мою откровенность). Два миллиарда людей превращены в уши для внимания механическому голосу робота-громкоговорителя, понимают только этого робота, сами превращаются в роботов. Все потрясения прошедших тридцати лет прорвались из двух источников: тупика экономической системы XIX столетия и духовной безысходности.

Разве Мермоз последовал бы за своим большим дурнем полковником, поддержал бы его, если бы не эта жажда, не это страстное желание, от которого умирают люди? Почему Россия? Почему Испания? Люди испробовали, испытали, проверили на себе декартовские ценности, но результат едва удовлетворил их, они оказались бесполезны вне естествознания. Остается одна проблема, единственная задача: заново осознать, что существует еще и духовная жизнь, и жизнь духа выше жизни разума, и она одна может удовлетворить человека, его стремления и жажду. Но жизнь духа – не просто религиозная жизнь, которая является лишь одной из форм духовной жизни (хотя жизнь духа может и непременно привести к религии). Но жизнь духа начинается там, где «всеобъемлющее» существование воспринимается значимее тех материалов, из которых оно составлено. Любовь к дому (любовь, о которой не знают в Соединенных Штатах) уже проявление жизни духа.

И деревенский праздник, и последние почести умершим (я упоминаю об этом потому, что со времени моего появления здесь было убито два, а то и три парашютиста, но их тела поскорее унесли куда-то прочь – пользы от них больше нет). Но такова реальность нашего века, а не особенность Америки. Человек сегодня больше не имеет значения».

Ощущать, совсем как Гамлет, свое поколение «не в порядке» и сожалеть, что не был рожден раньше, в «более яркое» время – не просто дань неизлечимой романтике. Воспитание Сент-Экзюпери, в действительности монархическое, сделало его склонным к ностальгии, преодоленной, но только на время, головокружительным энтузиазмом, с которым он кинулся в объятия блестящего будущего авиации.

В отличие от Бодлера он не склонялся к огульному вынесению приговора паровым двигателям и железнодорожным станциям, но подобно Бодлеру, его угнетало ощущение, что поэзия выдавливалась из современной жизни непримиримым прогрессом, все более бездушной и прагматичной технологией. Его идеалы оставались предреволюционными (как индустриальной, так и политической), и это хотя, как он писал однажды матери (во время службы в армии в Страсбурге), «восемнадцатое столетие, все такое розовое и с фестончиками, наполняет меня ужасом». Век шелковых чулок и напудренных париков оказывался слишком мягок, изнежен и избалован для его здравого смысла и здоровых пристрастий, и он отдавал предпочтение тому веку, в котором (как он признался однажды доктору Пелисье) он хотел бы жить, а именно XVI веку – веку Елизаветы и Генриха IV, Франциска I и шевалье Байарда, столетию Шекспира, Сервантеса и Рабле, когда Франция, ее ум и душа еще не попали под чары красноречия Рене Декарта и скорее готовы были следовать за скептическим голосом Мишеля Монтеня.

«Этот поэт, – как Андре Моруа когда-то заметил по поводу своего друга Сент-Экса, – обладал основательностью и здравым смыслом». Суждение тем замечательнее, что исходит от человека, имевшего достаточно возможности в Алжире прочувствовать всю меру отчаяния, охватившего Сент-Экзюпери. Но отчаяние возникало, он знал это, из иных глубин, нежели романтичная ностальгия по прошлому. И если, как о том свидетельствует его письмо к генералу Шамбре, Сент-Экс был способен к глубокому, интуитивному и пророческому пониманию кризиса нашего времени, то именно оттого, что, как однажды сказал мне один авиационный инженер, «он очень твердо стоял на земле».

Всякий склонный поставить это под сомнение, должен был бы поразмыслить над следующими строками из не отосланного письма генералу Шамбре: «Зачем рука провидения поможет нам выиграть войну, если сразу же после победы мы увязнем в революционной эпилепсии еще лет на сто? Когда немецкая проблема будет, наконец, решена, возникнут реальные вопросы. Маловероятно, что послевоенное снабжение с американских военных складов отвлечет человечество от первостепенных проблем, как случилось в 1919 году. Из-за отсутствия сильного духовного убеждения появятся, подобно грибам, тридцать шесть сект, которые устроят грызню и будут раскалывать друг друга. Сам марксизм, имея почтенный возраст, начнет разлагаться на множество противоречащих друг другу неомарксистских течений. Будет то, что мы уже видели в Испании. Если только некий французский цезарь не усадит нас всех в неосоциалистический концентрационный лагерь на веки вечные».

Вряд ли найдется хоть слово в этом параграфе, которое следовало бы заменить, дабы адаптировать текст к реалиям дня сегодняшнего, хотя письмо написано более шестидесяти лет назад. Даже заключительное предложение, относительно французского цезаря, звучит в особенности пророчески, поскольку, в то время как Де Голль в конечном счете потерпел неудачу в своей витиеватой попытке подорвать власть французской буржуазии и установить общегосударственную собственность во Франции, он сделал больше, чем любой другой французский политический деятель, начиная с войны, для создания все более и более централизованного, неосоциалистического и технократического режима.

Слишком легко признать Сент-Экзюпери реакционером, раз он, подобно Жоржу Бернаньосу, опрометчиво осудил коллективизированный муравейник, к которому человечество все более и более стремится. Но кто тогда в этом случае является «реалистами» – те, кто все еще твердолобо продолжает не признавать направление, которое современная цивилизация приняла, или те, кто пассивно покоряется этому на том основании, будто развитие «стадного чувства» у человечества – непреодолимая тенденция, и нам всем остается принять эту данность, поскольку она олицетворяет «путь мира» или представляет собой «волну будущего», пусть это будущее обещает оказаться мрачным тупиком, а не радостным «открытием»?

Может быть, смерть избавила Сент-Экса от созерцания мира, причинившего бы ему даже больше боли, чем он уже успел испытать. Ибо все, смутно предугадываемое им, наступило, причем в еще более неистовом и обширном проявлении, чем он мог себе представить.

Начиная с ужасного сведения счетов – расчетов с большинством, – сопровождавшего Освобождение, когда приблизительно 40 тысяч французов (некоторые утверждают, что цифра эта вдвое больше) погибли: и пусть это кажется невероятным, но количество погибших приблизительно в пять раз больше числа жертв, потребовавшихся Робеспьеру во время террора 1793 года! Скорее всего, ни один голос не мог тогда ничего сделать, чтобы быть услышанным среди гула мстительных страстей. И конечно, Парижу было предопределено судьбой стать новой сценой для того же самого нигилистического безумия, возродить к жизни те же самые фривольные философские причуды, пережить те же самые крайности и сумасбродства кафе и ночных клубов – в общем, пройти через все, что пережили жители Берлина по окончании Первой мировой войны.

Какие творения вышли бы из-под пера Сент-Экзюпери, как и на что мог бы он повлиять, доведись ему пережить войну, невозможно сказать наверняка. «Цитадель», которую Галлимар, наконец, издал в 1948 году в том незаконченном виде, в котором Сент-Экзюпери оставил книгу, показала обеспокоенного моралиста, и некоторые французы не колеблясь сравнивали его с Паскалем. Но разве кто-нибудь мог предположить весной 1941 года, пролистывая эти отпечатанные страницы, что не пройдет и двух лет, как Сент-Экс создаст три (или, во всяком случае, две с половиной) книги (одна из которых – настоящий шедевр)? Также невозможно сказать, какие другие законченные произведения могли бы увидеть свет под влиянием бурных событий этой непрожитой жизни после войны.

Скорее смятенными и волнующими, чем спокойными они могли бы стать, отражая беды и тревоги страны. Много обсуждалось (Гербертом Люти, среди прочих), будто подъем патриотических настроений, принимающих гиперболические формы национального эгоцентризма, сознательно выращиваемого и лелеемого Де Голлем, мешал Франции преобразовывать ее империю после Второй мировой войны. Во Франции, уже с расщелинами социального антагонизма времен Народного фронта 30-х и немецкой оккупации начала 40-х, теперь образовалась настоящая пропасть, разделившая ее на два враждебных лагеря – колонизаторов и антиколонизаторов, каждый из которых претендовал на право считаться выразителем конечной истины. В итоге Франция была приговорена следующие двенадцать лет жить в эпоху фантасмагорической неразберихи, когда политические деятели вынуждены были подчиняться напору сверхпатриотов, изнуренные их шантажом, приобретавшим хронический характер, готовых клеймить «изменой» любую попытку смягчить или исправить пороки французской колониальной империи. Лидер этих же самых суперпатриотов брал на себя ликвидировать недостатки быстро и с наскоком, «обнажив шашки наголо», да таким решительным способом, как никто из их противников и помыслить себе не посмел бы.

Сент-Экзюпери, конечно, не остался бы в стороне от этих конфликтов, так же как не остался в стороне от гражданской войны в Испании. И из осмысления этих новых конфронтаций могли бы родиться те беспристрастные и единственно необходимые в тот момент слова мудрости. Но они уже есть в «Планете людей», и они обобщают итоги душераздирающих противоречий в экспериментах колонизаторов: «Для колонизатора, создающего империю, весь смысл жизни – в завоеваниях. Солдат презирает поселенца. Но разве завоевание не ставило своей целью именно создание этого поселенца?»

Этот вечный конфликт между активным и пассивным, кочевым и оседлым, военным и штатским, летчиком и механиком, исследователем и чиновником, завоевателем и побежденным проходит через все творения Сент-Экзюпери и достигает своей кульминации в ошеломляющем лабиринте «Цитадели». Он, возможно, никогда и не читал Ибн-Халдуна, превосходного мусульманского историка, так сильно повлиявшего на Арнольда Тойнби, но Сент-Экзюпери обладал тем, что может называться восприятием жизни этого древнего историка. Жизнь города, как бы ни была она существенна для дальнейшего распространения и передачи культуры, по существу, одновременно и развращает, и губит цивилизацию. Город размягчает людей и делает их «сидячими» (слово это часто встречается в «Цитадели»), то есть удовлетворенными, самодовольными, эгоцентричными, пассивными, вялыми, не склонными творить и развращенными. Не каждый (и это четко сознает Сент-Экзюпери) способен желать жизни, полной опасности, не каждый может стать воином или моряком, авантюристом или пионером-первопроходцем. Те, кто только стоит и ждет, как говорится в пословице, тоже служат. Таковы часовые или стражи в «Цитадели», те, в чьи обязанности входит наблюдать за «Империей». Но таковы и сидячие мастеровые (поскольку любое действие равно противодействию, если не вызвано чьей-то прихотью), например скромный сапожник или плотник, в той степени, в которой они остаются преданными своему призванию, работе и традициям. Развращенность наступает, когда долг, обязанности теряют свою силу в атмосфере всеобщей доступности, все более и более преобладающей в западном мире. Человека в конечном счете формирует не то, что облегчает его жизнь, а то, чему он вынужден противостоять, чему вынужден сопротивляться. Нелегко судить о столь исключительно сложной работе, как «Цитадель», по нескольким страницам.

Леон Ванселиус выделил не меньше сотни различных тем в этой книге, состоящей из 213 глав и 985 страниц машинописного текста (сократившихся до 531-й в напечатанном виде). Многие из глав (точнее назвать их «разделами») являются повторением или вариациями одной и той же темы, поскольку текст, оставленный Сент-Экзюпери, был только рудой или материнской породой, из которой он намеревался извлечь и затем отшлифовать книгу, и, скорее всего, эта книга оказалась бы уменьшена наполовину, если бы судьба позволила ему когда-либо завершить ее. «Это – горный поток, влекущий за собой слишком много гальки, – любил говорить он Венселиусу. – Мне потребуется десять лет, чтобы удалить из него все лишнее». И он не преувеличивал, когда признавался Пьеру Даллозу в свою последнюю зиму в Алжире, что по сравнению с его «посмертной работой» все его другие книги всего лишь «не более чем упражнения».

Подобно Ницше, постоянно говорившему о своем «Заратустре», Сент-Экс часто обращался к «Цитадели», называя ее «моя поэма». Но процесс создания «Цитадели» существенно отличался от творчества Ницше. Для него «Так говорил Заратустра» (кстати, написанный в приступе необыкновенно лихорадочного вдохновения) являлся своего рода философским мятежом, символическим воплощением той философии, которую он позже намеревался прокомментировать и разъяснять в более прямом и менее гиперболическом стиле еще в полдюжине книг («За пределами добра и зла», «Генеалогия моралей», «Эссе Homo», «Антихристианин» и других), изданных до того, как безумие настигло его. Действительно ли предназначал Ницше венчать этим «magnum opus» целый ряд своих работ, как его слишком самоуверенная сестра, Элизабет Форстер-Ницше, позже пыталась утверждать, более чем сомнительно и не слишком интересно нам сейчас. Но «Цитадели» Сент-Экзюпери совершенно определенно предназначал стать таковым уже в 1939 году, а возможно, даже ранее. В отличие от всех его предыдущих книг в этой отсутствовали любые прямые автобиографические ссылки, и повествование поднималось в «вечную» плоскость с помощью притч, призванных иллюстрировать то или иное моральное поучение. В результате, даже в этом грубо обтесанном, неотполированном виде, появилась работа, поражавшая многих читателей как радикальный отход от его ранее прозрачного стиля, хотя на самом деле в «Цитадели» произошло простое усиление поучительного, библейского тона, уже найденного им в эпизоде с Нотр-Дам в «Южном почтовом» или финальном кредо «Военного летчика».

Когда Сент-Экзюпери только приступил к своей «поэме» в 1936 году, он думал назвать ее «Размышления берберского бога», но остановился на названии «Цитадель», выбранном из призыва: «Цитадель, я создам тебя в сердце человека!»

В своей интереснейшей книге «Эстетика Антуана де Сент-Экзюпери» Карло Франсуа сравнил эту фразу с той фразой, которую можно найти в эссе, написанном Эли Фор о Монтене:

«Странная вещь – Паскаль… Доказывает свободную этику каждый раз, когда не может увидеть, как дух изящности проскальзывает в цитадель, построенную его геометрическим духом, и таким образом рушит стены». Если «цитадель» Сент-Экзюпери не страдает от этого частного противоречия, то лишь из отсутствия стремления стать созданием логики.

«Место обитания человека, кто найдет тебя простым резонерством? Кто построит тебя согласно логике?» – вот типичное увещевание, напоминающее конфликт, заложенный еще в «Военном летчике» между интеллектом и духом. «Цитадель» Сент-Экзюпери – не творение Декартовой логики, нет, это творение (по крайней мере, частично) веры Паскаля. Это вера или «пыл», чтобы использовать слово, которое он предпочитал, являющееся синонимичным творческому пламени, сотворившему великие готические соборы Средневековья.

Мимолетные картины «Цитадели», нарисованные одним росчерком Сент-Экзюпери, позволяют читателю обрести свой «дворец отца», поместить его где-нибудь между мифическим ветхозаветным дворцом (среди прочего упоминается пол из черных и золотых каменных плит) и одним из тех укрепленных казбахов, которыми ему довелось восхищаться в Марокко. Но термин «цитадель», хотя и совсем как берберский казбах, по существу обозначающий крепость, живущую автономно и независимо, помимо всего прочего еще и обозначает все гражданские действия, почти совсем как используемый Хоббесом символ его «Левиафана» для олицетворения всего общества.

Хотя не похоже, что Сент-Экзюпери прямо вдохновил какой-нибудь из восточных источников, его «Цитадель» напоминает Коран, являясь одновременно и трактатом по этике, и трактатом по управлению государством. Герой-рассказчик только что взошел на трон своего недавно убитого отца, и его размышления, которыми полна книга, основаны на воспоминаниях о предостережениях и увещеваниях, услышанных от отца, и разнообразят уроки, извлеченные героем-рассказчиком из собственного опыта правления. В этом отношении «Цитадель» становится логическим продолжением «Ночного полета». Ривьер здесь стал неким правителем царства, чьему примеру сын, совсем как Гамлет, стремится подражать. Ибо умерший отец не просто советник и образец для подражания – он символ порядка, который, если вообще уже не прекратил существовать, явно находится под угрозой краха.

В своем увлекательном и интригующем анализе этой книги Карло Франсуа утверждал, что «вождь-отец» в «Цитадели» – частично аллегорический образ Эли Фора. Доктор, позже предпочитавший стать критиком и историком, Эли Фор был, и это достаточно любопытно, хорошим приятелем Леона Верта.

Сент-Экзюпери явно никогда не встречал его: Фор умер в 1937 году, вскоре после того, как Сент-Экс познакомился с Вертом. Но он глубоко изучал его работы, которые произвели на него настолько сильное впечатление, что даже повлияли на используемую им лексику. По рождению и воспитанию Фор был протестантом, испытывавшим потребность верить в Бога в эпоху, очевидно исповедующую позитивизм. Он представил к защите на теологическом факультете в Монтобане в 1909 году диссертацию на тему: «Божественная мудрость в нравоучительной литературе евреев и древних иудеев». Фор к тому времени уже отказался от поисков Бога в Новом Завете и обратился к Ветхому Завету. Ему оставался только один шаг на этом пути познания – отказаться от поисков вообще, под разрушительным влиянием Ницше или того, что он принимал за Ницше. Всю следующую четверть века и до своей смерти Фор соперничал с юным Джованни Папини из Италии, став ярым французским защитником ницшеанства, восхвалял силу как моральный закон в себе, возвеличивал главенство эстетики над этикой и даже пошел намного дальше – обвинив Иисуса Христа в том, что тот «открыл дорогу двадцати столетиям кровавой резни».

Первые строчки «Цитадели» – несомненная дань объединенному влиянию на Сент-Экзюпери и Ницше и Эли Фора. «Слишком часто наблюдал я, как жалость сбивается с пути и движется по ложному следу. Но мы, те, кто правит людьми, научились проникать в тайну их сердец, и мы даруем сострадание только тогда, когда это достойно нашего участия».

По убеждению Ницше, если Европа двигалась по направлению к тому, что он назвал «универсальным счастьем со стадом на зеленом лугу и надеждой, безопасной и облегченной жизнью для каждого», то только из-за двух тенденций, или, возможно, нужно назвать их сантиментами, доминирующими в современном политическом и социальном мышлении: идеала равенства перед законом и «религией» симпатии к страждущим. Последнее может лишь способствовать размягчению людей, первое делает людей подлыми и глупыми, типом, выделенным самим Ницше и высокомерно охарактеризованным как человек толпы и стадное животное. Христианство (он так воспринимал это) поощряло обе тенденции, проповедуя доктрину жалости к слабому и доктрину равенства перед Богом. Паскаль в этом отношении типичен для направления, которое все восемнадцать столетий стремилось к «возвышенному аборту человека».

От чего современное человечество больше всего страдало, так это от глобальной истории проявления мазохизма и получения излишнего удовольствия от собственных страданий и унижения. «Судороги раскаяния» пуритан служили хорошим примером тому, что на философском уровне Паскаль преднамеренно называл «жертва разума на алтаре веры».

Но как бы сильно он ни восхищался Ницше, Сент-Экзюпери все же оставался французом и не мог зайти так далеко. Даже Эли Фор, при всем его ницшеанском пыле, не сумел отказаться от давнишнего восхищения Паскалем. Но для Сент-Экзюпери это было больше чем восхищение – это был фактически культ. Он мог понимать, но не сочувствовал тому, как сокрушался Заратустра: «Любить, только любить, какой тупик». Но человек, способный написать в «Цитадели», что в горе и слезах маленького ребенка сосредоточены все страдания мира, не мог не симпатизировать Паскалю, по которому «у сердца есть причины, недоступные разуму». Паскаль, как отмечал Карло Франсуа, присутствует в «Цитадели» в образе «единственного подлинного геометра», общество которого отец рассказчика обычно искал по ночам (совсем как Сент-Экс, имевший обыкновение часами пожирать Паскаля).

Так же, как утверждает Франсуа, Фридрих Ницше воплотился в обожаемого врага, само существование которого на границах царства одновременно олицетворяло угрозу и являлось основным условием ортодоксальности империи отца рассказчика. «Цитадель» оканчивается достаточно разоблачительно, молитвой, обращенной к Богу, в ней предлагается использовать возможность уладить их противоречащие философии – на более высоком уровне.

Я не претендую на роль авторитетного специалиста в отношении работ Эли Фора и в равной степени Ницше, но тезис Карло Франсуа, похоже, даст полезный ключ к пониманию «Цитадели». Эли Фор, помимо своего пристрастия к ницшеанству, имел еще и гегельянскую страсть к примирению противоположностей, и это, несомненно, истинно также и в отношении Сент-Экзюпери. Если искать другие заметные влияния в «Цитадели», то особенно распознаются воздействия Бергсона и Платона, но если и имелась некая главенствующая цель (это не бесспорно), то она, скорее всего, могла состоять в соединении враждебных философии Ницше и философии Паскаля. Цель ни много ни мало как выплавить в единое целое христианское сострадание и ницшеанскую жестокость, культ разума и евангелие веры в нечто высокое, так и хочется сказать – сверхгегельянский синтез.

«Я потрясен трудностью утверждения власти, если она не дана свыше Богом» – вот одна из записей в записных книжках Сент-Экзюпери. «Первопричина рождена свыше». В другом месте он отметил: «Сложно говорить о нравственности человека, если он предоставлен самому себе. Если он один, у него нет рамок, ему не на что ссылаться. Роль Бога или соседа, кто осудит (но не мы сами себя)».

Подобно Ницше, Сент-Экзюпери воспринимал обязательность иерархии в социальном порядке, и в этом смысле порядку следует быть «несправедливым, дабы предохранить человека от вырождения. Но в отличие от Ницше, воспринимавшего христианское единобожие и понятие равенства перед Богом первопричиной превращения человека в «стадное животное», Сент-Экзюпери не сомневался, что без веры в Бога или, во всяком случае, в нечто божественное человеческое братство в конечном счете недостижимо. Если людей восхищает друг в друге просто их «человеческое», их человеческие качества, то независимо от того, каковыми являются эти качество на практике, их восхищение неизбежно превращается в самовлюбленность, и они восторгаются отражением себя самих.

Они выставляют напоказ для раболепного восхищения качества, которыми они обладают неотъемлемо по единственному фактору рождения и которые по этой причине являются статичными. Если предназначение человека в этой жизни лишь нести в себе это «человеческое», то зачем ему делать усилия, чтобы стать другим? Зачем ему выбирать свою дорогу по жизни? И зачем ему вдруг потребуется уважать «человечное» в другом, не имеющем априори никакого права заслужить особое к себе отношение? Когда все – равны, самое понятие роста над собой, восхождения к иным высотам имеет тенденцию терять и основу, и смысл, и значение. Но это все постольку-поскольку, если культ универсального равенства не подчинен чему-то более высокому, чем человек, он может привести к одному только универсальному эгоизму. Удовлетворение каждого индивидуума – эго само по себе становится концом. И как результат, вместо всеобщего возрастания человеческой солидарности («величайшего счастья для большинства», та фраза Бентама, которой было достаточно, чтобы ощетинился и рассвирепел Ницше), все происходит с точностью до наоборот. Культ универсального равенства ведет к медленному разрушению братства. Ибо люди могут становиться братьями лишь в чем-либо, и, если это «что-либо» выше их самих пропадает (поскольку все понятие иерархии оказалось пересмотрено, наряду с «Богом», или «божественным», или любой силой выше человека), тут вся общая лояльность начинает распадаться и общество делится на раздробленное множество, которое только одна лишь грубая сила способна мобилизовать или скреплять.

«Справедливость и равенство губительны, – пишет Сент-Экзюпери в «Цитадели». – Но братство найдется на дереве» – символ (вероятно, заимствованный у Ницше), к которому он постоянно возвращался, чтобы предложить иерархическое, стремящееся вверх общество. «И вот наступили времена свободы, поскольку ей нечего стало освобождать, ничего, кроме деления провианта при ненавистном равенстве.

Поскольку в своей свободе вы сталкиваетесь с вашим соседом, а он в свою очередь сталкивается с вами. И состояние покоя, которое вы испытываете, есть не что иное, как состояние мрамора, когда он прекратил свое движение. Свобода, таким образом, ведет к равенству, а равенство – к равновесию, которое является устойчивым… И настают времена, когда свобода перестает быть выражением свободной красоты одного человека, а становится выражением массы, причем человек обязательно растворяется в ней. И эта масса не свободна, поскольку не имеет никаких ориентиров, а свинцовым грузом тянется к земле и остается сидеть. Но это не мешает людям называть свободой эту свободу стать на колени, а справедливостью право так встать».

Я тревожусь (возьмем другой характерный абзац), как бы им не пришлось отвергнуть их правду и ослепить себя очевидностью: условием рождения судна, и, таким образом, морем становится само судно, условием рождения любви является сама любовь, и условием вашего восхождения – само восхождение. Ибо не может быть никакого восхождения без спуска.

Но эти люди говорят: «Наше восхождение такое чахлое!» И они уничтожают препятствия, и у них уже нет никаких склонов. И вот уже они уменьшились до толпы на ярмарочной площади, разрушив дворец моего отца, где каждая ступень имела значение».

Это новое толкование, если употреблять язык Библии, того, что в предыдущей главе этой биографии было названо стойкой философией Сент-Экзюпери. Он убежденно считал современный культ благоприятствия и равных возможностей страшно далеким от «освобождения» человека, оставляет его еще более увечным, неудовлетворенным и «без руля и ветрил», нежели когда-либо еще. Ведь «вседозволенность» современного общества не только и не столько подрывает власть, но она постепенно иссушает и опустошает все ценности. Где все позволено, где «все проходит», ничто больше не имеет большой ценности. Пока существовали запреты, окружающие их, табу, защищающие их, на пути к ним возникали препятствия и трудности, и их предстояло преодолевать в борьбе за нечто ценное, это-то и давало вещам их ценность. Если жемчуг (символ, неоднократно используемый в «Цитадели») станет столь обычен и его столь же легко окажется отыскать, как и гальку, его ценность сравняется с ценой на простые камни.

Так же все происходит с любыми человеческими отношениями. Сент-Экзюпери изложил свою мысль более подробно в письме к генералу Шамбре: «Узы любви, которые сегодня связывают человека с вещами, так же как с живыми существами, настолько слабы и непрочны, что человек больше не чувствует их потерю, как бывало с ним раньше. Какое ужасное значение у той еврейской истории: «Так вы едете туда? Как же далеко вы уезжаете!» – «Далеко откуда?» Это «откуда», из которого они уезжали, являлось просто обширной паутиной привычек. Мы живем в эпоху разводов, разводов с близкими, разводов с вещами, служившими верой и правдой, все очень легко и просто. Холодильник легко заменить на другой. И дом тоже, если он простое место жительства. И женщину. И религию. И партию. Нельзя даже стать изменником, ведь кому или чему в современной жизни можно изменить? Далеко откуда и не верный чему?..

И когда я думаю, что всего три сотни лет назад кто-то мог написать «Принцессу Киевскую» или уйти навсегда в монастырь из-за утраченной любви, я думаю о том, какова же была тогда эта обжигающая душу любовь! Да и сегодня, что говорить, люди совершают самоубийства. Но их страдания напоминают зубную боль. Невыносимую и нестерпимую. Но не имеющую ничего общего с чувством любви».

Вера в куртуазную утонченную любовь, проповедуемую средневековыми трубадурами (которыми столь восхищался Ницше), лишилась бы своего содержания, исчезни тщательно обусловленные табу и запрещения, окружавшие ее. Джульетта не стала бы Джульеттой, если бы она досталась Ромео без всяких на то препятствий. И если Средневековье оказалось такой насыщенной эпохой, причиной тому совершенно определенно явились внутренние, присущие тому времени запреты и меры наказания. Таким был «дворец моего отца (в «Цитадели» Сент-Экзюпери косвенно обращается к Средневековью), где все ступени имеют свое значение».

Но затем появились революционеры и уравнители, сторонники социального равенства и пророки всеобщего благоденствия (Руссо и Маркс, призывающие человека сбросить все социальные кандалы, Прудон, для краткости вместивший все в провозглашенную им анархистскую доктрину «Ни бога, ни царя!»). И, отбросив все цепи и связи, сложив их на костер Истории, вместе с Богом, царями и прочими ограничениями власти, Человек, наконец получив долгожданную свободу, внезапно почувствовал себя потерянным и ко всему безразличным, не осознавая того, что именно эти ограничения и его борьба против них придавали его жизни энергию, значение и смысл.

По этой причине понятие «государства всеобщего благоденствия» вызывало в Сент-Экзюпери неприязнь, такую же, как и демократия эгалитаристов. Жизнь, расписанная от рождения до смерти, как и абстрактное понятие Правосудия, в идеале может быть оправдана, но она реально порождает пассивное, слабое, но самодовольное, безынициативное общество, где индивидуум не может не вырождаться. А для Сент-Экзюпери это казалось самым важным. Его мало заботили всякие «измы»», но его волновал человек, и каким человек станет, когда теории этих «измов» начнут претворяться в жизнь. Вот как он писал об этом в «Цитадели»: «Для меня самое главное не знать, счастлив или нет человек, благополучна или нет его жизнь, хорошо или не очень он защищен. Я прежде всего спрашиваю себя, каков он – этот человек, счастливо и благополучно живущий в полной безопасности».

Таким образом, идея справедливости, появляющаяся на страницах «Цитадели», не имеет никакого отношения к «возрастанию социальной справедливости», ставшей основной заботой современного общества. Его понимание справедливости и правосудия ближе к спартанским, идеи которых Платон представлял на обсуждение республике и которые можно приблизительно определить как «то, что охраняет здоровое общество». Но тогда, как Платон, сам верный эллинскому мировоззрению, не мог не представлять это Хорошее или Здоровое Общество как нечто статичное и неизменное, Сент-Экзюпери, подобно Гегелю, Ницше и Бергсону (назовем хотя бы этих трех), воспринимал общество в целом и обязательно в динамике. Абсолютно справедливым общество будет только тогда, когда оно станет реально удовлетворенным, а значит, мертвым обществом. Чтобы оно развивалось динамично, ему приходится оставаться несправедливым. «Ведь жизнь – это своеволие, применение силы и несправедливость», – написал он в «Цитадели», и лейтмотивом по всему произведению проходит эта почти ницшеанская фраза. «Культу церемониала» в итоге следует отдавать предпочтение над «культом справедливости и правосудия, поскольку это его задача сформировать человека, которому справедливость и правосудие станут гарантией.

Если я разрушу церемониал во имя справедливости и правосудия, я разрушу человека, и у моего правосудия больше не окажется цели».

Церемониалом Сент-Экзюпери обозначал традиции и в конечном счете религию. Иными словами, в его идеальной схеме вещей все преходящее должно быть подчинено духовному. Те, кто воспринял «Цитадель» лишь как апологию «тоталитаризма», полностью упустили из виду или преднамеренно проигнорировали это. Империя или «цитадель», придуманная Сент-Экзюпери, ни в коей мере не являлась ни республикой, ни отображением парламентской демократии (не больше, чем «Аэропосталь» в пору своего расцвета, когда она управлялась железной волей Дидье Дора). Но рассказчик-правитель в «Цитадели» – вовсе не тоталитарный тиран, подчинивший все только своему собственному капризу. Его правление патриархально, что и говорить, но подчинено духовному критерию. Поскольку всемогущество правителя – не самоцель. Даже оправданное за неимением лучшего, как в «Государе» Макиавелли или «Левиафане» Хоббеса. «Цитадель» изобилует колкими выпадами против «твердолобой тупости» генералов и «обязательной глупости» полицейских, чьи недальновидные попытки постоянно направлены к безжизненному «государству-музею». Человек, написавший в «Письме заложнику»: «Жизнь создает порядок, но сам порядок жизни не создает жизнь», вполне естественно развивает эту мысль в «Цитадели». «Порядок есть следствие жизни, но не ее причина… Человек полностью освобожден в области абсолютной силы и абсолютных ограничений, которые являются невидимыми полицейскими: это и есть справедливость и правосудие моей империи».

Выходит, одна из фундаментальных проблем «Цитадели» – не то, как навязать людям полицейское государство, а как избежать его. В ней идет поиск ответа на жгучие вопросы, в решение которых Ницше погрузил человечество в XX столетии: как спасти мир от всеобщего безумия и беспрерывной борьбы, если вера в Бога умерла, как заново отыскать тот пыл и рвение и общность цели, которые привели к возведению величественных готических соборов Средневековья, как вдохнуть в людей жертвенный дух, когда уже в самих напряженных усилиях заложена награда, как бороться с демагогами, полными решимости «разрушить храм во имя равенства всех камней».

Религиозный тон «Цитадели» был, таким образом, совсем не литературной аффектацией, которую Андре Жид со своей стороны, похоже, считает основной целью автора. Нет, «Цитадель» по своей сути, а вовсе не случайно является религиозным трудом, тем более любопытным, поскольку он написан неверующим человеком, этим «мистиком без веры», как назвал его Клемент Боргал. Хотя Сент-Экс и не относился к числу тех, кто регулярно посещал церковь, как мы могли заметить, его переполняла христианская философия любви – философия любви, переплавленная под учение Платона.

Ибо любовь превращается в эффективную социальную силу (а это Сент-Экзюпери расценивал как обязательное условие для любого истинно гармоничного сообщества индивидуумов) только тогда, когда она является живым элементом, а не просто своего рода вышедшей из употребления мортирой, смягчающей удары между отдельными индивидуальными эго. Что отличает собор от кучи камней, из которых он был построен? Архитектурный замысел – это творение под влиянием особого пыла и рвения. Но этот пыл, чтобы быть живой силой, подобно жизненным сокам в дереве, должен действовать вертикально так же, как и горизонтально. В самом глубоком смысле он неизбежно должен быть альтруистическим, посвященным тому, что изменчиво, имеет «другое» значение, иное, чем человек. Ведь человек создан так, что он не в состоянии раскрыться и достичь своего расцвета, если остается замкнут на самом себе, и он лишается своей силы и своих способностей, если (представьте себе человека, запертого в комнате, полной зеркалами) все, что ему позволено, – только рассматривать и восхищаться своим собственным отражением. Даже древнегреческие боги, хотя по существу во многом напоминали человека, были «другими», и они находились на другой, высшей плоскости, на Олимпе.

Таким образом, «поиски счастья» (или, грубо выражаясь, подачка для масс, если рассматривать их как самоцель) могли бы только, как полагал Сент-Экзюпери, достичь высшей точки в хаотическом муравейнике застойного самомнения, если они не второстепенны некоему высшему организационному принципу, некоей силе или существу, превосходящему человека, не важно, называть это Богом, или, как неоднократно в «Цитадели», «божественным узлом, который связывает все сущее вместе». В то же время он не чувствовал никакой симпатии к избранному Богу монахов и богословов, используемому ими, дабы предложить верующим своего рода духовную опору, отмечая в «Цитадели», в отрывке, вероятно написанном во время их ссоры с Жаком Маритеном, где четко определены границы его платонизма: «Слишком легко найти выход и представить Бога светом свечи. Но я знаю не человека, я знаю людей. Не знаю свободы, но знаю свободных людей. Не знаю, что такое счастье, но знаю счастливых людей. Не красота, а красивые вещи. Не Бог, а жар свечи». Таким образом, для Сент-Экзюпери, как и для Гете, вначале было не Слово и даже не Вера – вначале было Дело. Или как он выразился даже более емко в одной из своих случайных заметок: «Для меня не имеет значения, существует Бог или нет; Бог дает человеку божественность». И в другом месте: «Бог истинен, но мы сами его создали». Понятие Бога может быть рукотворным, как предложил Вольтер, но оно от этого не менее важно для благополучия человеческого общества. Без этого элемента богословия, без веры в божественную искру, свойственную смертной суете человека, немыслимо никакое реальное человеческое братство, и люди кончают тем, что воспринимают других как случайные объекты, надоедливые препятствия, бездушный скот или недифференцированные социальные частицы, чьим конечным смыслом бытия является лелеять его величество Коллектив.

Хорошая иллюстрация этой тривиальной истины (по крайней мере, для Сент-Экзюпери) – явление милосердия, которое так занимало его мысли в течение последних месяцев жизни в Алжире. Платон неявно предлагал это, когда отмечал: «Любящий ближе к божественному, чем любимый». Христос повторил ту же самую мысль слегка по-иному, когда сказал: «Блажен более дающий, нежели берущий». Это «блажен» предполагает «благословен в глазах Бога», и это поднимает вопрос: может ли Милосердие быть возвеличено как некий вполне человеческий идеал, независимо от некоторого отношения к божественному? Ответом Сент-Экзюпери, изложенном в его кредо «Военного летчика», было «нет». «Было время, когда жертвенность, формирующая людей, стала называться Милосердием, и уже оно славило Бога через свой человеческий облик. Милосердие позволяло служить через индивидуума Богу или Человеку. Но затем, забывая Бога или Человека, мы больше не спасали конкретного индивидуума. Впоследствии Милосердие часто превращалось в недопустимую инициативу. Общество скорее, чем отдельная личность, действующая по своей прихоти, призвано было обеспечить справедливое распределение продуктов в этом мире. Достоинство личности не могло страдать из-за рабской зависимости от чьей-то личной щедрости. Какая нелепость, если «имущие» станут претендовать не только на их собственное имущество, но и на благодарность «неимущих».

Слегка неуклюжее сопоставление здесь Бога и Человека (именно написанное с большой буквы и предлагаемое читателю в качестве противоположности) предоставляет драматическое доказательство того, чего стоило Сент-Экзюпери с точки зрения стиля (и как важно это было для него!) попытаться совместить христианскую этику и ницшеанскую психологию. Но поскольку он стремился не изменить ни тому ни другому, ему вдвойне трудно оказалось принять поверхностное понятие, популяризированное Джорджем Бернардом Шоу и некоторыми фабианцами на рубеже столетия, будто социализм действительно представляет собой христианство в действии. Его интересовало вовсе не приумноженное производство товаров и их распределение, но тот пыл и рвение, с которыми они производятся.

Его совсем не привлекала философия утилитаризма, которая в определенной степени легла в основу современного учения социалистов (согласно которому, исходя из полезности произведенного продукта, определяется ценность затраченных на производство действий). Как раз наоборот, для Сент-Экзюпери важность могли иметь только истинная щедрость подарка, непосредственный порыв, выраженный в жесте, любовь, но не прибыль, жертвенность, но не награда. Поэтому он мог даже пересмотреть полезность, взглянув на нее не с точки зрения создания удобств и облегчения жизни человека, а, наоборот, с точки зрения возможности преодоления трудностей, внушительности задач и обязательств – всего того, что выявляет все лучшее в человеке.

Более того, у Сент-Экзюпери в основе понятия Бога лежал тот же самый «резистенцианалистический» критерий. Даже больше, чем для Паскаля, потрясенного жестоким одиночеством бесконечного космоса, Бог для Сент-Экзюпери – deus absconditus (бог, скрывающий свое лицо). В одном месте в «Цитадели» «единственный истинный геометр» (Паскаль) говорит отцу вождя: «Я хотел бы обнаружить во Вселенной след божественной мантии и прикосновение правды вне меня, подобной Богу, так долго скрывавшему себя от людей. Мне хотелось бы схватить его за подол его одеяния, и сорвать покрывало с его лица, и обнажить его. Но мне так и не дано было найти там нечто… Я нашел только самого себя». Вот еще запись Сент-Экзюпери: «Я так и не прикоснулся к Богу, ведь Бог, позволяющий касаться себя, – вовсе не Бог. Так же как если он подчиняется тому, кто возносит ему молитвы. И впервые я понял, что величие молитвы, прежде всего, состоит в том, что на нее нет никакого ответа. Нет никакого обмена, нет корысти, присущей любой сделке».

Не так уж много лет прошло с тех пор, как Норман Винсент Пиил начал бессмысленную кампанию популяризации Бога в Соединенных Штатах, которого он заводил в офисы, и на площадки для игры в гольф, и (а почему-таки и нет?) в кухонные кладовые (ведь американский Бог едва ли способен проявлять женоненавистничество, не желая приложить руку к складыванию тарелок). Философия «Бог среди нас» (и это осознавал Сент-Экзюпери) является неизбежно демагогической и плебейской, вызывая иллюзию божественного вмешательства в каждодневные человеческие дела, которая в конечном счете роняет достоинство и человека, и Бога. Ведь если величие Бога состоит в том, что он уклоняется и сторонится подобной умаляющей его причастности к житейским мелочам, то величие Человека – в том, как он продолжает молиться, зная, что никогда на его молитвы он не получит прямого ответа. Credo quid absurdum (я верю, ибо это абсурдно) Николая из Кузы здесь было преобразовано в Credo quia absconditum (я верю, ибо правда сокрыта).

Случись Богу смягчиться, даже на мгновение, и показать Себя, Он станет виновен в «вульгарности» (это слово действительно используется в одном месте в «Цитадели») и снисходительной индульгенции. Он смягчился бы до избавления человека, освобождения человека от того, что на самом деле суть его жребия и его доля – восхождение к божественному, то есть к неизвестному и непостижимому. Ведь, как выразился Сент-Экзюпери, в единственном коротком предложении: «Не найти тебе у Бога спасения от грядущего твоего становления». Подобно К. из «Замка» Кафки, доля человека заключена в движении вверх, к цели, которую он может лишь смутно представлять, но никогда ему не дано будет ее увидеть.

Таким образом, Бог для Сент-Экзюпери был великим молчальником, которого Мастер Екхарт, великий средневековый мистик, называл «безмолвной пустошью, которая и есть Бог». Глупо ожидать, что он поддастся соблазну и выставит себя напоказ, дабы просто заверить человека в своем наличии. В «Цитадели» Сент-Экзюпери явно осудил все дешевые проявления божественного (такие, как, например, видения, архангелы и т. д.), как цирковые «иллюзии» и проделки Панча и Джуди из ярмарочных балаганов. Та же самая серьезность концепции (никому не возбраняется назвать ее «стоической») предполагает косвенное осуждение доктрины христианской «Божьей милости» («Божьей благодати»), даруемой чистым сердцам и Избранным. Даже больше, хотя Сент-Экзюпери ни разу не высказал это явно, это предполагает отрицание божественности Христа, и взгляд на него только как на Сына Человека, а не как на плод Бога или, по крайней мере, Святого Духа.

Это, весьма очевидно, суперчеловеческая концепция Бога, в которой (в этом отношении он так и остался ницшеанцем) понятие божественного было строго очищено от всякого проявления человеческой сентиментальности. Но Сент-Экзюпери, будучи слишком человечным, мог только протестовать против жестокости этой концепции. «Цитадель», как и Книга Иовы, – это творение страдальца; в ней слышно эхо стенаний и протеста. «Явись ко мне, Бог, ибо трудно тому, кто не может вкусить от Бога», «и я познал внутреннюю опустошенность, что означает прежде всего быть лишенным Бога… Почему Ты вынуждаешь меня, Боже, к этому путешествию через пустошь? Один только знак от Тебя, и пустыня преобразуется». Но знак не приближается, и пустыня остается. Человеку приходится самому позаботиться о себе во Вселенной, где он, по существу, совершенно один. Неуверенность и колебания, сомнение и мука, сопровождающие его, – вот удел человека. Здесь Сент-Экзюпери присоединяется к Хайдеггеру. Здесь же он солидарен и с Ортега-и-Гасетом, который в «Человеке и Людях» определяет радикальное одиночество человека как фундаментальное условие человеческого существования. «Богоматерь Одиночества, – как отмечал Ортега, – это Дева Мария, которая остается одинокой без Иисуса, которого убили; и проповедь, читаемая на Страстной неделе, названная «Проповедью по Одиночеству», состоит из размышлений над самыми печальными из слов Христа: «Мой Бог, мой Бог, почему Ты оставил меня? Почему Ты покинул меня в одиночестве?» Эти слова глубочайшим образом доказывают волю Бога, состоящую в том, что человеком можно стать лишь приняв самое сущее и самое человеческое в человеке – его одиночество».

* * *

Невозможно декларировать категорическое суждение о работе, которая так и не была закончена, которая фактически была едва начата и которая так и осталась после смерти ее автора монументальной грудой, только заложенным основанием для каменной кладки, развалинами так и недостроенного сооружения. По крайней мере, никто не может сказать, будто Сент-Экзюпери успел до своей гибели определенным образом примирить антагонистические философии Ницше и Паскаля. Попытка, возможно, была обречена с самого начала, но именно это внутреннее и нарочито бросающееся в глаза противоречие придает «Цитадели» драматическую и в то же самое время патетическую напряженность.

Сент-Экзюпери верил в то, что, поскольку Природа является «источником всего» и, по существу, предваряет логические и грамматические построения, человек уже во время своей жизни встречает противоречия, которые в конечном счете есть не что иное, как продукты его собственного мозга, или, что более определенно, его логики и его языка, используемых в обыденной речи. Эта книга – не место для дискуссии по этому слишком запутанному и сложному вопросу. Но если желание примирить антиномию (кажущуюся противоречием) может считаться константой человеческих размышлений от Гераклита до Гегеля и далее, так что ничто не могло бы быть более неотъемлемо философским, чем отчаянная попытка Сент-Экзюпери соединить две взаимоисключающие доктрины в единое целое двух противоположностей на более высоком уровне познания. Об этом явно забыл Жан Ко, когда написал в специальном выпуске «Икара» (журнала французских пилотов), посвященном Сент-Эксу, следующее: «Кроме того, я правильно понял (без особого труда) суть его трюкачества: Сент-Экзюпери желает быть воином (человеком войны), аристократом, ницшеанцем и много кем еще в том же жанре, и в то же самое время он не стремится, я знаю это твердо, ни к какому мистическому братству или общине достигших зрелости «мужчин». Но нельзя же соединить задекларированное барство, ницшеанскую этику (а в конце концов, почему нет?) и преклонение перед человеком. Что раздражает меня, что режет ухо фальшью, так это смесь двух мировоззрений. Это желание быть лордом, который чувствует себя братом всем и всему только потому, что обнаруживает, как он делит с ними самый неопределенный из общих знаменателей, а именно – он также родился мужчиной».

Безусловная исключительность в размышлениях Ко (нужно относиться к тем или этим, нужно поступать так или иначе) является характерным проявлением того, к чему Сент-Экс особенно испытывал отвращение: присущий французским мыслителям исключительно логический подход. Преданный тому интеллектуальному стилю, выработанному Жан-Полем Сартром (у которого Ко некоторое время служил секретарем), Ко в той статье обвинял Сент-Экзюпери в надувательстве. И это, увы, типично для всей породы субсартрианцев, которые, желая превзойти своего идола, обращаются к старому методу, впервые открытому еще Диогеном, прообразом циника, и который можно резюмировать в девизе: «Если есть сомнение, обратитесь к оскорблению».

Другой хороший пример этого метода – раздел, посвященный Сент-Экзюпери в книге Жан-Франсуа Ревеля, обычно выступавшего против Сартра и его последователей, «Конец оппозиции во Франции», написанной им в 1965 году. По мысли автора (к его тезису я лично не стал бы придираться), французы являются политически незрелыми людьми, и признаком этой незрелости является их ребяческая склонность к внешним эффектам, щегольству, рисовке и почитанию, перерастающему в культ, военных трофеев, полковых оркестров и военного лидерства. Ни Петена, ни Де Голля, таким образом, совсем нельзя считать случайностью. Не довольствуясь этим, Ревель продолжает:

«Чтобы измерить влияние этого на французскую культуру, надо только открыть глаза на книги, пользующиеся успехом, уровень продаж которых далеко оставил рамки мира литературно образованной публики и даже читающей части буржуазии, и прямо или косвенно охватил все население. Самым крупным таким успехом за прошедшие тридцать лет пользовался Сент-Экзюпери, этот ненормальный человек, заменивший человеческий мозг двигателем самолета. Все его приводимые в движение пропеллером банальности ведут к возвеличиванию руководителя или «шефа» (слово, которое во французском языке должно ограничиваться кухней (шеф-повар)) и «команды», ведомой в правильном направлении и отлично управляемой твердой рукой. Сент-Экзюпери, наводнивший темы бакалаврских экзаменов и полки книжных магазинов, роскошные фолианты и книги в мягкой обложке, журналы и еженедельники (требуется редкое мастерство, чтобы подготовить специальные выпуски, неутомимо разрабатывая такую скудную сырьевую жилу), Сент-Экзюпери превратился в больше чем писателя, он – святой, он – пророк. Чтобы понять Францию, нужно понять, что влиятельный автор здесь – не Жид, не Бретон, нет, это – Сент-Экс, показавший французам, как глупое многословие может стать глубокой философской правдой, если можно оторвать его от Земли и поднять на высоту семи тысяч футов. Этот кретинизм кабины самолета приобретает некую мудрость, и мудрость эту наша молодежь впитывает с неистовой алчностью…» И т. д. в том же духе.

Весьма удивительное заявление из уст отнюдь не глупого человека. Все сказанное Ревелем о необычайной популярности Сент-Экзюпери в процитированном выше отрывке – истинная правда, но в своем рвении высмеять «культ личности», побуждавший его соотечественников восхищаться Петеном и Де Голлем, Ревель выплеснул младенца вместе с водой. Для любого из нас, разве кроме левобережного интеллектуала, нет никаких сомнений, что успех любого предприятия, от самого скромного до самого значительного, будь то гараж, фабрика, ресторан, журнал (тут уж, по крайней мере, Ревель имел некоторый личный опыт), издательство, симфонический оркестр, музей, железная дорога, пароходство или, в конечном счете, страна, зависит от персональных качеств личности, стоящей у руля, как бы он ни назывался – «боссом», «шефом», «председателем», «дирижером», «премьер-министром» или «президентом». Нет ничего легче, но и в то же время мельче, чем порочить само понятие лидерства во имя некоторого не вполне четкого общего критерия, который в действительности не имеет никакой реальной субстанции, но который позволяет обличителю изображать из себя «подлинного демократа».

Если Сент-Экзюпери был так обеспокоен проблемой лидерства, то только потому, что потребность в появлении личности, пользующейся авторитетом, во всех сферах, как материальной, так и духовной, существенно не изменилась со времен существования Древней Греции. Можно сожалеть об этом факте во имя некоего абстрактного «демократического» принципа, но когда право на инакомыслие признано абсолютным, оно в конечном счете само по себе перестает быть конструктивным (здоровая критика всегда конструктивна) и превращается в отрицательный фактор разрушения. Возможно, прав Достоевский, предположивший в «Легенде о Великом инквизиторе», что большинство людей не могут смотреть правде в глаза и вынуждены питаться мифами. Но одно не оставляет сомнений – как только авторитеты подвергаются сомнению, что все более и более имеет место сегодня, все в жизни человека неизбежно становится неустойчивым и опасным. Авторитет родителей оспаривается детьми, точно так же как авторитет преподавателей оспаривается на школьном или университетском уровне. Само понятие «авторитет» делается настолько спорным и выхолощенным, что родители, уступая современному легкомысленному поветрию, впитав его как губка, перекладывают проблемы образования (являющиеся прежде всего проблемами семьи) на несчастных школьных учителей, которым все труднее и труднее выполнять свои обязанности в обстановке почти не прекращающегося бунтарского протеста. Чувство личной ответственности, которое Сент-Экзюпери расценивал как фундаментальное в любом, кто претендует на звание «человека», постепенно уступает чувству коллективной вины, поскольку родители стремятся искупить свою вину, состоящую лишь в том, что они и есть родители, преподаватели просят прощения за необходимость учить, а религиозные и прочие лидеры молят о снисхождении паству, раз им приходится брать на себя руководство.

Подобно французскому демагогу XIX столетия Ледрю-Роллену, которого однажды спросили, куда же он и его партия держат путь, они, как один, готовы ответить: «Я не знаю, но я – их лидер, и я обязан следовать за ними». Это форма «революционной эпилепсии», по образному выражению Сент-Экзюпери, употребленному им в письме к генералу Шамбре, не может не развиваться, причем бурно, в атмосфере всеобщего отказа от полномочий. Все вокруг, вместо попытки определить, что же объективно требуется для пользы дела, сначала стремятся выяснять, каковы пожелания других, словно эти желания, будучи всего лишь желаниями, несут в себе императив. Те возвышающие человека стремления и высокие порывы, которые Сент-Экзюпери считал жизненно важными для развития здорового общества, таким образом кардинально изменили направление. Родители отрекаются от себя, уступая прихотям детей, преподаватели – учеников, а священники – паствы. Каждый по-своему сдает позиции и отступает перед кем-то или чем-то. Землепашцы бегут от проблем земли, так же как (это парадоксально) горожане бегут от все более и более кошмарного скопления в городах: забыв, что полученное ими наследство является их привилегией и они обязаны ее защищать, они сдаются неистребимым паразитам (спекулянтам, маклерам и дельцам, мошенникам и их политическим прислужникам и подпевалам) и прячутся в деревню в надежде вернуть себе ощущение потерянной основательности и принадлежности.

Насколько далеко зайдет этот заслуживающий особого внимания процесс (на земле, воспринимаемой всеми как лидер и модель западного мира), никто сказать не может, но, вероятно, в судьбе Америки воплотится мрачное пророчество Ницше, согласно которому господствующим человеком завтра станет некая разновидность бродяги или, более того, коллективизированного обитателя походного лагеря.

Если оценивать сегодняшнюю западную цивилизацию в соответствии с тем критерием Сент-Экзюпери, который он считал единственно существенным («Какого человека она сформирует?»), видимо, ее следовало бы поставить на одну ступень с продемонстрировавшими полнейшую несостоятельность коверкающими души диктатурами Востока. Ибо одним из величайших (и чаще всего упускаемых из виду) парадоксов XX века является то, что в то время, как прошлую войну западные демократические государства вели во имя свободы и «достоинства человеческой личности», повсюду теперь главенствуют совсем иные ценности – безликие, количественные, коллективные. В мире, где имеет значение, только сколько автомобилей было произведено в прошлом году, сколько построено зданий, насколько больше миль дорог заасфальтировано, сколько бюстгальтеров и купальных костюмов продано, холодильников установлено, сигарет выкурено, топлива сожжено, кинокартин просмотрено, мороженого съедено, кока-колы выпито, барбитуратов использовано, совсем не остается места для качественных сомнений. Различие между «крайне необходимым» и «существенным», тщательным образом установленное Сент-Экзюпери в «Цитадели» («Крайне необходимо, что и говорить, чтобы люди ели… Но любовь, и смысл жизни, и восприятие Бога более существенны»), может соответственно быть отклонено как неуместное. Так как любовь, и смысл жизни, и восприятие Бога нельзя свести в таблицу, их легко объявить статистически несуществующими и мир пойдет своим путем без них.

Все это Сент-Экзюпери чувствовал и предвидел. Он порицал нумероманию, которой поддался современный человек, и в не меньшей степени современный француз, и которую Льюис Мамфорд несколько мягче, чем следовало бы, назвал «мифом механизма». Доведись ему прожить дольше, Сент-Экс испытал бы чрезмерный шок, услышав, как генерал Де Голль с мистической стремительностью его «добродетели робота» возвел в ранг национальной идеи «Францию с сотней миллионов французов», как если бы удвоение существующего населения привело к возрастанию уважения к стране. В переполненном мире, население которого, как ожидается, удвоится (с трех с половиной до семи миллиардов) к концу столетия, Франция и здесь, выходит, должна идти впереди всей планеты. Как мог бы сказать Ледрю-Роллен: мы понятия не имеем, куда мы направляемся, но мы должны остаться в авангарде.

Другие французы (и среди них Жорж Помпиду) видят будущее Франции в том, чтобы ей стать латинской Швецией. Возможно, так оно и есть. Но, учитывая ее сегодняшние темпы развития, она скорее пойдет по пути перенаселенной Голландии, с предсказуемой потерей того, что больше всего ценил Сент-Экзюпери: ее бесценного дара, известного как «очарование». Неуловимого очарования, которое не поддается взвешиванию, которое нельзя измерить, которое несет в себе постоянный вызов технократу. Ведь для технократа имеет значение только то, что поддается вычислению, измерению и взвешиванию. Неспособный разобраться со столь изначально чрезвычайно сложным для него понятием, технократ мстит за то, что задето его самое больное и уязвимое место, и изгоняет отовсюду очарование как нечто устарелое и нерентабельное. Декартовская реакция в самом глубоком смысле: все, затрагивающее чувства и обращенное к чувствам, в сущности, вызывает у него подозрение.

«Я ненавижу эту эпоху, – писал Сент-Экзюпери в письме к генералу Шамбре, – в которой под влиянием универсального тоталитаризма люди станут тихим, кротким и вышколенным домашним скотом. И от нас требуется расценивать это как моральный прогресс! Что я ненавижу в марксизме – тоталитаризм, к которому он ведет. Человек, согласно этому учению, определен как производитель и потребитель, и существенной считается только одна проблема – проблема распределения благ. Совсем как на образцовых фермах. Что я ненавижу в нацизме – тоталитаризм, заложенный уже в его сути. Рабочих Рура колонной проводят мимо Ван Гога, Сезанна и дешевых эстампов. Они, естественно, голосуют за эстампы. Это – народная правда! Потенциальных Сезаннов, потенциальных Ван Гогов, всех великих нонконформистов одним махом запереть в концентрационный лагерь, и покорный скот питается дешевыми эстампами. Но куда идут Соединенные Штаты и куда идем мы в эту эпоху универсальной бюрократизации? Человек-робот, человек-термит, человек, жизненное пространство которого ограничено сборочным конвейером и кегельбаном. Человек, лишенный путем кастрации всего своего творческого потенциала и, даже уходя корнями в свою деревню, больше не способный создать ни нового танца, ни новой песни. Человек, вскормленный на готовой культуре, стандартной культуре, мало чем отличается от домашнего скота, питающегося сеном. Вот каков он, сегодняшний человек».

Да, возможно, и хорошо, что Сент-Экзюпери умер тогда, когда он умер, ибо с трудом смог бы он вынести зрелище «человеческого зверинца» (по образному выражению Дезмонда Морриса), для него все последующее было бы слишком тяжело. «Эволюция через механизацию в определенном отношении является бедствием для человеческой расы, – однажды записал он в записной книжке. – Человек уходит от своей умозрительной деятельности. Его вытягивают из его концептуальной цивилизации, тип человека изменяется слишком быстро, чтобы он успевал ему соответствовать». Можно было бы лучше сформулировать эту мысль, хотя само значение сказанного и так понятно. Но если допустить, что Сент-Экзюпери ошибался, поскольку его отношение к технике являлось двояким (не забывайте, он стал в конце концов пилотом, однажды безумно увлекшись механикой), и это высказывание – лишь результат размышлений, что источник затруднительного положения современного человека следовало бы искать в «тупиках экономической системы XIX столетия». Так как та система не была просто технологическим явлением, возникшим в результате случайностей, – это был результат революционного изменения в интеллектуальном развитии Европы. Промышленная революция, как и антагонистические философские течения, выросшие под ее влиянием, – только продолжение начатого в XIX столетии. И именно XVIII столетие дало миру две теории, легшие в основу развития экономической и социальной мысли современного человечества. Одна из них, определившая прогресс человечества как нечто безграничное и бесконечное, родилась у двух французов, Тюрго и Кондорсе. Другая, зародившаяся примерно в то же самое время (в 60-х годах XVIII столетия) у шотландца Адама Смита, содержала мысль о неограниченном росте и постоянном увеличении богатства как результате все расширяющейся торговли. Сегодня это кажется банальностью, но в то время она являлась революционной идеей. До Адама Смита считалось само собой разумеющимся, что богатство страны – нечто раз установленное и статичное. Экспорт тогда расценивался скорее как угроза, нежели благо, своего рода экономическое кровотечение, которое следовало тщательно уравновешивать импортом (особенно золота в слитках), дабы предохранить страну от гибели в результате обескровливания. Вот почему и тот и другой строго контролировались до такой степени, что любой современный бизнесмен (к западу от «железного занавеса») назвал бы этот контроль невыносимым ограничением торговли со стороны государства путем лицензирования и выдачи разовых разрешений.

Объединенные в целое, эти две теории сформировали то, что можно назвать принципом неограниченной экспансии: он сегодня лег в основу экономической и социальной теории, а следовательно, и практики всех современных экономик, будь то капиталистическая или марксистская. Принцип мог бы продолжать иметь силу, если бы, по мере роста всемирной промышленной экспансии, сопровождающейся неизменно увеличивающимся производством бетона и металла (основные компоненты для выпуска автомобилей и возведения зданий), соответственно росла бы поверхность планеты, совсем как поверхность надуваемого воздушного шарика. Но этого не произошло.

Поколению Сент-Экзюпери первому пришлось обнаружить эту новую, радикальную, и ужасную правду – размер нашей планеты ограничен. Более того, Земля относительно мала. Астрономы уже предполагали это, но потребовался самолет, чтобы заставить поверить в эту отрезвляющую истину широкую публику. Океан перестает казаться безграничным, когда его можно перелететь за полдня, и даже такой большой континент, как Америка, сжимается, когда его легко пересечь за несколько часов. Будучи летчиком, Сент-Экзюпери понял это инстинктивно. Наша планета, он понимал это, сжималась, и гораздо быстрее, чем это укладывалось в сознании. Такова цена, которую человеку пришлось заплатить за скорость. И такова цена, которую он платит за его плодовитую промышленность. Ведь непрерывное производство и в большом количестве из большего количества бетона и большего количества металла не может продолжаться неограниченно долго, если человеку нужно оставить хоть какое-то пространство, чтобы дышать.

И все-таки эта истина, одна из основных непреложных истин нашего века, пока не сумела произвести неизгладимого впечатления на современное экономическое мышление. Тут нам особенно нечему удивляться. Экономист – человек, обученный разбираться в статистических головоломках, он обучен видеть все у себя под носом. Он – специалист спринтерской дистанции. Как благоразумно отмечал Кейнс: «В далекой перспективе мы все мертвы». Но Кейнс, великий экономист, потому что был больше чем просто экономист, все-таки из осторожности указывал, что задача экономиста сводится к тому, чтобы говорить «как», его нельзя спрашивать «почему». Экономика – наука о средствах достижения целей, а не о самих целях. Но цели, а не средства являются в конечном счете основными.

Именно потому, что человек сделан, чтобы жить хлебом единым, он теперь находится под угрозой массового голода. Это – ироничная месть, которую История направила против человечества, которое игнорировало ее уроки. Поэтому и спрашивают так много с экономиста, вверяя благосостояние общества его протекции. Спрашивают так же много и с инженера, спрашивают так же много с ученого. Это понимал Сент-Экзюпери, это нашло отражение в рисунках, им же нарисованных для «Маленького принца», и более глубоко, чем с бизнесмена и математика. Уже в 1939 году он смог на предложение, которое Жан-Франсуа Ревель позволил себе именовать «банальностью, управляемой задницей», но которому и Платон, кто знал, что такое настоящая философия, не стал бы противоречить: «Наукой восхищен я. Мудростью – сильнее».

Примечания

1

Первые крылья изготавливались из парусной ткани, а «глайдер» – планер братьев Райт производства 1901 года – имел деревянную раму из ели и ясеня. Знаменитая «стрекоза» Сантоса Дюмона (которая появилась после аварии в парке Багатель) была сделана частью из бамбука. Полностью металлическая рама появилась у первых аэропланов лишь накануне Первой мировой войны.

2

Солдаты-фронтовики (фр.).

3

Завсегдатая парижских Больших бульваров (фр.).

4

Мы с вас спесь собьем (фр.).

5

Таможенник (фр.).

6

Мехара – арабское определение особенно быстрой породы одногорбого верблюда-дромадера.

7

Начальник авиабазы (фр.).

8

Ты доказал свою великолепную храбрость

И то, что ты отважный сын Франции.

И мир теперь уважительно приветствует тебя:

«Гийоме, какой же ты пилот!»

И, смерти противопоставив холодное плечо,

Боролся и с толстым снегом, и тонким льдом,

Так как, пока бьется сердце в теле его,

Француз никогда не сдается.

9

В последний момент (лат.).

10

Он написал диалоги для двух довоенных классиков, «Пепе-ле-Моко» Жульена Дювивье и «Отель дю Нор» Марселя Карне, не говоря уже о таком комическом шедевре, как «Праздник у Анриетты», также поставленном Дювивье, появившемся позднее.

11

Птенчик (фр.).

12

Мы так счастливы! (фр.)

13

Овеществление (фр.).

14

Каждая жизнь – чудо (фр.).

15

Игра слов: немецкое слово schlag означает «удар».

16

Сорвиголова, отчаянный (исп.).

17

Всадники на верблюдах (фр.).

18

Деревенский дом (фр.).

19

Немецкий человек (нем.).

20

Старик, это война! (фр.)

21

Торжественный прием (в Северной Африке).

22

Это я (фр.).

23

Отстань (фр.).

24

Одинокий малыш (фр.).

25

Забыть о теле, бросить его, как загнанную лошадь (фр.).

26

Мора Шарль – идеолог и теоретик группы «Аксьон франсез», правоэкстремистского и националистического движения.

27

Подстрекательство к дезертирству (фр.).

28

Задние мысли (фр.).

Content

Куртис Кейт
Антуан де Сент-Экзюпери. Небесная птица с земной судьбой

Вступление

Глава 1 Липы Сен-Мориса

Глава 2 Поэт и проказник

Глава 3 Крещение небом

Глава 4 По воле волн

Глава 5 Перевозчики почты из Тулузы

Глава 6 Песок и море

Глава 7 Год среди марокканцев

Глава 8 «Южный почтовый»

Глава 9 Ветры Патагонии

Глава 10 Сыны Франции

Глава 11 Моя колдунья

Глава 12 В ночи

Глава 13 По воле волн еще разок

Глава 14 Две аварии

Глава 15 Агония Испании

Глава 16 Между серпом и свастикой

Глава 17 Земля человека

Глава 18 Военный летчик

Глава 19 Скиталец

Глава 20 Изгнание

Глава 21 Одинокий маленький друг

Глава 22 Возвращение к битве

Глава 23 Алжир. Гадючник

Глава 24 Ветеран

Глава 25 Пророк

Примечания