Александр Андреев, Максим Андреев

Как взять власть в России?

Империя, ее народ и его охрана

Как можно сломать национальный характер?

Более тысячи лет назад на восточнославянских землях образовались государства будущих русских, украинцев и белорусов. Русские люди жили во Владимирской, Ростово-Суздальской, Новгородско-Псковской, Смоленской, Муромо-Рязанской земле. Украинцы расселились в Киевской, Переяславской, Черниговской, Волынской, Галицкой земле, в Подолии, Закарпатье, Буковине. В болотистом Полесье, Полоцко-Минской земле, Западно-Двинском крае издавна жили белорусы. С Х века средневековые авторы отмечали у трех восточнославянских народов трудолюбие, стойкость, мужество, гостеприимство, мудрость, доброту, свободолюбие. С конца XV века в исторических документах вместо слов «Русская земля», объединявших в себе понятие восточнославянских земель, стало употребляться слово «Россия». Кажется, в этом слове и слове «русский» объединились северное слово «русь» и южное слово «рос».

Образовавшаяся на этих землях в начале XVIII века Российская империя уже через сто лет занимала почти половину Европы и треть Азии. Насчитывавшее в конце XVI века семь миллионов человек население России в первой половине XIX века увеличилось до семидесяти, а к началу XX века – до ста семидесяти миллионов человек. Иностранные дипломаты в начале XIX века докладывали в свои столицы, что «Россия управляется случаем и держится силой тяжести». О российском народе и его создававшейся веками колоссальной территории уже более двухсот лет рассуждают имперские мыслители и философы.

В начале XIX века русский философ П.Я.Чаадаев писал: «Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок. Мы с изумительной быстротой достигли известного уровня цивилизации, которому справедливо удивляется Европа. Наше могущество держит в трепете мир, наша держава занимает пятую часть земного шара, но всем этим мы обязаны только энергичной воле наших государей, которой содействовали физические условия страны. Всякий народ несет в самом себе то особое начало, которое накладывает свой отпечаток на его социальную жизнь, которое направляет его путь на протяжении веков и определяет его место среди человечества. Это образующее начало у нас – элемент географический. Вся наша история – продукт природы того необъятного края, который достался нам в удел. Это она рассеяла нас во всех направлениях и разбросала в пространстве с первых же дней нашего существования. Она внушила нам слепую покорность силе вещей, всякой власти, провозглашавшей себя нашим владыкой. В такой нет места для общения умов между собой, нет места для логического развития мысли, для порывов души к улучшению жизни, нет места для сочувствия людей между собой». За эти слова император всероссийский Николай I лично объявил Чаадаева сумасшедшим, однако всю Россию он заставить замолчать не смог, хотя и очень этого хотел.

Выдающийся народный демократ Н.Г.Чернышевский писал во время правления сына Николая I Александра II: «По телосложению и чертам лица русские являлись путешественникам европейцами, близко родственными им складом ума. Но привычки и нравы, даже понятия русских казались им напоминающими Азию». За свои мысли о будущем российской государственности Чернышевский много лет активно преследовался властями и умер в ссылке. Его соратник публицист Н.А.Добролюбов писал: «Мы, русские, часто бываем непоследовательны. Мы, русские, вообще как-то очень скоро и внезапно вырастаем, пресыщаемся, впадаем в разочарование. Растем мы скоро, истинно по-богатырски, не по дням, а по часам, но выросши не знаем, что делать со своим ростом. Нам внезапно делается тесно и душно, а развернуться негде, выпрямиться во весь рост невозможно. Сидим мы, съежившись и сгорбившись в совершенном бездействии, пока не расшевелит нас что-нибудь уже слишком чрезвычайное. Вся наша история отличается какой-то порывистостью. Вдруг образовалось у нас государство, вдруг водворилось христианство, скоропостижно мы перевернули вверх дном весь свой старый быт». Добролюбов, преследуемый цензурой, умер в двадцатипятилетнем возрасте. Великий русский писатель Ф.М.Достоевский писал о российском народе: «В русском человеке из простонародья нужно уметь отделять красоту от наносного варварства. Нашей историей народ наш до того был предан разврату и до того был развращаем, соблазняем и постоянно мучим, что еще удивительно, как он дожил, сохранив человеческий образ, а не то что сохранив его красоту. Но он сохранил и красоту своего образа. Судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой своей мерзости постоянно вздыхает. А ведь и не все же и в народе – мерзавцы, есть прямо святые, да еще какие: сами светят и всем нам путь освещают. Судите наш народ не по тому, что он есть, а по тому, чем желал бы стать. Идеалы его сильны и святы. Они-то и спасли его в века мучений, навеки наградили его простодушием и честностью, искренностью и широким открытым умом. А если при этом так много грязи, то русский человек и сам тоскует от нее и верит, что это все – лишь наносное и временное, дьявольское наваждение, что кончится тьма и что непременно когда-нибудь воссияет вечный свет». Великому русскому писателю власти провели имитацию расстрела и отправили на каторгу, из которой он вернулся чудом.

В начале XX века великий русский историк В.О.Ключевский писал о русском характере: «Природа и судьба вели великоросса так, что приучили его выходить на прямую дорогу окольными путями. Великоросс мыслит и действует, как ходит. Кажется, что можно придумать кривее и извилистее русского проселка? Точно змея проползла. А попробуйте пройти прямее: только проплутаете и выйдете на ту же извилистую тропу». О политике властей Ключевский резко высказывался только в узком кругу: «Москва как всегда – впереди живот и кулак, а голова – в ж…». Евразиец Е.Н.Трубецкой, почти не переживший революцию 1917 года, писал: «Нам тщательно внушали мысль, что Россия – или народ – мессия, или ничто, что вселенское и русское одно и то же. Когда же рушится эта дерзновенная мечта, мы сразу обычно впадаем в преувеличенное разочарование. Присущий нашему национальному характеру максимализм заставляет нас во всех жизненных вопросах ставить дилемму: «или все, или ничего». Вот почему мы от чрезмерности возвеличивания так легко переходим к чрезмерности отчаяния. Или Россия – народ-богоносец, или она – ничтожнейший народ, или даже совсем не народ, а бессмысленный механический конгломерат, колосс на глиняных ногах, который скоро рухнет от внешнего удара. Мы должны увидеть в России не единственный избранный народ, а один из народов, который вместе с другими призван делать великое дело Божие, восполняя свои ценные особенности столь же ценными качествами всех других народов-братьев».

В конце XIX века многие выдающиеся философы пытались разобраться в российском характере. Высланный большевиками в 1922 году на «философском пароходе» из России С.Л.Франк писал: «Русский человек либо имеет в своей душе истинный «страх Божий», подлинную религиозную просветленность, и тогда он являет черты благости и величия, изумляющие мир. Либо он есть чистый нигилист, который уже не только теоретически, но и практически ни во что не верит и которому всё позволено. Нигилизм – неверие в духовные начала и силы, в духовную первооснову общественной и частной жизни – одновременно с глубокой нетронуто-цельной религиозной верой коренное, исконное свойство русского человека». Назвавший большевиков «грядущими хамами» поэт и писатель Д.С.Мережковский говорил о «больной России» начала XX века: «В страшной свободе духа, в способности внезапно отрываться от почвы, от быта, истории, сжигать все свои корабли, ломать всё своё прошлое во имя неизвестного будущего заключается одна из глубочайших особенностей русского духа. Нас очень трудно сдвинуть. Но раз мы сдвинулись, мы доходим во всём, в добре и зле, в истине и лжи, в мудрости и безумии, до крайности». Выдающийся русский философ и пассажир «философского парохода» Н.А.Бердяев писал о «душе России»: «Русский народ по своей душевной структуре народ восточный. Россия – христианский Восток, который в течение двух столетий подвергался сильному влиянию Запада и в своём верхнем культурном слое ассимилировал все западные идеи. Историческая судьба русского народа была несчастной и страдальческой, и развивался он катастрофическим темпом, через прерывность и изменение типа цивилизации. Противоречивость русской души определялась сложностью русской исторической судьбы, столкновением и противоборством в ней восточного и западного элемента. У русских «природа», стихийная сила сильнее, чем у западных людей, особенно людей самой оформленной латинской культуры. Необъятность русской земли, отсутствие границ и пределов выразились в строении русской души. Можно было бы сказать, что русский народ пал жертвой необъятности своей земли, своей природной стихийности. Русские историки объясняют деспотический характер русского государства необходимостью оформления огромной, необъятной русской равнины. Ключевский сказал: «государство пухло, народ хирел». Для русских характерно совмещение и сочетание полярно противоположных начал. Россию и русский народ можно характеризовать лишь противоречиями. Русский народ одинаково можно характеризовать как государственно-деспотический и анархически-свободолюбивый, склонный к национализму и национальному самомнению, а также как народ универсального духа, более всех способный к всечеловечности, жестокий и необычайно человечный, склонный причинять страдания и до болезненности сострадательный. Русский народ был народом государственным – это остаётся верным и для советского государства – и вместе с тем это народ, из которого постоянно выходила вольница, вольное казачество, бунты Стеньки Разина и Пугачёва, революционная интеллигенция, анархическая идеология, народ, искавший нездешнего царства правды. В созданном через страшные жертвы огромном государстве-империи этой правды не было. Нет пределов смеренному терпению многострадального русского народа. Очень характерно, что в русской истории не было рыцарства, этого мужественного начала. Рыцарство куёт чувства личного достоинства и чести, создает закал личности. Этого личного закала не создавала русская история. Россия – самая государственная и самая бюрократическая страна в мире. Бюрократия развилась до чудовищных размеров. Личность была придавлена огромными размерами государства, предъявлявшего непосильные требования. Русская государственность превратилась в самодовлеющее отвлеченное начало. Эта особенность русской истории наложила на русскую жизнь печать безрадостности и придавленности. Невозможна была свободная игра творческих сил человека. Русскому народу чужд империализм в западном и буржуазном смысле слова, но он покорно отдавал свои силы на создание империализма, в котором его сердце не было заинтересовано. Здесь скрыта тайна русской истории и русской души. Русские постоянно находятся в рабстве в среднем и в относительном и оправдывают это тем, что в окончательном и абсолютном они свободны. Русский дух хочет священного государства в абсолютном и готов мериться с зверинным государством в относительном».

Русская бюрократия попыталась увести своих мыслителей от обсуждения государственности к никчемным размышлениям о русской национальной идее, которой нет. Вельможам в начале XIX века ответил «сумасшедший» Чаадаев: «Среди причин, затормозивших наше умственное развитие и наложивших на него особый отпечаток, следует отметить две. Во-первых, отсутствие тех центров, тех очагов, в которых бы сосредотачивались живые силы страны, где созревали бы идеи, откуда по всей поверхности земли излучалось бы плодотворное начало. Во-вторых, отсутствие тех знамен, вокруг которых могли бы объединяться тесно сплоченные и внушительные массы умов». Многолетний министр народного просвещения России С.С.Уваров косноязычно выдвинул официальную имперскую доктрину, которую власть попыталась превратить в государственный фетиш: «Русский, преданный отечеству, столь же мало согласится на утрату одного из догматов нашего православия, сколь и на похищение одной жемчужины из шапки Мономаха. Самодержавие составляет главное условие политического существования России. Русский колосс упирается на нем, как на краеугольном камне своего величия. Наряду с этими двумя национальными началами находится и третье, не менее важное – народность».

Уваров, само собой, не смог объяснить, что он вкладывает в понятие народность. «Народ – это который в поле пашет». Великолепный Чернышевский писал: «Основное наше понятие – то, что мы во всё вносим идею произвола. Юридические формы и личные усилия для нас кажутся, бессильны и даже смешны. Мы хотим все сделать силой прихоти, бесконтрольного решения. Первое условие успеха, даже в справедливых и добрых намерениях, для каждого из нас то, чтобы другие беспрекословно и слепо повиновались всему. Каждый из нас маленький Наполеон, или Батый. Но если каждый из нас Батый, то, что же происходит с обществом, которое все состоит из Батыев? Архи-Батыям простые Батые повинуются так же безусловно, как им в свою очередь повинуются баскаки, а баскакам – простые татары, из которых каждый тоже держит себя Батыем и в покоренном ему кружке завоеванного племени. Прелестнее всего, само это племя привыкало считать, что так и должно быть и что иначе невозможно. Весь этот сонм азиатских идей и фактов составляет плотную кольчугу, кольца которой очень крепки и очень крепко связаны между собой, так что Бог знает, сколько поколений пройдет по нашей земле, прежде чем кольчуга перержавеет и будут в ее прорехи достигать нашей груди чувства, приличные цивилизованным людям».

Надежды на цивилизованное будущее России были окончательно разбиты серым кардиналом Александра III К.П.Победоносцевым, на всю Россию заявившим, что «парламент – это учреждение, служащее для удовлетворения личного честолюбия и тщеславия и личных интересов депутатов». Выдающийся философ Д.Л.Андреев писал в «Розе мира»: «В нашей истории должно было быть, но, к великому нашему горю и горю всего мира, не совершилось культурное паломничество на Восток и Юг. Пока мы не освободимся от нашей национально-культурной спеси, пока не перестанем чувствовать так, как если бы Россия и в самом деле была лучшей страной на свете, до тех пор из нашего огромного массива не получится ничего, кроме деспотической угрозы для человечества».

Первым полноценным деспотом на троне Московского царства стал маньяк и убийца Иван IV Ужасный, разделивший российскую историю на два периода – до и после своего правления. Именно он стал родоначальником страшной Смуты начала XVII века, чудом не погубившей Россию. Именно после Ивана Ужасного, попытавшегося сломать русский национальный характер, в стране чередой пошли бунты, мятежи, восстания, крестьянские войны, заговоры и перевороты. Национальный философ К.Леонтьев писал: «Византийский дух, византийские начала и влияния, как сложная ткань нервной системы проникают насквозь весь великорусский общественный организм. Даже почти все наши большие бунты никогда не имели ни протестантского, ни либерально-демократического характера, а носили на себе своеобразную печать лжелегитимизма, то есть того же родового и религиозного монархического начала, которое создало все наше государственное величие. Бунт Стеньки Разина не устоял, как только его люди убедились, что государь не согласен с их атаманом. К тому же Разин постоянно старался показать, что он воюет не против царской крови, а только против бояр и согласного с ними духовенства. Пугачев был умнее, чтобы бороться против правительства Екатерины, сила которого была несравненно больше сил допетровской Руси. Он обманул народ, он воспользовался великорусским легитимизмом, назвав себя царем Петром Третьим. Монархическое начало является у нас единственным организующим началом. И это же самое начало служит знаменем бунта? Да!»

Бунтовали разинцы, восставали пугачевцы, поднимали мятеж декабристы, взывали идеологи революционного демократизма, грозно и успешно противостояли власти народовольцы и отчаянные эсеры, проложившие дорогу к власти большевикам В. Ленина. С ним с переменным успехом боролись приказы, канцелярии и экспедиции тайных дел, Третье отделение канцелярии российского императора, жандармы, охранные отделения и полиция. Дело кончилось Октябрьской революцией – переворотом 1917 года, о которой талантливый И.Ф.Стравинский писал: «Коммунистическая революция бросила Россию в объятия марксизма, системы самой что ни на есть европейской, западной. Но, поразительная вещь, эта интернациональная система сама быстро подверглась изменению, и Россия вновь впала в чистейший национализм и шовинизм, которые вновь коренным образом отделили ее от европейской культуры».

В России началась кровавая сталинская эпоха, с трудом завершившаяся правлением слесаря Н.Хрущова и его невольного последователя Л.Брежнева. В 1991 году власть в российском государстве сменилась. Лауреат Нобелевской премии по литературе и великий антисталинист А.Н.Солженицын писал о будущем России в XXI веке: «Мы должны строить Россию нравственную, – или же уже никакую, тогда и все равно. Все добрые семена, какие на Руси чудом не дотоптаны, – мы должны выберечь и вырастить».

Как взять власть в России? Об этом хорошо знают Российская империя, ее народ и его охрана.

При распаде Киевской Руси в середине XII века право на государственную власть осталось в руках династии Рюриковичей. Князья Полоцкие расселились на белорусских землях. Потомки Ярослава Мудрого правили на украинских территориях. От Мономашича Юрия Долгорукова произошли владимирские князья. В сотне древнерусских княжеств-уделов существовали две формы власти – княжеская и вечевая.

Высшей властью в Древней Руси было народное собрание – вече, решавшее проблемы войны и мира, призвания и изгнания князей. Вечевые собрания собирались самим народом или выборной властью по звону вечевого колокола. Решения принимались не голосованием, а криком и часто на вече побеждали не здравомыслящие, а громкокричащие. Это позволяло манипулировать народным собранием.

Главу государственного образования славяне издавна называли князем. Первоначально выборные князья – вожди племен стремились закрепить свои уделы в наследственное владение. С X века старшего князя дома Рюриковичей стали называть великим князем. Высшую политическую власть князя олицетворяли его права и обязанности – воевать, собирать дань, управлять, законодательствовать, судить. Князю помогала дружина, конные воины, находившиеся на его содержании. В дружинном товариществе князь являлся первым по крови среди равных по доблести.

Управлять князю помогали бояре, потомки родоплеменной знати, крупные землевладельцы и известные воины. Земские бояре назывались по имени своих городов. Княжеские бояре за службу получали землю.

Как только слабела власть князя, тут же усиливалась власть бояр. Их политическое влияние постоянно росло.

В Древней Руси существовали три сословия. Высшим были бояре и земская аристократия. Основная масса населения, соединенная в общины, называлась людьми – мужами и смердами. Низшим сословием являлись холопы, лишенные прав рабы. Существовали церковнослужители, не подчинявшиеся князьям.

Люди разделялись на горожан – посадских, купцов, ремесленников, и на сельчан – смердов и закупов. Люди были лично свободными. Они не состояли на службе князя, но платили ему дань, торговые пошлины, несли натуральные повинности. Торгово-ремесленное население городов составляли посадские. Крестьяне жили в деревнях, небольших поселениях без церкви, с пашнями, сенокосами, лесными угодьями. Сёлами называли центры боярского землевладения с церковью. Всё свободное сельское население, государственные крестьяне, жившие на княжеской земле, назывались смердами. Холопами называли «домашних рабов», считавшихся собственностью владельца.

В июне 1157 года на владимирский стол был избран внук Владимира Мономаха и сын Юрия Долгорукова Андрей Боголюбский. Эта дата стала датой создания самостоятельного государства на северо-востоке Древней Руси. Владимо-Суздальское княжество стало политическим центром Русской земли. В 1174 году князя Андрея Боголюбского убили. Новым владимирским князем стал Всеволод Большое Гнездо. Он стал могущественным государем, войско которого могло «Волгу вёслами расплескать и Дон шлемами вычерпать». Великий князь Всеволод увеличивал свои земли военными победами, усиливал свое влияние с помощью дипломатических интриг, вмешивался во внутренние дела других князей, ссорил их между собой. После его смерти в 1212 году многочисленные претенденты на владимирский трон долго воевали между собой, в 1216 году погубив в кровавой Липецкой битве цвет русского войска. Обширное государство Всеволода Большое Гнездо распалось на десяток княжеств, без труда в середине ХIII века разгромленных татаро-монголами Чингизхана и Батыя.

Автономию русских княжеств в составе Золотой Орды удержал великий владимирский князь Александр Невский, разбив в 1240–1242 годах атаковавшие русские земли шведские и немецкие войска в битвах на Ижоре и в Ледовом побоище. После его смерти от переутомления в 1263 году между его сыновьями началась многолетняя резня сыновей за великий стол. В Северо-Восточной Руси образовалось четыре великих княжества – Владимирское, Тверское, Нижегородское и Московское. На севере богатела Новгородская боярская республика, на западе и юге развивались Смоленское и Рязанское великие княжества. Единой государственной власти в Русской земле больше не было. В Москве стал править младший сын Александра Невского Даниил, с трудом получивший княжение в маленьком деревянном городе на холме.

Даниил Александрович отстроил крохотный город в глуши, развил земледелие, ремесла и торговлю – Москва стояла на перекрестке дорог в Новгород, Владимир, Смоленск, Киев. К началу XIV века московский князь стал одним из влиятельнейших князей Русской земли.

Усилению Москвы очень помогло присоединение родовых земель Александра Невского – Переяславль-Залесского княжества, которое подарил Даниилу Московскому его бездетный племянник, князь Переяславский. Тринадцатилетний Иван Данилович, впоследствии ставший Калитой, с восхищением смотрел, с каким искусством его отец войной и дипломатией сумел сделать невозможное – отстоять подаренные земли от родственников-конкурентов, как всегда заявлявших о незаконности действий московского князя. О своих незаконных действиях конкуренты молчали. Все решили демонстрация воинской силы, власть денег и искусная дипломатия младшего сына Александра Невского. Присоединение Переяславского княжества, в несколько раз больше Московского, вошло в анналы истории Русской земли как образец московской политики.

Завещание о дарении Переяславля Даниилу Московскому было доставлено в город на холме верными дружинниками умиравшего князя Ивана Переяславского. На почти двухсоткилометровом пути они трижды уходили от боярской погони, организованной противниками Москвы. Сразу же донос о завещании получил Великий Владимирский князь Андрей, сын Невского и брат Даниила. Его полки тут же заняли Переяславль-Залесский. Копия завещания князя Ивана была найдена и уничтожена. Нет документа – нет дарения.

Даниил Московский полки в Переяславль не посылал, зная, что москвичам не выстоять перед великим князем. Он объявил московскому баскаку-наблюдателю от Золотой Орды о дарении «отчины его отца», подкрепив сообщение дорогими подарками. Даниил Московский сказал, на совете княжества, что будет ждать депутатов из Переяславской земли с приглашением на княжение. Само собой, без разрешения великого хана он приглашения не примет.

Московские дружинники тайно пробрались в Переяславль и через владимирские заставы помогли депутатам добраться до Москвы. Переяславское посольство было показано баскаку и в столицу Золотой Орды Сарай с благожелательной рекомендацией баскака с большой казной ушло московское посольство. Великий Владимирский князь перехватил два ложных посольства, но настоящие московские послы кружным путем через Новгород благополучно добрались до Золотой Орды.

Переяславль молниеносной атакой взял лучший московский конный полк, активно поддержанный из города. Младшего сына Александра Невского любили не только в Переяславле, но и во всей Руси. Отборные московские дружинники задержали всех чиновников великого князя, никого не убив, и выслали их из Переяславля. Войска Андрея Александровича ринулись на Переяславль-Залесский, но далеко перед городом были остановлены московскими полками, к которым на помощь пришли войска Твери и Новгорода. Князь Даниил сумел договориться с тверским князем, а новгородцев и просить не пришлось – они были недовольны завышенной данью Владимиру. Силы Андрея и Даниила были равны и боя не произошло. Заносчивый владимирский князь послов в Золотую Орду не посылал, но Даниил Александрович получил из Сарая ответ великого хана. Ответ на московское посольство готовили ордынские чиновники, получившие большие подарки – «разбирайтесь между собой сами, без задержки и уменьшения наших даней».

Великий владимирский князь отозвал полки и собрал общерусский княжеский съезд для решения переяславской проблемы. Съезд ничего не решил – Москва заявила, что не отдаст Переяславль никогда и ни за что, а наглого великого князя, задолго до этого впервые на Руси пригласившего татарские войска помочь ему незаконно захватить великий стол у старшего брата Дмитрия, отца Ивана Переяславского, не поддержал никто из русских князей. Великий князь послал в Золотую Орду посольство с подарками вдвое большими, чем Москва, но время было уже упущено. Владимирское посольство не успело дойти до Сарая, как в нем в результате очередного кровавого переворота сменился великий хан. Владимирцев просто ограбили, не допустив к новому великому хану – Золотой Орде было не до мелких пограничных споров в дальнем бедном улусе. Через год великий владимирский князь Андрей умер, и Переяславское княжество окончательно осталось за Москвой, в несколько раз усилив её экономическую и политическую мощь. Это позволило Москве победить Тверь за высшую власть на Руси. Даниил Московский, рачительный хозяин, создал сильное и профессиональное войско. Из Чернигова он принял знатного боярина, приведшего с собой тысячу тяжеловооруженных всадников. Это было очень много – именно с тысячей воинов Александр Невский в 1240 году разбил пятитысячное объединенное шведско-финское войско, за что и получил свой почетный титул. Атакующую мощь Москвы наряду с московской и переяславской дружиной составила знаменитая кованая рать.

Смерть Даниила Московского в 1303 году помешала ему по старшинству стать великим владимирским князем. После его смерти по тогдашнему русскому лестничному праву московские князья потеряли право на великое княжение на Руси. Дети мудрого Даниила Московского не согласились со статусом удельных князей.

Нельзя по княжескому закону – можно по воле Золотой Орды! Московский князь Юрий Даниилович женился в Сарае на Кончаке, сестре могущественного великого хана Узбека. Через год в бою князь Юрий с женой был взят в плен тверичами и владимирцами. Вскоре в тверском плену при загадочных обстоятельствах Кончака неожиданно умерла. Пока шло разбирательство, великий тверской и владимирский князь Михаил несколько раз штурмовал Москву, пытаясь убрать отчаянных политических конкурентов. Многие русские правители в борьбе за власть не берегли жизни своих подданных, а обществу говорили о необходимости силой добиваться единства в стране, конечно для ее процветания и величия. Третья осада Москвы чуть не окончилась победой великого князя.

Тверское войско, в несколько раз превышавшее московские полки, почти прорвалось в город на холме. Отчаянная рубка шла у всех московских ворот. Уверенный в победе Михаил Тверской бросил на главные башенные ворота весь свой резерв и приказал трубить победу. Казалось, измученные многодневным штурмом московские воины бьются из последних сил. В этот момент прямо в лоб свежим тверским полкам вынеслась прибереженная на этот крайний случай московская кованая рать. Сумасшедший удар высоких бойцов удержать было невозможно и мгновенно вырубленные тверичи просто исчезли. С дырой по фронту деморализованные войска великого владимирского и тверского князя откатились от осажденного города. Рубить их в спину москвичи не стали. Ярость и боевое мастерство московских воинов и воевод отмечали многие исследователи средневековой Руси.

В 1314 году великим владимирским князем стал Иван Данилович Калита Московский. Многие историки писали о том, что в борьбе за власть московские князья придерживались принципа «цель оправдывает средства». Мало в каких княжествах соблюдали права и законы в борьбе за власть до или после XIV столетия. Многие государственные деятели всех времен и народов давно доказали, что если не бить врага его оружием – погибнешь. А многих доблестных рыцарей, непобедимых на поле брани, обычно убивали в спину.

При Иване Калите в Москву переселился владимирский митрополит, и столица Московского княжества стала церковной столицей Руси. При его сыне Симеоне Гордом в Москву из Владимира перенесли и столицу всех русских земель. Великое Московское и Владимирское княжество стали называть Московией, а русских – московитянами. История Москвы превратилась в историю России.

Чума середины XIV века обезлюдела Русь. В 1359 году во главе Московского княжества встал девятилетний внук Ивана Калиты Дмитрий. Будущее России спасли митрополит Алексий и святой подвижник Сергий Радонежский. Алексий, человек огромного ума, широкого политического кругозора и большого такта стал фактическим правителем Московского государства. Как верховный глава русской церкви, Алексий имел широкую поддержку православного населения и обладал реальной властью над всеми русскими князьями. Духовный и нравственный авторитет игумена Троицкого монастыря Сергия Радонежского был незыблем. На Руси было на кого равняться.

Подготовка в получении государственной независимости от Золотой Орды осложнялась борьбой с Великим княжеством Литовским. Выдающийся литовский князь Ольгерд Гедиминович в Трокайской и Рудавской битвах разбил войска Тевтонского ордена, в 1363 году в битве у Синих Вод разгромил войска Золотой Орды. Ольгерд занял часть черниговско-северских земель, бассейны рек Днестра и Днепра, Киевскую, Подольскую и Волынскую земли. Поддержанные Тверью литовские полки трижды доходили до Москвы и штурмовали его Кремль, при Алексии ставший белокаменным. Ольгерд требовал у Алексия переехать в Киев или открыть там отдельную литовско-русскую православную митрополию. Алексий не соглашался.

В январе 1358 года с пастырским визитом Алексий поехал в Киевскую землю. Он был захвачен Ольгердом, отказался от его предложений и был посажен в Киевскую земляную тюрьму. Через несколько месяцев элитный отряд московских дружинников почти среди бела дня выкрал из центра Киева московского митрополита Алексия. Благодаря заранее подготовленным подставам отряд быстро пошел на Москву. Ольгерд пришел в ярость и выслал за митрополитом большую погоню. Его лучшие воины смогли несколько раз догнать отряд – обессиленного Алексия не могли совсем быстро везти в люльке между двух коней. Русские дружинники понимали, что везут будущее страны. Они не стали оставлять заслонов, и все вместе разворачивались и останавливали литовцев. Ярость и боевое мастерство москвичей не позволили отчаянным литовцам отбить или убить надежду России. Поредевший отряд героев, прошедший с бешенными сшибками невозможную тысячу километров, дошел до Москвы и измученный Алексий силой воли смог выжить. Все увеличившаяся и увеличившаяся за счет лучших литовских рыцарей погоня великого князя Ольгерда была целиком стерта с лица земли заслонами Москвы, расставленными по всей русско-литовской границе. Пленных разъяренные москвичи не брали ни за какой выкуп и позднее Ольгерду не хватило элиты для управления страной. Это стало одной из причин фактического подчинения Великого княжества Литовского Польской Короне после Кревской унии 1385 года.

В сентябре 1375 года по решению княжеского съезда полки двадцати русских князей во главе с Москвой пошли на Тверь. Упрямый город сдался, и Михаил Тверской отказался от притязаний на великое княжение в Русской земле. Через два года умер Ольгерд Гедиминович, и Москва смогла начать открытую борьбу с Золотой Ордой. Теперь московские послы могли сказать великим ханам – «не ходите на Русь, там живет ордынская смерть!». В сентябре 1380 года объединенные русские полки разбили войска правителя Золотой Орды эмира Мамая.

Борьба Москвы и Сарая заняла еще сто лет и закончилась во время правления великого князя Московского и всей Руси Ивана III Грозного. При нем сословия делились на несколько групп. Ивану III служили бояре, окольничии, стольники, дворяне, дети боярские. Все они назывались служилыми людьми, являлись лично свободными, были обязаны государю военной или административной службой, имели право владеть землей и крестьянами. Большими сословиями являлись лично свободные крестьяне – «люди черные», и горожане – «люди земские». Черные люди владели землей и платили великому князю подати – тянули тягло. Свои крестьяне были у служилых людей-землевладельцев, свободных от налогов, но обязанных службой государю. Другие служилые люди получали казенные земельные наделы без крестьян. Земские люди в городах занимались торговлей и промыслами.

Со времен Ивана III Грозного великие московские князья стали считать себя самодержавными правителями, властителями по Божьему соизволению. Иван III безусловно этого заслуживал. При нем одну из ведущих ролей в государстве начали играть дворяне, быстро превратившиеся в многочисленное сословие.

«Люди двора» упоминались в исторических источниках с начала XIII века. Так называли служащих князьям и крупным боярам-вотчинникам людей. За свою службу дворяне получали поместья, земли в пожизненное пользование. С времен Ивана III поместная усадьба имела специальную сторожевую башню-повалушу, обычно трехэтажный деревянный сруб. Низ башни использовался как жилые и хозяйственные помещения. Верхние этажи, соединявшиеся с нижними через люки-западни, были приспособлены для боя. Юридической процедуры пожалования дворянства с документальным подтверждением долгое время не существовало. Государям так было удобней.

В ноябре 1472 года женой великого московского князя стала византийская царевна Софья Палеолог, племянница последнего императора Византии Константина, погибшего в 1453 году при штурме Константинополя турками. Великий московский князь и государь всея Руси стал преемником византийских императоров и единственным православным правителем. Иван III Васильевич прекрасно знал механизмы власти и управления двух колоссальных империй – Византии и Золотой Орды. Великий московский князь впервые в Северо-восточной Руси создал огромное централизованное государство. Поздней осенью 1480 года хан Золотой Орды Ахмат во главе огромного войска на реке Угре атаковал намного меньшее войско Ивана Московского. Четыре дня речной лед заливала кровь, но русские полки не сдвинулись ни на шаг. В ноябре хан Ахмат увел войско назад, в степь. Сорокадневное стояние на реке Угре закончилось победой Москвы. Ахмата вскоре зарезали, а через двадцать лет с политической карты мира исчезла и Золотая Орда. 12 ноября 1480 года стало днем рождения независимой Московской Руси. Разгром Золотой Орды произвел большое впечатление во всех русских землях и в Европе. Русские посольства встречали Рим, Венеция, германские княжества, Венгрия, Турция, Персия, Дания. Император Священной Римской Империи предложил Ивану III Грозному королевский титул и получил резкий ответ: «Мы, Божьей милостью, государь на своей земле изначала, и поставление имеем от Бога. А поставления ни от кого не хотели и теперь не хотим». Иван III соединил двуглавого орла из византийского герба с московским Георгием Победоносцем. В 1492 году митрополит Зосима впервые назвал Ивана III Грозного «Государем и самодержцем всея Руси, новым царем Константином новому граду Константина – Москве». Происходивший от римского «цезарь» титул являлся высшим после императорского. Слова «царь, государь и самодержец» в титуле Ивана III означали независимого, самостоятельного правителя, никому не платящего дань и никому не дающего ни в чем отчета.

Новая политическая теория о русском царстве, занявшем место Византийской империи, была сформулирована в посланиях старца Филофея: «Московский государь – единственный царь христиан, в единое царство которого сошлись все пришедшие в конец царства. Два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быть».

В 1498 году произошло первое венчание наследника московского престола шапкой Мономаха, ставшей символом русского самодержавия. Позднее выработался весь ритуал возведения на царство – возложение венца – короны, барм, скипетра, державы, облачение в порфиру, произнесение символа исповедания веры и миропомазание. Единодержавие стало самодержавием.

Мнение, что именно с Софьей Палеолог на Русь пришли византийское коварство, интриги, изощренная двуличная политика, верно только отчасти. Политика князей Московского дома никогда не была простой и примитивной. Самый страшный хан Золотой Орды Узбек заявлял Ивану Калите, что он, очень умный и хитрый князь, создавал могущественное государство, чтобы получить независимость от верховной монгольской власти. Судьбы Москвы и Руси часто висели на волоске жизни ее великих князей. Если бы в середине XIV века в споре за власть на русских землях победило бы Тверское княжество, то оно скорее всего вывело бы Русь на Куликово поле намного раньше времени. Еще не родившееся Русское государство было бы тут же уничтожено беспощадным ударом могущественной тогда Золотой Орды. Москва, выждала, собрала все силы и ударила насмерть. Если бы в 1453 году за Константинопольскими стенами сидел Иван Калита, турецкий султан там бы даже не появился. Калиту обвиняли в обирании русских княжеств под предлогом отправки даней в Золотую Орду. Серебро Москвы частыми обозами шло в Сарай, чиновники которого сквозь пальцы смотрели на усиление Московского княжества. Не было бы в Орде московского серебра – тут же был бы дан ход доносам на Ивана Калиту. Доносов всегда было в избытке – князья Рюрикова дома не жалели пергамента для борьбы с Москвой. Со времен Калиты многие государи интересовались методами и формами власти в Москве, для перенимания новых идей. Выдающийся русский историк В.О.Ключевский однажды сгоряча назвал московских князей серыми посредственностями, неотличимыми друг от друга, впрочем, сразу же себя и опровергнув. Князья Московского дома, вошедшие в русскую историю со звонкими именами Гордый, Красный, Храбрый, отчаянно работали над созданием российской государственности, часто от переутомления не доживая до сорока лет. Именно их труды позволили России пережить Ивана IV Ужасного, почти сломавшего русский национальный характер, и вызванное им Смутное время начала XVII века. Царь, государь и великий князь всея Руси Иван III Васильевич писал продолжателям своего дела: «Волны бьют о камень и ничего камням не делают, а самы рассыпаются пеной и исчезают как бы нам в посмеяние. Держите имя моё честно и грозно!». Изуродовать государство, впрочем, активно постарался уже его внук.

В семилетнем возрасте великий московский князь Иван IV остался сиротой. Десять лет в Москве дрались боярские группировки, о которых польские дипломаты доносили в Варшаву, что «бояре едва не режут друг друга ножами». Всё древнерусское общество было поражено тем, как бояре годами воевали друг с другом за сферы влияния в государстве, сводили счёты. Авторитет боярства в стране значительно снизился, хотя до 1547 года Московским государством правила Боярская Дума, члены которой вели непрекращающуюся борьбу за чины, титулы, должности.

В январе 1547 года семнадцатилетний Иван IV принял титул царя и начал править – так, как учили, как сам видел в детстве. Старую систему управления – Государев двор во главе с боярами – сменила приказная система.

Приказы, от слова «приказ, команда, поручение», зародились из даваемых боярам государевых поручений. Непосредственно поручения царя стали выполнять грамотные люди, дьяки, почти единственные образованные люди в стране. Сначала при дворе находились два дьяка, потом семеро. Поручения царя стали постоянными, появились должности казначея и печатника. Дьяки и их помощники подьячие работали в избах-канцеляриях, которые стали постоянно действующими государственными органами-приказами. Дьяки стали чиновниками правительства, образовали аппарат Боярской Думы, выполняли финансовые, военные, дипломатические поручения. Они постепенно набирали силу, становились дворянами, получали поместья, дослуживались до чина окольничего и даже боярина. Многие дворяне, которые не могли выдвинуться из среды многочисленных князей и бояр, шли служить в приказы. Уже при Иване IV была создана наследственная приказная бюрократия, обязанная своим возвышением лично царю и тесно связанная между собой. Образованные люди, видя, как управляется государство родовитыми боярами, захотели сделать это лучше. Их можно было использовать на благо государства, а можно было противопоставить боярам в борьбе за самодержавную власть, как пушечное мясо. Однако «пушечное мясо» быстро научилось стрелять само. Деятельность приказных людей начала определять лицо российского государства.

Были созданы десятки отраслевых и территориальных приказов. Делопроизводство в них велось чрезвычайно запутанными способами. Приказы были завалены нерешенными государственными делами, до частных дел руки вообще не доходили.

Иван IV любил воевать. Созданная при его деде армия в 1552 году захватила Казанское, 1556 году – Астраханское ханство. В 1558 году царь почему-то подумал, что он лично непобедим, сослал умных советников и воевод и стал править сам с помощью приказов. Он начал Ливонскую войну в Прибалтике. После первых успехов русские войска были разбиты армиями польского короля Стефана Батория, с трудом остановленного под Псковом. В результате проигранной Ливонской войны Россия потеряла все побережье Балтийского моря. Виновником поражения был Иван IV, которого из-за непомерной жестокости в Европе стали называть Ужасным. В России услужливые дьяки переводили позорное прозвище как Грозный.

Воспитанный на презрении к человеческой жизни, Иван IV с детства любил издеваться над людьми. Однажды, когда он сжег бороды пришедшим к нему челобитчикам, в Москве началось восстание. Вооруженные москвичи ворвались в Кремль и перепуганный царь с трудом сбежал в подмосковное село Воробьево. Разъяренная многолетними царскими издевательствами толпа двинулась в Воробьево и ее появление повергло чрезвычайно трусливого царя в ужас. Используя веру народа в высшую власть, бояре обманом успокоили горожан, а потом жестоко подавили восстание. Бояре почему-то не понимали, что скоро их начнут убивать. Блестящая гвардия Ивана III Грозного сошла с исторической сцены, а внуки талантливых сподвижников создателя Русского государства не захотели подняться до уровня своих дедов. Бояре предложили Ивану IV Ужасному создать особый отряд дворцовой охраны.

В декабре 1564 года Иван Ужасный забрал в московских церквях самые почитаемые народом иконы и на сотнях нагруженных государственной казной подвод уехал из Москвы в Александровскую Слободу. Оттуда царь потребовал у Боярской Думы чрезвычайные полномочия. Дети великих отцов ответили Ивану покорным согласием и для начала выдали царю руководителя думы князя Александра Горбатого.

В феврале 1565 года был обнародован указ об опричнине, по которому территория Московского царства подлежала разделу на две части. Лучшие земли царь забрал в опричнину, земщина осталась под управлением Боярской Думы. Началось переселение населения из одной части государства в другую, что изменило русский национальный характер. Как можно жить, продолжать род, осваивать землю, строить дом, сажать сады, зная, что маньяк и садист на троне прикажет зимой, в мороз, переехать из южных Коломны и Тулы в северные Вологду и Устюг, бросив могилы дедов и прадедов и погубив при сумасшедшем переезде половину семьи.

Для реализации программы по разгрому государства Иван Ужасный создал особый корпус опричников. Царь казнил кого хотел, обязательно конфисковывал имущество погибших. Опричное войско безнаказанных убийц быстро выросло до 6 тысяч человек. В Московском царстве начался ад. Иван Ужасный издевался, пытал и казнил всех, кто ему противоречил, был уважаем в народе, доказательно возражал и был талантливее его. Сотням людей и их семьям рубили головы и везли их для отчета царю, людей сажали на кол, вешали, ссылали. Земли и имущество казненных Ужасный тут же присваивал. Опричники убивали и убивали тысячи и тысячи невиновных людей.

Митрополит Русской православной церкви Филипп попытался остановить сумасшедший царский террор. Он долго говорил с Иваном IV наедине и после разговора в кремлевском Успенском соборе лишил Ужасного благословения. На проповеди Филипп говорил о необходимости упразднить опричнину. Митрополита поддержало большое количество народа. Царь тут же объявил: «Я был слишком мягок к вам, но теперь вы завоете». Престиж маньяка и садиста на московском троне, и до этого невысокий, упал ниже низшего предела и Ужасный начал вакханалию – резню. Окружение главы Русской православной церкви холопы царя забили палками. Митрополиту Филиппу царь прислал отрубленную голову его брата. О сотнях убитых без суда и следствия ежедневно докладывали царю: «сегодня отделано столько-то человек».

Митрополита Филиппа осудили на царском опричном совете и суд Ужасного вынес ему обвинительный приговор. С митрополита прилюдно содрали мантию, клобук и увезли в ссылку, где и задушили. На страну опустилась опричная ночь. Иван Ужасный поменял добро и зло местами, а его опричники совершали убийства ради убийства, не забывая издеваться над беззащитными и невиновными людьми. Иван IV лично собрал и уничтожил архивы русских княжеств. Он сам исправлял официальную летописную историю своего правления. Это ему не помогло – рукописи не горят. Правда об Иване Ужасном сквозь мрачные века дошла до нашего времени.

Народ считал опричников страшнее татар Золотой Орды. Все суды государства получили приказ Ивана IV: «Судите праведно, наши виноваты бы не были». Опричники набивали карманы, отнимая для этого у законных владельцев земли и имущество, конечно не забывая при этом их убить и оболгать без каких-то доказательств. В стране процветали наветы, подметные доносы без подписи. Кровавые погромы и убийства беззащитных и невиновных людей были возведены в ранг государственной политики. Сам царь плясал под псалмы, казнил казанских мусульман, не принимавших православие, после взятия Полоцка утопил всех местных евреев, устроил ужасающую резню в Новгороде. Вечером после дневных убийств царь всегда кощунствовал над молитвами. Ивану IV нравилось убивать.

В Московском царстве началось «великое разорение». Упадок экономики, сельского хозяйства, голод, чума в тридцати русских городах привели к гибели сотен тысяч людей. Некоторые исследователи пишут, что Иван Ужасный казнил людей меньше, чем было убито в Варфоломеевскую ночь в 1572 года, забывая добавить к казненным заваленную трупами Россию.

Крестьяне массами бежали на окраины государства. Опричники резали, убивали, грабили страну, не делая исключений даже для монастырей. В 1571 году войска крымского хана без особых усилий взяли и сожгли Москву. Как всегда перепуганный Ужасный убежал в Ростов и предложил Крыму забрать Астрахань. Было уже поздно. Поддержанное Турцией Крымское ханство решило покорить Московское царство. России повезло – возможная гибель государства смогла остановить царско-опричный террор. 1572 год стал концом опричнины. Весной 1572 года громадная крымская орда пошла на Москву. Царь, конечно, тут же с награбленной казной на пятистах подводах убежал на север, в Вологду. Судьбу государства решили земские войска. В битве при Молодях земская рать под командованием талантливых князей Михаила Воротынского и Дмитрия Воротынского пошли на Орду.

23 июля 1572 года стотысячное крымское войско во главе с ханом Девлет Гиреем встало у Оки. Хан уже «расписал всю русскую землю кому что дать, как при Батые». При хане находились турки – представители султаната, которому Девлет Гирей обещает взять Россию в течение года.

Двадцатитысячное русское войско прикрывало Москву со стороны Рязани, находясь в Коломне, Тарусе, Лопасне, Кашире, Калуге, растянувшись на пятьдесят километров. В местах возможных переправ были сделаны двойные частоколы из заостренных вверху бревен высотой до полутора метров. За частоколами зияли рвы. Крымская орда, имея пятикратный перевес в воинах, переправилась через Оку в трех местах, отбросила русские заслоны и по Серпуховской дороге ринулась в Москву. Давать полевое сражение у Серпухова Воротынский не стал, понимая, что победить нет никаких шансов. Выдающийся полководец Михаил Воротынский не сделал роковой ошибки и не погубил войско. Он пропустил Орду и вдруг рванулся за ней вдогон.

28 июля авангард Дмитрия Хворостинина ударил по татарскому арьергарду, которым командовали сыновья хана, имея отборную конницу. Яростные атаки русских удержать было невозможно и Девлет Гирей отправил на помощь сыновьям двенадцать тысяч воинов главной орды.

В пятидесяти километрах от Москвы у селения Молоди втрое больший татарский арьергард начал теснить передовой полк Хворостинина. Отчаянно отбиваясь, русские воины медленно пятились. Наступил критический момент боя, и Хворостинин вдруг резко развел свой полк на фланги. Татарские всадники влетели в образовавшуюся дыру – перед ними были все пушки русского войска, за которыми в боевом порядке стояли все пятнадцать тысяч воинов Михаила Воротынского. Пушки ахнули раз, другой и третий и у Девлета Гирея не стало арьергарда. Орудийные воеводы князья С. Коркодинов и З.Сугорский отлично знали свое дело. Хан прекратил наступление на Москву и развернул Орду на Воротынского. 30 июля у Молодей между Подольском и Серпуховом началось пятидневное сражение, решавшее судьбу Российского государства.

На большом холме, вокруг которого были вырыты рвы, стояли деревянная передвижная крепость «гуляй-город» и восьмитысячный большой полк с главным воеводой. У подножья холма за рекой Рожай встали три тысячи стрельцов с пищалями. Остальные полки правой и левой руки князей Никиты Одоевского и Никиты Репнина, передовой полк Дмитрия Хворостинина, сторожевой полк Ивана Шуйского прикрывали фланги и тыл большого полка.

Утром 30 июля все войска Девлет Гирея пошли в сокрушающую атаку. Заслон из трех тысяч стрельцов выдержал сумасшедший удар и лег на месте весь. Восемьдесят тысяч татар пошли на восемь тысяч русских в «гуляй-городе». Весь день шел штурм позиций большого полка. Русские стояли насмерть и весь следующий день 31 июля, когда воды реки Рожай перемешались с кровью. Потеряв многих доблестных воинов с ногайским полководцем Теребердей-мурзой, орда к вечеру второго дня боя отошла в обоз.

1 августа Воротынского атаковал военный министр Крымского ханства Дивей-мурза. Десятки тысяч татар пытались, пытались и пытались разорвать боевые порядки русских. Во время одной из атак Дивей-мурзу захватил суздальский дворянин Иван Шибаев. Татары откатились по всему фронту.

2 августа отбивать Дивей-мурзу ринулся Девлет Гирей. Перед «гуляй-городом» в сумасшедших высверках стали рубились полки правой и левой руки. Вся татарская орда втянулась в кровавое сражение, в котором одного русского атаковали три татарских воина. В разгар битвы Воротынский ухитрился вывести из боя стоявший сзади большой полк и по оврагу за холмом с «гуляй-городом» повел его в тыл татарам. По особому сигналу все русские во главе с Хворостининым вышли из «гуляй-города» и по всему фронту атаковали орду. Довольный Девлет Гирей отдал приказ раздавить врагов. Когда герои Хворостинина безнадежно и яростно рубились в полном окружении, в тыл татарам со всего бешеного размаха ударил большой полк Воротынского и орды вдруг не стало. В отчаянной рубке погибли сын и внук Гирея, все турки. Весь следующий день русские гнали остатки татар Дивлет Гирея, потерявшего свое личное оружие. Раненный хан привел к Перекопу только каждого седьмого воина, вышедшего с ним в поход на Москву. Молниеносной войны не случилось.

Через полгода трус Иван Ужасный, конечно, обвинил героя Михаила Воротынского в несуществующей измене. Нравственный урод на троне лично пытал князя-победителя, умершего от ран. Именно после этой дикой расправы другой выдающийся русский военачальник князь Андрей Курбский и принял решение уйти в Литву.

Опричники, конечно, в сражении при Молодях не участвовали. Они объявили себя заболевшими или немощными, прятались и дезертировали. Царь, сам трус отчаянный, понял, что на фоне всеобщего возмущения его холопами, они больше не смогут его защитить, Иван IV отменил опричнину и адская машина террора уничтожила руководство опричников.

Семилетняя опричнина укрепила царскую власть и нанесла непоправимый ущерб государству. С политической точки зрения террор царя был абсолютно бессмысленным. Общество было деморализованным, опричная резня унесла десятки тысяч невинных людей. Опричный террор был беспрецедентным явлением в русской истории и навсегда приклеил Ивану IV ярлык царя-убийцы, жестокость и необузданность которого обрекла династию Рюриковичей на бесславный конец. В 1581 году Иван Ужасный в очередном припадке сумасшедшей ярости убил своего сына – наследника трона, пережив его на два года. В 1583 году кошмарное царствование Ивана IV кончилось. Последствия его для страны преодолевались многие годы и десятилетия. Иностранные разведчики из Москвы докладывали своим начальникам в Европе о нравах времен Ивана Ужасного:

«Русские как бы рождены для рабства. Рабами и крепостными являются они все. Князья и вельможи обязаны проявлять свое рабство и ничтожество перед царем еще и в том, что они в письмах должны подписываться уменьшительным именем, например, «Ивашка», или «Петрушка, твой холоп».

В тех случаях, когда рабы и крепостные слуги из-за смерти и милосердия своих господ получают свободу, они вскоре опять продают себя. Так как у них нет больше ничего, чем бы они могли поддержать свою жизнь, они и не ценят свободы, да и не умеют ею пользоваться.

Русское управление должно считаться близким к тираническому. Вельможи должны без всякого стыда называть себя рабами и переносить рабское обращение. Они боятся своего царя весьма сильно, больше, чем Бога. Никто из них, под страхом наказания, не смеет самовольно выехать из страны.

Чтобы привлечь придворных на свою сторону, нужно относиться к ним почтительно и делать им подарки, часто не ради того, чтобы они что-либо хорошее сделали, но и чтобы они не сделали чего-нибудь плохого. С помощью подарков, которые они зовут «посулами», можно всего добиться».

Русские в обыкновенных разговорах доходят почти до богохульства, постоянно пользуясь бесстыдными выражениями. Рассерженные чем бы то ни было, они называют мать своего противника жидовкою, язычницей, нечистью, сукою и непотребной женщиной. Своих врагов, детей и рабов они бесчестят названиями выб…ков, или же грозят им тем, что позорным образом исковеркают им уши, глаза, нос, все лицо, и изнасилуют их мать».

К знаменитому завоеванию Сибири Иван IV не имел никакого отношения. Основателем огромного Сибирского ханства в начале XV века стал чингизид Хаджи-Мухаммед. Границами ханства с Московским царством стали склоны Уральского хребта, бассейны рек Оби и Иртыша. К началу XVI века Сибирское ханство было заселено слабо, улусных черных людей насчитывалось около тридцати тысяч. После начала опричнины начались постоянные набеги сибирского хана Кучума на пермские земли. В марте 1574 года в Александрову Слободу были вызваны именитые люди Строгановы, талантливые промышленники и купцы, имевшие земли в Сольвычегодске и по реке Тоболу. Иван IV пожаловал Строгановым земли Сибирского ханства по реке Чусовой. Присоединение Сибири к Московскому царству осуществили Максим, Семен и Никита Строгановы.

В апреле 1578 года Строгановы, у которых все мужское боеспособное население их вотчин не превышало четырехсот человек, предложили казачьему атаману Ермаку Тимофеевичу с отрядом прибыть к ним на службу. В июне Ермак пришел в пермские владения Строгановых.

Братья снабдили Ермака для похода в Сибирь всем необходимым – новыми пищалями, порохом, свинцом, мукой, сухарями, крупами, толокном, маслом, солью. Дружина Ермака из пятисот человек, к которым Строгановы добавили триста добровольцев из своих вотчин 1 сентября 1581 года вышла в Сибирский поход. Затраты Строгановых на экспедицию составили более двадцати тысяч рублей – годовое жалованье пяти тысяч стрельцов.

На деревянных лодках-стругах казаки проплыли по рекам Чусовой и Серебрянке и зазимовали в построенной крепости в верховьях реки Тагил. В начале мая 1582 года казацкие отряды по рекам Тагилу и Туре с боями прошли до городка Чинги-тура, ставшего Тюменью. Взяв городок, казаки спустились вниз по Туре и в месте ее впадения в Тобол встретились с войском сибирского хана Кучума. Пятнадцать тысяч воинов хана ждали восемьсот казаков атамана Ермака.

21 июня 1582 года Ермак победил Кучума, получил подкрепление из трехсот человек и двинулся на сибирскую столицу Искер. В октябре 1582 года Ермак несколько раз штурмовал столицу Сибири и 26 октября Искер пал.

Вскоре после ухода войска Ермака в поход в сентябре 1581 года пермский воевода Ивана IV имитировал налет на Пермь местных племен вогулов и остяков. Само собой, он тут же украл государственную казну, после чего отправил царю донос на Строгановых – отправив войско в Сибирь, промышленники-де оголили восточные границы царства, а у воеводы людей для защиты не хватило. В ноябре 1582 года Иван IV, естественно, без проверки, отправил в Пермь опальную грамоту на Строгановых. Ужасному даже в конце жизни не надоело казнить и конфисковывать. Слава Богу, Строгановых репрессировать не успели – в декабре 1582 года в Москву пришло посольство Ермака, объявившее о покорении Сибири.

Иван IV воспринял Строгановские победы как простое расширение их вотчин. Казнить и конфисковывать в холодной Сибири было некого и нечего и царю сразу стало неинтересно заниматься новыми землями. Для присмотра за Строгановыми и Ермаком в Сибирь без припасов был отправлен небольшой отряд в триста стрельцов. Продовольствия на всех не хватило и в Искере начался голод. К весне 1584 года стрельцы полностью вымерли, а у Ермака осталось только сто пятьдесят казаков. По указу Ивана IV Строгановы охраняли восточные границы и больше не могли послать Ермаку ни одного человека. Несмотря на то, что в 1583 году царствование Ивана IV наконец кончилось, его эхо еще десятилетия катилось по России. В августе 1585 года на острове реки Иртыш у урочища Атбали Ермак и остатки его дружины погибли в яростном ночном бою. В Сибирь надо было посылать новые экспедиции, строить и укреплять Тюмень, Тобольск, Томск, Туринск.

Династия Рюриковичей прервалась. Новый царь из бояр Борис Годунов в 1597 году окончательно ввел в Московском царстве крепостное право.

Слово «крестьянин» – «христианин», появилось в конце XIV века. В Московском княжестве этот термин имел религиозно-национальный смысл и обозначал весь русский народ. Крестьяне были прикреплены к земле и подчинялись административной и судебной власти землевладельцев-помещиков и вельмож. До отмены Борисом Годуновым Юрьева дня крестьяне имели право перехода от одного помещика к другому. Указ 1597 года закрыл последнюю отдушину для людей, державших на своих плечах российскую государственность. Отдельную группу составляли государственные крестьяне, жившие на великокняжеской и царской земле, но их было меньшинство.

Самодуров-помещиков на Руси всегда было очень много и в конце XVI века в Московском царстве появилось много беглых. Срок сыска беглых крестьян составлял пятнадцать лет. Помещикам не возвращались только крестьяне, ставшие казаками. В начале каждого нового царствования при принесении присяги служилыми людьми крестьяне не присутствовали и сами царю не присягали.

В начале XVII века в России после трехлетнего неурожая начался голод. Перекупщики подняли цену за меру хлеба с пятнадцати копеек до трех рублей. Никакие бесплатные раздачи хлеба из казны не помогали. Приближенные и воеводы придерживали хлеб и перепродавали его по сумасшедшим ценам. При проверках находили большое количество сгнившего хлеба, так и не розданного народу. Люди убивали друг друга, были зафиксированы случаи людоедства. В стране начался мор, уносивший жизни десятков тысяч подданных. Борис Годунов, отдавший весь хлеб из казны, начал тайные казни бояр-перекупщиков. Появившиеся слухи приписывали народные бедствия царю. Все ждали перемен, и появился самозванец Лжедмитрий, поддельный сын Ивана Грозного. Бывший боярский слуга – расстрига Гришка Отрепьев с помощью панов набрал в Польше войско и двинулся завоевывать Москву. Польская элита высказалась против войны с Москвой и армия Речи Посполитой в первоначальной русской смуте не участвовала.

Отрепьев собрал всего около двух тысяч добровольцев, авантюристов и мародеров, шедших за добычей. С таким войском он смог войти только в пограничные районы Московского царства, но воеводы царя почти бездействовали, Борис Годунов ругал их в письмах, но не наказывал.

Отрепьев осмелел и пошел вперед. Его поддержали донские казаки, к нему присоединялись беглые крестьяне, посадские люди сдавали самозванцу города. Уставшие терпеть люди хотели перемен. Отрепьев, конечно, всем обещал волю. В Москве неожиданно и странно умер Борис Годунов – у него из носа и ушей хлынула кровь, он мгновенно поседел и скончался. Были убиты его жена и сын, низвержен патриарх Иов. В июне 1605 года Лжедмитрий в Москве был объявлен царем и в стране началась грандиозная гражданская война. Через год Лжедмитрия убили и на Московское царство венчался боярин Василий Шуйский. В государстве начались анархия и хаос. В Польше быстро нашелся новый самозванец Лжедмитрий II. В царстве, охваченном Смутой, началась крестьянская война. Во главе нового войска нового самозванца встал беглый холоп Иван Болотников. Заигравшиеся во власть бояре столкнулись, наконец, с восставшим народом.

Армия Болотникова с дворянским ополчением Ляпуновых осадила Москву. Болотников рассылал по всей стране письма, в которых поднимал крестьян против бояр и помещиков, требовал забирать у них деньги и имущество. Дворянское ополчение ушло к Шуйскому и отряды Болотникова отбросили от Москвы. Его войско окружили в Туле, которую пришлось осаждать более полугода. В сентябре 1607 года в Тулу направили воду из реки Упы и через месяц город был, наконец, взят. Иван Болотников при захвате кричал: «Придет мое время, я вас закую в железо, зашью в медвежьи шкуры и отдам псам». Дворяне в железо и шкуры не хотели. Болотникова отвезли в северный Каргополь, ослепили и утопили, соратников убили еще в Туле. Войско Лжедмитрия стояло в подмосковном Тушине, Шуйский заперся в Москве. Многие бояре, дворяне, купцы предлагали свои услуги и тому и другому, прося за это деньги, чины, звания, титулы и должности. В народе их стали называть «перелетами». По всей России разбежались разбойники и грабители, осаждавшие даже города. К Лжедмитрию II стекались авантюристы и мародеры со всей Европы. В сентябре 1608 года в русские земли, охваченные смутой, вошла тридцатитысячная польская армия. Государство спасало Троице-Сергиева Лавра – древний укрепленный монастырь, закрывавший дорогу в богатые северные города. Двухлетняя польская осада монастыря не закончилась его взятием. Собранные М.Скопиным-Шуйским на русском севере войска разгромили отряды Лжедмитрия II, который был зарезан в декабре 1610 года, и сняли осаду с Троицы. За спасение государства М.Скопина-Шуйского на царском пиру отравили, а царь за шеститысячное шведское войско отдал Швеции Балтийское побережье. Несмотря на шведских наемников польская армия короля Сигизмунда вырубила под Смоленском войска Василия Шуйского и пошла на Москву. В июне 1610 года дворянское ополчение Захара Ляпунова свергло Шуйского с престола. Управлявшая царством особая комиссия Семибоярщина в сентябре 1610 года открыла ворота польской армии. Москва присягнула королевичу Владиславу. Он в Москву из Варшавы не поехал, поляки и шайки грабителей разоряли страну. Шведы взяли Новгород и положение России стало безвыходным.

Король Сигизмунд из-под взятого им Смоленска как государь распоряжался в Московском царстве. В январе 1611 года на польскую Москву двинулось ополчение во главе с Прокофием Ляпуновым. Патриарх Гермоген, закрытый в московском Кремле, рассылал грамоты по русским городам, призывая не признавать Владислава царем, и освободил народ от присяги королевичу. Патриарха уморили в подземной тюрьме, но было уже поздно. Под Москвой собрались ополчение дворянина Ляпунова, полки князя Трубецкого и казаки атамана Заруцкого. Весной 1611 года, на Вербное воскресение, в Москве начались уличные бои. Восставших москвичей, погибавших сотнями, поддержали отряды земского ополчения князя Дмитрия Пожарского. Поляки отступили в Кремль, где смогли устоять с помощью поддержавших их бояр. Они зажгли и полностью разграбили сгоревшую Москву. Польские солдаты с кремлевских стен стреляли в русских не пулями, а жемчужинами. Трехтысячный польский гарнизон полковника С. Гонсевского в Кремле окружило стотысячное ополчение П.Ляпунова, поддержанного отрядами Д.Трубецкого и И.Заруцкого. Народным приговором 30 июня 1611 года был создан выборный «Совет всей земли», возложивший всю полноту власти на триумвират. Кремль почему-то не штурмовали. Власти занялись созданием приказов и восстановлением управления страной. Казакам запретили грабежи и направили к ним для наблюдения комиссаров. В казаки запретили принимать беглых холопов. Посколько Трубецкого и Заруцкого интересовали только власть и грабеж, в триумвирате начались трения. О них тут же донесли С. Гонсевскому и польский полковник подбросил казакам поддельную грамоту с фальшивым приказом П.Ляпунова земским людям: «убивать казаков как собак». Трубецкой и Заруцкий пригласили для объяснений Ляпунова. В казацком кругу, не дав ему сказать ни одного слова, земского вождя быстро зарубили.

Дворянское ополчение отказалось от союза с казаками и разошлось по домам. С кремлевских стен на происходившее с удовольствием смотрел С.Гонсевский.

Польские воеводы отправились в Варшаву праздновать победу над Московским царством. Гулять начали уже на выезде из Москвы. После кутежа под Можайском пьяные паны на переправе через речку утопили шапку Мономаха, скипетр, державу и другие знаменитые царские регалии. Для коронации первого Романова все государственные символы были скопированы со старых рисунков и образцов.

Пока поляки гуляли, в Нижнем Новгороде был созван Земский собор из представителей всех сословий Московского царства. Большое ополчение всей земли во главе с Кузьмой Мининым и Дмитрием Пожарским 18 августа 1612 года подошло к Москве. С другой стороны к Кремлю шло большое польское войско гетмана Я.Ходкевича. У поляков был почти год, но им не хватило одного дня. Пожарский не пустил Ходкевича в Кремль. Так и стоявшие под Москвой Трубецкой и Заруцкий пригласили на переговоры Пожарского, который порекомендовал им вспомнить Ляпунова. Дело осложнялось наличием большого польского войска на фланге ополчения. В яростных атаках Ходкевич рвался к Кремлю. Он потерял много своих знаменитых крылатых гусар и прорваться к Гонсевскому не смог. Остатки его отряда ушли из Москвы. В октябре 1612 года польскому гарнизону в Кремле пообещали жизнь и 28 октября 1612 года они ушли из Москвы, отпустив боярских заложников, среди которых был пятнадцатилетний Михаил Романов с матерью. Смута на Руси закончилась, хотя небольшие польские, казацкие и разбойничные шайки бродили по Руси до 1618 года. Поляки забрали Смоленск и Чернигов, шведы – устье Невы и все побережье Финского залива.

21 февраля 1613 года победившее в Смуте дворянско-казацкое ополчение сыграло решающую роль в избрании династии Романовых на московский трон. Дворянам выдали новые грамоты на их землю, многих наградили. Иная ситуация была с казачеством. Многие крестьяне и посадские, ставшие казаками в Смутное время, не хотели возвращаться в крепостные и холопы. Они стали казаками «по праву сабли» и не собирались отдавать это право. Только к 1619 году власти смогли укротить новое и старое казачество, уговорами и неисполненными обещаниями. Власти никогда не стеснялись обмануть недовольных подданных. Многие казаки ушли на Дон и Запорожскую Сечь, многие пошли на государеву службу, многих перевешали. Многих беглых вернули в холопы и крепостные. Западные послы докладывали начальству о положении народа в Московском царстве: «Нет слуги или раба, который бы более боялся своего господина или бы находился в большем рабстве, как здешний простой народ. Крестьянин владеет своей собственностью только по названию и нисколько не огражден от хищничества и грабежа как высших людей, так и даже простых дворян, чиновников и солдат. Из-за притеснений крестьянам нет смысла заниматься промыслами, так как все равно у них можно все отнять. Отсюда праздность русского крестьянина, его лень и пьянство, и всеобщая уравнительная бедность».

К 1620 году последствия Смуты в Московском царстве были ликвидированы. Через пять лет в титуле царя Михаила Федоровича появилось слово «самодержец». Над головами орлов в российском гербе появились короны. Ближнее окружение первого Романова составляли его родственники и родственники его родственников. Они занимали руководящие посты в стране и часто путали свой карман с государственным. В Москве появилось новое понятие – «сильные люди», бояре и князья, имевшие высокие чины при дворе и в думе, очень богатые и имевшие родственные связи с царем или с родственниками царя. Они не являлись специалистами ни в каком государственном деле, но всегда руководили множеством приказов. Спорить с «сильными людьми» и доказывать им что-то было бесполезно, жаловаться некому. Начиная с первого Романова родственное окружение царя постоянно создавало проблемы государю и государству, которые никогда не решались. Порочный круг удалось разорвать только Петру Великому, но с конца XVIII века все вернулось на круги своя. Династию ждали взрывы народовольцев и страшный 1917 год во многом и из-за назначения на ключевые посты в империи недалеких родственников-самодуров императора. За царской семьей, не желавшей работать на кормившую их страну, бурно устремилась чиновно-бюрократическая элита. Трехсотлетнее правление династии Романовых кончилось гибелью Российской империи и резней гражданской войны, уничтожившей большинство династии и элиты.

С 1630-х годов для защиты новой династии было введено знаменитое «слово и дело», обозначавшее политическое преступление. Им считалось покушение на жизнь и здоровье государя, государственная измена, покушение на власть. Каждое политическое дело начиналось обычно с анонимного доноса от какого-то человека о знании им «слова и дела государства». Человек вслух объявлял эти слова и тогда воеводы должны были его допросить, найти свидетелей, взять у них письменные показания, провести очные ставки, если нужно посадить подозреваемого в тюрьму и передать следственное дело в один из московских приказов. Иногда с делом в Москву отправляли обвиняемых. Там производили окончательный розыск, объявляли и приводили в исполнение приговор.

Основную массу политических преступлений составляли «непристойные слова», содержавшие угрозу здоровью и жизни царя или оскорблявшие его честь. «Непристойными словами» считались различные оговорки, случайные словосочетания. Постоянно возникали дела по доносам в «непитии здоровья» их царских величеств. Серьезных политических преступлений в правлении первого Романова не было.

В 1645 году на московский престол вступил шестнадцатилетний Алексей Михайлович. Боярская борьба за влияние на царя успешно приближала народный бунт Степана Разина. Разинщине предшествовали городские восстания 1648, 1659 и 1662 годов. Первое городское восстание было вызвано корыстолюбием и мздоимством царских любимцев Б.Морозова и И.Милославского. Двадцатилетнему царю пришлось самому успокаивать народ. Бывший воспитатель царя и правитель государства Морозов был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь, а главные лиходеи, судья Земского и начальник Пушкарского приказа, казнены. Настоящий бунт произошел в 1662 году.

Пятнадцатилетняя русско-польская война за Украину истощила государственную казну. Друг царя окольничий Ф.Ртищев предложил поднять ценность ходивших в стране монет. Он предложил чеканить медные деньги одинаковой формы и величины с серебрянными и вводить их в оборот по одной цене с ними. Поначалу это принесло значительную выгоду казне, но все закончилось Медным бунтом 1662 года. В восстании как в капле воды отразилось основное противоречие московской политической жизни – правильная идея, которая несла благополучие и процветание государству и народу, с помощью ближнего окружения правителя и бюрократии быстро превращалась в свой антипод.

Власти выпустили большое количество медных монет. Их вполне хватало, но отвечавший за реформу боярин и тесть царя И.Милославский не смог не украсть. Он из своей и украденной меди еще начеканил монет и началось их обесценивание. За взятки он позволял чеканить монеты и другим видным желающим. Медными монетами завалили страну и они не стали стоит ничего. Ни о каком равноценном их обмене на серебро не могло быть и речи. В царстве начался финансовый хаос и быстрая инфляция. Толпы москвичей в июле 1662 года пошли в царскую резиденцию Коломенское с требованием унять бояр. Милославского – тестя царь, конечно, не тронул, но медные деньги пришлось отменить. Генеральная репетиция бунта Степана Разина была проведена.

Иностранные послы и разведчики писали руководству, что «у государя нет умных и понимающих что-либо советников». В народе распространялись справедливые послания, что «всему великому мздоимству в стране Москва корень». Алексей Михайлович стал так властен, что «любое неповиновение раздражало его так, что не оставалось места никакому терпению». На любые осторожные попытки сказать царю о реальном положении дел в стране он отвечал: «сегодня жив – а завтра жил». Его властность и раздражительность была значительно усилена конфликтом с патриархом Никоном, посмевшим сравниться с царем. С голодом, с батогами, с самоуправством воевод, лизоблюдством приказных людей Московское государство влетело в 1670 год.

На Половецком языке слово «казак» означало «страж передовой, ночной, дневной». С XIV века по окраинам русских земель стали селиться смелые, свободолюбивые люди для несения сторожевой – «станичной» и пограничной – «полевой» службы. Их стали называть казаками, первое упоминание о которых в русских летописях относится к 1444 году. За линией сторожевых укреплений на южной и юго-восточной границе Московского государства селились беглые крестьяне и посадские люди, которых также называли казаками. Непрерывные боевые действия и столкновения на границах способствовали объединению этих великолепных степных воинов в товарищества, братства донских казаков. Часто донские казаки совершали совместные походы с блестящим запорожским рыцарством, перенимая друг от друга передовой военный опыт. Наблюдательные посты и казачьи разъезды постоянно находились в бассейнах рек Дон, Хапер, Сосна. Донское казачье войско делилось на станицы, состоявшие из нескольких казачьих поселений, называемых хуторами и поселками. Земли владений каждой станицы назывались станичным гуртом. Донское, как и Уральское-Яикское казачье войско, имело земли, завоеванные или занятые им самим. Главным донским казачьим городом был Черкасск. Земли распахивать казаки не торопились, так как на обработанные пашни как воронье слетались неизвестно откуда взявшиеся помещики, предъявлявшие поддельные права на обладание ими, подкрепленные военной силой. Цену московским боярам и воеводам казаки знали хорошо и эти спесивые люди старались не соваться на вольный Дон, не имея никакого желания слушать посвященные им песни:

«Эй, казак, гуляй, гуляй,

Воевод лихих не знай!

До полуночной поры,

Гей, точите топоры!

Воеводу примем в гости,

Воронью оставим кости».

Со времен Ивана Ужасного воеводы возглавляли военное и гражданское управление городов с округами-уездами как царские представители. Воеводы назначались по воле и усмотрению царя Разрядным приказом и утверждались Боярской Думой. Они подчинялись ведавшему городом территориальному приказу. Воеводами назначались в основном дворяне из «московского царского списка». В крупных городах воеводствовали бояре. Официальная воеводская служба продолжалась три года, в Сибири дольше. Воеводы ведали обороной и хозяйством городов и уездов, учетом и распределением земель, полицейским надзором. В руках воевод постепенно сосредоточилась вся административная, полицейская и судебная власть. Формально воеводское жалованье выдавалось в Москве, но отношения с московскими приказами были сознательно запутаны. Эта сделанная неопределенность сильно увеличивала права воевод и вела к их злоупотреблениям, которые были неслыханными. Горожане пытались жаловаться царю, до которого доходила одна жалоба из десяти. Воевод-воров и бандитов никогда не наказывали, а только переводили в другой город. В остальных девяти случаях на горожан-жалобщиков накладывали денежные штрафы.

Большинство старейших боярских родов Москвы вели свое происхождение с XII века. Бояре достойно столетиями занимали высшие военные и административные должности, служили наместниками и вели посольские дела. Во время походов великий князь оставлял Москву на бояр. Они сопровождали государя в поездках, участвовали во всех церемониях Государева двора, назначались воспитателями великокняжеских наследников. Управлять великим княжеством государю с древнейших времен помогал боярский совет, обладавший большой политической силой. Только совместно с боярами решались проблемы законодательства, внешней политики, внутренней жизни, религии. С конца XV века, при Иване III Грозном, совет при великом князе стал называться Боярской думой.

Всё изменилось при Иване IV Ужасном, уничтожившем большинство представителей титулованной знати, обладавших знаниями, опытом, мастерством. Боярская Дума бояр, ставших царскими холопами, действовала по воле государя, не имея самостоятельной компетенции. Чиновная иерархия стала основываться на том, что соотношение боярских родов должно было всегда оставаться в равновесии. Системой регулирования служебных отношений стало местничество – обычай считаться местами на службе и даже за столом. Место зависело от родословной и служебной карьеры служилого боярина и его предков. Местнические споры разбирали великий князь и Боярская Дума.

Первоначальное положение рода в Москве зависело от его положения в момент перехода на службу к великому князю. Первыми стали потомки великих и удельных князей, занявшие места выше нетитулованных княжеских бояр, хотя те и веками служили московским государям. Удельные бояре были еще ниже. Если кому-нибудь из бояр удавалось царской волей подняться выше, то это влекло за собой повышение его потомства и понижение тех, кого «пересели». Бояре, особенно с княжескими титулами, упорно сопротивлялись таким понижениям. Пробиться через этот спесиво-чванливый дворянский частокол «худородному» таланту было почти невозможно. Даже гедиминович и герой Куликовской битвы князь Дмитрий Боброк-Волынский и рюрикович и герой 1612 года князь Дмитрий Пожарский не смогли этого сделать. Местничество нанесло колоссальный ущерб управлению, экономике, культуре и идеологии государства. При Иване III Грозном Боярская Дума состояла из пятнадцати членов, при Алексее Михайловиче Романове – из ста пятидесяти. Эта боярская толпа спорила, грабила, воровала и набивала бездонные карманы. Эта боярская деятельность всегда сопровождалась небывало хамским и презрительным отношением вышестоящего к чувству собственного достоинства нижестоящего.

Боярские дворы располагались по всей Москве. Обычно это был квадратный участок земли, в котором были построены жилой дом, хозяйственные постройки, избы для слуг, погреба, бани, конюшни, сенники, амбары для хлеба. При боярском доме всегда находился небольшой сад с цветником и фруктовыми деревьями. Дома всегда строились в два этажа с мансардой и обычно копировали царский дворец, вечером и ночью освещаясь восковыми и сальными свечами. Боярин утром вставал, умывался, одевался, молился, отдавал распоряжение по хозяйству, вникая во все мелочи, включая обеденное меню. Потом он отправлялся во дворец, где в передней ожидал царского выхода. После службы в церкви бояре и царь говорили о делах. В полдень боярин возвращался домой и обедал, потом ложился спать. После обеденного сна боярин возвращался во дворец, где часто засиживался до позднего вечера. Он возвращался домой, говорил с домашними, ужинал. После вечерней молитвы боярский дом затихал и погружался в глубокий сон.

В праздники бояре ходили в гости или принимали гостей у себя. Пили за царя, за членов царского дома, бояр, хозяина, гостей. Многих слуги уносили домой почти без сознания. Женщины гуляли отдельно от мужчин, на своей половине. В домах образованного боярства гомерического пьянства не было. Гости беседовали, обменивались впечатлениями от поездок, в том числе за границу.

К середине XVII века состав Боярской Думы кардинально изменился. Многие древние знатные боярские роды пострадали в опричнину, ослабли экономически, вымерли и сошли с исторической сцены. С началом правления Романовых состав Боярской Думы активно пополнялся царскими родственниками, родственниками их родственников, представителями возводимого в боярский чин неродовитого дворянства, родственников цариц. В Думе появились дьяки, представлявшие влиятельную группу приказной бюрократии и чиновничества. Со второй половины XVI века появились боярские списки, содержавшие именные перечни по чинам членов Боярской Думы – бояр, окольничных, думных дворян, думных дьяков, стольников, стряпчих, московских дворян, жильцов, городовых дворян, начальных людей в полках и приказных дьяков. Списки содержали сведения об их служебных назначениях, пожалованиях, местонахождении и пригодности к службе. Списки сводились в боярские книги, содержавшие сведения о поместных и денежных окладах, время производства в чины, отметки о месте и роде службы, данные о поручениях и опалах, здоровье, смертях. Основой процветания явились вотчины, родовые боярские землевладения, и поместья, даваемые служилым людям царем. Жившие на этих землях крестьяне находились в полной крепостной зависимости от землевладельцев и государя. Крепостное право с конца XVI века было полностью оформлено законодательно. Когда-то лично свободные, крестьяне больше таковыми не являлись. Издревле существовавшие на государственных землях территориальные сельские общины «миры» были объединены в союзы деревень и сел, называвшиеся волостями. Выражением воли всего населения формально являлся волостной мирской сход. Он выдвигал посредников между властями и крестьянами – старост, сотских, десятских. Все население волости было связано круговой порукой. Каждый из членов «мира» имел участок земли в пределах его территории. Все государственные и частновладельческие крестьяне платили подати и отбывали повинности. С конца XVI века все переходы крестьян из государственных волостей на частные вотчины и поместья были запрещены, как и переходы от одного вотчинника к помещику. С конца XVI века крестьянам Московского царства стало трудно даже дышать. Царь Борис Годунов на коронации всенародно провозгласил, что в его государстве не будет нищих и убогих, а он сам отдаст свою последнюю рубашку голому. Он и принял закон, полностью лишавший крестьянина свободы. Рубашки тоже, впрочем, остались при нем.

Вотчины и поместья были организованы как и само государство. Землевладелец для крестьян стал таким же монархом, как царь всея Руси для всего народа, только намного более алчным, чем государство. Землевладелец издавал распоряжения, даже собственные законы, судил, назначал в деревне своих приказчиков. Злоупотребляли властью над людьми не только помещики, но и их холопы – управляющие. По законам землевладелец должен был «крестьян ведать и судить, и расправу меж ними чинить, и от всяких обид оберегать безволокитно, безпосульно, вправду судить». Эти законы не исполнялись. По Соборному уложению 1649 года царя Алексея Михайловича помещики получили над крестьянами еще большую власть. Они могли перевести их из поместья в поместье и крестьяне теряли дом, огород, сад, оставляли могилы предков по прихоти своего хозяина. Крестьян могли сечь и пытать, чем владельцы не пренебрегали. Помещики не считались с возможностями своих крепостных, требовали платежей деньгами, натурой, барщиной. Древесная кора, мох, трава часто присутствовали на крестьянском столе. Своими действиями землевладельцы успешно создавали атмосферу для бегства и бунта, для всех видов протеста. Эгоизм, жадность, презрение к личности зависимого от тебя человека, стремление нажиться за его счет вызывали у народа злобу и ненависть, долго сдерживать которую стало невозможно. Обездоленных в Московском царстве становилось все больше и больше. Власть перестала соответствовать народному идеалу. Злоупотребления царской администрации начали создавать невыносимые условия для народа, активно пробуждая в нем не только недовольство, но и дух протеста – «люди зашатались». Крестьяне и посадские уходили в разбойники, бежали на Дон. Раньше Москву называли матушкой, но с середины XVII столетия стали звать мачехой. Беглецы на окраинах, на Дону, Волге, Яике-Урале таили в душе желание посчитаться с ненавистными боярами и помещиками – «тряхнуть Москву».

Постоянный рост налогов подрывал платежные силы населения. Судебные приставы нещадно выбивали выдуманные недоимки. Злоупотребления, за которые не наказывали, росли как снежный ком. У народа сформировалось враждебное отношение к царским представителям, всей вертикали власти: «Изменники-бояре обманывают царя, а он глядит на все изо рта бояр. Они всем владеют, он все видит и молчит. Чорт у царя ум отнял». Населения стало ненавидеть богатых. По стране прокатились Соляной, Чумной и Медный бунты 1648, 1659, 1562 годов, восстания в Пскове и Новгороде. Москва не извлекла ничего из этих кровавых уроков, ее политика оставалась прежней, вызывая негодование населения. Крестьяне и посадские платили не только в казну, но больше в бездонные карманы приказных исполнителей. Они платили, чтобы их окончательно не разоряли, но чем больше они платили, тем быстрее разорялись. Отработанная московская волокита, вошедшая в народную пословицу, действенно и неостановимо выжимала у народа последние соки. Приказные люди повсеместно процветали, население нищало. Приказные чрезвычайно дорогие каменные дома – большая редкость на Руси XVII века, – вызывали всеобщее удивление и жгучее негодование, переходившее на государство. Эта ненависть распространилась по всей стране, потому что ради наживы царские холопы легко могли свести в могилу всех, до кого дотягивались их загребущие руки. Царь Алексей Михайлович Тишайший в ответ вообще отменил срок давности по сыску беглых. Москва все активнее и активнее раздражала население царства. Московские аппетиты раскатывались во всю свою необъятную ширь, вызывая озлобление и ненависть к ее воеводам и приказным. Крестьяне начали бежать на Дон и Волгу с женами и детьми, мечтая уйти из-под царского ярма навсегда. На чудное Московское царство-государство грозно и неотвратимо накатывалась Разинщина. От Дона до Волги летел немой рык отчаянного атамана: «Говорят, у Москвы когти как у коршуна. Бойтесь меня, бояре, – я иду платить злом за зло!»

Бунт Степана Разина и Петр Великий

На южные окраины Московского царства постоянно совершали набеги крымские татары, ходили в большие походы турки. Первыми их встречали донские казаки, часто затем по Дону и Азовскому морю ходившие в ответные походы. Казаки жили военной добычей, охотой, рыбными промыслами. Землю почти не пахали, опасаясь прихода бояр. Велик Тихий Дон, а от дворянского ополчения отбиться трудно. На необработанные земли, охраняемые военной силой, бояре просто так не полезут, своих пустых земель еще много.

Казаки ходили в походы на низ Дона, в море, гордились и хвастались этим – «мы веслом махнем, красну девицу возьмем, кистенем махнем, караван собьем». Казацкую добычу делили на общем кругу. Победа в казачьем деле была результатом общих усилий, что ввело в вольную казацкую жизнь принцип всеобщего равенства. Каждый тратил добычу по-своему, мог пропить в шинке, мог вложить в хозяйство. На Дону появились домовитые казаки и голытьба, которых всегда было в три раза больше, чем богатых. На Дон всегда бежали из Московского государства крестьяне, посадские, холопы. Казаки принимали всех и никогда никого не выдавали, понимая, что в этом случае потеряют волю. Соотношение домовитых казаков и голытьбы определило образ жизни на Дону. Богатые казаки сначала думали, потом шли в походы, голытьба сначала рубилась, потом гуляла. При этом все казаки превосходно владели холодным и огнестрельным оружием. Голытьба ненавидела наглую и хамскую московскую власть, домовитые с ней договаривались. Постепенно казаки превратились в особое пограничное войско-государство. Поскольку они могли пойти в поход не только на юг, но и на восток, московские бояре посылали им порох, оружие и хлеб, чтобы на восток не ходили.

К 1665 году Дон переполнился множеством беглых с неостывшими обидами на неправую Москву. Пришлые люди мешали налаженной казачьей жизни, ссорили донских с московскими властями. Привозного хлеба не хватало и зимой 1667 года на Дону почти начался голод. Единственным выходом для домовитых стала отправка голытьбы за добычей. Азовское и Черное море было закрыто турецким флотом и крепостями. Много «походов за зипунами» совершались на Волгу. Туда и отправился с Дона весной 1667 года на четырех речных стругах небольшой отряд сорокалетнего атамана Степана Разина, на Дону человека известного, из домовитых.

Казак Разин в любой толпе обращал на себя внимание ростом и физической силой, а затем энергией, несокрушимой и сокрушающей волей, сметливостью. После первых грабежей на Волге ему стали приписывать чудодейственную силу. Он стал почти колдуном, которого не берет ни пуля, ни сабля. Уже современники писали о Разине как о деятельном воине, своенравном, непостоянном, непреклонным в достижении цели, суровом и разгульном до бешенства, любителе кутежей, способном терпеть отчаянные лишения, богомольце и презиравшем церковные таинства, очень хитром человеке. Народу нравилось. Возможно поэтому его бунт, усиленный всеобщей ненавистью к власти Москвы, отличался размахом, массовостью, длительностью и напряженностью. Позднее предание говорило, что Разин родился в станице Зимовейской, в которой через столетие появился на свет и другой народный вождь Емельян Пугачев.

До Персидского похода Разин о войне с боярами не говорил, а возможно и не думал. В 1665 году его главный позднейший враг князь Юрий Долгоруков за обоснованное неповиновение повесил его старшего брата Ивана, и личный повод мстить у донского атамана был. Какие бы мысли и планы не были у Степана Разина, первое, что он начал делать – создавать свое личное войско. Для его создания нужна была добыча, слава и щедрость. В поход на низ Дона атаман не пошел не только из-за турецких крепостей. У донского казацкого круга с Азовом и турками был мир и Разину невыгодно было ссориться с домовитыми. Атаман с ватагой пошел на верхний Дон, где на острове у Паншина-городка разбил свой лагерь. Степану Разину нужны были люди и нужна была Волга.

Много людей с выжженной каленым железом на лбу буквой «б» – «бунтовщик» было сослано в низовья Волги в царствование Тишайшего. Кроме оскорбленных властью ссыльных, на нижней Волге всегда было много беглого люда со всей страны. Кроме ссыльных, беглых, холопов, крестьян, посадских, в Поволжье жили татары, башкиры, мордва, чуваши. Им жилось плохо – помещики и под Москвой не церемонились с крестьянами, а вдали от центральной власти местным административным и дворянским злоупотреблениям не было конца. В плачевном положении находились и пограничные служилые люди, почти не получавшие разворовываемое жалованье. Поволжские дворяне отправляли в московские приказы челобитные о том, что они «обеднели, обнищали и стали наги и босы, лошадей купить не на что, вконец погибают и помирают голодной смертью». Челобитные никто не читал. Для бояр и приказных холопов не только мужик был не человек, а просто скотина, которая пашет и кормит. Бояре и дьяки, не проносившие казенные деньги мимо собственных всегда бездонных карманов, напрасно надеялись на верность служилых пограничников. XVII век собрал в Поволжье множество враждебных властям людей, которым для бунта был нужен только внешний возбуждающий толчок. Он пришел с Дона. К середине 1660-х годов чуть ли не основной задачей властей по всей России стала борьба с разбойниками. Население уже так ненавидело совершенно зарвавшихся бояр и приказных, что помогало разбойникам, лишь бы они грабили угнетателей. Разбойники стали выглядеть в глазах народа удальцами и мстителями. По всему царству рассказывали, как во время восстания в Пскове каратели не только мучили и убивали бунтовщиков, но и травили их детей собаками. Бояре не ожидали, что в грядущей крестьянской войне уже не будут выдвигаться только экономические требования – Разин впервые открыто и громко выступит против власти.

Собрав у Паншина-городка более тысячи человек казаков и беглых, атаман Разин перешел на Волгу. Он захватил царский и патриарший караван из тридцати стругов, повесив на мачтах или утопив начальных людей и приняв перешедших к нему стрельцов охраны. Он освободил ссыльных, плывших на одном из судов, а их надсмотрщика голым оставил на сундуке с медной казной на одном из волжских островов. Предание доносит до нас эхо его первой речи своему войску из двух тысяч человек: «Вам всем воля! Идите, куда хотите. Не стану принуждать быть у себя. Кто хочет идти со мной – будет вольный казак. Я пришел бить только бояр и богатеев, а с бедными и простыми людьми готов, как брат, всем поделиться». Все его люди поклялись: «Стоять друг за друга душой и телом, чтобы истребить изменников-бояр, сбросить с себя ярмо рабства и стать вольными людьми».

Степан Разин никогда не был ни рабом, ни крепостным, не был и бедным казаком. Неизвестно, сразу же он решил дать народу волю, или после Персидского похода, когда у него было много денег и воинов, но ему приписывают слова: «Не должен один человек по принуждению гнуть спину на другого, быть в кабале, крепостной неволе и нищете».

На Астрахань Разин не пошел. На сорока стругах с двумя тысячами бойцов он по Каспийскому морю проплыл до устья реки Урал-Яик. Неизвестно, возил ли уже тогда он с собой гарем, или набрал его позднее, на Каспии. Выдав свою разведку за астраханских плотников, он попросил яицкого воеводу пропустить их в крепость помолиться в большой церковный праздник Петра и Павла, за ними ворвался в Яик и устроил дикую расправу над гарнизоном. Он казнил почти двести стрельцов, не захотевших переходить к нему в разбойники. Речей о воле атаман в Яике не говорил. Он догнал отпущенных было спьяну к Астрахани стрельцов и убил их. Зимовал Разин в Яицком городке, разбив два небольших стрелецких отряда, посланных на него из Астрахани. Москва, уставшая от только что закончившейся пятнадцатилетней русско-польской войны за Украину, отдыхала, или ей было просто не до окраин государства, что, впрочем, не было чем-то необычным.

В марте 1668 года большой разинский отряд на речных судах вышел в Каспийское море и огнем и мечом прошел по беззащитному побережью от Дербента до Баку. Он и его бойцы показали себя полными разбойниками, грабителями и душегубами. Сотни километров западного каспийского побережья были опустошены и разграблены. Шахские войска загнали разинцев в ловушку, атаман пообещал перейти на службу к персам, обманул их, прорвался южнее и зазимовал там, продолжая грабежи. В июле 1669 года в отчаянном морском бою он разбил персидское войско, убил местного хана, пленил его дочь, которую хан почему-то вез с собой в бой, захватил много морских судов и богатую добычу, потеряв в сражении много ушедших с ним с Дона казаков. Персидский шах принялся за атамана всерьез, и атаман на морских судах отплыл к Астрахани. Душегуб и бандит с громадной добычей почему-то превратился в удалого молодца-атамана. Тысячеустная молва по всему Московскому царству разносила рассказы о его походах, почему-то называемых «персидскими подвигами». Сильно поредевшее войско Разина быстро пополнялось голытьбой со всей России. Волновался весь черный поволжский люд. Царь Тишайший послал Разину свою грамоту, в которой «забывал вины удачливого атамана, если он уйдет на Дон». В августе 1669 года атаман отдал в Астрахани морские суда, иранских пленных, тяжелые пушки и ушел на Дон с огромной добычей. На претензии иранского шаха о компенсации убытков от разинского разбойства, Москва поразительно ответила: «Эти казаки холопы великого государя, а не разбойники. Уже они прощены. А что взяли они грабежом пленных и имущество на войне, так это зачтено им в жалованье и до того нет никому дела». Разин понял, что власть его просто боится, перехватив донесение астраханского воеводы царю: «Чтобы атаман вновь шатости к воровству не учинил и не пристали бы к нему иные многие люди и от того меж людьми кровопролития не учинилось». В народе заговорили, что Разин – сила, раз с ним так считается Москва, что было для нее совсем не характерно. Атаман везде показывал, что он и его бойцы – из народа, а в своем войске он только старший по своему влиянию среди равных по положению. Он поражал воображение толпы, начавшей называть его «батюшкой Степаном Тимофеевичем». Перед ним начали опускаться на колени. Разин сорил деньгами и вокруг него стали создаваться вымыслы и легенды. Вождь и атаман вольного войска избавлял население от страха перед властью. Теперь главным в Астрахани был батюшка Степан Тимофеевич. Сам атаман никогда не считал себя помилованным преступником. Он стал думать, что он народный вождь, защитник обиженных и гонимых. У него часто стала кружиться голова не только от хмельных напитков, а и от народного обожанья, полюбившего вечный разинский праздник. Во время очередной речной попойки он утопил пленную княжну в Волге. Народ почему-то не посчитал это позорным преступлением.

На попытку астраханского воеводы его унять Разин отвечал: «Как ты смел обратиться ко мне с такими непочтительными словами, чтобы я выдал своих друзей, которые ко мне пристали ради любви и приятства. Вы еще смеете грозить немилостью? Я не боюсь ни воеводу, ни того, кто повыше его. Воевода дурак и трус. У меня силы и власти больше, чем у него. Я не холоп. Я вольный человек. Я расплачусь с этими негодяями, как следует расплачусь!». Разин ушел с Волги, оставив у населения чувства бунта.

Степан Разин с отрядом вернулся на Дон и в октябре 1669 года на трехкилометровом речном острове у Кагальника построил крепость, ощетинившуюся двадцатью пушками, привезенными из похода. Гарнизон речной крепости составил полторы тысячи человек. Голытьба называла его отцом. Ему сочувствовал почти весь казацкий круг. К весне у Разина на острове собралось около пяти тысяч человек. Тайные правительственные агенты попытались выяснить планы атамана на лето 1670 года, но неудачно: «а какая у него мысль, про то и его казаки многие ведают, и никакими мерами у них, воровских казаков, про то доведаться нельзя». В апреле 1670 года царь послал в Черкасск с дипломатическим поручением своего дьяка. Разин обвинил его лазутчиком на круге и утопил. Это был очередной вызов Москве. Казаки Дона разделились на два лагеря. Одни занялись ростовщичеством, снаряжая в поход голытьбу за половину будущей добычи. Другие шли к атаману на остров. Третьи боролись против отчаянного Разина – «он, Стенька, с товарищами своими, хотел учинить страх, добрых казаков побивал и в воду метал». В начале мая 1670 года пять тысяч добрых казаков, искателей добычи, авантюристов вышли с Дона. Они шли со своим батюшкой Степаном Тимофеевичем Разиным, решившим восстать против московских властей – «хотели мы Москву взять и всех бояр и дворян и приказных людей перебить на смерть, убить мирских кровопийцев, вывести воевод на Руси и бояр на Москве».

15 мая 1670 года семитысячное разинское войско без боя посадскими было впущено в Царицын. Разин утопил воеводу и начальных людей. Его отряд обманом взял крепость Камышин, расположенную в месте наибольшего сближения Волги и Дона. Разинцы вошли в Камышин под видом стрельцов, якобы пришедших на усиление гарнизона.

В середине июня десять тысяч разинцев берегом и на восьмидесяти стругах пошли на Астрахань. Два стрелецких отряда в тысячу и в пять тысяч человек были легко разбиты. Царские воеводы и стрельцы воевали как бы нехотя, многие переходили на сторону разинцев. Вскоре так же без боя были взяты Саратов и Самара. Начались многочисленные казни воевод, дворян, дьяков, купцов, издевательства над их семьями. Только в Астрахани Разин казнил около пятисот пленных. Многих мучили, калечили, топили. Во всех городах Разин вводил новое выборное самоуправление по принципу казачьего круга. Перед этим торговые дворы и лавки грабились, церковное и другое имущество конфисковывалось. Приказные дела и бумаги уничтожались, как основа московского взяточничества и кабалы. Разин говорил, что также сожжет все дела в Москве у государя.

По всей России Разин рассылал своих агентов и прельстительные письма: «Братья! Мстите вашим мучителям, что хуже турок и татар держали вас в рабстве. Я пришел, чтобы дать вам волю! Я иду истреблять бояр, дворян, приказных людей, всякие чины, установить по всей Руси казацкое житье, сделать всех людей равными». Атаман использовал все доступные ему способы, чтобы поднять народ, добиться широчайшего распространения восстания и победить Москву. Он не трогал царя, во всех народных бедах обвинял бояр и приказных, использовал в своих целях государственный и церковный авторитет: «Вам бы порадеть за дом Пресвятой Богородицы, за великого государя, за батюшку Степана Тимофеевича и за всю православную христианскую веру». Тот, кто не поддерживал восстание – по-разински изменял вере и государю. Он не хотел становиться очередным самозванцем. Люди должны были поверить, что в борьбе с боярами и приказным ворьем его поддерживают царь и патриарх. То, что это был народный обман, для Разина не имело ни малейшего значения. Его обманывают, он обманывает, дело житейское. Лучшие разинские стрелки во всех боестолкновениях всегда выбивали начальных людей.

Восстание, бунт Степана Разина охватило огромную территорию, на которой дрались почти четверть миллиона человек. Поднялись черные люди и инородцы, мордва, чуваши, калмыки, татары, башкиры, черемисы. Через Саратов, Самару, Астрахань, Царицын, Камышин, Арзамас, Пензу, Тамбов восстание катилось к Нижнему Новгороду, к Белгороду, Чугуеву, к Соловкам. Многим людям нравились идеи всеобщего равенства и раздела имущества богатых между бедными. Все грабили всех, восставали за царя и атамана против бояр. Мужики жгли усадьбы, убивали своих помещиков и объединялись в отряды. К Разину шли добровольцы из Запорожской Сечи и подкрепления с Дона. Запорожцы и донцы составили ядро разинского войска, но их было немного среди пятнадцати тысяч крестьян, вооруженных топорами, вилами, дубинами, кистенями, не обученных военному делу. Всю атаманскую добычу Разин сразу отправлял на Дон, в Кагальник, говоря людям: «Вы мне братья и дети и будете так же богаты, как я, если останетесь мне верны и храбры».

На казачьем кругу в Царицыне в июле 1670 года атаман и есаулы решали как идти на Москву. По Дону не захотели, боясь разорить свою реку, дорога через Тамбов была перекрыта правительственными войсками. Оставалась Волга. В августе сотни разинских стругов заполнили Волгу, конница шла берегом. Впереди лежал город Симбирск. 4 сентября к нему подошли разинцы. Двадцать тысяч человек трижды штурмовали город, взяли посад, но воевода Милославский, родственник царя, упорно держался в крепости на холме. Он ждал помощи и она пришла.

В августе царь Алексей Михайлович под Москвой принимал смотр шестидесятитысячного дворянского ополчения, собранного против Разина. В сентябре войска под началом князя Долгорукова были уже в Казани и Арзамасе. К Симбирску подошли полки нового строя князя Ю.Барятинского, обученные по европейскому образцу. В первом бою Разин отбросил Барятинского от Симбирска, но острог взять так и не смог, хотя такая инженерная возможность была.

Все начало октября шли бои Разина с Барятинским и Милославским. 4 октября войско атамана было разбито. В рукопашной Разин получил пулю в ногу и сабельный удар в голову. Атаман с донскими казаками на стругах бежал вниз по Волге. Побитого народного вождя, конечно, не приняли ни Самара, ни Саратов. Под Симбирском брошенных Разиным на произвол судьбы крестьян сотнями казнили несколько дней.

Бегство Разина, которому патриарх в Москве объявил анафему, сломало хребет бунта. Из народного вождя атаман сразу превратился в преступника и беглеца. Паника и страх перед грядущим возмездием быстро стали распространяться среди восставших. Все поняли, что сибирское поражение и бегство Разина означает крах его похода на Москву. Разин через Царицын ушел на Дон, а Долгоруков начал подавление восстания, планомерно уничтожая все его очаги: «Страшно было смотреть на Арзамас. Его предместья казались совершенным адом. Повсюду стояли виселицы и на каждой висело по пятьдесят трупов. Валялись разбросанные головы и дымились свежей кровью. Торчали колья, на которых мучились преступники, жившие еще по несколько дней, испытывая неописуемые муки. Многих заживо четвертовали, заживо сжигали, кому вырезали из глотки язык, кого заживо зарывали в землю. Так поступали как с виновными, так и с невиновными. Зимой 1671 года казнили около ста тысяч человек. Царь-государь Алексей Тишайший утверждал приговоры: «Отсекши руки и ноги, туловище повесить».

Степан Разин попытался взять власть на Дону, но было уже поздно. Теперь он был не вождем-победителем, а сломленным беглецом, хотя и с крепостью и деньгами. Осенью 1670 года этого уже было мало. Боевые друзья атамана полегли в Каспийском море и на Волге. Осень и зиму 1671 года на Дону шла драка за жизнь атамана. Гибли немногочисленные разинские сторонники. Сам батюшка Степан Тимофеевич в бешенном исступлении живьем сжигал в русских печках своих врагов, говоря, что в холодную зиму надо хорошо протапливать избы. Он мог бы и зимой опять уйти на Волгу, но не сделал этого, бросив взбаламученное им народное море на произвол судьбы. Возможно, он хотел стать во главе Дона и продолжить борьбу, но после его позорного бегства продолжать было не с кем. Держался только Тамбов, рассылая грамоты по матушке Волге: «А буде не пойдете к нам собраньем на помочь, и вам быть в казни, и женам вашим и детям быть порубленным, и домы ваши будут разорены, и имущество ваше и старики будут взяты». На такой призыв почему-то не отзывались. К лету 1671 года громадный бунт Стеньки Разина был полностью подавлен. Черных людей мучительно пытали, вешали, четвертовали, колесовали. Виселицы с казненными плыли по всему течению Волги. Обильно пролитая кровь участников первой крестьянской войны заливала ее последние вспышки, оставшись в памяти народа, записывавшегося кто в крестьяне, кто в холопы.

«Я, Иван Дмитриев сын, прозвищем Мазай, вольный человек, со своей женой и детьми, подрядился в крестьяне за Ивана Савиновича Неелова в его Вологодское поместье Уголской волости в деревню Покровское в готовый двор Гришки Яковлева. И мне Ивашке за ним государем своим Иваном Савиновичем жить в том его поместье в крестьянах и вновь двор строить и вновь хоромы ставить и государевы подати и оброки во все годы платить и изделия делать и пашню пахать и луга расчищать и изгороди около полей городить и земли на бросать впусте и от Ивана Савиновича не сбежать.

А ссуды я Иван взял у государя своего Ивана Савиновича Неелова лошадь да корову и хлеба ржи и овса и ячменя и всякого дворового инвентаря, всего на двенадцать рублей. А на то свидетели: Иван Калинин, Семен Головков. А ссудную запись писал вологодский площадный подьячий Корнилко Дьяконов».

«Я Афанасий Васильев, бил челом в холопство князю Борису Андреевичу Козловскому, и служилую кабалу на себя даю своей волей. И служить мне Афанасию у государя своего князя Бориса Андреевича во дворе до его смерти. А на то свидетель Иван Пушкарев. А служилую кабалу писал Ивановской площади подьячий Сенька Козмин.

А по осмотру Афонька плосколиц, нос короток, глаза серы, волосом голова светлоруса, ус русый, у правой руки на пальце ноготь попорчен, у левой руки на ладони рубец. Сказался двадцати двух лет.

Пошлины по указу взяты и в казну записаны».

В апреле 1671 года Разин был все-таки захвачен на Дону домовитыми казаками. При захвате, по некоторым данным, погибли его жена и два сына. Под конвоем из двухсот казаков его повезли в Москву. Перед столицей с него содрали богатую одежду и одели в рванье. 4 июня его доставили в Приказ тайных дел.

Этот приказ не только наводнил все царство шпионами и доносчиками. Созданный в 1654 году как личная канцелярия царя Алексея Михайловича, Приказ тайных дел контролировал всю Россию, послов, воевод, вел следствие по важным политическим делам, ведал оружейными и пушечными приказами, поиском золота, серебра и меди. Работало в нем несколько дьяков и около десяти подьячих в Москве. Территориальная сеть Приказа тайных дел была неисчислима. Главной задачей приказа, ликвидированного после смерти Тишайшего в 1676 году, было исполнение царских мыслей и дел по его желанию, чтобы бояре и другие думные люди ничего о том не знали.

5 июня Степана Разина жестоко пытали, а 6 июня 1671 года четвертовали в Москве на специально построенном лобном месте. На Дону все осталось, как было, только добавились поговорки: «Живи, живи, ребята, – пока Москва не узнала», «Руби меня сабля татарская – не бей плеть царская», «На Дону царя нет!», «Слава казачья – жизнь не собачья». В Москве опять расплодились разбойники и Разбойный приказ принимал, принимал и принимал челобитные.

«Бьет челом Сенька Митрофанов, человек вдовы Марьи Ружевской о насилии, грабеже и убийстве. Седьмого октября в ночь разбили разбойники помещицу мою в Симбирском уезде, в деревне Городищах, а имение ее все забрали, к тому же моя запись. Те же разбойники убили человека ее Федора Ануфриева до смерти, а ее саму разбойники огнем жгли и ныне она лежит при смерти. А крестьян ее Гераську Платонова, Ивашку Савельева, Петрушку Архипова изрубили и изстреляли, и ныне они лежат при смерти.

Пожалуйста, государи мои, челобитье мое записать и рассмотреть».

В 1883 году некто Д.Солодовников написал песню «Из-за острова на стрежень». Песней восхищались, ее повсеместно бесстыдно пели, ею гордились, как проявлением народного духа почти сто лет. В песне рассказывалось, как веселый, хмельной, обвешанный оружием самодур-атаман Стенька Разин долго измывался, а потом ни за что, ни про что убил, утопил, совершенно беззащитную и безоружную девушку. Песня даже стала народной. Ну прямо герой-атаман, ишь как он расходился, лихой молодец-удалец. Понятия добра и зла поменялись в России местами не в 1883 году. Черное стали называть белым и наоборот намного раньше.

Казацкое солнце луна больше не светила донскому атаману. Не захотели мужики ловить с ним журавля в небе, за которого легко было сложить голову. Бояре давали на земле синицу и менять жизнь на возможную смерть было совсем не просто. Через совсем немного лет множество журавлей и навсегда без строгого риска для жизни народу предложил великий царь Петр Первый, но только с полным напряжением своих государевых сил он смог сдвинуть Россию с места. Слава Богу, покатилось.

Через два года после бунта Степана Разина у Тишайшего родился наследник, царевич Петр. Для всей царской семьи уже несколько лет начальник Посольского приказа талантливый боярин А.Ордин-Нащекин привозил европейскую одежду и маленький Петр бегал по царской резиденции Преображенскому в удобном немецком камзоле. Будущему Петру Первому предстояло взорвать все проблемы Московского царства, изменить все его политическое устройство, экономику и культуру. В результате гения Петра Великого взошла звезда Российской империи, блеск которой он почти не увидел.

Единственный талантливый боярин у Тишайшего А.Ордин-Нащекин сразу после бунта Степана Разина был пострижен в монахи и сослан в дальний монастырь. Перед ссылкой он отправил царю письмо: «У нас любят дело или ненавидят, смотря не по делу, а по человеку, который его сделал. Если человека не любят, то и делом его пренебрегают». В царском архиве осталась записка А.Ордина-Нащекина, обосновывавшая крайнюю необходимость европеизации царства с помощью вывода России к Балтийскому морю. Через пятнадцать лет ее прочитал юный Петр.

В 1682 году десятилетний Петр был благословлен патриархом на царство и провозглашен царем. В борьбе за власть мать Петра царицу Наталью Кирилловну легко и раскованно победила его старшая сестра Софья Алексеевна. Захват власти, осуществленный царевной Софьей и ее дядей И.Милославским, в качестве классического примера можно смело вносить в учебники русской истории.

Софья и ее окружение воспользовались частыми протокольными промахами неопытной царицы Натальи Кирилловны. Церемониалу в Московском царстве всегда придавали чуть ли не главное значение в государственной жизни. Во времена царя Алексея Михайловича Приказ тайных дел кроме организации соколиной и псовой охоты для государя в основном занимался тем, что его многочисленные сыщики шлялись по всем базарам, рынкам и торгам и ловили тех, кто непочтительно говорил о власти. Этого было достаточно, чтобы обобрать говорившего или за мысленный бунт отрезать, например, уши или язык. Со всей огромной страны на битье кнутом волокли и волокли писцов и подьячих, случайно пропустивших в громоздком титуле царя одно слово. Во время выборов короля Речи Посполитой, когда создалась реальная возможность создать федерацию народов России, Польши, Литвы, Белоруссии и Украины, «Тишайший» устроил грандиозный скандал только из-за того, что в бумагах в его титуле что-то поменяли местами. Его послы на коронационном сейме в Варшаве вовсю хамили уважаемым депутатам. В Европе представили, что этакое чудо-юдо будет ими править, ужаснулись, и царь мгновенно потерял шансы на избрание.

Софья спровоцировала уход царицы и маленького Петра с церковной службы и по Москве пошли организованные толки и пересуды о их скандальном поведении в храме. Очень неблагоприятное впечатление на народ произвели срочные награждения и назначения не в очередь никчемных родственников царицы, само собой тут же принявшихся грабить казну. До этого казну грабили Милославские и конкуренты им не понравились. Наталья Кирилловна вызвала из ссылки в Москву опытнейшего советника «Тишайшего» боярина А.Матвеева, который быстро бы смог укрепить нового царя на троне. У Милославских оставалась всего неделя и они возмутили стрельцов.

В двадцати московских полках служили сорок тысяч стрельцов. Их нечасто использовали в полевых сражениях – стрелецкие пищали били на очень маленькое расстояние, а бердыши не могли противостоять сабле, пике, булаве. Показавшие себя в Смутное время героями стрельцы через семьдесят лет превратились в гарнизонное войско, избалованное царскими подачками и выполнявшее полицейские функции. Во время разинского бунта они массово переходили на сторону мятежного атамана и бить Разина пришлось солдатским полкам нового строя с иностранными офицерами и дворянскому ополчению. Современники называли стрельцов янычарами и они понимали свою видную роль на Москве.

Повод для мятежа боярин И.Милославский нашел быстро и подкрепил его деньгами и обещаниями от царевны Софьи. Деградировали не только рядовые стрельцы, полюбившие сладко спать, вкусно есть и выпить за чужой счет. То, что пятнадцать лет они не воевали, было совсем хорошо. Стрелецкие полковники, головы, вели себя в полках, как в собственных поместьях. Поскольку их никто не контролировал, то они активно разворовывали жалованье рядовых стрельцов, брали взятки за уклонение от службы, заставляли стрельцов постоянно бесплатно работать на своих подворьях и огородах. Сами некогда грозные воины почти не занимались военным делом, а организовывали мелкую торговлю и промыслы. Стрельцы хорошо понимали, что они могут натворить в государстве, если захотят.

Стрелецкий костер мог вспыхнуть от малой искры, а Милославские поднесли горящее полено. Поддержанные Софьей выборные от двадцати стрелецких полков пришли в Кремль с обвинениями против своих командиров. Они требовали выдачи жалованья, смещения и наказания командиров, мешавшим торговать этим полувоинам. В феврале 1917 года запасным полкам Петроградского гарнизона было с кого брать пример.

Шестнадцать полковников из двадцати были сняты, разжалованы и биты батогами. Двадцатитысячное стрелецкое войско поняло, что теперь Москва в их власти, и тут же сменило заносчивого главу Стрелецкого приказа Ю.Долгорукова на болтуна и хвастуна князя И.Хованского, прославившегося лобовыми атаками на вдвое большего противника с потерей половины войска. Боевая задача при этом, естественно не выполнялась. Милославские выпустили джина из бутылки и он легко поменялся с ними местами.

15 мая 1682 года стрельцы по колокольному набату ворвались в Кремль «спасать царевичей Ивана и Петра от Нарышкиных». Им нахамил сын Ю.Долгорукова и перед кремлевским крыльцом стрельцы убили его, Матвеева, двух Нарышкиных, Г.Ромодановского и еще несколько их сторонников. Правительство Нарышкиных было свергнуто. Царями провозгласили Петра и его старшего слабоумного брата Ивана, сына Алексея Михайловича и его первой жены Марии Милославской. Гулявшие в Кремле неделю стрельцы объявили свою волю боярам, чтобы по молодости царей правление государством было поручено царевне Софье, которая тут же от Боярской Думы получила юридическую власть над страной. Новая регентша начала изымать у населения серебро, чтобы расплатиться со стрельцами. Расплатилась и потом еще долго боролась с их своеволием. Через полгода ей удалось казнить И.Хованского, но в течении семи лет своего правления она опиралась только на заигравшихся стрельцов. Это, конечно, не помогло и в сентябре 1689 года Петр сверг свою сестру с трона. Троевластие сменилось самодержавием. Во главе занимавшегося политическим сыском Преображенского приказа встал Ф.Ромодановский, сын убитого в 1682 году боярина Григория. Приказ подчинялся лично царю, имел исключительное право следствия и суда по политически преступлениям и отвечал за порядок в Москве и России.

В 1696–1698 годах Петр I объехал половину Европы. Он, знавший почти двадцать ремесел, выучил несколько иностранных языков, научился кораблестроению и морскому делу. Впечатления, полученные за два года, обогатили и изменили его духовный мир. С разгромом стрелецкого бунта 1698 года, время стрелецкого войска на Руси закончилось. Эта дата стала последней знаменательной датой в истории Московского царства, начавшего поразительно быстро становиться Российской империей.

Петр I начал вводить в России европейские порядки и эти новшества стали носить массовый характер. Царь успел спасти страну, быстро «вздернув ее на дыбы». До правления Петра I вся Европа с ужасом и презрением читала описания жизни в Московском царстве:

«Все московитяне, какого бы они не были звания, без малейшего уважения к их личности, находятся под гнетом жесточайшего рабства. Тяжелыми налогами они доведены до такой бедности, что ничего не имеют, кроме изорванной одежды.

Правление у них чисто тираническое. Все его действия склоняются к выгодам одного царя, причем самым варварским образом.

Хотя брать взятки всем приказным строго запрещается под страхом наказания кнутом, но их тайно берут. За подарки часто можно узнать о самых тайных делах. Корыстолюбие их простирается до такой степени, что если не подарить им что-нибудь, нельзя от них ничего получить, ни совершить с ними никакой сделки.

Вельможи, как и частные люди, не стыдятся нагло требовать, чуть что увидят, перстни или другие вещицы, даже деньги, словом все, что бы то ни было.

По Московскому обычаю между военными начальниками принимается в уважение род, а не опытность. Хотя бы храбрость и благоразумие привели кого-нибудь по всем степеням долговременной военной службы до самой высшей, хотя бы этот воин прославился тысячью побед над врагом, все же он должен уступить какому-нибудь подвернувшемуся лентяю и трусу, которому достались именитые предки.

Большая часть русских, особенно из простонародья, расходует на свою жизнь весьма мало. Как их жилища плохи и бедны, так и запасы и домашняя утварь крайне ничтожны, хотя и достаточны для них. У большей части хозяев найдется три-четыре глиняных горшка и столько же глиняных и деревянных блюд. Места для сиденья у них – лавки, а зимой печи.

Во всей Московии крестьяне утоляют голод ржаным и пшеничным хлебом, бобами с чесноком, а жажду – водой. Повседневная одежда московитян, даже и знатных, не очень расстроит состояние. Очень узкое исподнее платье из дешевого сукна, и немного не достающий до икр зипун и надетый сверх его кафтан с длинными рукавами, летом из комплота, а зимой из сукна на меховом подбое. Хотя эти платья изотрутся и запачкаются в носке, московитяне не бросают их. В кабаках пьянствуют до тех пор, пока не вытряхнут мошну до последней копейки. Они пьют спиртное не процеживая сквозь зубы, а глотают всей глоткой, точно быки и лошади, и никогда не перестанут пить, пока будешь им наливать.

То, что московитяне изгоняют все знания, это нужно приписать самим государям, которые это делают из опасения, что их подданные наберутся в них духа свободы и потом восстанут, чтобы сбросить с себя гнетущее их деспотическое иго».

Петр не только изменил порядок летоисчисления, календарь, одежду и внешний вид. 31 декабря 7208 года перешло в 1 января 1700 года. Вместе с Европой Россия вступила в XVIII столетие. Петр I уже вовсю рубился со Швецией за выход к Балтийскому морю. Шведская армия имела европейскую славу и считалась лучшей из лучших. Петра это устраивало. Началась двадцатилетняя Северная война, имевшая грандиозные последствия для России. Петр создал новую, европейскую армию и к 1703 году отбил у шведов все течение Невы. Там, в устье реки он основал Санкт-Петербург, ставший столицей и гордостью России. Генеральное сражение и исход противостояний двух великих армий грозно приближался. В это время в тылу Петра I началось булавинское восстание.

Степан Разин научил народ, как при необходимости можно поступать с властью. Даже стрельцы, увидев, что может значить вооруженное войско, усвоили казацкий обычай для обсуждения общих проблем собираться в круг и решать их. Бояре и помещики издевались над крестьянами, и они уходили в бега, в Сибирь и на Дон, переполнившийся беглыми. За ними в донские городки посылались воинские команды. Разгорелся бунт голытьбы, беднейшего казачества и пришлого крестьянства за право уходить и жить казаками. Атаман Кондрат Булавин разгромил тысячный отряд очередного Долгорукова, попытавшегося зверствовать на Дону, и разослал по России «возмутительные письма», в которых писал о зверствах бояр и их воинских начальников, призывал постоять за казацкие права. Восстание разрасталось и Петру I пришлось весной 1708 года направить на его подавление регулярные войска. Булавинцев разбили, но они вновь объединились и заняли Тамбов. Атаман Булавин занял донскую станицу Черкасск, казнил старшину и избрался войсковым казачьим атаманом. Его отряды осадили Царицын и Саратов. Тридцатитысячный отряд следующего Долгорукова пошел на Черкасск. Разбив пятнадцатитысячное войско, каратели оставили в живых только сто человек. В июле 1708 года домовитые казаки напали на усадьбу Булавина и атаман погиб в бою. Часть казаков во главе с атаманом Некрасовым ушли за границу. Бунт был залит кровью и подавлен только к новому, 1709 году. Летом этого года под древним украинским городом Полтава должно было произойти генеральное сражение между шведской армией Карла XII и русской армией Петра I. 27 июня 1709 года в отчаянной и кровопролитной битве русские полностью разгромили шведов.

Полтавская победа поразила Европу, назвавшую Петра великим полководцем. Министры докладывали королю Франции Людовику XIV: «1709 год принес полную перемену положения на западе. Пала Швеция, в прошлом наводившая ужас на Европу. После ее падения поднялась держава, которая до сих пор не оказывала влияния на другие государства. Это Россия».

Петр еще несколько раз бил шведов на суше и на море, но закрепить победу дипломатическим путем удалось только через десять лет. 30 августа 1721 года был подписан русско-шведский Ништадский мир. Россия отбила Балтийское побережье и получила Лифляндию с Ригой, Эстляндию с Таллином, Ингрию, Карелию и часть Финляндии с Выборгом и Кексгольмом. С 1721 года ни одно крупное европейское событие не проходило без участия России, 20 октября объявленной империей. В Троицком соборе Санкт-Петербурга Петру был присвоен титул императора Всероссийского, Великого и Отца Отечества.

«Окно в Европу» для России Петр Великий решил дополнить «дверями в Азию». Он всегда добивался, чего хотел. К 1723 году Россия укрепилась на западном побережье Каспийского моря. Первый император без перерыва воевал почти тридцать лет.

Деятельность Петра изменила жизнь страны во всех областях – военной, политической, административной, экономической, социальной, культурной, бытовой. Его труды по созданию новой армии и флота, победа в Северной войне и выход к Балтийскому морю, создание Санкт-Петербурга, ставшего гордостью Державы, строительство промышленных предприятий, подъем внешней торговли, европеизация страны и изменения в культуре и образе жизни общества определили путь дальнейшего развития Российского государства.

Петр всегда говорил, что деньги – артерии войны. Для победы над сильнейшей армией Европы нужно было много денег. Треть доходов бюджета давал прямой подворный налог, бравшийся с крестьянских и посадских дворов. За тридцать лет войны он вырос в десять раз. Последняя перепись тягловых дворов-усадеб, жилых, хозяйственных строений и угодий, принадлежавших одной семье, проводилась в 1678 году. Петр провел новую подворную перепись в 1710 году. Вместо увеличения количество дворов в России уменьшилось на треть – с 800000 до 640000. Дворы не только уничтожались в ходе военных действий. Помещики принуждали крестьян утаивать дворы, обносить одним забором даже соседские хозяйства. На пустые дворы сажали беглых людей и прятали их от сборщиков налогов. Петр в очередной раз удивился наглости помещиков и выбил у них налоги по переписи 1678 года. После этого он решил провести податную реформу.

В 1718 году царь приказал в течении года провести поголовную перепись всего тяглого населения страны. В губерниях опять значительно уменьшили реальное количество людей, платящих налоги. Деньги с неучтенных переписью крестьян и работников воеводы брали всегда и конечно присваивали. Петр пришел в ярость и назначил проверку переписи, которую провели войска. Выяснилось, что воеводы скрыли от царя каждого третьего подданного. Петр жестоко наказал виновных и в 1724 году заменил подворное обложение подушной податью на всех мужчин податных сословий, которых оказалось около шести миллионов. Утаенные от переписи более миллиона крестьян Петр отобрал у помещиков и сделал их государственными и лично свободными.

После смерти первого императора сбор подушной подати был поручен воеводам. Деньги тут же, естественно, украли государевы люди. С их активной помощью неуплата налогов приняла колоссальные размеры. Петр успел вывести города из под власти воевод и налоги в них собирали избираемые жителями бурмистры. Несмотря ни на что, подушная подать стала главной в государственном бюджете.

Петр Великий создал стройную систему власти и управления в России: император с его кабинетом-канцелярией – Сенат – коллегии – губернии – провинции – уезды. Эту систему контролировали прокуратура и фискальная служба, поддерживаемые Преображенским приказом, Тайной канцелярией и Высшим судом. Система создавалась почти четверть века, с огромным трудом подбирались руководители. Все части бюрократической машины должны были работать по уставам и инструкциям, написанным лично Петром. Созданная им государственная иерархия сменила средневековую приказную систему, чуть не уничтожившую страну. Идеалы царя-преобразователя не осуществились. Необходимо было воспитать нового человека, но Петр, занятый войной, не успел. Потом было уже поздно.

Петр ввел обязательное начальное обучение в созданных им цифирных школах. Многие подданные учиться не захотели и учеба стала рассматриваться как гражданская повинность. Без свидетельства о начальном образовании молодым дворянам запрещалось учиться. Перед Петром всегда стояла проблема нехватки соратников. «Нужных людей мало», – часто горько говорил царь-труженик. Для подготовки закона о чиновничестве, составлявшего к 1717 году пять тысяч человек, Петр собрал подобные документы из Англии, Пруссии, Франции, Швеции, Дании, Венеции, Турции, Польши. Во всех этих документах совмещались принципы знатности и выслуги и в Европе заслуги почти всегда побеждали родовитость. Петр изучил все материалы о старых московских чинах и написал свой, новый российский закон о чиновничестве, самый профессионально составленный. Табель о рангах был подписан 24 января 1722 года.

При назначении и продвижении по службе вводился принцип выслуги и обязательного последовательного прохождения по служебной лестнице. Это обеспечивало замещение всех вакансий и получение профессионализма. Все чиновники, чьи должности входили в Табель о рангах, получали дворянство. Закон Петра открывал путь наверх выходцам из недворянских сословий, создавал стимулы для добросовестной службы. Петр обеспечил постоянный приток и обновление кадров в государстве. Теперь почти у всех многочисленных сословий России были равные условия для карьеры. Повышения давали не только за выслугу, но и за заслуги. Приток в дворянство «худородных людей» оказался очень значительным. При Петре талантливые люди получали зеленую улицу, что очень расстраивало многих неталантливых. При Петре, первом царе-демократе, главными стали профессионализм, знания и мастерство. При нем дворянином мог стать любой его подданный и это усиливало и усиливало молодую Империю. Петр постоянно писал о том, что законы должны быть просты и понятны, должны ограждать подданных от произвола. У него не получилось внедрить их в обществе, сделать обязательными к исполнению. Современники писали, что в последние годы своей жизни Петр Великий подолгу смотрел из окон своего дворца в Петергофе на любимое море и горько молчал.

После смерти первого императора бюрократическая машина продолжала действовать в условиях неограниченной, самодержавной монархии. Достойными Петра Великого были только Елизавета Петровна и Екатерина Великая. Они держали аппарат в узде, но у других государей не получалось. Бюрократическая машина быстро выработала свои собственные законы, в которых государственная польза не учитывалась. Уже после смерти Петра иностранные дипломаты докладывали начальству: «Из собранных налогов поступают в казну тридцать рублей из ста. Остальные деньги чиновники делят между собой. Это хищные птицы, которые думают, что со вступлением в должность им предоставлено право высасывать крестьян до костей и на их разорении устраивать свое счастье. Средства, используемые для извлечения денег, неисчислимы. Их так же трудно исследовать, как и исчерпать море. И хотя высочайшими повелениями многие из них искореняются, чиновники с изумительной быстротой находят новые».

Петр Великий понимал, что развитие страны может быть легко остановлено нежеланием подданных, не понимавших или не хотевших перемен. Он понимал, что преобразования держатся только его волей. Император открывал школы, училища, академии, учил, учил и учил людей. При нем в России дважды в неделю стала выходить первая газета «Ведомости». Царь построил на Красной площади в Москве первый общедоступный театр, где ставили пьесы великого Мольера. В Санкт-Петербурге он открыл Кунсткамеру – первый российский музей. Многие вельможи стали собирать домашние библиотеки.

Заставляя дворянство служить себе, он заставлял его служить России. При нем слова «Отчизна» и «государственные интересы» вошли в повсеместный обиход. Петр издал специальный указ, запрещавший подписываться уменьшительными именами и падать перед царем на колени. Царь первым после Ивана Ужасного уважал человеческое достоинство. После смерти в 1725 году великого государя Россия стала новой, другой страной, в которой появлялось все больше и больше не просто подданных, но и граждан.

Петр часто называл две главные обязанности государя – внутреннее благоустройство страны и внешняя безопасность государства. Петр Великий, совсем не похожий на своих предшественников, был готов умереть за Отечество, не раз доказав это делом. Император хотел, чтобы общее благо стало частным интересом всех подданных-граждан. Он хорошо знал человеческую природу, говорил своему доктору: «Правды в людях мало, а коварства много. Я велел губернаторам собирать монстров-уродов и присылать тебе в кунсткамеру. Если бы я захотел присылать к тебе монстры человеческие не по виду тела, а по уродливым нравам, у тебя бы для них места не хватило». Он придавал большое значение развитию в государстве знаний, наук, искусства.

Петр Великий писал, как нужно управлять сложной и противоречивой Россией:

«Знаю, что меня считают тираном. Иностранцы говорят, что я повелеваю рабами. Это неправда. Они не знают всех обстоятельств. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Эти указы содержат в себе пользу, а не вред государству.

Надо знать, как управлять нашим народом. Английская свобода здесь не у места, как к стене горох. Честный и разумный человек, усмотревший что-либо вредное или придумавший что-то полезное, может говорить мне об этом прямо без боязни. Полезное я рад слушать и от последнего подданного. Доступ ко мне свободен, лишь бы не отнимали у меня времени бездельем.

Недоброхоты мои и отечеству, конечно, мной недовольны. Невежество и упрямство всегда ополчались на меня с той поры, как я задумал ввести полезные перемены и исправлять грубые нравы. Вот кто настоящие тираны, а не я.

Я не усугубляю рабства, обуздывая царство упрямых, смягчая дубовые сердца, не жестокосердствую, переодевая подданных в новое платье, заводя порядок в армии и в гражданстве и приучая к человечности, не тиранствую, когда правосудие осуждает злодея на смерть. Пускай злодеи клевещут – совесть моя чиста.

Бог мне судья! Неправые толки в свете разносит ветер!»

Противодействие Петру в обществе было колоссальным. Сам великий император писал: «Страдаю, а все за отечество. Желаю ему полезное, но враги пакости мне делают демонские». Многие его соратники, узнав о смерти Петра в январе 1725 года «были более суток, как в беспамятстве, говоря, что он научил нас думать, что и мы – люди».

Петр Великий перевернул вверх дном Московское царство и создал Российскую империю, ориентированную на европейские ценности. Он не оставил камня на камне от старых московских порядков, ненавидя их всей душой. Первый император умер, но империя продолжала побеждать царство, сопротивлявшееся открыто и тайно. За пятнадцать лет после Петра сменилось пять государей. В России началась эпоха временщиков и переворотов. К власти стремились личности, ее недостойные. Тайная канцелярия розыскных дел в селе Преображенском расследовала политические преступления – дела о недобропорядочных высказываниях подданных о властях, о недоносительстве, о многочисленных ложных доносах.

Анна Иоанновна не любила заниматься государственными делами, передав их своему фавориту – курляндцу Бирону. Бесконтрольность и безнаказанность не только порождает, но и значительно увеличивает злоупотребления. Бирон положил традицию почти в открытую грабить созданные потом и кровью великого Петра уральские горные заводы. Частные владельцы заводов от него не отставали, а даже опережали. Пораженные иностранцы на русской службе писали: «Бирон черпал, сколько хотел, из государственной казны. Он купил на десять миллионов флоринов поместий, и у него было вдвое против этой суммы бриллиантов. При аресте, говорят, у него нашли на дому двадцать восемь миллионов рублей и на громадную сумму драгоценностей».

В России стали воровать годовыми бюджетами и если это были свои, а почти всегда это были свои, императрица не вмешивалась. Все слои населения получали налоги, насилия, зверства. Крестьян могли забить насмерть за недоимки и делали это. Крестьяне и посадские разбегались в самые глухие и недоступные места, на окраины государства. Землю переставали пахать, страна приходила в запустение. Падали торговля, промыслы, мануфактуры, а расходы императорского двора с недавних времен Петра увеличились в шесть раз. Казна теперь была пуста всегда. Престиж империи, так высоко поднятый Петром в Европе, падал и падал. В народе появились самозванцы, называвшие себя сыновьями Петра Великого. За десять лет правления Анны Иоанновны Тайная канцелярия сослала в Сибирь двадцать тысяч человек, не брезгуя и казнями.

В ночь на 25 ноября 1741 года дочь Петра Елизавета во главе двухсот солдат гвардейского Преображенского полка взяла власть в Российской империи. В отличие от своих предшественников за двадцать лет своего правления Елизавета Петровна не казнила ни одного подданного. В государстве главным стало дворянское сословие, понимавшее свою силу и значение. При Елизавете Петровне только потомственные дворяне могли владеть землей и крепостными людьми. Дворянство стало наследственным, замкнутым и привилегированным миром. При дочери Петра образование получали не только дворяне, но и многочисленные разночинцы – выходцы из купечества, духовенства, мещанства, мелкого чиновничества, однодворцы, незаконнорожденные.

25 декабря 1761 года, в разгар победоносной для России войны с Пруссией, на престол взошел племянник Елизаветы и внук Петра Великого герцог Шлезвиг-Голштинский Карл-Петр-Ульрих. Елизавета, в 1742 году объявившая его своим наследником, вскоре стала считать это решение серьезным несчастьем, но его не отменила: «Племянник мой урод, черт его возьми!». Сына дочери Петра Анны и голштинского герцога Карла Фридриха в России стали называть Петром Федоровичем. Новый император заявил: «Я не рожден для России и русские непригодны мне. Я погибну в России». Петр Федорович с очередного похмелья упразднил Тайную канцелярию и заговор против него готовился чуть ли не в открытую. Тайную канцелярию в обществе боялись и ненавидели, но ее упразднение популярности Петру Федоровичу не принесло. Он оставался чужим среди своих. Нового российского императора отличали гомерическое пьянство с одиннадцатилетнего возраста, скудные познания и ум, прусские симпатии, незнание и презрение к России. О его неадекватности знали только в Петербурге. Крестьянская Россия считала его законным императором и внуком Петра Великого.

Вольно или невольно полугодовое правление Петра Федоровича было направлено на подрыв русской государственности и культуры, к подчинению интересов России прусской политике короля Фридриха II.

18 февраля 1762 года, после очередной пьяной ночи, Петр III, подписал тогда же неряшливо и противоречиво составленный Манифест о вольности дворянства. Российские дворяне освобождались от обязательной двадцатипятилетней военной и гражданской службы. Манифест Петра III разрушил с таким трудом созданную вертикаль власти, сломал сложившуюся систему общественных отношений. Начался отток дворян от службы. Крепостные крестьяне быстро были превращены в полную частную собственность дворян, увеличивших их эксплуатацию. Во многих областях страны крестьяне распространили дворянскую свободу на себя. Начавшиеся крестьянские волнения были подавлены войсками. Сословной организации дворянства не было, и в империи начался хаос. В первое время Петра III благословляли, но вскоре стали проклинать. Манифест возбудил общее неудовольствие. Даже в Европе Петра Федоровича перестали именовать императором, но он не обращал на это никакого внимания – вещь совершенно невозможная в России. К маю 1762 года Петр III вызывал всеобщее негодование в обществе. Иностранные дипломаты в Петербурге докладывали начальству: «Петр Федорович склонен к вину, водится с пустыми людьми, он рискует остаться без короны». Постоянные провалы в идеологии, политике, экономике привели императора к краху.

Екатерина Великая и восстание Емельяна Пугачева

28 июня 1762 года с помощью очередного дворянско-гвардейского заговора Петра III свергла его жена Екатерина, впоследствии по праву получившая титул Великой. Урожденная немецкая принцесса София-Фредерика Ангальт-Цербская была провозглашена самодержавной российской императрицей, говорившей, что нерешительны только сумасшедшие. Екатерина II победила почти без пролития крови. Через неделю после переворота Петр III умер от инсульта или был убит в стычке с охраной. Екатерина II возглавила империю, в которой жили восемьдесят тысяч дворян, пятнадцать миллионов крестьян и четыре миллиона казаков, священнослужителей, солдатских детей, однодворцев, мещан. Императрица писала своему европейскому адресату: «Народ от природы беспокойный, неблагодарный и полон доносчиками и людьми, под предлогом службы заботящимися о своей пользе. Неудивительно, что в России было много государей-тиранов». Екатерина мечтала продолжить дело Петра Великого, сделать Россию европейской страной, не перенося бездумно западный опыт на русскую почву. К концу XVIII столетия в России четко действовал государственный аппарат, впервые законодательно были оформлены права и обязанности всех сословий, совершенствована военная мощь страны, обеспечено широкое культурное развитие государства. Не было только достойного Петра и Екатерины Великих преемника.

Екатерина прекрасно понимала, что «законы пишутся на шкуре подданных». Она всегда знала все, что происходило в России и мире, а противник узнавал о ее ударах тогда, когда они его поражали. Она начала свой поход разума и просвещения против варварства и фанатизма. Императрица основала Воспитательный дом в петербургском Смольном монастыре, открыла Вольное экономическое общество, написала знаменитый «Наказ», созвала Уложенную комиссию, секуляризировала церковные земли, провела генеральное межевание, основала в России оспопрививание, разгромила в двух войнах Турцию, победила чуму, участвовала в разделе Польши, разгромила Пугачевщину, постоянно общалась с великими французскими мыслителями Вольтером и Дидро, опубликовала манифест о свободе предпринимательства, провела в стране губернскую реформу, поддержала Соединенные Штаты Америки Декларацией о вооруженном нейтралитете, провела школьную реформу, присоединила к России Крым, подписала Георгиевский трактат о протекторате России над Грузией, открыла памятник Петру Великому в Петербурге, дала жалованные грамоты дворянству и городам, победила в войне Швецию и совершила еще множество дел на благо Российской империи и ее народа. Через десятилетия ее европейские идеи начали влиять на развитие империи и общества.

Резкие возражения в стране встретили предложения императрицы по отмене крепостного права. Екатерина совершенно не хотела иметь рабов среди своих подданных. Противодействие отмене рабства в империи было такое, что даже отчаянной Екатерине пришлось отступить. С сожалением она сказала, что отмена крепостного права в России может произойти только через сто лет, заявив: «Рабство сделано для скотов скотами». Екатерина хотела проломиться к человеческому сердцу, но потерпела неудачу.

В декабре 1766 года в Москву для составления нового свода законов съехались представители всех российских сословий – дворян, мещан, государственных крестьян, инородцев, казаков, однодворцев. Крепостные крестьяне избирательных прав не получили. Пятьсот семьдесят депутатов, большинство из которых представляли дворянство и мещанство, не поддержали идею императрицы искоренить злоупотребления в рабском обществе отменой самого рабства, несмотря на то, что большая часть из полутора тысяч местных наказов содержала жалобы на совершенно зарвавшиеся местные власти.

Екатерина II мечтала об отмене крепостного права, но не могла пойти против дворянского сословия. Однако людей, думавших как она, становилось все больше и больше. Екатерина ограничивала распространение крепостничества. Когда из сел учреждались сотни городов, Екатерина выкупала местных крепостных крестьян и переводила их в мещанское сословие. Она подготовила проект о том, что все дети крепостных крестьян, рожденные после 1785 года, объявлялись свободными людьми. Ее предупредили, что этот проект может стоить ей короны. По всей стране обсуждали трактаты о крепостном праве. На объявленный учрежденным императрицей Вольным экономическим обществом конкурс со всей России и Европы прислали почти двести сочинений по крестьянской проблеме. Екатерина прорывалась с реформами в традиционное русское общество, но очень часто сила традиции была выше ее личной воли. Екатерина Великая начала готовить «Жалованную грамоту крестьянству».

Массовые злоупотребления помещиков крепостным правом начались при «Тишайшем». Петру Великому пришлось защищать крестьян от помещиков законами: «Об опеке над жестокими помещиками», «О запрете принуждать крестьян к браку против их желания», «О запрете держать крестьян в сыске за господские долги». После Петра эти законы, конечно, отменили. Был отменен закон о праве разбогатевших на оброке крестьян выкупаться в купеческое сословие.

Эффективность крепостного хозяйства в нечерноземных землях была невысока и помещики стали отпускать крестьян на оброк. Крестьяне начали заниматься отхожими промыслами, стали наниматься на мануфактуры и заводы. К середине XVIII века больше половины крестьян Костромской, Вологодской, Нижегородской, Ярославской, Олонецкой, Калужской, Петербургской, Новгородской, Тверской, Московской, Владимирской, Смоленской, Псковской губернии было на оброке. В черноземной полосе пятидневную барщину отбывали восемь крестьян из десяти, особенно в Рязанской, Курской, Тамбовской губерниях. Помещики постоянно увеличивали сумму оброка и размер барщины. Летом крестьяне работали по шестнадцать, зимой по двенадцать часов в день. На многих фабриках и заводах работали в две смены, днем и ночью. На крестьянском наделе, от двух до трех десятин на человека, крепостные могли работать только после того, как удовлетворяли все возраставшие потребности помещиков. Несмотря на то, что в каждой деревне были выбранные на мирском сходе старосты, которые могли жаловаться помещику на управляющих и приказчиков, их злоупотребления были колоссальные. Помещики властно и жестоко вмешивались во все области крестьянской жизни, контролируя и направляя все по своему хотению. Лишенный гражданских прав крепостной крестьянин был полным рабом своего господина. Борзые щенки продавались по две тысячи рублей, крестьянские девушки по двадцать. Крепостной ребенок стоил меньше рубля. Газеты пестрели объявлениями: «продаются кучер и попугай», «лучшие болонки и хороший сапожник», «скатерти для банкетов и девка ученая». Провинившихся и невиновных крестьян забивали в колодки и кандалы, заставляя в них работать, секли и пороли, резали, жгли, заставляли женщин выкармливать щенков грудью, одевали восьмикилограммовые железные ошейники. Изощренные издевательства многих и многих помещиков над крепостными крестьянами были обычным делом в середине XVIII века. Помещики активно выступали против учебы крестьянских детей, желая что-бы они поменьше знали и думали.

Крестьяне терпели долго, но не бесконечно. Около трехсот тысяч крепостных – пять человек из ста, были в бегах, осваивали Сибирь, искали легендарную страну Беловодье, в которой не было дворян. Законным способом избавиться от помещика было невозможно. Кроме бегства у крестьян значительно увеличилось число самоубийств. Негодование крестьян росло по мере увеличения помещичьего гнета. Больше всего крепостные крестьяне верили в доброго царя-освободителя. У Екатерины II унять помещиков не получилось: «Если мы не согласимся на уменьшение жестокостей и на изменение нестерпимого положения крепостных, то они и против нашей воли сами ее возьмут».

Первыми начали волноваться заводские крестьяне на Урале. Они отказывались идти на работу и вооружались, включая всех женщин. На их усмирение посылались воинские команды. Власти понимали, что общая причина волнений заводских крестьян – издевательства приказчиков и владельцев заводов и давали начальникам команд письменные инструкции не допускать разорения и кровопролития при подавлении волнений. Хозяева давали офицерам взятки, чтобы они были жестокими. Многие их не брали и выполняли инструкции, но многие брали и стреляли в крестьян. Крепостные знали об инструкциях и требовали их предъявить. «Вот вам указ!» – орали пьяные офицеры и стреляли. В год начала восстания Пугачева в России было подавлено сорок крестьянских волнений. Власти в Петербурге давали хозяевам заводов деньги на улучшение быта заводских рабочих и владельцы с приказчиками их благополучно присваивали. Рабочие стали говорить о приказчиках; «их надо резать, а то все пропадет». С обеих сторон стали появляться раненые и убитые. В каком-то безумном ослеплении наживой за счет других жизней заводовладельцы сами готовили собственную резню. Экзекуции над заводскими рабочими стали повсеместными. Восставали только помещичьи крестьяне, государственные крестьяне не бунтовали.

Помещики и заводские хозяева «налагали на крестьян работы, превосходящие силы человеческие» и совершенно не думали о последствиях. Екатерина II в сердцах заявила, что «несчастному классу нельзя разбить свои цепи без преступления». Помещики торопили крестьянскую войну и они ее получили. 22 ноября 1772 года в Яицком городке на Урале появился воскресший император Петр III. Его настоящее имя было Емельян Пугачев, донской казак из разинской станицы Зимовейской.

Внешний вид Пугачева был совершенно казацкий. Дослужившийся в войнах до офицерского чина Пугачев совершенно не походил на естественного душегуба. Он много знал, много видел, несколько раз бывал за границей, служил офицером у генералов. На Урале расказачивали бунтовавших пограничников и Пугачев появился в Яицком городке, зондировал почву, знакомился с обстановкой, узнал о слухах о спасении Петра III и нахождении его на Урале. Во второй приезд в Яицкий городок Пугачев уверенно выдал себя за Петра III. Уральские казаки приняли его и год скрывали Пугачева по степным хуторам. На Урале не было крепостных, зато было сильное недовольство местной властью и много беглых людей из центральной России. В 1771 году яицкие казаки убили наглого генерала Траубенберга со свитой и часть своей старшины, пытавшихся урезать казацкие права. Карательный отряд усмирил восставших, а свободы яицкого казацкого войска были ликвидированы. В Яицком городке появился гарнизон с комендантом.

17 сентября 1773 года под Яицким городком на хуторе Пугачев объявился императором Петром III Федоровичем и провел смотр своему войску из восьмидесяти человек. Через несколько дней у него было сто пятьдесят, потом триста казаков. В наступавшей резне погибли не только дворянские алкоголики, садисты, растлители малолетних, сладострастники и развратницы, но все дворяне со своими семьями, оказавшиеся в зоне Пугачевщины. Многие помещики не были извращенцами, а просто сельскими хозяевами, добрыми господами, образованными агрономами, не издевавшимися над крепостными по своей невменяемой прихоти, заботившимися о благосостоянии своих крестьян. Они понимали, что это благосостояние – их богатая жизнь. Они кормили своих крестьян в голодные годы, строили крепостным дома после пожаров, давали им сельскохозяйственный инвентарь. Теперь этим добрым помещикам и их детям предстояло умереть по прихоти императора Емельяна.

По России загремел «Плач холопа»:

«О горе нам, холопам, от господ и бедство!

А когда прогневишь их, так отнимут и наследство.

Что в свете человеку хуже сей напасти,

Что мы сами наживем – в том нет нашей власти.

Ах, когда б нам, братцы, учинилась воля,

Мы себе не взяли б ни земли, ни поля,

Всякую неправду стали б выводить,

Злых господ совсем под корень выводить».

Император Пугачев объявил, что обнаружил на Руси многие неправды и решил «наказывать и предавать смерти судей-хабарщиков, которые судят неправильно дела и разоряют народ». Пугачев начал распространение по России своих манифестов. Они стали для народа давно ожидаемой милостью и радостью. Народу было все равно, прав или неправ император-самозванец. Пугачев стал народным вождем, обещавшим свободу. Манифесты Пугачева объявляли крестьянам волю, призывали громить поместья, ловить помещиков. За убитых дворян выдавалось денежное вознаграждение. Убийство помещиков манифесты донского императора-казака считали законным возмездием за издевательства над крестьянами.

Восстало все Поволжье и Приуралье, весь Казанский край. Восстали обиженные местными властями татары, башкиры, чуваши, калмыки, мордва, марийцы. Русских крестьян разоряли помещики, татар – местные чиновники. Восстало все на громадных пространствах между Волгой и Уралом. Восстали Нижегородская, Самарская, Рязанская, Симбирская, Саратовская, Астраханская, Воронежская, Тамбовская губернии. Восстала половина России.

Пугачев с двумя тысячами казаков подступил под Яицкий городок, понял, что взять его не сможет, и пошел на маленькие крепости, которые ограждали от инородцев их древние, лучшие степные и местные земли. Крепости с инвалидными гарнизонами падали одна за другой, окруженные рвом, валом и простым частоколом. Небольшие регулярные части в семьсот или тысячу солдат Пугачев бил. Оружия и пушек у него хватало – всем необходимым казака-императора обеспечивали восставшие или захваченные уральские заводы. Если бы столько оружия было у Степана Разина, «Тишайший» мог бы не дожить до рождения Петра Великого. Вся Россия стала представлять собой пороховой погреб. Армии Екатерины Великой завязли в затяжной русско-турецкой войне и свободных войск в центральной России не было.

Войско Пугачева росло, в нем воевали русские и нерусские, казаки, беглые, преступники, крестьяне, рабочие, даже офицеры-дворяне. Пугачев обещал татарам и башкирам выселить с их земель всех русских поселенцев и они массами присоединялись к донскому императору. Он присоединял к себе людей силой и охотой. Пугачев объявлял: «Когда бог донесет меня в Петербург, то зашлю Екатерину в монастырь, пускай за свои грехи богу молится. А у бояр села и деревни отберу, а буду жаловать их деньгами. А которые лишили меня престола, тех без всякой пощады перевешаю. Дай бог, чтобы я мог дойти до Петербурга и сына своего Павла увижу». Во всех взятых крепостях Пугачев вешал комендантов и не переходивших к нему офицеров. У него уже было около ста орудий, много оружия, пороха, ядер, патронов, провианта, денег. Жен погибших офицеров Пугачев силой брал в наложницы. В ноябре 1773 года пугачевцы осадили Оренбург, но взять его не смогли. «Императорская» ставка расположилась в семи километрах от Оренбурга в селе Берда. Полгода Берда, в которой Пугачев создал военную коллегию, была столицей крестьянской войны. Император Емельян объявил о истреблении господ: «Если кто помещика убьет до смерти и дом его разорит, тому дано будет жалованье сто рублей, а кто десять дворянских домов разорит, тому тысяча рублей и генеральский чин». Пугачевцы на лошадях въезжали в церкви, палили в образа, вбивали в иконы гвозди, холстяные образа превращали в лошадиные потники. Со всех окрестностей в гарем Пугачева и его полковников силой свозили местных красавиц. Пугачев пил, гулял, казнил, устраивал смотры, тренировал свое воинство.

Пугачевцы разбили присланный на их подавление большой отряд генерала Кара. В Берде было повешено около сорока попавших в плен офицеров. Войско Пугачева к зиме увеличилось до пятнадцати тысяч человек. Пугачев до весны 1774 года просидел под Оренбургом и потерял время. На него двинулись регулярные войска генерала А.Бибикова. 25 марта его войско было разгромлено под крепостью Татищевой. Несколько тысяч восставших было убито, три тысячи крестьян и триста яицких казаков попали в плен. Пугачев с казаками убежал в Башкирию. В половине России началось подавление восстания. Пугачева вышибли и оттуда, в боях он потерял всех своих ближайших соратников. Император приходил в себя в степных хуторах. Казалось его восстание было подавлено. Пугачев поднял новое восстание на Урале, сделав свою ставку у горы Магнитной, куда к нему массами стекались башкиры, крестьяне, беглые и горнозаводские рабочие. Для устрашения восставших из Екатеринбурга к ним прислали башкира с отрезанными носом, ушами и пальцами. В ставке начался пьяный разгул. Помощник Пугачева вылил вино из бочек, но люди лакали водку из грязных луж и бушевали по улицам. Казак-император укрепился на обоих берегах Камы, набрав семь тысяч войска с двенадцатью пушками.

В занятом Ижевске Пугачев объявил поход на Казань. Он говорил, что «народу у меня как песку и я знаю, что чернь меня с радостью примет».

12 июня 1774 года двадцатитысячное пугачевское войско с четырех сторон атаковало Казань и ворвалось в город в двух местах. Казань запылала в десяти местах, гарнизон с генералом П.Потемкиным защищался в казанском кремле. В городе шла резня, пьянство, грабежи: «Везде слышались вопли, рыдания, стоны, частые крики «коли его». Перед глазами родителей кидали в огонь младенцев, женщин насиловали до смерти, убивали укрывавшихся в церквях. Из трех тысяч домов сгорело более двух тысяч. Резня и пьяный загул длились сутки. Утром двенадцать тысяч пугачевцев атаковали восемьсот отчаянных конников подполковника И.Михельсона. В трехдневном бою Михельсон трижды громил Пугачева, который опять бежал с четырьмя сотнями казаков, остальные восставшие были убиты или разбежались. Пугачев прорвался на правый берег Волги и пошел на Чебоксары. В Поволжье загорелись помещичьи усадьбы и начались сумасшедшие грабежи. 31 июля 1774 года он объявил свой новый манифест:

«Жалуем этим именным указом с нашим монаршим и отеческим милосердием всех, прежде находившихся в крестьянстве и в подданстве помещиков, быть верноподданными рабами собственной нашей короне, и награждаем древним крестом и молитвой, головами и бородами, вольностью и свободой и вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей, владением землями, лесными и сенокосными угодьями и рыбными ловлями и соляными озерами без покупки и без оброка. Освобождаем всех крестьян и весь народ от податей и тягот, налагаемых злодеями дворянами и градскими мздоимщиками судьями.

Повелеваем этим нашим именным указом: которые прежде были дворяне в своих поместьях и вотчинах, этих противников нашей власти и возмутителей империи и разорителей крестьян ловить, казнить и вешать. Поступать с ними так, как они, не имея в себе христианства, поступали с вами, крестьянами. По истреблении злодеев-дворян всякий может почувствовать тишину и спокойную жизнь, которая наступит навсегда».

Пугачев в сотнях копиях своего манифеста заявил, что в новом мужицком царстве вольных рабов всех помещиков нужно истребить! Только после этого может наступить спокойная жизнь. В Поволжье началась дворянская резня. Восставшие говорили: «Настает наше время и боятся нам нечего». Пойманных дворян вешали, потом стреляли в них, потом топили. Семьи, жен, дочерей убивали ударами дубин по голове, сыновей секли саблями, детей до трех лет топили в лужах. Многих везли к Пугачеву, чтобы получить наградные деньги. Крестьяне в ярости кричали казненным дворянам: «прошла уже ваша пора». Количество убитых дворян, их жен, детей, грудных младенцев измерялось тысячами. С Пугачевым в душегубстве соперничали его полковники. Дворянские усадьбы сжигались, имущество растаскивалось. Зажженный Пугачевым пожар горел по России. Чернь в Москве ждала царя-освободителя. Даже в Петербурге императрица Екатерина Великая некоторое время спала не раздеваясь, всегда готовая к бегству. От Пугачева восставшие требовали идти на Москву, но садист и авантюрист сам с начала восстания нисколько не верил в свой успех, понимая, что он жив только до возврата армии с войны. Понемногу регулярная армия начала опять окружать убийцу-императора и Пугачев побежал к югу, везде проводя публичные казни всех тех, кто ему не нравился. Князь П.Голицын докладывал в Петербург: «Подлый народ настолько прикипел к мятежникам и злодействам, что укрощающие его воинские партии не успевают восстановить тишину в одном месте, то тотчас должны стремиться для того же самого в другое, еще лютейшими варварствами дышащее. Так что где сегодня, по-видимому, кажется уже спокойно, там на другой день начинается опять бунт».

Современники писали, что в Поволжье «едва ли не вся чернь устремилась на убийство и разграбление дворян». Пугачев прошел Пензу и двинулся на Саратов. За ним двигался громадный обоз с награбленным добром и принудительным гаремом. Пугачев легко взял деморализованный город и через день, в августе 1774 года, попытался войти в Царицын. В обоих городах он не забыл устроить резню, вешая не только дворян, но даже рабочих, бурлаков, всех, кто противился грабежам. По пятам за ним шел в авангарде правительственных войск отряд И.Михельсона, которого Пугачев боялся и тысячи его конников бежали впереди атамана-царя. В шестидесяти километрах от Царицына отчаянный Михельсон догнал Пугачева. Екатерине пришлось поторопиться с заключением мира с Турцией и послать на «Мужа» во главе десяти полков своих лучших полководцев П.Панина и А.Суворова. 26 августа небольшой авангард И.Михельсона разнес десятитысячное войско Пугачева с двадцатью четырьмя орудиями, пленил шесть тысяч человек и порубив еще две тысячи. Сам царь-атаман, как всегда бросил восставших и с двумя сотнями яицких казаков переправился на левый берег Волги. Через десять дней Пугачева захватили его соратники и выдали властям в Яицкий городок, которого он так и не разорил. Царская карьера тридцатилетнего донского казака продолжалась ровно один год. В оковах и в железной клетке его повезли в Москву, где после долгих допросов казнили 10 января 1775 года. К зиме 1775 года восстание было подавлено. Всех принимавших в колоссальном бунте крестьян перепороли, каждого трехсотого повесили, тела казненных разложили на дорожных перекрестках. Среди крестьянства стало распространяться сектантское учение о самоубийствах. Восстание подавили, но всеобщую ненависть крестьянства к дворянству уничтожить не удалось.

На допросах в Отдельной Секретной комиссии Емельян Пугачев дал подробные показания:

«Дворян и офицеров я убивал, большей частью, по представлению яицких казаков, а сам я столько жесток отнюдь не был. Не жалел тех, которые отягощали своих крестьян, или командиры подчиненных, а так же и тех без разбора казнил, если кто из крестьян доносили. Дальнего намерения, чтобы завладеть всем Российским царством, не имел, ибо не думали к правлению по неграмотности способен. А шел я на то, если удастся чем поживиться или убитым на войне быть.

За все время злодейства своего рассылал разные указы, но вообще для устроения, или обольщения народа.

Будучи заведен успехами и обстоятельствами, простирал далее свое злодейство. Угрызение сердечное его не покидало, и имел он намерение пасть с чистым расскаиванием перед милосердной Государыней и Самодержицей, звал для этого яицких казаков на Москву и говорил, если в Москве его не примет Государыня, так он сам в руки отдаться пожелает».

Екатерина II писала генералу П.Панину собственноручно:

«Капитан Галахов урода этого в Москву привез. Не могу удержать, чтобы сказать вам, что чувствительность моего сердца заставляет меня сделать, чтобы нигде суровая казнь места не имела, а прочие нигде, кроме крайности, не были употреблены. Это поручаю наипрележнейше недреманному вашему бдению».

Органом политического сыска при Екатерина II была Тайная экспедиция при Сенате, действовавшая с 1762 по 1801 год. Она находилась в Птербурге, в Москве также было ее отделение. Тайной экспедицией руководил генерал-прокурор Сената, его помощником и управляющим экспедицией являлся обер-секретарь. Многолетний руководитель Тайной экспедиции Степан Шешковский оберегал репутацию Екатерины II в общественном мнении. Императрица говорила, что Шешковский имеет особенный дар проводить следствие. Статский советник и обер-секретарь лично допрашивал Пугачева. Императрицу больше всего интересовало, сам ли казак задумал выступить в роли Петра III, или его на это подбили.

«Слово и дело» и пытки в Тайной экспедиции были отменены. Тайная экспедиция искала авторов слухов, карикатур, пасквилей на императрицу, называвшую их «враками». Шешковский, награжденный орденами тайный советник, называл себя верным псом государыни. Он знал все о любых собраниях в Москве и Петербурге, о народной молве, он казался или был вездесущим. Его боялись. Автор лично оскорбившей императрицу книги «Путешествие из Петербурга в Москву» упал в обморок, когда услышал, что его будет допрашивать Шешковский. О его методах расследования остались только легенды – правдивые, преувеличенные, воображаемые, ненавистные. Весь архив управляющего Тайной экспедицией после его смерти исчез.

7 ноября 1797 года императором России стал мечтавший о власти сорокалетний сын Екатерины Великой Павел Петрович, фанатик прусского образа жизни. Он начал отменять все, сделанное его матерью за тридцать четыре года ее правления, не понимая, что это невозможно. Уже в первую ночь своего правления он подписал двести указов о награждении своих придворных чинами, званиями, титулами, орденами, землями с крепостными крестьянами. Павел менял чиновников-профессионалов прежнего царства на своих, ни на что не способных, недалеких и необразованных слуг, много лет живших с ним в Гатчине. Павел искоренял старое и насаждал новое очень бездарно, намного жестче и глупее и уродливее, чем его отец Петр Федорович, хотя это было почти невозможно. Он громко заявлял: «Мне не важно, можно это, или нельзя. Я хочу, чтобы все делали все, что я велю». Он вообще не терпел никаких возражений – качество, недостойное монарха. Павел заявил, что любое возражение он считает бунтом с соответствующим наказанием. Капризный, впечатлительный царь легко терял самообладание из-за пустяков и занимался пустяками вместо управления империей. Павел закрыл немногочисленные частные типографии и установил цензуру в стране. Царь определял подданным – что носить, как ходить, когда есть. Самодур и истерик восстановил для дворян телесные наказания и орал: «Дворянин в России лишь тот, с кем я говорю и пока я с ним говорю. Мне безразлично, что меня не любят. Лишь бы боялись». Царей-идиотов не боятся. Это стыдно для подданных. Их терпят, пока могут.

Свои припадки царь, которого невозможно назвать императором, переносил в политику, экономику и культуру, что останавливало развитие страны и не давало жить населению. Царя убили бы сразу, через полгода после начала его правления, как и его отца. Павла спасли победы полководца Александра Суворова в Италии и Швейцарии, вызвавшие в России национальный подъем.

Павел управлял Россией с помощью недалеких взглядов и чувств, всегда непостоянных и неопределенных. Царь устранил местное самоуправление государством, сразу настроив против себя всю страну, в которой остановилась жизнь. Хам по натуре, он говорил своим детям: «Разве вы не убедились, что с людьми надо обращаться, как с собаками». Он забыл или не знал, что если собаки не лают, то сразу кусают. Россия глухо молчала, но продолжалось это совсем не долго. Современники писали, что при Павле жили как во время эпидемии холеры – «день прожили – и слава Богу!»

Через полгода после начала правления Павла помещики значительно подняли оброк, поборы и повинности своим крестьянам, считая их неотяготительным. Увеличилась барщина и натуральные платежи баранами, гусями, курами, яйцами, коровами, свиньями, маслом, молоком, коноплей, холстами, грибами и ягодами. Многие помещики заставляли крестьян работать даже в праздничные дни и их собственное хозяйство приходило в запустение. На помещичьих мануфактурах положение крестьянских рабочих также ухудшилось. Современники писали, что для тех помещиков, где не было крестьянской войны, Пугачевщина прошла даром. Крестьян ни за что начали сечь до смерти. Беременные крестьянки после побоев рожали мертвых детей. Многие помещики издевались над крестьянскими крепостными женщинами, девушками, девочками, склоняя их к разврату и растлению, подвергали за отказы пыткам и надругательствам, держали в кандалах, заставляли пить воду до смерти. Молодых крестьянских жен на ночь забирали от мужей «для непотребства и блудодеяния». Мужья защищали жен и их отдавали в солдаты, или просто убивали до потери сознания. Крестьянок в одних рубахах выгоняли на мороз, беременных сажали в холодную воду, мертвых детей отдавали господским собакам. Взбудоражена была вся крестьянская Россия, а царь Павел в истерике носился по Петербургу, проверяя, кто и когда обедает. В декабре 1796 года крестьянские волнения начались в тридцати губерниях, включая и не затронутых ранее Пугачевщиной, – в Орловской, Калужской, Тульской, Московской, Псковской, Новгородской, даже Олонецкой, Ярославской, Нижегородской, Пензенской и Вологодской. Крестьяне писали в жалобах, которые никто не читал: «Мы вышли из своих сил и ваших заданий исполнить не можем. Мы не имеем хлеба для пропитания, одежды и обуви у нас нет, всегда с женами нашими на вашей господской работе день и ночь работаем, от мороза и голода умираем. Пропитание имеем только то, что наши маленькие дети, ходя в мир, выпросят». Крестьянская психология из унылой становилась гневной. У нового царя просили перевести всех крестьян из помещичьих в государственные. Павел посылал войска для подавления волнений. В Орловской губернии десятитысячная крестьянская толпа с дубинами и вилами отбилась от Ахтырского гусарского полка, командира которого огрели дубиной по спине. Гусары вернулись с пушками, убили двадцать и ранили семьдесят крестьян. Павел издал манифест, требовавший от крепостных повиновения помещикам. Крестьяне посчитали его подложным: «Умрем, а не хотим быть за помещиком». Солдаты и офицеры не проявляли большого желания убивать невооруженных крестьян. Павел посылал высочайшие повеления губернаторам усмирять бунтовщиков, собственноручно писал инструкции начальникам воинских команд. Для подавления волнений царь назначил даже главнокомандующего фельдмаршала князя Н.Репнина, писавшего в дневник: «Несмотря на увещевание, инсургенты не сдавались и не покорялись. Было начато их покорение силой. 33 пушечных и 600 ружейных выстрелов зажгли село и инсургенты стали просить помилования. Тела извергов, злодеев и преступников, справедливо погибшие, не достойны погребения общего с верноподданными и зарыты в особую яму». В могилу убитых крестьян вогнали кол с надписью: «Здесь лежат преступники против государя и помещика, справедливо наказанные огнем и мечом». Павел награждал бравых офицеров, подавлявших волнения, орденами. Крестьян, их жен и детей «среднего возраста» массово пороли, яростным отрубали уши, брили головы и бороды. Ответы в Петербург на крестьянские жалобы писали те помещики, на которых жаловались. Естественно, вдруг выяснилось, что крестьянские жалобы необоснованны и преувеличены, и должны остаться без всяких последствий.

К лету 1797 года крестьянские волнения были подавлены, но Павел вынужден был издать указ о том, что-бы барщина не превышала трех дней в неделю. В апреле 1797 года он выпустил манифест: «Дабы никто и ни под каким видом не дерзал принуждать крестьян к работам в воскресные дни». Помещики посчитали манифест не приказом, а советом. Его несоблюдение позже вызвало новые крестьянские волнения даже в Петербургской губернии. Крестьянам о манифесте никто не говорил, они узнавали о нем от пьяных курьеров или фельдъегерей, везших его копии губернаторам.

За свое четырехлетнее царствование Павел раздал дворянам шестьсот тысяч государственных крестьян. Крепостное право было для него основой мировоззрения. Для народа все оставалось по-старому.

Смутное время, бунты и Разинщина при царе Алексее Тишайшем, Пугачевщина копили жажду мести мужиков господам. Первоначальные просьбы уменьшить дворянские грабежи сменились требованиями отказа от помещиков и даже их истребления. Царь представлялся крестьянам благожелательным государем, только почему-то постоянно обманываемым то боярами, то приказными, то придворными. Все знали, что Павел разрешил крестьянам подавать жалобы на высочайшее имя, и только немногие слышали о том, что подавших такие жалобы пороли и могли отправить на каторгу. Царь просто ничего не знает о бедствиях народа, ему надо об этом сказать. Немногие понимали, что царь в таком виде очень похож на Иванушку-дурачка из русской сказки, который иногда не велит казнить, велит слово молвить, которое не слушает.

Павел постоянно третировал свою армию. Вместо обучения военному делу переодетые в неудобные и холодные прусские мундиры и напудренные сумасшедшие парики солдаты и офицеры занимались муштрой и подготовкой к нескончаемым плац-парадам. Один из офицеров писал: «Двое гатчинских костюмеров завладели моей головой, чтобы оболванить ее. Мне обстригли спереди волосы и натерли переднюю часть головы мелко истолченным мелом. Меня окутали рогожным кулем и костюмер, набрав в рот кваса, начал меня опрыскивать, а другой костюмер обильно сыпал на мою голову муку. Я сидел неподвижно, пока все не засохло. Сзади в волосы мне привязали пятнадцатисантиметровый железный прут для образования косы. С помощью согнутой дугой проволоки мне приделали огромные войлочные букли. Через четыре часа работа была закончена. Я не мог понять, зачем из человека меня превратили в уродливое чучело».

Павел не считался с воинскими заслугами. Он орал на фельдмаршала Репнина: «Видите этот батальон. Здесь четыреста человек. Одно мое слово, и все они станут фельдмаршалами». Офицеров ни за что ссылали и заключали в Петропавловскую крепость. Отправляясь на бесконечный парад, офицеры брали с собой деньги и прощались с семьями. Однажды Павел прямо с парада отправил в Сибирь Семеновский полк, остановленный только у Ярославля. Павел любил орать и радоваться своему всемогуществу. Все четыре года его ора зависевшая от царских капризов внешняя политика позорила Россию, вызывая смех в Европе. Сорок миллионов подданных не хотели зависеть от настроения царя-самодура. Современники писали: «Петербург, наша прекрасная столица, не имевшая ни ворот, ни часовых, ни таможен, свободная как воздух, превратилась в огромную тюрьму, куда можно проникн6уть только через калитки. Во дворце поселился страх. Красивые и широкие улицы опустели. Сановники допускаются к службе во дворце, только предъявив в семи разных местах полицейские пропуска. Петропавловская крепость переполнена. За последние полтора месяца более сотни гвардейских офицеров брошены в тюрьму».

Павла стали называть в обществе сумасшедшим извергом, карикатурой на Петра Великого, истериком и душевнобольным, деспотом и тираном. О сановно-дворянско-гвардейском заговоре к весне 1801 года знали почти все.

Служба политического сыска, после закрытия Тайной Экспедиции сосредоточенная в Первом и Пятом департаментах Сената, бездействовала. За Павла не хотел заступаться никто. Павел предполагал о заговоре, но никаких подробностей не знал. В ночь на 12 марта 1801 года Павла избили и задушили в собственной спальне нового Михайловского замка, построенного специально для защиты царя от покушений.

Новым императором стал сын Павла Александр, у которого второй натурой стали двуличие, притворство и лицемерие. Позднее его называли в Европе «Северный Сфинкс», но это был сфинкс, в котором перемешались страх, слабость, неуверенность и несправедливость. Он легко происходил от желания свободы к реакции, от услуг либерального Сперанского к садисту Аракчееву. Создавалось впечатление, что у Александра I вообще не было определенного мировоззрения, а только привычка легко приспосабливаться к людям и обстоятельствам.

Из мечтаний о крестьянской свободе родился только указ 1803 года о вольных хлебопашцах. На основании добровольного соглашения с помещиками крестьяне могли быть с землей освобождены от крепостной зависимости. По указу получили свободу около пятидесяти тысяч мужиков. Постоянно увеличивались оброки и барщина. Закон Павла I о трех днях барщины не исполнялся и не контролировался. За счет крестьянских наделов увеличивалась барская пашня. У крестьянина было все меньше и меньше возможностей заниматься собственным хозяйством. Жестокое обращение помещиков с крестьянами продолжало оставаться обычным явлением. Александр I запретил подачу жалоб на помещиков. Император с закрытыми глазами смотрел на безобразия помещиков, многие из которых становились все наглее и наглее. Крестьяне уходили в бега, отказывались подчиняться, совершали самоубийства, убивали помещиков-садистов. Волнения подавлялись военной силой. Крестьяне просили разрешить им самостоятельно выбирать старост и сотских. Иногда с ними считались, особенно если перед этим какому-нибудь старосте проламывали голову дубиной. Особую ярость крестьян вызывали злоупотребления управляющих и приказчиков. С ними часто разбирались с помощью топоров, кос, цепей, дубин. Разбирательства сопровождались убитыми и раненными. Власти попытались классифицировать причины крестьянского недовольства: мечты о свободе, из-за необразованности, влияния неблагонадежных посторонних людей с последующими заблуждениями, злонамеренное внушение. Признавать справедливыми главные крестьянские требования никто не собирался. Губернаторы вообще старались не докладывать в Петербург о крестьянских волнениях. К царю постоянно посылались крестьянские ходоки, чтобы сообщить батюшке всю крестьянскую правду. Крестьян легко могли перевести из деревни и села на завод или фабрику за сотни километров. Мужики объединялись и сопротивлялись: «В его владения идти не согласны, если только их всех изрубят и отдадут ему одни трупы». На заводах не платили платы, не давали одежды, обуви, плохо кормили, жестоко и безвинно наказывали. Крестьянских рабочих пороли плетьми и кнутом, ссылали на поселения в Сибирь, на шахты и рудники.

С начала XIX века в России были учреждены министерства. Самым крупным и многофункциональным стало министерство внутренних дел, из которого в 1818 году выделилось министерство полиции. МВД стало ведомством народного хозяйства, полицейско-хозяйственным органом с многообразными функциями, ведавшим сословными делами, землеустройством, общим управлением крестьян, сельским хозяйством, городским строительством, связью, медициной, цензурой, полицией, статистикой, делами вероисповеданий. Каждый документ в министерстве подвергался тридцати четырем делопроизводственным операциям.

Во время Отечественной войны 1812 года среди крестьян распространялись слухи об отмене крепостного права, встревоженные крестьяне не повиновались администрации, назначаемой французскими войсками. Были случаи убийств помещиков, поджогов усадеб, грабежей. В конце 1812 года были волнения в Пензенской губернии. Крепостных крестьян-ополченцев, так и не дождавшихся воли, расстреляли, выпороли, сослали на поселение и отправили на каторгу. После окончания русско-французской войны многие крестьяне-ратники не хотели возвращаться к помещикам, рассказывали народу, как живут земледельцы в Европе, чем «сильно воспламеняли ненависть к помещикам и управляющим».

После Отечественной войны император Александр I вызывал недовольство многих увидевших Европу подданных. Ему не верили. Недовольство царем быстро переросло в недовольство самодержавием, неспособным преобразовать Россию. Александр I стал опираться на своего фаворита А.Аракчеева, вызывавшего всеобщую ненависть и получившего в обществе прозвища «изверг, проклятый змей, вреднейший человек в России». Аракчеев подписал у царя указ об особой организации российских войск – военных поселениях, в которых военная служба совмещалась с занятиями сельским хозяйством. Быт большого количества людей был изуродован, а начавшиеся в поселениях восстания жестоко подавлялись. В России началось создание тайных дворянских обществ, целью которых стало установление справедливого политического строя с помощью ограниченной монархии или республики. Будущие декабристы знали, что в Отечественной войне Россия победила не благодаря, а вопреки Александру I. Они хорошо помнили день 2 декабря 1805 года, когда в Аустерлицком сражении из-за пренебрежения российского императора человеческой жизнью погибли их товарищи.

В кровавой пене арьергардных боев сорокатысячная русская армия откатывалась под ударами ста тысяч воинов Наполеона. Французские офицеры с восхищением говорили, что сражаются с яростными призраками. Совершив удивительный четырехсотметровый марш, Кутузов привел поредевшую армию в австрийский Ольмюц, где находились австрийский император Франц и российский царь Александр I. Из России подошли подкрепления во главе с гвардией и количество русских войск почти удвоилось. Вместе с австрийцами у двух императоров войск было немного больше, чем у Наполеона, и два военных дилетанта с отрицательным профессионализмом решили дать сражение французам. Молодой генерал-адъютант царя князь Долгоруков был послан к Наполеону и, очевидно, не проспавшись после вчерашней попойки, нагло заявил, что Франция должна отдать все свои десятилетние завоевания и вернуться к ее старым границам. Наполеон сдержался и вежливо ответил дураку в золотом мундире, что не согласен на эти условия. Долгоруков доложил Францу и Александру, что Наполеон боится сражения. Наполеон был в восторге и сказал своим маршалам: «Этот вертопрах разговаривал со мной как с русским боярином, ссылаемым в Сибирь».

Кутузов понимал, что с таким руководством русскую армию ждет полный разгром. Его не слушали – окружение Александра назвало его отсталым и старомодным. Сам царь заявил, что теперь не выпустит Наполеона из рук. Генерал-квартирмейстер австрийской армии Вейротер, почему-то считавшийся военным теоретиком, написал диспозицию генерального сражения. Предполагалось, что французы будут стоять на месте и ждать, пока их будут убивать.

Утром 2 декабря к западу от деревни Аустерлиц император Франции начал битву трех государей. Правым флангом командовал Даву, центром – Сульт, левым флангом – Ланн, за ним стояла конница Мюрата. Наполеон понимал, что русские и австрийцы постараются отрезать его от Дуная и Вены, окружить, загнать в горы и уничтожить. Девяносто тысяч союзников спустились с Праценских высот и атаковали семьдесят тысяч французов. Союзники сгрудились на правом фланге французов и Даву с боями начал притворное отступление в Гольдбахскую долину. Наполеон тут же передвинул к центру свой левый фланг и конницу. Русские войска ушли с высот и устремились за Даву. Наполеон отдал приказ, и Сульт с главными силами атаковал ослабленный центр союзников. Французы ворвались на Праценские высоты, прорвали фронт и рассекли союзников пополам. Левый фланг Ланна и прекративший отступать Даву зажали русские войска в Гольдбахской долине. Мюрат обошел их с юга. Русские войска были раздавлены и отброшены к замерзшим прудам. Наполеон тут же это заметил. Французские ядра разнесли лед и прямо в полыньи начали отступать яростно отбивавшиеся русские полки. Отчаянно-бешеная атака русских кавалергардов, попытавшихся спасти своих гибнущих братьев по оружию, была заранее блокирована и конные кирасиры наполеоновской гвардии почти целиком вырубили цвет гвардии российской. Русские батальоны истреблялись картечью, уходили под лед, попадали в плен. Оказалось, что Наполеон ведет битву не в соответствии с диспозицией Вейротера. Кто бы мог подумать? Управление боем было потеряно, союзные войска перемешались, связи между ними просто не было. Русская армия погибала в хаосе яростной битвы. Французы были удивлены полным военным невежеством руководства союзников. Они не знали, что боем руководил не Кутузов, а Александр I.

Аустерлицкое сражение длилось весь зимний световой день. 15000 русских и австрийцев были убиты или ушли под лед. В плен были взяты двадцать тысяч союзников, вся их артиллерия и колоссальные обозы с боеприпасами и продовольствием. Французы потеряли 8000 воинов. Первыми с поля боя побежали, конечно, императоры Александр и Франц. Их тут же бросили все приближенные, позже, естественно, прощенные. Александр, как обычно, плакал, но не забыл обвинить в поражении Кутузова, спасшего войска от полного разгрома. Император запретил сообщать в Россию об Аустерлицком позоре и все русские газеты глухо молчали. Не молчали родственники погибших воинов.

Русский офицер писал о вступлении победной армии в Петербург в 1814 году:

«Показался император на славном коне с обнаженной шпагой. Мы им любовались. В эту самую минуту почти перед его лошадью через улицу перебежал мужик. Император дал шпоры своей лошади и бросился на бегущего с обнаженной шпагой. Полиция приняла мужика в палки. Мы не верили собственным глазам и отвернулись, стыдясь за любимого нами царя».

Александру I нравилось играть в живые, а не оловянные солдатики. Теперь солдатики решили взбунтоваться и поиграть с императором.

Мятеж декабристов и его последствия

Ужасное министерское столетие в России было прервано 14 декабря 1825 года событием, получившим название «заговор и восстание декабристов». Императорское правление в России в одночасье могло смениться ограниченной монархией или республикой. Сохранение власти династии Романовых, казавшейся незыблемой благодаря гению Петра и Екатерины Великих, теперь зависело от множества случайностей.

Во время заграничных походов 1813–1814 годов большое количество русских офицеров близко познакомилось с европейскими законами, с философскими и политическими теориями лучших умов Европы. Условия жизни и быта европейцев всех сословий произвели на российских дворян колоссальное впечатление. Все участники войны увидели, как можно жить без крепостного права. Дворяне, и до этого не страдавшие отсутствием знаний о дворцовых переворотах, подробно познакомились с иностранными теориями заговоров и механизмом создания тайных политических обществ, распространенных в Европе. Двадцатилетние гвардейцы-орденоносцы, только что участвовавшие в мировых исторических событиях, вернулись домой, в Россию, и столкнулись с реалиями бюрократической действительности. Современник писал о властях: «Тонули – топор сулили, вытащили – топорища жаль. Цари преступили клятвы свои. Видишь духа мрака в схватке с гением света». Тайное офицерское общество было образовано в Семеновском полку, действовали «Орден русских рыцарей» Михаила Орлова, «Священная артель» в Главном штабе, офицерский кружок Владимира Раевского в Каменец-Подольске. В 1816 году был создан «Союз спасения» из двадцати офицеров, через два года – «Союз благоденствия» из двухсот дворян, в 1821 году – Северное и Южное тайные общества. Первоначальные офицерские союзы своей целью ставили действия на общую пользу, в поддержку благих мер правительства и частных предприятий, препятствие всякому злу и обличение злоупотреблений чиновников и бесчестных поступков частных лиц. Затем главной целью офицерских обществ стало формирование в России общественного мнения. Александр I читал их программы и не возражал против существования тайных кружков. Ситуация изменилась в 1820 году после солдатских волнений в Семеновском полку. Начались офицерские разговоры об ограниченной монархии и даже республике. Заговорили о мятеже, о перевороте во главе с армией, возглавлявшейся чинами тайных обществ. Участие простого народа в перевороте не предусматривалось, чтобы избежать новой Пугачевщины. Будущие декабристы приняли тактику военной революции. Александру I предоставили все сведения о программах и планах тайных обществ с перечислением всех членов. Император в 1821 году распорядился о создании военной полиции в гвардии, а через год издал манифест о закрытии масонских лож и вообще всех тайных обществ, под какими бы наименованиями они бы не существовали. Все военнослужащие и гражданские чиновники дали подписку о их неучастии в тайных обществах. После этого офицерские союзы стали по-настоящему тайными. В них стали разрабатываться конкретные планы по свержению существующего строя. Общественные проблемы при обсуждении были заменены политическими, началась подготовка двух вариантов конституций. Заговорщики хотели создания ограниченной монархии или республики, с федеративным устройством или унитарной, ликвидации сословий, уничтожения крепостного права, установления равенства всех граждан перед законом: «Народ российский не есть принадлежность какого-либо лица или семейства. Правительство есть принадлежность народа и оно учреждено для блага народного, а не народ существует для блага правительства». Каждый крестьянин должен был получить две десятины пахотной земли. Законодательная власть переходила парламенту, Народному Вечу, Державной думе. Исполнительная власть должна была принадлежать императору с правом вето, которое Вече могло легко преодолеть. Более радикальный вариант давал исполнительную власть избираемой на пять лет Вечем Думе из пяти членов. Вводился большой имущественный избирательный ценз. Женщины избирательных прав не получали. Объявлялась свобода слова, печати, собраний, вероисповеданий, передвижения. Вариантов мятежа было несколько и оно предполагалось на весну 1826 года. В соответствии с теорией военной революции переворот должен совершиться одними войсками под командой офицеров-революционеров. Войска не должны были знать об истинных планах заговорщиков и подчиняться офицерам в силу военной субординации и личной привязанности. Южное тайное общество сверхрадикала полковника П.Пестеля и Северное тайное общество поэта К.Рылеева из-за их амбиций так и не смогли объединиться.

19 ноября 1825 года в Таганроге неожиданно умер Александр I и ситуация для заговорщиков резко изменилась. Они решили выступать в период передачи власти другому государю.

У Александра не было детей и наследовать престол должен был его брат Константин Павлович. Он править не хотел и еще в 1823 году отказался от своих прав на престол. Это было сделано негласно и о том, что новым государем должен был стать третий сын Павла I Николай, знали только Романовы. 27 ноября Николай возможно под давлением высших военных во главе с губернатором Санкт-Петербурга М.Милорадовичем присягнул Константину, наместнику императора в Варшаве. За Николаем Константину присягнул Государственный Совет, Сенат и петербургский гарнизон.

Константин все равно отказался императорствовать и в империи наступил паралич власти, названный двухнедельным Междуцарствованием. Сам Константин занимал двусмысленную позицию, соглашаясь на передачу власти только на словах и не подписывая официальный акт отречения от престола. Наконец, Николай Павлович, ожидая выступления тайного общества, о планах которого ему было известно, решил объявить себя императором. 13 декабря вечером Николай подписал манифест о своем вступлении на российский престол и на раннее утро следующего дня назначил переприсягу себе. Солдафона Николая, уже прозванного в народе «Палкиным», войска не любили. Момент был удобным и декабристы решили взять власть. Впрочем, удобных моментов для этого было более, чем достаточно с 19 ноября 1825 года.

Утром 14 декабря войска, отказавшиеся присягать Николаю, утром должны были выйти на Сенатскую площадь и если надо силой оружия не допустить сенаторов к переприсяге, заставить их объявить правительство низложенным и подписать декабристский манифест к русскому народу. Манифест объявлял о уничтожении бывшего правления, учреждал Временное революционное правительство, сообщал о ликвидации крепостного права и об уравнении всех граждан перед законом, объявлял свободу печати, вероисповедания, занятий, вводил гласный суд присяжных, уничтожал рекрутский набор, отменял недоимки. Все чиновники увольнялись и заменялись выборными лицами. Если бы этот Манифест был подписан и обнародован, дело Николая было бы мгновенно проиграно.

Одновременно с войсками, занимавшими Сенатскую площадь, Гвардейский Морской экипаж и Измайловский полк во главе с И.Якубовичем должны были ворваться в Зимний дворец и арестовать Николая Павловича, судьбу которого должно было решить Народное Вече. На созванном Великом Соборе всего народа должна была решиться судьба Российской империи, рассмотрены декабристские конституции.

Лейб-гренадеры во главе с полковником Булатовым должны были захватить Петропавловскую крепость – там должен был быть штаб восстания. Рылеев попросил своего товарища Каховского утром 14 декабря пробраться в Зимний дворец и убить Николая.

Заговорщики с трудом смогли решить, кто встанет во главе восстания. Руководителем с полномочиями диктатора назначили гедиминовича князя С.Трубецкого. Он предложил также объявить, солгать солдатам, что будто бы в завещании Александра I записано об уменьшении срока службы нижним чинам. Именно для принятия этого закона солдат выводят из казарм в город. Почему-то все были уверены, что верные Николаю полки не пойдут на отказавшихся переприсягать товарищей по оружию, и никакого кровопролития не будет. Николай будет сидеть в Зимнем и ждать, когда его заставят отказаться от самодержавия или убьют. О том, что представители древних дворянских родов будут лгать солдатам, которых поведут на смерть, декабристы не спорили. Заговорщики договорились обо всем и ушли по домам.

Ночью от своих обязанностей в перевороте отказались Каховский, Якубович и Булатов. Все начало рушиться. Сразу же струсивший князь и полковник и диктатор С.Трубецкой спрятался в австрийском посольстве. Основанный на солдатском обмане и фантастических предположениях план декабристов начали приводить в действие те из декабристов, которые были готовы не только говорить, но и действовать. Неразбериха, хаос, боязнь ответственности преобладали не только среди заговорщиков, но и в стане Николая Павловича, где на императорскую корону претендовали Константин и мать братьев Мария Федоровна, вдова Павла I. Декабристы просто опоздали.

В семь часов утра Николаю Павловичу присягнули командиры гвардейских полков, Сенат и Государственный Совет. Генералы приводили к присяге свои полки, по всем церквам читали напечатанные ночью манифест о восшествии на престол Николая Павловича и улицы были полны народа. Пока искали и не нашли Трубецкого, время было упущено. Выяснилось, что Сенат пуст, а присягнувшие Николаю сенаторы уехали кто куда. К десяти часам утра декабристы братья Бестужевы преодолели сопротивление полковых командиров и вывели лейб-гвардии Московский полк на Сенатскую площадь. Семьсот солдат встали в каре перед Медным всадником. К двенадцати часам к ним прорвались тысяча гвардейских гренадеров во главе с Пановым и Сутгофом и гвардейский Морской экипаж во главе с третьим Бестужевым. Больше никаких воинских частей, на которых рассчитывали заговорщики, на Сенатской площади не появилось. Многие декабристы сидели по домам и ждали, чем все кончится.

Вокруг Медного всадника встали в каре три тысячи солдат и тридцать офицеров. На Сенатскую площадь вышел только каждый пятый декабрист. Вокруг них были толпы народа, черни, число которых, по свидетельству очевидцев, превышало количество восставших. Все сочувствовали декабристам, которые стояли и ждали, может быть хотели взять Николая на испуг. Сам новый император впоследствии говорил: «Самое удивительное в этой истории – это то, что меня тогда не пристрелили».

Пока декабристы пугали царя, к нему, прикрытому только небольшим караулом лейб-гвардии Финляндского полка, подошел, наконец, батальон преображенцев, конногвардейцев, и Николай повел их к Сенату на бунтовщиков. Зимний с семьей царя окружили восемьсот гвардейцев его любимого Саперного батальона.

Николая окружили гвардейские генералы, декабристов окружали верные ему полки Преображенский, Конный, Финляндский, Павловский, Семеновский, Измайловский, Егерский, Кавалергардский, гвардейская артиллерия. 9000 пехотинцев и 3000 кавалеристов при 36 орудиях окружили три тысячи восставших. Декабрист Каховский застрелил уговаривавшего разойтись солдат М.Милорадовича. В час дня по приказу царя лейб-гвардии Конный полк атаковал лейб-гвардии Московский и Гренадерский полк, но был отбит ружейными залпами. Так продолжалось несколько раз, продолжились и переговоры. Количество простого народа превысило сто тысяч человек, со строившегося Исакиевского собора в царя кидали кирпичи и поленья, из верных императору войск начались перебежки к восставшим. Николай скомандовал палить и залпы картечи с убойных сто метров разорвали каре декабристов. Из австрийского посольства выглядывал Трубецкой и смотрел, как умирали его товарищи. Восемь картечных залпов с небольшим интервалом врезались в восставших, кричавших «Да здравствует свобода!». На Сенатской площади лежали сотни трупов, тысячи раненых и было слышно в наступившей тишине, как кровь струилась по мостовой, растапливала снег и, утихнув, замерзала.

Остатки восставших Бестужевы построили в боевой порядок на льду Невы и Николай приказал расстрелять лед. Многие утонули в полыньях, многие бежали. К шести часам все было кончено. Кровь быстро засыпали снегом. Из восставших декабристов и черни погибло 1200 человек. Власти, само собой, объявили о восьмидесяти трупах. Начались аресты участников мятежа. Их везли в Зимний дворец, где допросы вел сам Николай I. Восстание Южного тайного общества под Киевом было расстреляно. И в Петербурге и на Украине в императорских войсках было много декабристов, стрелявших по своим товарищам.

К следствию в Петербурге, Белой Церкви и Могилеве по делу декабристов было привлечено 579 офицеров и дворян и тысячи невиновных солдат. По законам Российской империи за мятеж в мирное время полагались исправительные наказания высших степеней, в военное – каторга до восьми лет и ссылка в Сибирь. Войны не было, и следствие и суд над декабристами были сделаны закрытым политическим процессом. Любимец царя Николая генерал-адъютант А.Бенкендорф писал, что «соблюдалась лишь наиболее возможная степень законности и гласности». Центральной на следствии стала тема возможного цареубийства. Многие из декабристов, находившихся рядом с Николаем I 14 декабря, могли его застрелить, но этого не сделали. Многие из них до этого часто командовали в Зимнем дворце гвардейскими караулами, но четко выполняли свои обязанности по службе.

На следствии декабристы вели себя по-разному: каялись, доносили на виновных и невиновных, держались стойко, отказывались давать показания и выдавать товарищей. Суд приговорил пять человек к четвертованию, тридцать – к отсечению головы, семнадцать – к политической смерти, шестнадцать – к вечной ссылке в каторжные работы, пять – к десятилетней, пятнадцать – к ссылке на поселение, троих – к ссылке в Сибирь, и одного в солдаты с возможной выслугой. Николай смягчил приговор. В июле 1826 года пятеро декабристов были казнены, сто двадцать отправлены в сибирскую каторгу, многие лишены чинов и дворянства, просто сосланы, разжалованы и отправлены рядовыми в Кавказскую армию. Комендант Петропавловской крепости писал о казни: «Когда были отняты скамьи из-под ног, веревки оборвались и трое преступников рухнули в яму, пробив тяжестью своих тел и оков постеленные над ней доски. Запасных веревок не было, но было ранее утро, все было заперто, поэтому исполнение казни промедлилось. Однако операция была повторена и на этот раз совершилась удачно». Список осужденных декабристов известен истории:

«Полковник Вятского пехотного полка Павел Пестель, 32 лет, отставной подпрапорщик Кондратий Рылеев, 32 лет,

подполковник Черниговского пехотного полка Сергей Муравьев-Апостол, 29 лет,

подпоручик Полтавского пехотного полка Михаил Бестужев-Рюмин, 26 лет,

отставной поручик Петр Каховский, 27 лет;

полковник князь Сергей Трубецкой, 35 лет,

поручик лейб-гвардии Финляндского полка князь Евгений Оболенский, 29 лет,

отставной подполковник Матвей Муравьев-Апостол, 33 лет,

подпоручик Третьей артиллерийской бригады Петр Борисов 2-й, 26 лет,

отставной подпоручик Андрей Борисов 1-й, 28 лет,

подпоручик Второй артиллерийской бригады Иван Горбачевский, 36 лет,

майор Пензенского полка Михаил Спиридов, 29 лет,

штаб-ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка князь Александр Барятинский, 28 лет,

коллежский асессор Вильгельм Кюхельбекер, 29 лет,

капитан Нижегородского драгунского полка Александр Якубович, 34 лет,

отставной подполковник Александр Поджио, 29 лет,

полковник Ахтырского гусарского полка Артамон Муравьев, 32 лет,

прапорщик Нежинского конно-егерского полка Федор Вадковский, 25 лет,

прапорщик Восьмой артиллерийской бригады Владимир Бечаснов, 23 лет,

отставной полковник Василий Давыдов, 34 лет,

бывший генерал-интендант Второй армии, 4 класса Алексей Юшневский, 40 лет,

штабс-капитан лейб-гвардии драгунского полка Александр Бестужев, 27 лет,

подпоручик Восьмой артиллерийской бригады Яков Андреевич 2-й, 28 лет,

капитан гвардейского генерального штаба Никита Муравьев, 34 лет,

коллежский асессор Иван Пущин, 27 лет,

генерал-майор князь Сергей Волконский, 36 лет,

отставной капитан Иван Якушкин, 34 лет,

подпоручик Девятой артиллерийской бригады Александр Пестов, 23 лет,

лейтенант гвардейского экипажа Антон Арбузов, 28 лет,

лейтенант Восьмого флотского экипажа Дмитрий Завалишин, 24 лет,

полковник Саратовского пехотного полка Иван Повало-Швейковский, 35 лет,

поручик лейб-гвардии гренадерского полка Николай Панов 2-й, 22 лет,

поручик лейб-гвардии гренадерского полка Александр Сутгоф, 26 лет,

штабс-капитан лейб-гвардии Московского полка князь Дмитрий Щенин-Ростовский, 28 лет,

мичман гвардейского экипажа Василий Дивов, 24 лет;

капитан Пензенского пехотного полка Алексей Тютчев, 26 лет,

поручик Пензенского пехотного полка Петр Громницкий, 27 лет,

прапорщик Восьмой артиллерийской бригады Иван Киреев, 25 лет,

поручик квартирмейстерской части Николай Крюков 2-й, 26 лет,

подполковник лейб-гвардии Гродненского гусарского полка Михаил Лунин, 43 лет,

корнет Кавалергардского полка Петр Свистунов, 23 лет,

поручик Кавалергардского полка Александр Крюков 1-й, 32 лет,

поручик лейб-гвардии Егерского полка Николай Басаргин, 26 лет,

полковник лейб-гвардии Финляндского полка Михаил Митьков, 34 лет,

поручик Кавалергардского полка Иван Анненков, 24 лет,

штаб-лекарь Христиан Вольф, 35 лет,

ротмистр Кавалергардского полка Василий Ивашев, 29 лет,

подпоручик Пензенского полка Александр Фролов, 23 лет,

отставной подполковник Василий Наров, 32 лет,

капитан-лейтенант флота Константин Горсон, 31 лет,

капитан-лейтенант Восьмого экипажа Николай Бестужев 1-й, 34 лет,

штабс-капитан лейб-гвардии Московского полка Михаил Бестужев, 26 лет,

отставной подполковник барон Владимир Штейнгель, 40 лет,

подполковник корпуса инженеров путей сообщения Гавриил Батенков, 36 лет;

штабс-капитан лейб-гвардии Измайловского полка Петр Муханов, 30 лет,

отставной генерал-майор Михаил фон Визин, 38 лет,

отставной штабс-капитан Иосиф Поджио, 34 лет,

подполковник квартирмейстерской части Петр Фаленберг, 36 лет,

провиантский чиновник 10 класса Илья Иванов, 26 лет,

подпоручик Пензенского пехотного полка Павел Мозган, 26 лет,

штабс-капитан гвардейского генерального штаба Александр Корнилович, 29 лет,

майор Вятского пехотного полка Николай Лорер, 31 лет,

полковник Казанского пехотного полка Павел Аврамов, 35 лет,

поручик квартирмейстерской части Павел Бобрищев-Пушкин 2-й, 24 лет,

прапорщик Саратовского пехотного полка Иван Шимков, 24 лет,

корнет Кавалергардского полка Александр Муравьев, 23 лет,

мичман гвардейского экипажа Александр Беляев 1-й, 25 лет,

мичман гвардейского экипажа Петр Беляев 1-й, 22 лет,

полковник Тарутинского пехотного полка Михаил Нарышкин 2-й, 31 лет,

корнет гвардии Конного полка князь Александр Одоевский, 25 лет;

штабс-капитан лейб-гвардии Финляндского полка Николай Репин, 29 лет,

коллежский секретарь Михаил Глебов, 25 лет,

поручик лейб-гвардии Финляндского полка барон Андрей Розен, 27 лет,

лейтенант гвардейского экипажа Михаил Кюхельбекер, 26 лет,

мичман гвардейского экипажа Михаил Бодиско, 25 лет;

отставной полковник Александр Муравьев, 35 лет,

дворянин Волынской губернии Юлиан Люблинский, 27 лет;

подпоручик квартирмейстерской части Владимир Лихарев, 26 лет,

командир конно-артиллерийской роты подполковник Андрей Ентальцев, 38 лет,

поручик Пензенского пехотного полка Николай Лисовский, 27 лет,

полковник Полтавского пехотного полка Василий Тизенгаузен, 47 лет,

подпоручик лейб-гвардии конной артиллерии Сергей Кривцов, 24 лет,

прапорщик лейб-гвардии Московского полка Владимир Толстой, 20 лет,

ротмистр Кавалергардского полка граф Захар Чернышев, 28 лет,

поручик квартирмейстерской части Иван Аврамов, 24 лет,

поручик квартирмейстерской части Николай Загорецкий, 28 лет,

отставной полковник Павел Поливанов, 29 лет,

поручик квартирмейстерской части барон Алексей Черкасов, 26 лет,

поручик Кирасирского полка граф Николай Булгари, 21 год,

канцелярист Павел Выгодовский, 24 лет,

подполковник Девятой артиллерийской бригады Александр Берстель, 37 лет,

отставной полковник Александр фон дер-Бриген, 33 лет;

подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка Андрей Андреев, 21 лет,

мичман Двадцать седьмого флотского экипажа Петр Бестужев, 24 лет,

подпоручик Девятой артиллерийской бригады Аполлон Веденянин 1-й, 25 лет,

действительный статский советник Семен Краснокутский, 38 лет,

лейтенант Второго флотского экипажа Николай Чижов, 26 лет,

камер-юнкер князь Валериан Голицын, 24 лет,

штабс-капитан лейб-гвардии конно-пионерского эскадрона Михаил Назимов, 27 лет,

поручик квартирмейстерской части Николай Заикин, 24 лет,

капитан Черниговского пехотного полка Андрей Фурман, 31 лет,

прапорщик Девятой артиллерийской бригады Алексей Веденянин 2-й, 22 лет,

штабс-капитан Азовского пехотного полка Иван Фохт, 31 лет,

подпоручик Саратовского пехотного полка Николай Мозгалевский, 24 лет,

поручик Черниговского пехотного полка Андрей Шахирев, 25 лет,

подполковник квартирмейстерской части Василий Враницкий, 43 лет,

лейтенант гвардейского экипажа Борис Бодиско 1-й, 27 лет;

подпоручик гвардейского генерального штаба граф Петр Коновицын 1-й, 23 лет,

отставной штабс-ротмистр Николай Оржитский, 29 лет,

подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка Нил Кожевников, 21 лет,

подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка Матвей Лаппа, 27 лет;

капитан лейб-гвардии конно-пионерского эскадрона Михаил Пущин 1-й, 23 лет,

лейтенант гвардейского экипажа Енафродит Мусин-Пушкин, 33 лет,

лейтенант гвардейского экипажа Николай Акулов, 28 лет,

подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка Александр Фок, 23 лет».

По официальной заниженной статистике причастных к восстанию декабристов солдат и матросов было более четырех тысяч, из которых потом в приговоре были названы сто пятьдесят воинов. На Сенатской площади погибли семьдесят солдат лейб-гвардии Московского полка, сто солдат лейб-гвардии Гренадерского полка, сто матросов Морского гвардейского экипажа и семнадцать офицеров-декабристов. Участвовавших в восстании солдат и матросов также отправляли на каторгу в Сибирь, прогоняли сквозь строй из тысячи человек со шпицрутенами по десять раз, тех, кто после этого оставался в живых, отправляли в действующую Кавказскую армию. В Сибири самых отчаянных солдат приговаривали к расстрелу. Ружья конвоя были ржавыми, раненых солдат добивали штыками.

Великий русский поэт Александр Пушкин писал декабристам на каторгу:

«Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье».

Пушкину смог ответить декабрист Александр Одоевский:

«Наш скорбный труд не пропадет.

Из искры возгорится пламя

И просвещенный наш народ

Сберется под святое знамя».

Труд не пропал, искра разгорелась, и еще как! Вся Россия читала «Катехизис» Муравьева:

«Какое правление сходно с законом божьим? Такое, где нет царей. Бог создал всех нас равными и избрал апостолов из простого народа, а не из знатных и царей». В России уже был и яростный бунт Степана Разина, душегубское восстание Емельяна Пугачева, дворянские перевороты. Наступало время народных заговоров, террора и революций.

Герой-декабрист Михаил Лунин из сибирской каторги под видом писем к сестре графине Уваровой писал о пороках и преступлениях царя и его холопов. Письма Лунина в копиях распространялись по всей империи. Ему удалось написать и переправить в Петербург правдивый «Взгляд на русское тайное общество с 1816 года по 1826 год». Власти, особенно для Европы, представляли декабристов кучкой бессмысленных преступников-убийц-бунтовщиков против законной власти. Лунин написал правду о правительственном «Донесении Следственной комиссии по делу 14 декабря 1825 года». Почти двадцать лет каторжник Лунин дрался с императором Николаем I один на один. Лунина перевели в страшную Акатуевскую тюрьму в Нерчинске и там задушили. Из Сибири успели долететь слова героя: «Народ думает, несмотря на свое глубокое молчание».

Николай I во главе своих детей, внуков, правнуков последовательно нарывался на подданных. У него получилось.

Отчаянный гром орудийных залпов 14 декабря загремел по России. Кровавый приговор, где большинство офицеров было медленно убиты только за недонесение и разговоры показал, что с императором разговаривать и доказывать ему что-либо совершенно бесполезно. Наступала эпоха массового народного революционного движения. В империи запели:

«Ах, тошно мне

В родной стороне!

Все в неволе, в тяжкой доле,

Видно, век вековать?

Долго ль русский народ

Будет рухлядью господ?

И людями, как скотами,

Долго будут торговать?

Мечи скуем мы из цепей

И пламя вновь зажжем свободы.

Оно нагрянет на царей,

И радостно вздохнут народы».

Вся страна узнала, что в столице империи «бар били», что восставали целые полки во главе с офицерами. Теперь все подданные знали, что в стране существует проблема самодержавия и крепостничества. С 14 декабря 1825 года время в российской империи пошло по другому.

Николай I больше не хотел зависеть от своенравного дворянства. Он хотел иметь только своих людей, зависевших только от царя и от его державной воли. Император создал бюрократию. Эти многочисленные люди не стали своими для самодержавия. Они стали своими для себя.

Николай I стал править с помощью секретных комитетов и собственной канцелярии. Страной управляли девять секретных комитетов, временных высших совещательных органов при императоре. Николай потребовал дисциплины и порядка и тут же началось настойчивое насаждение среди все увеличивавшихся и увеличивавшихся чиновников беспрекословного послушания и всеобщего страха, сопровождавшегося бюрократическим отупением. Великий Пушкин говорил своему приятелю, хвалившему Николая I: «Хорош, хорош, только на тридцать лет дураков наготовил». Позже гений добавил: «Догадал же меня черт родиться с умом и талантом в России». Поэт говорил именно о России Николая I, в которой разгоралось ужасное министерское столетие, закончившееся только в 1917 году.

Функции личной охраны императора Александра I выполняла его свита, люди, состоявшие при его особе, полсотни генерал-адъютантов и сотня флигель-адъютантов. Политическим сыском при нем занимались Тайная экспедиция Сената и Тайная полицейская экспедиция при петербургском генерал-губернаторе, а затем ее функции перешли в Министерство внутренних дел, как Комитет высшей полиции, подчинявшийся императору. В 1811 году было создано министерство полиции, занимавшееся охраной внутренней безопасности. В министерстве была создана Особая канцелярия, занимавшаяся важнейшими политическими делами. Была создана военная полиция в армии, потом Тайная военная полиция. Полицейский хаос в империи продолжался со времен Павла I.

В апреле 1733 года в Российской империи была создана полиция, устав которой жестко регламентировал частную и общественную жизнь в государстве, направленную на воспитание подданных в духе добронравия к власти.

Каждый российский город делился на части по двести-семьсот дворов и кварталы по пятьдесят-сто дворов. Полицейские функции в них выполняли частные и квартальные приставы. Во главе полиции с 1782 года были управы благочиния, через сто лет замененные канцеляриями обер-полицмейстеров или полицмейстеров. Низшим полицейским чином был городовой стражник, постовой, служивший в небольшом полицейском участке-околотке. Во главе уездной полиции стоял капитан-исправник, возглавлявший и земский суд. Уезды делились на станы во главе со становыми приставами. Станы делились на волости. Главной задачей полиции были контроль за точным исполнением всеми жителями верноподданнического долга, охрана общественной безопасности, приведение в повиновение недовольных, преследование разбойников, воров, беглых, взыскание налогов. Со времен Павла I полиция начала осуществлять массовый полицейский надзор за многими подданными империи – гласный, временный, пожизненный. Устав полиции не исполнялся, все зависело от приказов царя-самодура, которых могло придти три в день, и каждый из них противоречил предыдущему.

В 1802 году в Российской империи появилось министерство внутренних дел, в 1811 году – министерство полиции, куда вошли все охранительные структуры.

У Павла I и Александра I были собственные императорские канцелярии, занимавшихся их личной перепиской и державшие на контроле важнейшие проблемы государства. Все изменилось при Николае I, который почему-то решил заниматься всем и контролировать все в империи. Он все дела забрал в личную канцелярию и их было столько, что маленькая канцелярия чрезвычайно разрослась и была разделена на отделения. Первое отделение исполняло личные повеления и поручения государя, представляло ему поступающие на его имя бумаги и объявляло по ним решения. Второе отделение пыталось привести в порядок российское законодательство. В начале 1826 года генерал-адъютант А.Бенкендорф предложил Николаю создать Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии: «События 14 декабря и страшный заговор, подготовлявший уже более десяти лет эти события, вполне доказывает ничтожество нашей полиции и необходимость организовать новую полицейскую власть». 3 июля 1826 года Николай на основании проекта Бенкендорфа «Об устройстве высшей полиции» подписал указ «О присоединении Особенной канцелярии Министерства внутренних дел к Собственной Его Величества канцелярии». Официально Третье отделение ведало полицией империи и следило за законностью и порядком в управлении и общественной жизни. Задачей его сотрудников было «наблюдать, чтобы спокойствие и права граждан не могли быть нарушены чьей-либо личной властью, или преобладанием сильных, или пагубным направлением злоумышленных людей». Надзор за соблюдением законности в стране быстро превратился в надзор за политическим настроением общества.

Более пятидесяти лет Третье отделение осуществляло политический розыск в империи, наблюдало за обществом, отдельными подданными и правительственными органами. Его власть была неограниченной. Первым его начальником был назначен А Бенкендорф. Непосредственным создателем системы имперского политического сыска стал Л.Дубельт, объединивший Особую канцелярию, черный комитет для перлюстрации писем подданных, тайную агентуру, жандармерию и заграничную разведку. Третье отделение превратилось в орган верховной власти, сосредоточивший в своих руках все ветви управления государством. Подчиняясь только Николаю I, Третье отделение стояло вне общей системы государственных учреждений, находясь над ними. Ему по сфере деятельности подчинялись министры, генерал-губернаторы, губернаторы. Третьим отделением руководил главноуправляющий, он же шеф жандармов, и управляющий, он же начальник штаба корпуса жандармов. Исполнительными органами Третьего отделения стали учреждения и воинские части жандармерии. Бенкендорф называл свою службу когортой добромыслящих, охраняющих общество от заблуждений: «Всякий порядочный человек сознает необходимость бдительной полиции, охраняющей спокойствие общества и предупреждающей беспорядки и преступления. Всякий опасается полиции, опирающейся на доносы и интриги. Полиция внушает честным людям безопасность, но и пугает их и удаляет от престола. Честные и способные часто брезгуют ролью тайных шпионов. Злодеи, интриганы и недалекие люди, раскаявшись в своих ошибках, по крайней мере будут знать, куда им обратиться».

Третье отделение разместилось на углу Гороховой улицы и набережной реки Мойки, в 1838 году оно переехало в дом 16 на набережной реки Фонтанки, где у Цепного моста находилось до 1917 года.

Третье отделение было гражданской организацией со штатом от шестнадцати до сорока служащих. Его аппарат состоял из общего архива, двух секретных архивов, типографии и пяти экспедиций. Первая экспедиция ведала всеми политическими делами, наблюдением и надзором за общественными и революционными организациями и деятелями. Она проводила дознания по политическим делам, составляла для императора ежегодные «Отчеты о действиях» – обзоры общественного мнения и политической жизни страны, вела дела, связанные с оскорблением царя и императорской фамилии. Бенкендорф писал, что общественное мнение также важно для власти, как топографическая карта для полководца.

Вторая экспедиция вела надзор за религиозными сектами, раскольниками, фальшивомонетчиками, занималась должностными преступлениями, делами об убийствах, прошениями, жалобами, собирала сведения об изобретениях, заведовала штатами и кадрами Отделения, тюрьмами – Петропавловской и Шлиссельбургской крепостями.

Третья экспедиция вела наблюдение за проживавшими в России иностранцами, собирала сведения о политическом положении в стране, революционных партиях и организациях зарубежных государств.

Четвертая экспедиция собирала сведения о крестьянском движении, о мероприятиях правительства по крестьянским проблемам, о всех происшествиях в стране, о видах на урожай.

Пятая экспедиция ведала цензурой и наблюдала за прессой. При необходимости Отделение создавало специальные комиссии и комитеты. Управляющий Отделением с тремя самыми доверенными сотрудниками непосредственно встречался с тайной агентурой, читал многочисленные доносы, открывал и закрывал по своему усмотрению дела, разбирался со шпионами-добровольцами, которых было множество. Уже тогда в политическом сыске появилась тенденция фальсифицировать дела или вообще высасывать их из пальца. Если в итоге Отделение не могло доказать обвинение, оно старалось обвинить подозреваемого в сумасшествии. В 1828 году Бенкендорф докладывал царю: «За три года своего существования надзор отмечал на своих карточках всех лиц, в том или ином отношении выдвигавшихся из толпы. Так называемые либералы, приверженцы и апостолы русской конституции в большинстве случаев занесены в списки надзора. За из действиями, суждениями и связями установлено тщательное наблюдение»!. Под контроль бралось все – дворянские балы, дружеские собрания, пирушки, карточные вечеринки, семейная жизнь подданных. Третье Отделение и Корпус жандармов возглавляли А.Х.Бенкендорф (1826–1844), А.Ф.Орлов (1844–1856), В.А.Долгоруков (1856–1866), П.А.Шувалов (1866–1874), А.Л.Потапов (1874–1877), Н.В.Мезенцев (1877–1878), А.Р.Дрентельн (1878–1880).

Третье отделение с самого начала конкурировало с министерством полиции, с министерством внутренних дел. Первый управляющий Третьим отделением М.Фок докладывал главнокомандующему политическим сыском А.Бенкендорфу: «Городская полиция собирается развернуть все находящиеся в ее распоряжении средства, чтобы первой узнать все, что делается. Полиция отдала приказание следить за моими действиями и за действиями органов надзора. Переодетые полицейские чиновники наблюдают за тем, кто приходит ко мне домой». Третье отделение и МВД с 1826 года втыкало друг другу палки в колеса. Николай I создал службу своей личной охраны. Рота дворцовых гренадеров, созданная в октябре 1827 года, подчинялась не командиру гвардии, а министру императорского двора. В роте было сто двадцать специально отобранных солдат-орденоносцев и три выслужившихся из рядовых офицера. Рота несла караульную службу во дворцах, где находился Николай I. Все гренадеры и офицеры роты получали двойные оклады.

Уже в 1827 году А.Бенкендорф докладывал царю: «Все ждут если и не полного преобразования, то хотя бы исправления в порядке управления». Его заместитель генерал М.Фок добавлял: «Теперь самое время приступить к реформам в судебном и административном ведомствах, не действуя, впрочем, слишком решительно. Это ожидают с величайшим нетерпением и все в один голос твердят об этом». Николай I приказал реформатору Александра I М.Сперанскому, в 1826 году как члену суда над декабристами голосовавшему за их смертную казнь: «Цель вашей работы заключается не в полном изменении существующего порядка управления, но в его усовершенствовании посредством некоторых частных перемен и дополнений».

Разработка законов об улучшении жизни подданных была поручена чиновникам, жившим за их счет. Ни о каком обсуждении их в обществе не могло быть и речи – Николай I не доверял дворянству после восстания декабристов. В Государственный Совет на обсуждение подавались заведомо ложные документы, извращавшие ситуацию в стране. Шла игра в преобразования. Николай I систему набора и назначения на государственную службу не изменил, но усилил жандармерию.

Первые команды жандармов были созданы в 1792 году в гатчинских войсках Павла Петровича, как части военной полиции, наблюдавшие за порядком и настроениями в армии. В 1815–1817 годах части жандармерии были сформированы в армии, в гарнизонах всех городов империи. С этого периода наряду с военными функциями жандармерия стала выполнять задачи политической полиции.

В 1826 году при создании Третьего отделения Николай I подчинил ему жандармские части. Все они были сведены в Корпус жандармов с правами армии. Корпус стал исполнительным органом Третьего отделения, а с 1838 года его начальник одновременно назначался шефом Корпуса. Управляющий Третьим отделением назначался начальником штаба Отдельного корпуса жандармов, располагавшегося в доме 40 на Фурштадской улице Санкт-Петербурга. Вся Российская империя была разделена на восемь округов, во главе которых встали жандармские генералы, имевшие в подчинении старших офицеров, курировавших отдельные губернии. С 1867 года начали создаваться губернские жандармские управления, ранее были созданы жандармские дивизионы – московский, петербургский, варшавский.

Во времена Николая I в немногочисленных гимназиях учили только детей дворян и чиновников. Дети купцов и мещан учились в губернских и уездных училищах, но их было совсем мало. Николай I боялся просвещения и образования. Министр народного просвещения С.Уваров, автор формулы «православие, самодержавие, народность», в учебные заведения принимал с разбором. Преподавание философии в университетах было прекращено, сами университеты подвергнуты исключительному надзору. Посылка молодых преподавателей на стажировку за границу прекратилась. Количество студентов в университете не должно было превышать трехсот слушателей. Значительно усилилась цензура. Выдающегося русского писателя Ивана Тургенева заключили на полтора месяца в тюрьму и отправили в ссылку только за то, что он в некрологе посмел назвать великого русского писателя Николая Гоголя великим, с трудом опубликовав его только в московской газете. Великим мог быть только Николай I.

Наука и литература подверглись гонениям. Увеличились опалы и наказания без суда. В обществе императора Николая стали называть «самодовольной личностью с кругозором ротного командира». В Европе Россию стали называть огромной казармой, в которой всегда где-то волновались крестьяне.

К середине XIX века в России числилось десять с половиной миллионов ревизских душ, делившихся на оброчных и барщинных крестьян. В производстве и продаже хлеба царил хаос. Из-за плохих дорог никто не знал, когда и куда будет доставлено зерно. Разница в стоимости ржи летом и зимой 1840 года составляла чуть ли не десять к одному и более. Помещики продолжали отнимать крестьянские наделы, пытались организовать переработку сельхозпродуктов непосредственно в имениях, само собой увеличивая бесплатный труд крепостных. Происходило массовое обезземеливание крестьян, которых толкали на оброк, который со времен Екатерины Великой поднялся в пять раз, а в нечерноземных губерниях – в десять. На производствах в поместьях фиксировалась колоссальная крестьянская смертность, чуть ли не каждого четвертого работника. Увеличивалась отдача крестьянских девушек в притоны за вознаграждение. В общении с крестьянами многие помещики совершенно не ограничивали себя ни в чем. Их повсеместно секли, пороли, сажали в домашние тюрьмы в кандалах и железных ошейниках, выбивали ногами зубы. Дворянская изобретательность в издевательствах над беззащитными людьми была безгранична. Многие специально кормили крепостных червивым мясом за, например, плохо вычищенную трубку или обувь, за остывшую еду. Зафиксированы случаи многочисленного тыкания перочинным ножом маленьких детей помещиками. Детей обливали на морозе водой, заставляли есть разбитое стекло, грызть кости, бегать на поводке, травили собаками. Издевательства многих помещиков над крепостными девушками авторы описывать не станут. На российских просторах существовали помещики, насиловавшие всех своих крепостных женщин поголовно. Законная защита крестьян не действовала. Помещика, изнасиловавшего большое количество своих четырнадцатилетних крепостных девочек до смерти, суд оправдал, несмотря на явные улики. Дети и внуки помещиков-садистов и помещиков, хорошо относившихся к крепостным, почему-то сильно удивлялись и негодовали, что их начали массово убивать в 1917 году. Надо было первым познакомиться с биографиями своих дедушек и бабушек и перестать удивляться. Само собой, император всероссийский Николай I Павлович был в курсе многочисленных издевательств над своими подданными. Для него важнее было наказать дворянина, посмевшего обогнать его карету на Невском проспекте Санкт-Петербурга. Какие там еще крестьяне! Пусть пашут, молчат и умирают! Да здравствует империя! Крестьянские жалобы не имели никаких последствий. За жестокость помещиков в опеку было взято только несколько имений. Помещики ничего не боялись, не думая о том, что бояться придется их внукам, но будет уже поздно. Крестьяне массово бежали на север, юг, в Сибирь, заканчивали жизнь самоубийством и власти в отчетах называли их скоропостижно умершими. Третье отделение докладывало Николаю о сотнях подобных случаях. Крестьяне убивали помещиков-садистов, на них посылали войска и проводили массовые экзекуции. За время правления Николая I крестьянских волнений было почти тысяча и количество их с каждым годом росло. Крестьяне массово просились в солдаты, чтобы избежать дворянских издевательств. В 1843 году сорок тысяч восставших в Пермской губернии крестьян усмиряли десять тысяч солдат с десятком орудий. В стране стала создаваться постоянная атмосфера неудовольства, начавшего переходить в ненависть. Помещикам внушали быть снисходительнее к своим крестьянам, но они, конечно, не внушались. Они продолжали обливать не понравившимися им кипящими щами головы своих крепостных поварих. При редких проверках помещики говорили, что щи уже успели остыть. Читать жалобы крестьян на помещиков-извергов почти невозможно. Читать объяснения помещиков-садистов омерзительно. Архивные данные по крепостной трагедии многочисленны и ужасающи. Крестьяне продолжали оставаться в полной зависимости от помещиков, которые во главе с царем Николаем I активно нарывались на народ.

Третье отделение создало огромную сеть агентов и провокаторов, среди которых было много добровольцев. Они действовали во всех слоях населения и выявлявших умонастроения общества с последующим изъятием из него всех недовольных военно-полицейскими порядками в империи.

Тюрьмы, каторга и ссылка не пустовали. Были затравлены и погибли многие выдающиеся люди николаевского времени. Из Лондона газета почти первого в России политического эмигранта А.Герцена «Колокол» «звала живых», рассказывала о министрах-казнокрадах, судьях-взяточниках, чиновниках-самодурах, помещиках-крепостниках. Комендант Петропавловсой крепости получал удовольствие от того, что говорил своим потенциальным клиентам о давно приготовленных для них казематах. В 1848 году в Санкт-Петербурге грянуло дело о петрашевцах.

Информацию о собраниях и беседах в петербургском доме дворянина М.Петрашевского получила полиция МВД. Она ввела провокатора в кружок, в котором обсуждались теории социалистов Сен-Симона и Оуэна, мечтали о лучшем будущем для России и ее народа. Министр внутренних дел сообщил о собраниях государю, как о раскрытии преступления, угрожавшего Отечеству. Разъяренный Николай I орал на начальника Третьего отделения графа М.Орлова, что у его агентов нет нюха и назвал их сопливыми псами. Орлов доложил царю, что дело петрашевцев не стоит выеденного яйца и не несет никакой опасности для империи. Достаточно без шума и скандала поговорить с Петрашевским, чтобы он прекратил собрания. Революция 1848 года в Европе напугала царя и в ночь на 23 апреля 1849 года совместными группами Третьего отделения и МВД было арестовано сорок восемь посетителей собраний Петрашевского. Чтобы убеждать императора в своей необходимости, получать звания, чины, ордена, премии, Третье отделение и Министерство внутренних дел пугали императора выдуманными заговорами, блефуя, как высокопрофессиональные шулера. Началось выдумывание и создание «тайных обществ». Управляющий Третьим отделением Л.Дубельт писал: «Вот и у нас заговор! Слава Богу, что вовремя открыли. Петропавловская крепость и Сибирь – сколько ни употребляют эти средства, все никого не исправляют». Незадолго до дела Петрашевского жандармы разгромили литературно-философское Кирилло-Мефодиевское братство, среди членов которого были выдающиеся историк Н.Костомаров и поэт Т.Шевченко. После сидения в Петропавловской крепости их сослали.

Петрашевцев обвинили за политические разговоры и мечтания. В империи считалось преступлением даже чтение письма критика В.Белинского писателю Н.Гоголю, в котором утверждалось, что нужно с помощью законов соблюдать чувство собственного достоинства каждого человека. Двадцать человек из кружка М.Петрашевского приговорили за беседы к смертной казни. Их привезли на Семеновскую площадь Петербурга, огласили приговор, связали осужденных, надели на их головы мешки, выстроили напротив расстрельную команду, клацнули ружейными затворами и в последний момент остановили казнь, заменив ее многолетней сибирской каторгой. Среди почти казненных был великий русский писатель Федор Достоевский.

Выдающийся русский писатель Михаил Салтыков-Щедрин, сосланный ни за что, писал о николаевских чиновниках: «Зависть и жадность у вас первого сорта. Так как вы эту жадность произвольно смешали с правом, то и думаете, что вам предстоит слопать мир. Вот почему вас везде ненавидят. Всякий убежден, что при одном вашем появлении должна умереть любая мысль о свободе».

Общество и появляющаяся интеллигенция стали называть власть Николая I карающей силой. Началось отчуждение между властью и обществом. В бюрократической стране процветали бесконтрольность и злоупотребления. Император сам заявлял цесаревичу, что в России не воруют только они двое. Третье отделение докладывало царю в обзорах общественного мнения: «Мнение двора, придворного общества, не представляет значения для правительства, так как это мнение не играет никакой роли в обществе. В высшем обществе существуют две группы – недовольные опальные вельможи и сторонники аристократической конституции на английский манер, и довольные. Обе группы не представляют никакой угрозы в смысле перехода к какому-либо действию. Улучшение настроения и мнения среднего класса помещиков, неслужащих дворян, купцов первой гильдии, образованных людей и литераторов прогрессирует с поразительной быстротой. Чиновничество не внушает сколько-нибудь серьезных опасений, но оно морально наиболее развращено. Хищения, подлоги, превратное толкование законов – вот их ремесло. К несчастью, они-то и правят, и не только отдельные, наиболее крупные из них, но, в сущности, все, так как им всем известны все тонкости бюрократической системы. Министр финансов человек знающий и просвещенный, трудолюбивый, но упрямый, слушает только нескольких любимцев, которые его обманывают. Министр внутренних дел враг хищений, но совершенный невежа. Министр народного просвещения мракобес. Военный министр предмет ненависти всех без исключения. Морской министр прямо обвинен в воровстве. Армия вполне спокойна и прекрасно настроена. Крестьяне ждут освобождения. Духовенство живет почти в одинаковых условиях с крестьянством и заражается его настроениями. Молодежь, дворянчики от 17 до 25 лет, составляет в массе самую гангренозную часть империи. Среди этих сумасбродов мы видим зародыши якобинства, революционный и реформаторский дух, прикрывающийся маской русского патриотизма. Из-за дурного воспитания эти молодые люди превращаются в карбонариев. Экзальтированная молодежь мечтает о возможности русской конституции, уничтожении рангов, достичь которых у них не хватает терпения, и о свободе, которой они совершенно не понимают, но которую полагают в отсутствии подчинения. Страх быть обнаруженными удерживает их от создания тайных обществ».

Любое неофициальное мнение как событие чрезвычайной важности раздувалось до предела. За пение «непристойных» песен в студенческих пирушках студентов жестоко наказывали. Все, что было чуть выше дозволенного, вдруг становилось страшным преступлением. В обществе говорили о генерале Л.Дубельте, что «он выдумывает заговоры, чтобы пугать постоянно власть и этим доказывать свою необходимость». Сам Дубельт докладывал царю: «Зло существует в отдельности, но везде преследуется при его обнаружении. Покровительства и послабления злу нет. Если министры и другие власти не могут совсем искоренить беспорядок, то потому, что иные злоупотребления по общему порядку вещей существуют и всегда будут существовать у всех народов. В России по судебной и по административным частям нет общих вопиющих притеснений и злоупотреблений. Всем недовольны только те, кто по своему беспокойному характеру или неблагоразумию будут недовольны всегда».

Всем недовольным в Третьем отделении задавали вопрос: «Откуда вы заимствовали свободный образ мыслей – от общества, от внушений других, от чтения книг и рукописей, и каких именно?» Многие декабристы называли и писали по памяти стихи Александра Пушкина. По уставу 1828 года цензорам приказывалось: «Если будет представлено кем-либо на рассмотрение цензуры книги или художественное произведение, обнаруживающие в сочинителе или художнике нарушителя обязанностей верноподданного, то об этом нужно немедленно извещать высшее начальство для установления надзора за виновным или предания его суду по законам». Николай I лично читал все немногочисленные общественные журналы и требовал представить подробные сведения о благонадежности издателя. Поэт называл в стихах улыбку возлюбленной небесной. Цензор стихи запрещал: «Сказано слишком сильно. Женщина недостойна того, чтобы называть ее улыбку небесной». Поэт писал, что нежный взгляд возлюбленной дороже ему внимания вселенной. Цензор запрещал: «Сильно сказано. Во Вселенной есть цари и законные власти, вниманием которых нужно и должно дорожить». Сам Николай I выносил на обсуждение своего ближнего круга вопрос: «Должны ли мы считать французскую революцию революцией. Можно ли печатать в России, что Рим был республикой, а в Англии конституционное правление? Может быть, лучше писать и даже думать, что на свете не было и нет ничего подобного?»

Большое значение придавалось оценке русской общественной жизни Европой. В Германии, Австрии, Франции работали специальные чиновники, пытавшиеся опровергать резкие материалы, печатавшиеся за границей об императоре и его России. В 1836 году лично Николай за случайно опубликованное в журнале «Телескоп» полемическое письмо П.Чаадаева объявил его сумасшедшим. А.Бенкендорф писал московскому военному губернатору: «Государю императору угодно, чтобы вы поручили лечение Чаадаева докторам и употребили все средства для восстановления его здоровья». Дважды сосланный под пули великий русский поэт Михаил Лермонтов писал:

«Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ.

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.

Быть может, за стеной Кавказа

Укроюсь от твоих пашей,

От их всевидящего глаза,

От их всеслышащих ушей».

Ввоз книг из Европы контролировался, в книжных магазинах многих городов производились неожиданные обыски, недозволенные цензурой книги отбирались, книготорговцев судили. Не разрешалось не только писать о волновавших общество передовых идеях, но даже опровергать их. Политический сыск вмешивался во все стороны общественной российской жизни. По каждому из многочисленных доносов заводилось дело и шло расследование. Ежегодно фиксировалось более пяти тысяч «прошений» от лиц всех сословий. Николай писал начальнику Третьего отделения: «Объявить доносителям, что если пишут вздор, то с ними нужно поступать, как с сумасшедшими». Страна жила в блестяще организованном беспорядке. Николай лично разрешал каждому офицеру уходить в отпуск, купцу учиться в учебных заведениях, сам был цензором Александра Пушкина. В обществе читали копии приговора Ф.Достоевскому в ноябре 1849 года с резолюцией Николая I:

«Военный суд находит подсудимого Достоевского виновным в том, что он, получив копию с преступного письма литератора Белинского, читал это письмо в собраниях. Достоевский был у подсудимого Спешнева во время чтения возмутительного сочинения поручика Григорьева под названием «Солдатская беседа». Поэтому военный суд приговорил отставного инженер-поручика Достоевского за недонесение – лишить чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием». Резолюция Николая: «На четыре года на каторгу, потом рядовым. Помилование объявить лишь в ту минуту, когда все уже будет готово к исполнению казни».

Александр Герцен писал в 1848 году: «Семилетняя ночь опустилась на Россию». Политику Николая I, политику репрессий в российском обществе стали называть государственным террором. Великий русский поэт Николай Некрасов писал о деле петрашевцев:

«Молодежь оно сильно пугнуло,

Поседели иные с тех пор,

И декабрьским террором пахнуло

На людей, переживших террор».

Литератор Павел Анненков писал о 1848 годе в Российской империи: «В октябре состояние Санкт-Петербурга представляется необычным: страх правительства перед революцией, террор внутри, преследование печати, усиление полиции, подозрительность, репрессивные меры без нужды и без границ. Терроризация достигла и провинции. Возникает царство грабежа и благонамеренности в размерах еще небывалых. На счету полиции были и все те, которые молчали, которые не вмешивались ни во что и смотрели со стороны на происходящее. Их подстерегали, на каждом шагу предчувствуя врагов. Жить стало крайне трудно. Люди жили, словно притаившись».

Власти запретили слово «прогресс», произнесение слова «вольный дух» считалось преступлением. Тайные доносы усложняли жизнь до такой степени, что многие подданные стали опасаться за каждый свой день, думая, что он может оказаться последним. Цензор-литератор А.Никитенко писал в дневнике: «Варварство торжествует свою дикую победу над умом человеческим, над образованием. Произвол, облеченный властью, в апогее. Всякое поползновение мыслить, всякий благородный порыв клеймятся и обрекаются гонению и гибели». Современник писал: «Русский человек смотрел на свою жизнь, как на истертые штаны, о которых не стоит заботиться».

Моральный крах созданной Николаем государственной машины произошел во время позорной Крымской войны 1853–1855 годов. К этому времени Николай I императорствовал почти тридцать лет. Вдруг оказалось, что промышленная и техническая отсталость николаевской России была вопиющей. В обществе заговорили о тотальной неспособности власти, почти сплошь представленной необразованными и непрофессиональными людьми, стремившимися только к личному обогащению. Николай I запустил механизм народного и революционного движения в империи, которое с середины XIX века стало развиваться стремительно.

Из великолепной комедии Александра Грибоедова «Горе от ума» цензура перед публикацией вычеркивала целые монологи. Над этим смеялась вся Россия, давно читавшая комедию в сорока тысячах рукописных копиях-списках. В обществе появилась страсть к разрушению, борьбе с существующими порядками. Появилось поколение бунтарей, быстро становившихся революционерами, чьим лозунгом стало «Быть свободным и освобождать других – вот обязанность человека».

В обществе говорили, что в «Петербурге не стало аристократов, только холопы». Будущий идеолог революционного народничества Николай Чернышевский писал: «Нация рабов, сверху донизу – все рабы! Добро невозможно без оскорбления зла!» Изучавший философию за границей дворянин Михаил Бакунин за общение с европейскими оппозиционерами и отказ вернуться на расправу на родину заочно был приговорен к лишению старинного дворянства, чинов, прав состояния и сибирской каторге. Он хлестал Николая I на всю Европу: «У нас в России нет ни свободы, ни уважения к человеческому достоинству. У нас царит отвратительный деспотизм, не знающий никаких границ своей разнузданности, никаких препон своим поступкам. У нас нет никаких прав, никакой справедливости, никакой защиты против произвола. У нас нет ничего из того, что составляет достоинство и гордость нации».

Политический эмигрант Александр Герцен писал: «Я остаюсь в Европе, потому что здесь есть гласность. Так сильно наше дело, что мы, кучка разбросанных повсюду людей со связанными руками, приводим в ужас и отчаяние мириады наших врагов боевым кличем: «Свобода, равенство и братство!». Министр народного образования России С.Уваров выполнял приказ императора: «Уровень образования должен соответствовать социальному положению учащегося». О творившемся в империи осторожно писал дипломат и будущий канцлер А.Горчаков: «С большой осторожностью можно предохранить себя от злости людей, но как спастись от их глупости?» Поэт Н.Некрасов не сдерживался:

«Иди в огонь за честь отчизны,

За убежденья, за любовь…

Иди и гибни безупречно,

Умрешь не даром: дело прочно

Когда под ним струится кровь».

В знак благодарности Николай I подарил золотые часы с бриллиантами императорскому художнику немцу Ф.Крюгеру. Придворные, как обычно выковыряли алмазы и вручили Крюгеру часы без них. Те придворные, которым бриллиантов не хватило, донесли о европейском позоре царю. Николай I вызвал художника, лично передал ему новые часы с бриллиантами и сказал, оправдываясь: «Если бы я захотел по закону наказать всех воров империи, Россия превратилась бы в пустынную Сибирь». Николай I мог все изменить, но не захотел этого делать. Он часто повторял: «Мне не нужны умные, мне нужны верноподданные».

Император Николай I умер 18 февраля 1856 года от пневмонии. Он не слушал врачей, которые могли его спасти. Возможно, к параличу легких привел стресс от крымского позора. Он уже никогда не узнал, что его генералы, «люди без ума и образования», в августе 1856 года при эвакуации Севастополя взорвали один из немногих уцелевших фортов, забыв вывести оттуда пятьсот раненых защитников города русской славы. Скорей всего, генералы не забыли, но им было все равно. Период правления «человека с оловянными глазами» уходил в небытие, оставляя борцов с утвержденным законом рабством.

При смене государя выдающийся русский поэт Ф.Тютчев сказал: «Не торопитесь радоваться, может быть придется плакать». С шестилетнего возраста будущего наследника престола Александра II, родившегося в 1818 году, воспитывал офицер школы гвардейских подпрапорщиков, о которой великий поэт Михаил Лермонтов говорил, что провел в ней два страшных года. С восьми лет вторым воспитателем цесаревича стал выдающийся поэт Василий Жуковский, почти воспитавший в нем одновременно чувство долга и человеколюбия к подданным. Жуковский не хотел, чтобы будущий просвещенный император видел в народе только солдат, а в России – казарму. Шагистике цесаревича учил сам отец Николай I, хотевший, чтобы он стал «военный в душе, без чего он будет потерян в нашем веке». С детства Александр Николаевич находился под колоссальным влиянием отца. Оба воспитателя отмечали очень неровный характер будущего Александра II.

В 1837 году цесаревич Александр полгода путешествовал по России и объехал тридцать губерний империи – север, Волгу, Урал, Сибирь, центральные области и Москву. За время путешествия наследнику было подано почти пятнадцать тысяч прошений и жалоб, чем были очень огорчены не решавшие эти проблемы местные власти. Через полгода Александр Николаевич совершил путешествие по Европе, побывав в Германии, Голландии и Англии, Францию не посетил. Он участвовал в заседаниях Сената, Синода, Кабинета Министров, Государственного Совета, женился на принцессе Марии Гессен-Дармштадской.

Во время Крымской войны Александр стал командующим гвардейским корпусом, элитой армии и флота, в которых служили два миллиона человек. Победить в войне количеством не удалось, а в феврале 1855 года умер Николай, по легенде сказав наследнику: «Сдаю тебе команду не в таком виде, как хотел, а с трудами и заботами».

19 февраля 1855 года Александр II вступил на престол Российской империи. Он прекрасно знал причины поражения России в Восточной, Крымской войне – слабость парусного, а не парового военного флота, наличие на вооружении армии не нарезных, а гладкоствольных ружей, не дальнобойных и не скорострельных, действия сомкнутым боевым порядком, а не рассыпным строем, батальонами, а не ротами, убийственные для солдат штыковые атаки, стрельба редкими залпами, а не индивидуально, пренебрежение инженерными сооружениями. В 1855 году Россия была почти банкротом. Необходимо было решать проблемы административной, экономической, военной, культурной отсталости империи, находившейся в стагнации и кризисе. Для развития, а может быть и спасения страны были необходимы безусловная отмена крепостного права, введение самоуправления в городах и уездах, изменение судебной системы, армии, финансов, просвещения.

Александр II запретил по мелочам придираться к газетам, журналам, книготорговцам, уменьшил административное давление на университеты. В манифесте по окончанию позорной Крымской войны 19 марта 1856 года император заявил: «Да утверждается и совершенствуется внутреннее благоустройство России. Да царствует правда и милость в ее судах. Да развивается повсюду и с новой силой стремление к просвещению и любой полезной деятельности». Царь заявил в Москве, что «существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным. Лучше начать уничтожать крепостное право сверху, чем дождаться того времени, когда оно начнет само собой уничтожаться снизу». В стране начался подъем общественного настроения, стали говорить, что новый государь «хочет правды, просвещения, честности, свободного голоса». По всей стране началось обсуждение крестьянской реформы.

Основной проблемой реформы было право собственности на землю и наделение ей крестьян. Эту проблему нельзя было решить с помощью действовавшего законодательства. Юридически земля являлась собственностью помещиков, крестьяне веками были только временными держателями своих наделов. В империи было множество сторонников безземельной крестьянской реформы. Однако совсем без земли крестьян оставить было технически невозможно и началась борьба за размеры их наделов, борьба упорная и совсем не быстрая. Обычный «секретный комитет по крестьянскому делу» был преобразован в главный комитет во главе с Александром II. Проектов крепостной реформы было множество, и в феврале 1859 года при главном комитете была создана особая редакционная комиссия; разделенная на четыре редакционные комиссии, занимавшиеся рассмотрением проектов. В комиссиях работали только чиновники и дворяне. Первоначально за крестьянами предполагалось оставить существовавшие наделы, но они были очень разные – и очень большие и чрезвычайно маленькие. Было решено не оставлять крестьянам земли, веками находившиеся в их пользовании. Были определены минимальные и максимальные наделы, разница между которыми должна была быть один к трем. «Лишняя» земля работающих крестьян отнималась в пользу помещика. Десятилетиями отцы и деды выкорчевывали пни в своей пашне, обихаживали ее, удобряли, поливали, приводили в порядок. Теперь их детям сказали: «Отдайте нажитое потом и кровью! Отдай землю тому, кто не имеет к земле никакого трудового отношения! Отдай! Отдай! Отдай!» В спорах крепостников размеры крестьянских наделов уменьшались еще дважды. Россию разделили на нечерноземную, черноземную и степную, установив крестьянские наделы от двух до десяти десятин. Землю получали только те крестьяне, кто уже имел ее до этого. Дворовым и батракам земля не полагалась. Крестьяне могли выкупать землю дополнительно у помещика на его условиях. У помещиков после выделения земли крестьянам должно было не менее трети всей ранее принадлежащей ему земли, которая должна была находиться не далее пятнадцати километров от имения. Крестьянам на свои наделы предполагалось ходить ежедневно за десятки километров. Надельную землю крестьяне тоже должны были выкупать у помещиков в собственность, но уже с помощью казны. Само собой, стоимость выкупаемой земли была поднята неоднократно, в четыре-шесть-десять раз и более. Само крепостное право отменялось без выкупа, но помещики тут же вогнали стоимость свободы личности в стоимость земли. До выкупа земли в полную собственность крестьяне продолжали нести повинности перед помещиками, оброчную, барщинную, гужевую, продуктовую. Повинности были денежными и рабочими – сорок мужских и тридцать женских дней работы на помещика в год. Ни о каких рыночных ценах речи не шло – за землю крестьяне переплачивали по стране сотни миллионов рублей, несколько годовых российских бюджетов. Само собой, сохранялась подушная подать.

Крестьянская реформа ликвидировала личную крепостную зависимость крестьян от помещиков, но создала ненормальные условия для ведения крестьянского хозяйства. Многие крестьяне вообще не понимали, что происходит, заявляя о посягательствах на их исконные права. Новые обязательства крестьян перед помещиками народ стал называть не освобождением, а новым крепостным правом.

19 февраля 1861 года император Александр II подписал Манифест об отмене крепостного права и Положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости:

«Помещики, сохраняя право собственности на все принадлежащие им земли, предоставляют крестьянам за установленные повинности в постоянное пользование из усадебную оседлость и, сверх того, для обеспечения их быта и исполнения их обязанности перед правительством, определенные в положениях количество полевой земли и других угодий. Пользуясь этим поземельным наделом, за это крестьяне обязаны в пользу помещиков исполнять определенные в положениях повинности. В этом состоянии, которое есть переходное, крестьяне именуются временно-обязанными. Вместе с тем им дается право выкупить их усадебную оседлость, а с согласия помещиков они могут приобретать в собственность полевые земли и другие угодья, отведенные им в постоянное пользование. С приобретением в собственность определенного количества земли крестьяне освободятся от обязанностей к помещикам по выкупленной земле и вступят в решительное состояние свободных крестьян-собственников.

Поскольку потребуется не менее двух лет, чтобы произвести эти многосложные перемены, то до истечения этого срока крестьянам и дворовым людям пребывать в прежнем повиновении помещикам и беспрекословно выполнять прежние обязанности».

Крестьяне встретили Манифест с недоумением, после его официального объявления 5 марта 1861 года «расходились по большей части молчаливые, нахмуренные, разочарованные». Газеты сообщали о повсеместной радости народа, но это не соответствовало действительности.

От личной крепостной зависимости от помещиков освободилось двадцать два миллиона крепостных и около двух миллионов удельных-дворцовых крестьян. Двадцать четыре миллиона крестьян были государственными. Кроме личной свободы крестьяне получили гражданские права совершать сделки, торговать, владеть имуществом. Крестьяне не стали частными собственниками своих наделов. Они соединились по месту жительства в сельские общества, из которых составлялись волости, с самоуправлением по образцу государственных крестьян. Сохранялось общинное землевладение с общей ответственностью общества за каждого его члена. Крестьянский «мир» переделял землю между крестьянами и отбывал все повинности с землей с помощью круговой поруки. С помощью «выкупной операции» власть выплачивала помещикам доходными процентными бумагами стоимость крестьянских наделов. На самих крестьян вешался казенный долг, который должен был быть погашен в течение срока девяти лет. Крестьяне не только не получили желаемой земли, но и потеряли ее часть. Для решения огромного количества крестьянско-помещичьих споров были учреждены из местных дворян мировые посредники, следившие за справедливостью их решения. Мировые посредники собирались на уездные съезды. В губерниях были созданы присутствия по крестьянским делам, состоявшие из чиновников и дворян. Вместо помещиков бывшими крепостными крестьянами стало управлять государство и это был компромисс народа и власти с непредсказуемыми последствиями.

Совсем недавно новый император говорил своим дворянам: «Дальнейшее ожидание может только еще более возбудить страсти и привести к самым вредным и бедственным последствиям для всего государства вообще и для помещиков в особенности». Манифест об отмене крепостного права был объявлен в прощенное воскресенье перед Великим постом 5 марта 1861 года. Дочь архитектора А.Штакеншнейдера и свидетельница событий писала: «От царского подъезда Зимнего дворца и до Невского во всю длину стоял народ. День был чудный, светлый и теплый, но на улицах грязь невылазная. На площади перед дворцом мерзлый снег, лужи, лед и грязь. Расчищен был только проезд для царя и весь снег и вся грязь были накиданы по сторонам, где и стоял народ. Сняв шапки, народ упал на колени. Царь ехал бледный, как полотно, и по мере того, как продвигалась его коляска, народ вовсе падал при ее приближении, а задние вставали и бежали за коляской. Бледный и безмолвный человек в коляске и мокрый, опускавшийся в грязь и поднимающийся из грязи народ».

Со времен Ивана Ужасного в Московском царстве самодержавный государь отвечал за все происходящее в стране, осуществляя принцип всеобщего универсального авторитета. Чтобы быть достойным сакрально-всеобъемлющей власти государь должен быть образцом для нации, но образцами московские самодержцы, за двумя спорными исключениями, никогда не были. Иван Ужасный вообще стал классическим антиобразцом правителя. Николай I возвел в государственный принцип казенный патриотизм, порочащий саму его идею. Он, очевидно, не понимал, что искренне любить Родину по приказу нельзя. Будущий самодержец, находясь в трезвом уме и твердой памяти, мог войти со свитой в спальню трехлетнего цесаревича Александра, разбудить его, и заставить маршировать под барабан, в который сам с удовольствием колотил. Через много лет он мог нецензурно обругать взрослого наследника престола и надавать ему пощечин прилюдно. Позднее и сам Александр II мог наорать и даже плюнуть в придворного или чиновника, а потом вдруг обнять и поцеловать оплеванного им человека. Ничто в Российской империи не делалось без резолюции самодержавного и великого Белой, Малой и многой другой Руси, а значит государь и отвечал за все, что происходило в государстве. Он полностью отвечал и за свое окружение, которое наблюдательный французский путешественник и писатель А. де Кюстин в 1838 году назвал людьми рабского мышления с боярской заносчивостью. Выдающийся русский поэт-дипломат Федор Тютчев назвал Николая I не царем, а актером-лицедеем, а начало царствования Александра II оттепелью. В 1861 году многие надеялись что новому царю удастся изменить государство чиновников, в руках которых почему-то находилась вся законодательная, судебная и исполнительная власть. Русский дворянин П.Долгоруков, которого династия Романовых боялась больше А.Герцена, в опубликованной за границей книге «Правда о России» писал: «Александр II убежден в том, что стоит ему лишь только приказать, как все будет исполнено». Император приказал отменить крепостное право и в стране начались волнения. Оказалось, что реформы Александра II устраивали далеко не все слои и сословия империи.

У крестьян был свой взгляд на крепостную волю. В 1861–1863 годах по всей Российской империи крестьяне волновались более тысячи раз. Это не было антиправительственное движение, просто народ пытался разобраться в написанных косноязычным и путанным языком Манифесте 19 февраля 1861 года. Помещики вызывали войска, арестовывали задающих вопросы и заявляли властям, что «кроткими мерами окончить беспорядки невозможно». Тысячи крестьян стали отказываться от работы в имениях, сам Манифест иногда называли подложным. Крестьян массово пороли. Воинские команды требовали подчиниться, крестьяне отвечали: «мы не пойдем к помещику, хоть горло всем перережь, мы не можем работать на него больше одного дня в неделю». Крестьян били прикладами и опять пороли, применяли «легкие исправительные наказания». Мягкими мерами властей многие помещики были недовольны. Десятки разосланных по стране флигель-адъютантов Александра II контролировали вступление Манифеста о свободе и не прибегали к жестоким мерам воздействия на мужиков. В виде наказания в деревни на постой вводили солдат, которых общины должны были бесплатно кормить. О Манифесте рассказывали словами, убеждениями, прикладами ружей и шашками плашмя, розгами и арестами зачинщиков. Крестьяне говорили, что верят только царскому слову, что «земля Божья и царская, а через два года будет крестьянская». Иногда при столкновениях были убитые и изувеченные. Убеждали крестьян обычно в присутствии большого воинского отряда. Крестьян обманывали и помещики и некоторые офицеры, пользуясь их неграмотностью. Военно-полевые суды отправляли зачинщиков волнений в сибирскую ссылку и даже на каторгу. Флигель-адъютанты докладывали Александру II, что причиной многих крестьянских волнений являются злоупотребления помещиков. Вопиющий случай произошел в деревне Казанской губернии с говорящим названием Бездна. Отказавшихся от барщины мужиков расстреляли, убив официально семьдесят и ранив сто пятьдесят безоружных крестьян, просто кричавших «Воля, воля!» Крестьяне затихли, но не забыли.

В российском обществе по-разному отнеслись к отмене крепостного права. Восемь из десяти помещиков были недовольны. Тверское дворянское собрание признало освобождение крестьян без земли аморальным. Тринадцать тверских дворян на полгода посадили в Петропавловскую крепость, а потом с грустью отпустили домой под негласный надзор полиции. Великий народный поэт Николай Некрасов писал: «Да разве это настоящая воля? Это чистый обман, издевательство над крестьянами! Народ освобожден, но счастлив ли он?» Военный министр Д.Милютин говорил: «Все убеждены в тупости и неспособности лиц, составляющих правительство». В 1861 году были созданы сотни воскресных школ, в которых тысячи учителей, студентов, писателей, журналистов, офицеров и чиновников начали учить основам знаний в городах пришедших из деревень крестьянских рабочих, ремесленников, солдат и их детей. К лету 1862 года все воскресные школы были закрыты. Среди добровольных народных учителей начались аресты. Из ничего раздувались дела, людей судили «по обвинению в преступном образе мыслей». Изменили правила приема в университеты, сократив бюджетные места с шестидесяти пяти до одного процента от общего числа студентов. Теперь получить высшее образование можно было только за большие деньги. В Петербургском университете начались студенческие волнения и его тут же закрыли.

Политический эмигрант и соратник Герцена Николай Огарев заявил: «Старое крепостное право заменено новым. Оно не отменено. Народ царем обманут». О положении в Российской империи позднее писал ее главный могильщик Владимир Ульянов-Ленин: «Оживление демократического движения в Европе, польское брожение, потом восстание 1863 года, недовольство в Финляндии, требование политических реформ всей печатью и всем дворянством, распространение по всей России «Колокола» А.Герцена, могучая проповедь Чернышевского, умевшего и подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров, появление прокламаций, возбуждение крестьян, которых с помощью военной силы и с пролитием крови очень часто приходилось заставлять принять «Положение», обдирающее их как липку, коллективные отказы дворян-мировых посредников применять такое «положение», студенческие беспорядки». В стране появилось много новых очень молодых людей, которых позже назвали народниками. Их никогда не выслушивали, им не давали говорить, их только карали. Через пятнадцать лет преследований народники заявили, что с этой властью невозможно не только договариваться, но и даже просто разговаривать, и начали карать власть сами. Тогда, в 1861 году, все еще можно было изменить.

Крестьянской реформой были начаты другие преобразования в империи. В 1863 году была проведена реформа образования, в 1864 – земская и судебная реформы, в 1865 году – цензурная, в 1870 году – городская реформа и закончены преобразования в армии. Теперь крестьян называли мелкими сельскохозяйственными производителями, ведущими индивидуальное хозяйство силами одной семьи. Дворохозяева сельского общества на сходе избирали из своей среды старосту, сборщика податей и представителей на волостной сход, который в свою очередь избирал старшину, и суд, судивший крестьян по мелким уголовным и гражданским делам на основе обычного права. Волостной сход контролировался мировыми посредниками и позднее земскими начальниками.

Мировые посредники разбирали отношения, споры и жалобы крестьян и помещиков, утверждали сельских старост, волостных старшин, отрешали их от должности, занимались потравами и порубками, могли арестовать на семь дней. Мировые посредники, назначавшиеся губернатором и губернским предводителем дворянства из местных помещиков, утверждались Сенатом. Новые отношения в деревне потребовали проведение земской реформы.

В 1864 году было принято «Положение губернских и уездных земских учреждениях». Землевладельцы, горожане и крестьяне на основе большого имущественного ценза выбирали гласных членов земских собраний, которые сформировывали земские учреждения. Раз в три года или ежегодно уездные и губернские собрания во главе с предводителями дворянства, городскими головами и мировыми посредниками на основе самоуправления и самофинансирования избирали уездные и губернские земские управы, контролировали их работу и утверждали бюджет. Земские управы из председателя и трех членов занимались только местными делами строго в пределах территории своей губернии и уезда. Для выполнения работ управы выбирали уполномоченных. По «Положению» 1864 года земские управы занимались устройством и содержанием дорог, мостов, перевозов, больниц, школ, рынков, пожарных команд, приютов, ветеринарных и статистических служб, межевых комиссий и других местных учреждений. Земства несли ответственность за народное образование и здравоохранение, за качество дорог. Постановления земских учреждений вступали в силу только после одобрения губернаторами. Земствам разных губерний и уездов запрещалось самостоятельно вступать в деловые контакты друг с другом.

Выборы гласных членов в земские собрания были сложными. Сельские общества посылали своих представителей на волостной сход, где они избирали выборщиков, которые могли выбрать ограниченное количество гласных. На земства оказывалось давление властей. С 1890 года гласных из крестьянских выборных назначал губернатор. Была создана особая курия дворян-землевладельцев с большими правами. Выбиравшиеся из потомственных дворян земские начальники контролировали сельское и волостное управление, утверждали всех крестьянских должностных лиц.

В 1864 году была проведена судебная реформа, признанная самой последовательной и значительной реформой Александра II. Был введен внесословный, гласный суд с участием присяжных заседателей, адвокатурой и состязательностью сторон. Судебные заседания стали открытыми, хотя это правило нарушалось, их материалы могли помещаться в периодической печати. Виновность или невиновность подсудимых устанавливали присяжные заседатели, меру наказания определяли профессиональные судьи. Решения судов с присяжными объявлялись окончательными. Был создан институт судебных следователей и адвокатура. Вводился принцип несменяемости судей, для всех – высокий образовательный ценз. Из обыкновенного порядка судопроизводства изымались политические дела.

В июне 1870 года было объявлено «Городовое положение», заменившее в пятистах городах империи сословные органы самоуправления всесословными городскими думами и управами, гласные члены которых избирались на четыре года. Городские думы формировались по специальным куриям на основе высокого имущественного ценза, зависящего от размеров выплачиваемых в казну налогов. Городские думы избирали городские управы из городского головы и нескольких членов. Думы и управы городов занимались хозяйственной деятельностью, благоустройством, рынками, ярмарками.

В течение пятнадцати лет в России проводилась военная реформа. Рекрутская повинность была заменена всеобщей воинской, армия была оснащена нарезным оружием, улучшилась боевая подготовка в войсках, были созданы военные округа, юнкерские училища. Вместо двадцатилетней рекрутчины в армию на шесть лет призывались все военнообязанные с двадцати одного года. В мирное время призывался каждый четвертый призывник. Не призывались единственный кормилец в семье, единственный и второй сын, если первый сын отслужил.

В 1864 году был создан ревизионный орган – Государственный контроль, власти пытались ввести гласность бюджета, создан единый Государственный банк. Считалось, что было резко снижено казнокрадство.

Реформа образования коснулась всех подданных империи. Были отменены сословные ограничения при поступлении в среднюю и высшую школу. Кроме действующих церковно-приходских начальные школы открывались общественными организациями и частными лицами. Были введены равные права для получения среднего образования лицами всех сословий и вероисповеданий. Кроме дворян в семилетних средних учебных заведениях стали учиться дети разночинцев, выходцев из купечества, духовенства, мелкого чиновничества, крестьян, незаконнорожденных, рабочих. Классическая гимназия стала единственным типом общеобразовательной и внесословной школы, выпускники которой имели право поступать в университеты. Реальные училища давали право поступать в технические институты и возможность поступления в университет. До правления Александра II для женщин существовали только частные пансионы и институты благородных девиц, где обучались в основном дворянки. С 1858 года стали открываться женские училища для всех сословий. Позднее появились высшие женские курсы, медицинские и педагогические. Благодаря деятельности земств количество народных школ стало исчисляться десятками тысяч. В 1863 году была восстановлена университетско-преподавательская автономия без права участия в ней студентов. В университеты могли поступить представители всех сословий. Их деятельностью руководили Советы, имевшие право присуждать ученые степени и звания. Должности ректоров, проректоров, деканов и профессоров стали выборными с последующим утверждением министром народного просвещения. В университетах с физико-математическим, юридическим, медицинским и историко-филологическим факультетами, к концу правления Александра II училось более десяти тысяч студентов.

По принятым в 1865 году «Временным правилам о цензуре» от предварительной цензуры освобождались газеты и журналы Петербурга и Москвы, книги объемом не менее десяти печатных листов, издания Академии наук и правительства. Если печатные издания нарушали действующее законодательство, то они подвергались судебному преследованию. Их штрафовали, предупреждали, закрывали. Цензура осталась для книг объемом менее десяти печатных листов, наиболее доступных по цене для населения. Власти не спешили наказывать прессу, понимая, что это вызовет к ней повышенный интерес. В России свободно вышел «Капитал» основоположника научного коммунизма Карла Маркса. С 1866 года ситуация в печати изменилась, вместо судебного разбирательства стали применяться административные методы.

Реформы Александра II законодательно закрепили коренное социальное переустройство, вовлекая в исторический процесс все слои общества. В течение короткого промежутка времени изменилось положение десятков миллионов человек на громадной территории, где имелось множество региональных, национальных и культурных особенностей. Если бы они дали землю крестьянам и политические права подданным, вполне возможно, что не произошло бы ни потрясений, ни бессмысленных войн, ни кровавых революций. Власть, как всегда, поступила по-своему и это не сошло ей с рук, правда не сразу. Однако и долгой задержки в развитии событий, начавших потрясать основы империи, не случилось. Политической реформы не произошло по желанию высшей власти, но это стало главной ошибкой царствования Александра II.

Деятельность властей называли недостаточной, половинчатой, незавершенной, грабительской, разрушающей устои, опасной для государства. Благими начинаниями оказалась вымощена дорога в ад. Реформы не смогли и не захотели провести в жизнь в соответствии с принятыми решениями. С 1860 по 1900 год население России выросло с семидесяти пяти до ста двадцати пяти миллионов человек и все они хотели реализоваться, жить в благополучной стране и быть счастливыми людьми. В 1861 году счастья для всех не хватило. Не в первый и не в последний раз в российской истории.

Основная масса лучших земель осталась у дворянства, большая часть которого не знала, что с этим делать. Крестьянская община с круговой порукой, где все работали по-разному, не дала увеличение сельскохозяйственного производства, в соответствии со своими новыми возможностями. Юридически свободные крестьяне не получили правовой, социальной, гражданской самостоятельности. Они не могли ни работать, ни жить так, как хотели. Личность крестьянина не могла реализоваться. Само самодержавие объявляло себя незыблемым. Ни о каком участии подданных в управлении империей через выборный парламент не могло быть и речи. Государственный либерализм образца середины 1860-х годов не усилил, а подорвал самодержавие. Власть верховная не захотела регламентировать себя законодательно и за эту регламентацию взялись подданные власти. Помощь или отсутствие неадекватного вмешательства в создание в России гражданского общества, власти не оказали и не проявили. Сменившие дворянских реформаторов-одиночек тысячи демократов-разночинцев заинтересовались не только постепенным либерализмом, конституционализмом и парламентаризмом. В крестьянской среде издавна любили царей-благодетелей неправовой любовью. Выдвинувшиеся из их среды народники, быстро ставшие революционерами, для достижения своих целей по созданию идеального правового государства и гражданского общества стали пробовать все доступные и не доступные способы. Почему-то получилось, что гражданское общество стало создаваться как оппозиционное власти заговорщицкое подполье. Опять и опять власти пытались перепрыгнуть пропасть в несколько прыжков, но ничего не получалось. Миллионы людей видели, что по-старому жить нельзя, а по-новому не дают. Корабль российской государственности сполз с мели и тут же напоролся на рифы. Власть почему-то планировала наслаждаться жизнью, не понимая, что вот-вот ей придется вести борьбу за выживание. Подданные уже не хотели управляться неизвестно кем без их согласия. Подданные хотели право голоса. Утверждения о готовящейся в конце царствования Александра II российской конституции не соответствуют действительности. Император неоднократно заявлял, что конституционная форма правления принесет России несчастье и приведет к ее распаду. Удалось обсудить только возможность создания при Государственном совете небольшой группы гласных, избираемых земствами. За подобное нововведение высказывались только Третье отделение и министерство внутренних дел. Против были Государственный Совет, Кабинет министров, Сенат, Канцелярия императора. Поскольку договориться не удалось, как обычно решили не делать ничего. Российские Бурбоны ничему не научились и ничего не хотели забывать. Царь молчал. По всей Европе общественное мнение имело колоссальное значение, но российскую власть это не интересовало. Самодержавие никогда не хотело себя ограничивать. По империи разнесся слух, что на высочайшее имя готовится адрес с просьбой конституции, подписанный ста тысячью подданных. Слух опровергли – «где это вы нашли столько грамотных?» Пытавшихся что-то сделать царских министров в земствах все равно называли опричниками, а при дворе революционерами. Ретрограды утверждали, что России до революции как до Луны, а либералы говорили, что она к ней быстро летит. Многое давать народу не хотели, а малое его могло не удовлетворить. Поэтому опять власти ничего не делали, а просто ждали, когда под ними заколеблется почва, или их возьмут на мушку и снимут предохранитель с револьвера. Доказать, что трон не может опираться на миллион штыков и армию чиновников, властям словами так и не смогли. С 1866 года для империи начался обратный отсчет времени. Народ, пока еще как подданные, начал разбираться, как ему добиться благополучия и счастливой жизни. Часть подданных разбираться не захотела.

В России всегда огромную роль играли личности, конкретные люди, государи, вожди, атаманы, мыслители. Движение пока еще оппозиционно настроенных молодежных групп и кружков начали идеологи Николай Чернышевский, Михаил Бакунин, Петр Лавров и Петр Ткачев. Самой первой народнической группой стал созданный в Москве уже в 1861 году кружок П.Заичневского и П.Агриропуло, члены которого начали выступать в только что открытых воскресных школах и пытаться распространять размноженные литографическим способом оппозиционные брошюры. Петр Заичневский в своих выступлениях среди крестьян призывал их запасаться оружием. После распространения прокламации «К молодому поколению» членов кружка арестовали. Заичневский летом 1862 года в тюрьме написал радикальную прокламацию «Молодая Россия», в которой резко требовал коренного переустройства России, передачи земли крестьянам, фабрик рабочим, смены монархии на федеративную республику. С помощью подкупа текст прокламации вынесли из тюрьмы, напечатали и размножили в частной типографии и распространили по Санкт-Петербургу, не только среди рабочих и разночинцев, но и разослали членам Сената, Государственного Совета, министрам, в канцелярию императора. Прекрасным майским утром 1862 года главноуправляющий Третьим отделением и шеф Отдельного корпуса жандармов с удивлением вскрыл пакет, который какой-то посыльный принес ему домой:

«Скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя, знамя будущего, знамя красное и с громким криком: «Да здравствует социальная и демократическая республика русская!» – двинемся на Зимний дворец на живущих там. Мы издадим один крик: «В топоры!» – и тогда, кто будет не с нами, тот будет против. Кто против, тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами. Мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка придется пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами во Франции».

Жандармы арестовали главного распространителя прокламации Михаила Михайлова. Его быстро судили и отправили в сибирскую каторгу. В народники пошли молодые и даже юные люди, заявлявшие, что готовы идти на жертвоприношение для простых людей. Грозное слово «нигилисты», впервые введенное в оборот выдающимся русским писателем Иваном Тургеневым, эхом покатилось по Российской империи. Другой выдающийся писатель Михаил Салтыков-Щедрин писал: «Тупоумие властей по крестьянскому делу столь изумительно, что нельзя без отвращения быть свидетелем того, что делается. Так гадко жить, как вы не можете себе представить. В течение мая в Твери было шесть экзекуций. В одной выпороли семнадцать человек, в другой троих, в третьей двоих. В имении угличского уездного предводителя Арнаутова один эскадрон оставлен с распоряжением выводить людей каждый день на барщину и каждый день резать по крестьянской корове на мясные порции.

Чтобы действовать с успехом, необходимо приобрести свободное доверие крестьян, а им указывают на страх наказания, забывая при этом, что окончательная и истинно разумная цель преобразования быта сельских сословий заключается не только в улучшении материальных условий этого быта, но преимущественно в нравственном перевоспитании народа, в освобождении его от рабской морали.

В курной крестьянской избе и древние старики, доживающие свой век на полатях, и их взрослые дети, обоего пола, и подростки, и малые дети до грудных младенцев. Смрад от всякого рода органических остатков, дым от горящей в светце лучины, миазмы от скопления большого количества людей на малом пространстве, от мокрой одежды и всякого тряпья, развешенного для сушки около огромной печи. Вот где родится, стареет и умирает поилец и кормилец русской земли. Непроницаемая тьма свинцовым пологом ощетинилась над этой хижиной. Переходит эта тьма от одного поколения к другому, все круче и круче закрепляя проклятые тенета, которыми они опутаны».

Множество безземельных крестьян ушли в города, где жили в ужасных условиях, еще хуже, чем в деревне. Отмена крепостного права привела к небывалой свободе личности, которая захотела равенства и участия в государственной жизни. Общество видело, как бездарно и плохо управляют страной титулованные сановники и их прихлебатели. Газеты и журналы подробно обсуждали все правительственные начинания, оценивали их слабости и последствия. Желания общества шли намного дальше намерений властей. Русские подданные усиленно знакомились с социалистическими теориями, с идеями европейских мыслителей. В 1842 году основатель научного коммунизма Карл Маркс писал: «Материальная сила должна быть опрокинута материальной силой, теория становится материальной силой, как только она овладевает массами». За идеями дело не стало ни в Европе, ни в России. Друг и соратник автора «Капитала» Фридрих Энгельс» писал: «От государя я жду чего-либо хорошего только тогда, когда у него гудит в голове от пощечин, которые он получил от народа, и когда стекла в его дворце выбиты революцией». В 1848 году в Европе прогремел Манифест Коммунистической партии, из которого призрак коммунизма шагнул в мир. Власти не принимали всерьез будущих коммунистов, считая их жалкими одиночками. В России в кружках жадно читали: «Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир». В империи появилось демократическое подполье со множеством направлений.

Рупором общественной мысли стал основанный еще А.Пушкиным журнал «Современник». Умственное брожение быстро катилось по России, создавались революционные настроения. Кружки народников ставили своей целью распространение социалистических идей среди всех подданных. Редактор «Современника» великий поэт Н.Некрасов писал о власти:

«Кого хочу – помилую,

Кого хочу – казню.

Закон – мое желание!

Кулак – моя полиция!»

Очерки помощника Некрасова в «Современнике» Николая Чернышевского почти с восторгом читала вся грамотная Россия. Еще в 1855 году саратовский учитель и петербургский преподаватель защитил в университете знаменитую диссертацию «Эстетические отношения искусства к действительности», в которой писал, что мировоззрение может быть не только духовным, но и материалистическим. Пять лет Чернышевский требовал от имперских подданных развивать чувства гражданина. Эзоповым языком он говорил, что подписывая Манифест об отмене крепостного права император подписал смертный приговор себе и династии, потому что не учел в документе исторические интересы народа и государства. Первый революционный демократ Н.Чернышевский выступал как идеолог массовой крестьянской революции, говоря, что в процессе борьбы должен появиться «один класс людей, которые будут работниками и хозяевами одновременно». Карл Маркс назвал Чернышевского великим русским ученым и критиком. Третье отделение докладывало начальству: «Чернышевский пользовался авторитетом у молодого поколения, которое он старался возвысить в глазах общества. Он составил себе отдельный круг знакомств, по преимуществу из молодых людей, недовольных правительством, и лиц, сделавшихся государственными преступниками. Собрания у него постоянно отличались какой-то таинственностью и происходили в ночное время. Корреспонденцию он имел огромную и вел ее не только в России, но и за границей».

К лету 1862 года в России закрывались воскресные школы, читальни, даже шахматные клубы. В июне на восемь месяцев был закрыт «Современник». В июле Чернышевского арестовали и отвезли в «Секретный дом» – страшный Алексеевский равелин Петропавловской крепости. За неделю до этого управляющий Третьим отделением заявил, что «правительство ничего против Чернышевского не имеет и ни в чем не подозревает». Сразу после ареста Чернышевского и десятков петербургских студентов главноуправляющий Третьим отделением В.Долгоруков доложил Александру III: «С каждым днем возрастает смелость революционных происков, особенно в сфере литераторов, ученых и учащейся молодежи. Периодические издания сделались сильным и опасным орудием в руках талантливых писателей-преобразователей. Революционные мысли отчасти ускользают от внимания цензуры, отчасти прямо не подходят под ее правила запрещения, и их обильный наплыв, подобно непрерывающемуся потоку, одолел уже все плотины, его сдерживающие». Сам царь-реформатор писал брату-реформатору: «Как я рад известию об арестовании Чернышевского. Давно бы пора с ним разделаться».

Никаких доказательств виновности Чернышевского найти не удалось и жандармы почти полгода проверяли его архив на наличие преступных записей симпатическими чернилами. После голодовки месяцами не вызываемого на допрос Чернышевского, ему разрешили работать и к февралю 1863 года он закончил в Алексеевском равелине свой знаменитый роман «Что делать?» Антигосударственное произведение было передано в Третье отделение. Там поленились его прочитать и передали в цензурное управление. Цензоры подумали, что жандармы не нашли никакой крамолы, побоялись спросить у них подробности, поленились прочитать роман государственного преступника и передали его Некрасову, который весной 1863 года напечатал «Что делать?» в возобновленном «Современнике», подняв на ноги всю молодежь в империи. Вот так работали государственные органы России в 1863 году!

Против Чернышевского подготовили подложные документы и лжесвидетелей, обвинив его в написании прокламации «К барским крестьянам». Дело было сделано топорно и о подлогах узнала вся Россия. В феврале 1864 года Правительственный Сенат объявил приговор отставному титулярному советнику Н.Г.Чернышевскому: «За злоумышление к ниспровержению существующего порядка, за принятие мер к возмущению и за сочинение возмутительного воззвания к барским крестьянам и его передачу для напечатания и распространения – лишить Чернышевского всех прав состояния и сослать в каторжную работу в рудниках на четырнадцать лет и затем поселить в Сибири навсегда». Александр II утвердил приговор и написал на нем: «Быть по сему, но с тем, чтобы срок каторжной работы был сокращен наполовину». После Чернышевского уже спокойно стали судить за «преступный образ мыслей, за знакомство с некоторыми из близких знакомых государственных преступников».

19 мая 1864 года в Петербурге над Чернышевским палачи совершили гражданскую казнь. Его поставили на колени на эшафоте Мытнинской площади, прочитали приговор, сломали над головой шпагу и заковали. Эшафот под овации забросали букетами цветов, Чернышевского быстро увезли в карете, а метальщиц букетов арестовали. Власти нарывались на метания не букетов, а чего-то другого. Им оставалось ждать совсем немного. Несколько тысяч человек, присутствовавших на гражданской казни Чернышевского, рассказали о ней всей России. Полковник Отдельного Корпуса жандармов докладывал главноуправляющему Третьим отделением: «На площади были литераторы, сотрудники журналов, много студентов, три воспитанника Училища правоведения, до двадцати человек воспитанников корпуса путей сообщения, несколько офицеров гвардейских и армейских полков, много лиц дворянского сословия. Вся толпа говорила о лжесвидетельствах. По окончании приговора Чернышевского должны были переодеть в арестантскую одежду, но ее забыли привести».

Государственного преступника Чернышевского повезли в Нерчинские рудники. В январе 1872 года его перевели на поселение в иркутский Вилюйск. К этому времени вся Россия уже прочитала его знаменитый роман «Что делать?», в котором Чернышевский призывал к борьбе за справедливый общественный строй весь мир появившихся новых людей:

«Только с равным себе вполне свободен человек. Если ты хочешь одним словом выразить, что такое я, это слово – равноправность. Из него, из равенства, и свобода во мне, без которой нет меня. Но теперь царство мое еще мало, я еще должна беречь своих от клеветы не знающих меня, я еще не могу высказывать всю мою волю всем. Я скажу ее всем, когда мое царство будет над всеми людьми, когда все люди будут прекрасны телом и чисты сердцем, тогда я открою им всю мою красоту.

Ты знаешь будущее. Оно светло, оно прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести. Стремитесь к нему, работайте для него. Настолько будет светла и добра, богата радостью и наслаждением ваша жизнь, насколько вы умеете перенести в нее из будущего».

В начале 1863 года Польша, находившаяся в составе России, потребовала восстановления государственной независимости и восстановления старых границ. К лету 1864 года восстание было подавлено «твердо, беспощадно и жестоко». Царство Польское было переименовано в Привисленский край, лишенный самоуправления. В Польше была введена общерусская администрация с делопроизводством на русском языке и со всеми своими вопиющими недостатками, главным из которых было презрение к чувству человеческого достоинства. Учение в школах шло на русском языке. Через три года один из поляков попробовал застрелить российского императора во время его официального визита в Париже, но пуля попала в лошадь. Это уже было не первое покушение на Александра II. Новые люди вышли на общественную арену.

«Лишние люди» царствования Николая II сменились одиночками с высокими идеалами, стремившимися вдохновить народ знанием великой цели свободы, равенства, братства. У них особо выделялось высокое чувство собственного достоинства, стремление к возвышенным целям. На ощупь они искали способы борьбы с властью. Один из кружков, занимавшийся в Москве пропагандой социалистических идей, возглавлял Николай Ишутин. Члены кружка создали в Москве бесплатную школу, переплетную, швейную и ватную мастерские. Кружок, называвшийся «Организацией», создал подпольную группу «Ад». Члены кружка считали своей целью массовое хождение в народ и подготовку с помощью заговора крестьянской революции. Один из членов «Ада» студент Казанского и Московского университета, отчисленный за неуплату дворянин Дмитрий Казаков считал, что основным препятствием к созданию нового общества является Александр II. Он заявил, что для того, чтобы возбудить народ к революции, необходимо цареубийство. Его не поддержали, и Дмитрий Каракозов поехал в Петербург убивать императора.

Вся столица империи знала, что Александр II около трех часов дня любил гулять в Летнем саду Петербурга. У главного входа всегда собирались любопытные, чтобы посмотреть на царя. 4 апреля 1866 года после двух часов к главному входу в Летний сад на набережной Невы в сопровождении двух жандармов подъехала карета императора. Полицейский наряд закрыл сад для гуляющих. В сопровождении племянников герцога Н.Лейхтенбергского и принцессы М.Баденской Александр II отправился на прогулку по аллеям сада. Около четырех часов дня император вернулся к главным воротам, милостиво кивнул собравшимся подданным и пошел к карете. Из толпы зевак от решетки Летнего сада вышел высокий молодой человек, вытащил пистолет и направил его на царя. В толпе дико закричали, император обернулся, Каракозов выстрелил и направленная с близкого расстояния пуля прошла мимо. Второй раз бывшему студенту выстрелить не дали – по руке с пистолетом его вроде бы ударил живший в Петербурге костромской крестьянин Осип Комиссаров. Каракозов бросился бежать, его догнали, сбили с ног и начали бить. Каракозов кричал: «Это я за вас, братцы, за то, что вас землей обидели». Несостоявшегося палача-убийцу подвели к Александру II, который спросил, русский ли он и зачем он это сделал. Каракозов сказал, что он русский и стрелял за обман народа. Его отвели в Третье отделение. Туда же приехал царь и передал управляющему генералу Н.Мезенцову пистолет Каракозова и приказал во всем разобраться и установить стрелка.

Каракозов назвался крестьянским сыном с юга Алексеем Петровым и был передан в высочайше утвержденную Следственную комиссию. Его заковали. На допросе он только сказал, что никто не мешал ему стрелять и не толкал, а промахнулся он из-за неожиданного дикого крика из толпы зевак. Каракозова допрашивали днем и ночью, требуя назвать сообщников, не давали спать, изнуряли, установили личность, нашли и привезли из Москвы Н.Ишутина, задержали «Организацию» и «Ад». Каракозову туманно пообещали сохранить жизнь и он стал давать показания. То, что он действовал один, жандармов не устраивало и было собрано дело обо всех участниках заговора. Верховный суд приговорил Каракозова и Ишутина к смертной казни. Двадцатишестилетнего студента повесили, а над его двоюродным братом Н.Ишутиным провели имитацию повешения. Ему накинули на шею петлю и перед тем, как выбить из под ног скамейку, объявили о замене смертной казни пожизненной каторгой. Ишутин почти тут же свихнулся, сошел с ума. Казнь и издевательства над Ишутиным у эшафота были публичными и священный ореол неприкосновенности с императорской особы тут же слетел. В обществе тут же узнали и о ложном обещании сохранить жизнь Каракозову. За первым покушением на императора через год произошло второе. Оставалось еще шесть, но об этом еще никто не знал, хотя Третье отделение и полиция МВД могли бы догадаться, если бы захотели.

Следственная комиссия предложила создать территориальные органы политической полиции по всей империи с подчинением их Третьему отделению. С 1866 года в Петербурге началось создание Охранного отделения, главной задачей которого должен был стать поиск отдельных революционеров и политический сыск революционных организаций. Вся сеть из тридцати охранных отделений была образована только в 1880 году. Пока она создавалась, революционеры-радикалы в прокламациях писали: «Кровавая революция должна изменить все основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка. Может случиться, что все дело кончится истреблением императорской фамилии, то есть какой-нибудь сотни-другой людей».

Дмитрий Каракозов говорил в «Аде» о терроре и систематических цареубийствах. Александр Герцен писал из Лондона на всю Россию о начавшемся белом терроре 1866 года: «Ночью, с 8 на 9 апреля, начинается период поголовного хватания. Брали всех и каждого, кто только был оговорен, чье имя было произнесено на дознании кем-нибудь из взятых или находилось в захваченной переписке. Брали чиновников и офицеров, учителей и учеников, студентов и юнкеров. Брали женщин и девочек, нянюшек и мамушек, мировых посредников и мужиков, князей и мещан. Допрашивали детей и дворников, прислугу и хозяев. Брали в Москве, брали в Петербурге, брали в уездных городах и в отдаленных губерниях». Николай Некрасов писал в 1868 году:

«Душно! Без счастья и воли

Ночь бесконечно длинна.

Буря бы грянула, что ли?

Чаша с краями полна!

Грянь над пучиною моря,

В поле, в лесу засвищи,

Чашу вселенского горя

Всю расплещи!»

«Современник» и другие оппозиционные властям периодические издания были закрыты и стало быстро образовываться революционное подполье:

«Рать поднимается —

Неисчислимая!

Сила в ней скажется

Несокрушимая!

Ты и убогая,

Ты и обильная,

Ты и могучая,

Ты и бессильная,

Матушка – Русь!»

В революционно-демократическом движении народников Михаил Бакунин призывал к анархии, отрицанию государства и немедленному бунту, Петр Лавров готовил пропагандистов для продвижения революционно-националистических идей к подданным, Петр Ткачев готовил заговор для свержения «висящего в воздухе самодержавия».

В сентябре 1864 года в Лондоне на грандиозном митинге английские и французские рабочие провозгласили Первый Интернационал – Международное товарищество рабочих. В него со своей программой вступил дважды приговоренный к смертной казни русский дворянин и народник-анархист Михаил Бакунин:

«Разрушение старого мира – неизбежный этап строительства нового. Я жажду только разрушения, потому что убежден, что строить в мертвечине гнилыми материалами – труд потерянный, и что только из великого разрушения могут возникнуть новые живые материалы, а с ними и новые организмы. Будем разрушать, сколько можем. Быть свободным – право, долг, достоинство, счастье, миссия человека. Исполнение его судьбы. Не иметь свободы – не иметь человеческого облика. Лишить человека свободы и средства к ее достижению и пользованию – это не просто убийство, это убийство человечества. Полная свобода каждого возможна при действительном равенстве всех. Осуществление свободы в равенстве это и есть справедливость».

Бакунин назвал русский народ прирожденным бунтарем и призвал новую молодежь помочь народу «повсюду избить дворян и чиновников, чтобы захватить всю землю в свои руки и образовать на ней свободные сельские общины, основанные на коллективной собственности». Просидевший шесть лет в Алексеевском равелине Петропавловской крепости и совершивший головокружительный побег из Сибири в Европу анархист Бакунин писал, а Россия читала.

В 1866 году по обвинению в «преступном образе мыслей» был арестован полковник артиллерии Петр Лавров. Власти не постеснялись опубликовать его приговор:

«Признать виновным:

в сочинении четырех преступных стихотворений;

в хранении у себя этих и многих других стихотворений, а также разных статей преступного и предосудительного содержания;

в намерении проводить вредные идеи в печать».

Полковника Лаврова уволили со службы, продержали год в тюрьме и сослали на север империи под надзор полиции с запретом выезда в столицы империи. Из ссылки его вывез переодетый жандармским офицером знаменитый народник-революционер Герман Лопатин, пытавшийся выкрасть и Н.Чернышевского. Оказавшись в Европе, Петр Лавров разработал план подготовки крестьянства к революции, в котором требовал поселения новой молодежи в деревнях и селах для пропаганды революционных идей: «историю делают критически мыслящие личности». Лавров писал в своей программе:

«Подготовлять успех народной революции, когда она станет необходима, когда она будет вызвана течением исторических событий и действиями правительства, – такова ближайшая цель деятельности, которую мы считаем обязательной для всякого, кто желает блага России!

Настоящий политический порядок ведет Россию к гибели. Настоящий общественный строй бессилен исцелить ее раны.

У нас нет имени. Мы – все русские, требующие для России господства народа. Мы сознаем, что это господство может быть достигнуто лишь народным восстанием, и мы решились подготовить это восстание, показать народу его права, его силу, его обязанность.

Мы обвиняем русское императорство, как одно политическое целое, зо зло, сделанное им России. Мы требуем ответа от всех Романовых за захват власти, которой они не воспользовались и не могли воспользоваться для блага русского народа, за захват власти, которая обратилась в самый гибельный яд, в самое удушающее ярмо для их подданных. Сами Романовы никогда не откажутся от неограниченного самодержавия. Русский народ должен им сказать: «Довольно, наши счеты кончены!»

Вся подпольная Россия пела «Рабочую Марсельезу» Петра Лаврова:

«Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног!

Нам враждебны златые кумиры,

Ненавистен нам царский чертог.

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врагов, люд голодный!

Раздайся крик мести народной:

«Вперед!»»

В Европе Лаврова называли героем мысли, в России массово читали его работы. Лавров вступил в Первый Интернационал и познакомился с К.Марксом и Ф.Энгельсом. России он больше не увидел.

В 1875 году член многих народнических кружков, неоднократно арестовывавшийся дворянин Петр Ткачев бежал из ссылки за границу и в Женеве стал издавать журнал «Набат». Проведший шесть лет в казематах Петропавловской крепости Ткачев называл Бакунина антиреволюционером, а Лаврова псевдореволюционером, а своих идейных противников революционерами-реакционерами. Правда, он добавлял, что все пути и деятельности одинаково необходимы для достижения народной революции.

Петр Ткачев разрабатывал теорию захвата власти путем заговора конспиративной организацией. Власть свергнет революционный заговор теперь или очень нескоро, быть может никогда: «Такие минуты не часты в истории. Поторопитесь, не медлите! Революционер не подготавливает, а делает революцию. Делайте же ее! Делайте скорее! Всякая нерешительность, всякая проволочка – преступны! Отвечать на виселицы журнальными статьями черезчур наивно». К 1875 году он заявил, что единственная продуктивная форма политической борьбы в России – террор.

К 1868 году начала действовать Вульфовская коммуна студентов Медико-хирургической академии, библиотеку которой стали называть «якобинским клубом». Вокруг коммуны, готовившей молодежь для народной партии, создавались студенческие, гимназические, рабочие кружки, переводчики переводили на русский язык западные социалистические теории, появились специалисты шифровального дела, особая группа помощи товарищам в тюрьмах и ссылках. Члены коммуны проповедовали ограничение личных потребностей. Из этой коммуны вырос знаменитый кружок, организованный М.Натансоном и Н.Чайковским в Петербурге. Чайковцы, последователи Лаврова объявили свой девиз: «Чистое дело – чистыми руками!» Отделения кружка чайковцев стали действовать в Москве, Саратове, Орле, Вятке, Киеве, Харькове, Одессе. У чайковцев появилась своя типография, выпускавшая литературу для народа, оформленную в виде сказок и рассылавшуюся почти в сорок российских губерний. Были изданы и распространены тысячи экземпляров книг Чернышевского, Лаврова, Дарвина, Вольтера, Маркса. Член чайковцев и будущий знаменитый анархист князь Петр Кропоткин писал: «Наш кружок был тесной семьей друзей. Никогда впоследствии я не встречал такой группы идеально чистых и нравственно выдающихся людей, как те двадцать человек, которых я встретил на первом заседании кружка Чайковского». Внедренный в кружок Третьим отделением провокатор докладывал в здание у Цепного моста: «Чайковцы абсолютно доверяют друг другу. Между ними нет ни старших, ни младших, все равнозначущи, все преследуют одну цель».

После издания книги В.Берви-Флеровского «Азбука социальных наук» по приказу царя М.Натансон и Н.Чайковский были судимы и сосланы. Чайковцы стали создавать рабочие кружки на Выборгской стороне, Васильевском острове, за Нарвской заставой. Пропагандистка Софья Перовская на вопрос рабочего Петра Алексеева «Что нам делать?» отвечала «Ждите, мы все подготовим и скажем». Все пропагандисты-чайковцы переодевались крестьянами и целыми ночами рассказывали рабочим о социализме. Они хотели, чтобы бывшие крестьяне говорили об их идеях в деревне. Вряд ли им бы удалось так долго заниматься пропагандой, если бы Третье отделение не было отвлечено «Обществом топора» Сергея Нечаева. К юбилею восшествия на престол Александра II грамотная Россия с ужасом читала в листовке: «Кого надо убить из царствующего дома? Всех!» Руководитель конспиративной группы «Народная расправа» Сергей Нечаев писал: «Террор и разрушения – задача в начале революции. Яд, нож, петля! Революция все одинаково освящает в этой борьбе. Это назовут терроризмом. Пусть! Нам все равно!»

Дед Сергея Нечаева, дворянин и помещик, продал своего сына и его мать, дворовую крестьянку, когда ребенку было десять лет. Сама фамилия Нечаев означала «Ничей». Сильная воля помогла Сергею выучиться на учителя народных училищ. Двадцатилетний Нечаев в 1867 году приехал в Санкт-Петербург, где стал преподавать в одном из приходских училищ. После выстрела студента двух университетов Каракозова в Александра II власти приняли новые правила для высших учебных заведений, которые вызывали неприятие общества и активно создавали противников полицейского государства. Были запрещены студенческие библиотеки, собрания, кассы взаимопомощи, столовые-кухмистерские. Среди студентов каждый третий был из небогатой разночинной семьи и взаимовыручка помогала им в Петербурге сводить концы с концами и осуществлять свою мечту, получая высшее образование. Нечаев, бывший вольнослушателем университета, принимал активное участие в студенческих волнениях зимы 1868 года и весной 1869 года выехал за границу. В Европе он познакомился с М.Бакуниным и выпустил напечатанный красной краской журнал «Народная расправа». Местом издания напечатанного в женевской типографии журнала он поставил «Москва», начав борьбу с Третьим отделением: «Мы хотим народной, мужицкой революции! Нравственно все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ему». Нечаев выдвинул свой главный принцип вседозволенности – отсутствие принципов при достижении поставленной цели. Летом 1869 года для себя он написал «Катехизис революционера», не предполагая его распространять, понимая, что он вызовет отталкивающий эффект. Позднее, во время судебного процесса над его группой «Катехизис» был опубликован «Правительственным вестником»: «Революционер – человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. В нем все поглощено исключительно революцией. Его цель – полное освобождение и счастье народа.

Прежде всего должны быть уничтожены люди, чья внезапная и насильственная смерть может навести наибольший страх на правительство, и лишив его умных и энергичных людей, потрясти его силу.

Революционер живет в обществе, имея целью лишь его беспощадное разрушение. Общество делится на категории.

Первая категория – осужденные на смерть в первую очередь.

Вторая категория должна состоять именно из тех людей, которым только временно дают жизнь, чтобы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта.

К третьей категории принадлежат многие высокопоставленные скоты или личности, не отличающиеся ни особенным умом и энергией, но по положению пользующихся богатством, связями, влиянием и силой. Надо эксплуатировать их всевозможными путями, опутать их, сбить с толку, и, овладев по возможности их грязными тайнами, сделать их своими рабами.

Четвертая категория состоит из государственных честолюбцев и либералов с разными оттенками. С одними можно конспирировать по их программе, делая вид, что слепо следуешь за ними, а между тем прибирать их в руки, овладеть всеми их тайнами, полностью их скомпрометировать, так чтобы возврат для них был невозможен, и их руками мутить государство.

Пятая категория – доктринеры, конспираторы и революционеры в праздноглаголющих кружках и на бумаге. Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперед, в практичное головоломные заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих».

Нечаев по обычной почте разослал тысячи писем с листовками и прокламациями по адресам в России, которые мог вспомнить и найти в телефонных справочниках и рекламных буклетах. Третье отделение читало письма, отправляло их адресатам и ждало, принесут ли их в полицию. Если письма не несли, жандармы начинали слежку и преследования за недонесение. Жандармы прекрасно понимали, что это революция на бумаге, но надо было получать чины, звания и ордена. В обществе все знали, что Третье отделение выдавало своим сотрудникам деньги на выкуп тиражей книг, вызвавших неудовольствие властей. Всем было известно, что жандармы деньги воровали, а книги конфисковывали и даже перепродавали. Об этом позоре, как и о провокациях с письмами, писали европейские газеты. В России стали брезгливо презирать жандармов. Из охранителей империи они превратились в государственных воров, любящих издеваться над людьми. Во всей России быстро росло число обиженных и недовольных.

Третье отделение подсылало к Бакунину и Нечаеву в Швейцарию как доверенных лиц из России с рекомендациями их знакомых своих агентов. Они получали десятки писем к реальным сторонникам революционеров. Инакомыслящих тут же брали под надзор или арестовывали. Шум в империи вышел большой и Нечаева объявили особо опасным государственным преступником.

В августе 1869 года по сербскому паспорту, полученному с помощью поэта Христо Ботева, Нечаев через Румынию выехал в Россию. За осень он создал в Москве и Петербурге свою организацию «Народная расправа» или «Общество топора», в которую вошли десятки человек. Нечаев захотел устроить провокацию в московской Земледельческой академии, которая совершенно бессмысленно и незаслуженно повредила бы многим бедным студентам. Один из них Иван Иванов возмутился, сказал, что выйдет из «Народной расправы» и создаст свою группу. В ноябре 1869 года Нечаев с четырьмя товарищами зверски убил студента Иванова. В декабре Третье отделение, видя, что «Народная расправа» ничего не делает, решило ее ликвидировать. Арестовали около трех десятков человек, но улик против них не было. Во время допросов жандармы узнали об убийстве Иванова и их дела пошли на лад. Через года на суд вывели сто пятьдесят человек. Осудили тридцать семь членов «Народной расправы», сорок четыре человека оправдали. За время следствия, как обычно, несколько человек совершили самоубийство или сошли с ума. Если жандармов не устраивал обычный суд с непокорными присяжными, то в соответствии с Судебной реформой 1864 года людей судили Особое совещание при Министерстве внутренних дел, военные или специальные судьи. В июле 1871 года десятки студентов были отправлены на каторгу и ссылку в Сибирь. Самому Нечаеву удалось бежать за границу.

Александр II был очень недоволен мягким приговором и приказал изменить законодательство, чтобы больше не допустить такого либерализма. По его приказу было создано Особое присутствие Правительствующего Сената, в которое теперь для суда поступали все политические дела, или дела, представленные как политические. Само собой, всех оправданных студентов по делу «Народной расправы» опять арестовали и в соответствии с законом административно сослали на пять лет в Сибирь, запретив учиться. Третье отделение могло продлевать сроки ссылок до бесконечности, каждые пять лет, и часто это делало.

Летом 1872 года в результате жандармской операции Сергея Нечаева арестовали в Швейцарии, через год судили в России, и приговорили к двадцати годам сибирской каторги. Сергей Нечаев заявил на суде: «Во главе империи много людей, живущих по выражению «После нас хоть потоп!» Любые репрессии вызывают ожесточение и порождают многих врагов. Долой царя-кровопийцу!»

«Правительственный вестник» публиковал стенографический отчет с судебных заседаний. Нечаев, считавшийся уголовным преступником, переставал им быть в глазах подданных. По личному приказу Александра II Нечаева вместо Сибири отправили в Секретный дом Алексеевского равелина Петропавловской крепости Санкт-Петербурга. Царь практиковал сажать в тюрьму без суда неприятных ему людей и держать их там до особого распоряжения, забывая, естественно, об их существовании. Через десять лет, в ноябре 1882 года, особо опасный государственный преступник Сергей Нечаев умер, наконец, от жестокого обращения и голода.

После 1871 года в российский оборот вошли новые термины. О тех, кого ссылали в Восточную Сибирь, в Забайкалье, теперь говорили, что они в «Местах отдаленных»; о тех, кого ссылали ближе, в Западную Сибирь, говорили, что они в «местах, не столь отдаленных». Среди значительного количества народников начали вырабатываться принципы общения с жандармами – не выдавать товарищей и использовать суд для пропаганды своих идей. На многочисленных студенческих сходках читали стихи Иоганна Гете: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!»

В революционерах типа Нечаева попытался разобраться Федор Достоевский: «В нашем обществе, особенно среди нынешней молодежи, может быть как никогда велика жажда правды и более того – готовность пойти на все, на любые жертвы и на самопожертвование ради правды – вот национальная черта поколения. Но весь вопрос в том и состоит, что считать за правду». Пытаясь понять, кто виноват в разгорающемся конфликте власти и общества, еще во время нечаевских процессов Ф.Достоевский начал журнальную публикацию своего романа «Бесы»: «Ясно было, что в этом сброде новых людей много мошенников, но было несомненно, что много и честных, весьма даже привлекательных лиц, несмотря на некоторые все-таки удивительные оттенки. Честные были гораздо непонятнее бесчестных и грубых, но неизвестно было, кто у кого в руках»,

«Бесы» очень понравились Константину Победоносцеву, несколько раз беседовавшему о них с Достоевским. Победоносцев, выходец из незнатной семьи, закончил петербургское Училище правоведения, преподавал на кафедре гражданского права в Московском университете и являлся восходящей звездой высшего петербургского чиновничества. С1861 года тридцатипятилетний Победоносцев стал преподавать право цесаревичу Александру и другим детям императора и вскоре был назначен воспитателем наследника престола. Победоносцев, как и Достоевский печатался в «Русском слове» М.Каткова, писал о судебной реформе. Главной его идеей и целью стало укрепление монархической власти: «Одно из самых лживых политических начал есть начало народовластия, эта, к сожалению, утверждающаяся в умах даже и лучших у нас людей идея, будто всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной». Достоевский писал о том, как были построены и организованы кружки-пятерки Нечаева, или о сути общественной жизни в России: «Я никогда не мог понять смысла, что лишь одна десятая часть людей должны получать высшее развитие, а что остальные девять десятых служат лишь материалом и средством. Эта идея совершенно ужасная и совершенно антихристианская. Я не хочу мыслить и жить иначе, как с верой, что все наши девяносто миллионов русских будут образованы и развиты, очеловечены и счастливы. С условием лишь десятой части счастливцев я не хочу даже и цивилизации».

Большая часть образованного дворянства и появившаяся интеллигенция не одобряла методов властей в борьбе с инакомыслящими и вообще не одобряла половинчатость реформ, проведенных Александром II. Мыслящие, совестливые, честные люди, занимавшиеся творчеством и познанием мира хорошо знали цену столпившихся у трона вельмож и сановников, и их роль в империи быстро росла. Как и всех подданных империи, их не допускали к политической жизни, но интеллигенты добились того, что в российском обществе зло стали называть злом, добро – добром, черное – черным, а белое – белым. Если кто-то высказывал лицемерное и угодное властям мнение о происходящем в стране, все знали, что он лицемер и лжец. Лицемерить в империи стало стыдно и лицемеров, как и жандармов презирали, несмотря на их деньги, власть и силу. Власти начали называть духовную оппозицию маргинальной, но все знали, что это неправда. Отчуждение между властью и интеллигенцией росло. Когда Александр II говорил, во время европейских переговоров, что выражает общественное мнение, то над ним просто смеялись в газетах. В начале его правления либеральная оппозиция насчитывала десятки тысяч, а в конце – сотни тысяч человек, и они не сидели без дела. Те, кто не хотел быть под надзором полиции, помогал деньгами и кровом народникам и студентам, высказывающим в листовках и прокламациях свое отношение к издевательским акциям власти по отношению к подданным, а их было множество. Мораль и нравственность общечеловеческая уже давно в России приходили в вопиющее противоречие с политической и социальной действительностью. Многие исследователи писали, что если бы императорской власти не мешала кучка либералов, оппозиционеров и головорезов, то вся Россия жила бы в благополучии и довольстве, и это была историческая неправда. Власти со времен Петра и Екатерины никто не мешал делать страну процветающей, но только два гения на троне отдавали этому все свои силы и жизнь. Весь XIX век власти нагло и хамски нарывались на подданных и дождались того, что их, наконец, стали убивать. Царь Александр II, как и его отец Николай I, продолжал решать, как жить каждому поручику и титулярному советнику, купцу и заводчику, но к середине XIX века это была уже фикция. Один из высших сановников империи молча писал в дневнике: «Теперь государь самодержавен только по имени, важнейшие государственные вопросы ускользают от влияния государя». Ответственность за тупость, непрофессионализм, коррупцию, хамство и наглость государственного аппарата в первую очередь легла на действующего монарха, но охота на него была объявлена только летом 1879 года. В 1874 году активная часть оппозиции пошла в народ, пытаясь повлиять на невлияемую власть агитацией и пропагандой среди мужиков. Власть репрессировала тысячи народников и тогда ее главного представителя убили. Прежде чем Александра II убили, на него покушались шесть раз, и каждый раз он искренне удивлялся, почему хотят убить его, Освободителя. Среди высших сановников были те, кто пытался венценосному объяснить, почему его травят по всей империи, но за правду царь отправлял в отставку. В обществе уже понимали, что словом государю ничего доказать нельзя. У Александра II оставалось пять лет, чтобы просто научиться слушать, но ему, как и всем другим монархам после Петра и Екатерины Великих, не хватило бы и пятидесяти. В Российской империи за ошибки государей всегда платили подданные. В 1878 году ситуация изменилась, но власть добивалась этого всегда и особенно в последние четыре года. Весной 1874 года началось хождение в народ.

В 1873 году в плодородной и необъятной России разразился голод, захвативший Самарскую, Оренбургскую, Уфимскую губернии, даже земли войска Донского.

Летом 1873 года семь человек из группы Александра Долгушина начали рассказывать по уездам Московской губернии о том, что «на земле скоро все будут равны». Они возили с собой печатный станок, который крестьяне приняли за пресс для изготовления фальшивых денег и его пришлось чуть ли не отбивать от них силой. Тысячи листовок и прокламаций наводнили Подмосковье. Один из членов долгушинской группы даже попытался заработать лично, продавая их крестьянам. Александр Долгушин написал прокламации «К русскому народу», «К интеллигентным людям», напечатал брошюру В.Берви-Флерковского «Как должно жить по законам природы и правды». Он писал, что крестьянам не помогут правительство и дворяне, предлагал им требовать передела земли, открытия школ, отчета о бюджетных тратах, «действовать дружно и согласно, невзирая на гонения и смерть». Некоторые крестьяне донесли старостам о долгушинцах, те донесли становым приставам. Местным властям не понравились требования о бюджетных проверках и в сентябре 1873 года долгушенцев арестовали, судили, отправили на каторгу. После невменяемого суда Особого присутствия МВД член кружка чайковцев князь Петр Кропоткин написал программу «Должны ли мы заняться рассмотрениями дела будущего строя?», в которой считал, что чем сильнее гнет властей и помещиков, тем быстрее произойдет народное восстание: «Никакая горсть людей, как бы энергична она не была, не может вызвать народного восстания, если сам народ не доходит в своих лучших представителях до сознания, что ему нет другого выхода из положения, которым он недоволен, кроме восстания. Дело всякой революционной партии – не вызвать восстание, а только подготовить его успех». Кропоткин отрицал насилие для достижения цели: «Необходимо просвещать народ, создавать в нем кружки». Из Женевы прислал прокламацию Петр Лавров: «Вампир, обрекающий русский народ на неизбежное разорение, на неизбежное голодание, на неизбежные эпидемии, на страшную и медленную смерть, есть государственный строй Российской империи. В народ!»

В городах началось создание мастерских сапожников, столяров, слесарей. Один из народников позднее писал:

«Небольшой деревянный флигель из трех комнат с кухней на Выборгской стороне. Скудная мебель. Спартанские постели. Запах кожи бьет в нос. Это сапожная мастерская. Трое молодых студентов сосредоточенно работают. Один занят прилаживанием двойной толстой подметки к сапогам. Под подошву надо спрятать паспорт и деньги, на всякий случай. Молодая девушка согнувшись шьет сорочки, шаровары, кисеты для своих товарищей, идущих в народ. Говорят мало, потому что некогда. Все уже решено, все ясно, как день. Крепкие рукопожатия и благие пожелания».

Во главе первой разведывательной группы в народ пошла дочь отставного петербургского градоначальника и действительного статского советника Софья Перовская. Крестьяне не доверяли им, считали ворами, отказывали в ночлеге. Софью, правда, слушали, водили из избы в избу, отказывались брать деньги за кров и еду, часть ее группы арестовали, но сочувствовавшая ей охрана позволила бежать.

На печать прокламаций и листовок и брошюр отдавали свое состояние молодые дворяне. Будущий писатель-террорист Сергей Кравчинский писал в «Сказке о копейке»: «Проснись, народ православный! Чего маешься ты, над непосильной работой надрываючись! Народ простодушный! Тысячу лет правят цари народом русским, тысячи лет твои отцы и деды верно служили им. Много ли оставили тебе от щедрот царских? Столько же и ты оставишь детям своим! Так довольно же тебе терпеть муку мученическую! Довольно тебе надрываться, на своих лиходеев работать! Если не погибла в тебе сила богатырская, поднимись, как один человек, на злодеев своих и истреби их с лица земли до последнего! Пусть не поганят они землю русскую! Пусть не развращают они душ человеческих! От них одних все зло на земле!»

Из Петербурга, Москвы, Киева, Саратова, Самары и других городов весной 1874 года тысячи народников двинулись на Волгу, Дон, Урал, Днепр. Третье отделение взяло руководство кружка чайковцев, но было уже поздно. Тысячи народников агитировали и пропагандировали в сорока губерниях Российской империи. Они шли от села к селу, от деревни к деревни, разговаривали на социальные и социалистические темы, распространяли листовки, прокламации, брошюры. Народники и крестьяне разговаривали на разных языках, не понимали друг друга. Никто не собирался бунтовать, были случаи сдачи народников крестьянами в полицию.

К концу лета жандармы арестовали почти две тысячи народников и сочувствующих. Три года длилось следствие, о котором монархист К.Победоносцев с яростью писал: «Жандармы повели это страшное дело по целой России, запутывали, раздували, разветвляли, нахватали по невежеству, по низкому усердию множество людей совершенно даром». Александр II знал о массовых жандармских беззакониях, но не вмешивался. По всей империи пели:

«Пусть нас по тюрьмам сажают,

Пусть нас пытают огнем,

Пусть в рудники посылают,

Пусть мы все казни пройдем!

Если ж погибнуть придется

В тюрьмах и шахтах сырых,

Дело, друзья, отзовется,

На поколеньях живых!»

На собраниях народники говорили о дремучей вере мужиков в царя-батюшку, обманутого жадными помещиками-дворянами. Александр II потребовал от Третьего отделения раз и навсегда покончить с социалистическими идеями в империи и наделил жандармов и полицию небывалыми правами. Естественно, Третье отделение и Министерство внутренних дел тут же забили тюрьмы до отказа, арестовав почти пять тысяч человек, в Санкт-Петербурге спешно строился шестиэтажный дом предварительного заключения. Третье отделение и МВД жаждали пожалований, чинов, званий и орденов и разгул полицейско-сыскных репрессий захлестнул империю. В городах и деревнях, в селах и уездах молодых хватали по малейшему подозрению. К суду привлекли почти тысячу народников, среди них около двухсот женщин. В состоявшихся процессах «193-х» в Петербурге и «50-ти» в Москве власть, как гоголевская унтер-офицерская вдова в полиции сама себя высекла. Сотни человек были осуждены, тысячи высланы без суда в административном порядке на север империи и в Сибирь. С.Кравчинский писал: «Что будет с томящимися в тюремных стенах? Для тюремных номеров есть несколько исходов и все они одинаково возможны. Заключенный или заключенная могут удавиться с помощью носового платка или порванного белья, или отравиться, или перерезать себе горло ножницами, или убить себя с помощью разбитого стакана. Он или она могут сойти с ума и их продержат в тюрьме еще длительное время в сумасшествии. Если заключенные не решатся на самоубийство, то будут постепенно чахнуть и умрут от тюремного туберкулеза. Если же несмотря ни на что и благодаря необыкновенной силе характера, физической крепости они все же доживут до суда, то судьи пошлют их на всю жизнь в Сибирь».

До судов народников сошли с ума или покончили жизнь самоубийством около ста человек и вся Россия знала из имена. В судах лидеры народников произносили такие речи, что волосы у присутствующих, среди которых были иностранные корреспонденты, вставали дыбом. Речи распространялись по всей империи. Выдающийся прокурор и юрист А.Ф.Кони писал в чиновничьем Петербурге: «Этот город до того пропитан ложью, страхом, бездушием и рабством самого презренного свойства под покровом либеральной болтовни, что становится тошно». Как среди помещиков было много садистов, так и среди жандармов было много извергов, преступления которых становились известны обществу. Само собой сотрудников Третьего отделения и полиции за массовые издевательства над заключенными не наказывали и ответственность за них нес Александр II, как главный в империи.

Часть народников осталась на постоянное место жительство в деревне. Большая часть оставшихся на свободе пришли к мысли, что единственным возможным способом борьбы с существующим строем может быть только заговор и переворот. Именно в 1875 году Петр Ткачев в Женеве стал издавать свой журнал «Набат», призывавший к борьбе с Александром II с помощью заговора и убийства.

Уцелевшие народники перебрались в Москву, где объединились с учившимися в Европе студентами. Они начали вести широкую пропаганду на заводах и фабриках, устраивались туда конторскими служащими и мастерами. Николай Некрасов писал:

«За желанье свободы народу

Потеряем мы сами свободу,

За святое стремленье к добру —

Нам в тюрьме отведут конуру».

Во всем обществе обсуждали слова великого поэта: «Бывали хуже времена, но не было подлей». Народники решили создать единую революционную организацию с выборным и сменяемым руководством. На российских фабриках и заводах появились рабочие кружки, в которых народники вели агитацию и пропаганду революционно-социальных идей. Кружки действовали на десятках предприятиях, на железной дороге, в столярных, слесарных, кузнечных мастерских. В конце 1874 года в Москве была создана «Всероссийская социально-революционная организация», с отделениями в Туле, Иваново-Вознесенске, Киеве и Одессе. Организация имела программу и устав, но на общем собрании утвердить их не смогли.

Летом 1874 года Александр II поручил Третьему отделению произвести следствие «о распространении в народе в разных местностях империи преступной пропаганды». К осени с помощью доносов членов рабочих кружков арестовали и в феврале 1877 года начался «процесс 50-ти». Вся Россия читала речь на суде рабочего Петра Алексеева, превратившегося из обвиняемого в обвинителя:

«Мы продаемся на сдельную работу из-за куска черного хлеба. Нас розгами и пинками приучают к непосильному труду. Мы питаемся кое-как, задыхаемся от пыли и зараженного нечистотами воздуха. Мы спим где попало, на полу, без всякой постели и подушки, завернутые в лохмотья и окруженные бесчисленными паразитами. Рабочему довели заработную плату до минимума. Мы работаем семнадцать часов в день за сорок копеек и нам не по праву выписывают штраф. Везде одинаково рабочие доведены до самого жалкого состояния. Это ужасно! При таких условиях жизни работников невозможно удовлетворить самые необходимые человеческие потребности. Господа! Неужели кто полагает, что мы, работники, ко всему настолько глухи, слепы, немы и глупы, что не слышим, как нас ругают дураками, лентяями, пьяницами? Мы этого не заслуживаем. Неужели мы не видим, как вокруг нас богатеют и веселятся за нашей спиной? Рабочий народ, не получающий никакого образования, смотрит на это, как на временное зло, как на правительственную власть, временно захваченную силой, и ворочащую нас с лица на изнанку. 19 февраля стало для нас одной мечтой и сном! Эта крестьянская реформа – реформа дарованная, хотя и необходимая, но не вызванная самим народом, не обеспечивает самых необходимых потребностей крестьянина. Мы по-прежнему остались без куска хлеба, с клочками никуда не годной земли и перешли в зависимость к капиталисту. Русскому рабочему народу остается только надеяться самим на себя и не от кого ожидать помощи, кроме от одной нашей интеллигентной молодежи. Она одна братски протянула нам руку. Она одна подала свой голос на все слышанные крестьянские стоны Российской империи. Она одна неразлучно пойдет с нами до тех пор, пока поднимется мускулистая рука миллионов рабочего люда и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!»

Алексеева пытались остановить, пытались заткнуть ему рот судьи. В зале суда творилось что-то невообразимое. Арестованных по «процессу 50-ти» приговорили к сибирской ссылке и каторге, Алексееву дали десятилетний каторжный срок и зарезали в Сибири.

Речь рабочего Алексеева, введшая власть в столбняк, была тайно отпечатана народниками, распространена по империи и тысячами экземпляров ахнула по России.

После февральского «процесса 50-ти» в октябре 1877 года грянул крупнейший российский «процесс 193-х», на котором судили ходивших в народ. Обвиняемых разделили и судили по группам. Подсудимые предложили судьям сразу огласить заранее написанный приговор. Отчеты о процессе были тут же запрещены к печатанью в газетах, подробности суда быстро становились известны в российском обществе. 15 ноября 1877 года по поручению народников сквозь жандармские и судебные вопли смог произвести речь великолепный Ипполит Мышкин.

Сын военного писаря и крепостной крестьянки, служивший военным стенографистом, Мышкин после увольнения со службы купил типографский станок в Москве, где печатал книжечки для народного просвещения, большую часть которых запрещала невесть откуда взявшаяся цензура. В июле 1875 года Мышкин в форме жандармского офицера прибыл в сибирский Вилюйск с поддельным письмом: «Выдать государственного преступника Николая Чернышевского поручику Отдельного Корпуса Жандармов Мещерскому для перевозки его на новое местожительство в Благовещенске». Мышкин приехал без двух конвойных унтер-офицеров, это вызвало подозрение, он обиделся, ушел, был пойман и судим в «процессе 193-х», где был объявлен «главным организатором революционного сообщества». Его речь, как и выступление Алексеева, прогремела по России: «Наша цель в том, чтобы создать на развалинах этого строя тот порядок вещей, который бы удовлетворял народным требованиям. Этот строй может быть создан только путем социальной революции, потому что государственная власть закрывает все пути к мирному достижению этой цели. Эта власть никогда добровольно не откажется от насильственно присвоенных себе прав!»

Более пятидесяти раз судья останавливал Мышкина, грозил вывести его из зала суда. Великолепный Ипполит гремел на всю империю: «У нас нет гласности, нет даже возможностей выяснить истинный характер дела. И где же? Даже в зале суда! Я имею полное право сказать, что это не суд, а пустая комедия или нечто худшее, более отвратительное и позорное, чем публичный дом. Там женщина из нужды торгует своим телом, а здесь сенаторы из подлости, из холопства, из-за чинов и крупных окладов торгуют чужой жизнью, истиной и справедливостью, торгуют всем, что есть наиболее дорогого для человечества».

Сквозь поднявшийся в зале суда рев корреспонденты иностранных газет стенографировали речь Мышкина, прокурор хрипел, что «это чистая революция», товарищи закрывали Мышкина от жандармов, которые пытались тащить его за волосы, в зале падали в обморок, председатель суда со страху убежал из зала и все это в подробностях узнала Россия. В январе 1878 года неумелые судьи объявили приговор по «процессу 193-х», приговорив к сибирской каторге шестьдесят пять человек, а еще тридцать к ссылке. Девяносто человек, просидевших во время следствия годы в тюрьмах, пришлось оправдать.

Ипполит Мышкин получил десять лет каторги. За издевательства над заключенными он публично во время церковного богослужения в тюрьме дал пощечину смотрителю. Его объявили сумасшедшим и перевели в другую тюрьму. После убийства Александра II Мышкина в мае 1881 года отправили в Сибирь, в Нерчинск. За речь, сказанную в Иркутске над гробом замученного товарища, ему добавили еще пять лет каторги. В феврале 1882 года Мышкин смог бежать со страшной Карийской каторги, был пойман во Владивостоке, летом 1882 года посажен в Петропавловскую крепость, а в августе 1884 года – в Шлиссельбург.

Во время следствия политических держали сначала в Петропавловской крепости, а потом, после объявления приговора, переводили в Шлисельбург, в «русскую Бастилию», находящуюся на острове у истока Невы в Ладожское озеро, в шестидесяти километрах от Петербурга.

В 1810 году Шлиссельбург стал называться государевой тюрьмой, в которой позднее сидели декабристы. Ее режим называли могильным. У узников были только номера и камеры пять шагов в длину и три в ширину, сырые, полутемные, со спертым воздухом. Законов о тюремном заключении в империи не было и в Шлиссельбурге царил дикий произвол, издевательство, воровство, лихоимство администрации. Только в июле 1884 года Александр III подписал «Положение о Шлисельбургской крепости», в которой начались казни. Узники были в полной изоляции, им запрещались физическая и умственная деятельность. Две трети Положения перечисляли наказания за неповиновение тюремному начальству. Права администрации не ограничивались. Обычно треть узников казнили, треть умирали сами от страшных условий содержания, каждый двадцатый кончал жизнь самоубийством. Тюрьма постоянно расширялась, появлялись многоэтажные корпуса «Сахалин», «Зверинец», четырехэтажный корпус на пятьсот человек.

25 декабря 1884 года Ипполит Мышкин бросил тарелку в тюремного смотрителя с говорящей кличкой «Ирод». На закрытом военном суде он заявил: «Я хотел содействовать гуманному решению тюремного вопроса, показать резкое противоречие между требованиями христианской нравственности и отношением к политическим заключенным». За брошенную в смотрителя тарелку Ипполита Мышкина, конечно, расстреляли. Намного позже его товарищи нашли на камнях его камеры надпись «26 января 1885 года я, Мышкин, казнен» и рассказали об этом России.

Процессы «50-ти» и «193-х» потрясли всю империю. Иностранные корреспонденты уходили из зала суда до объявления приговора, и вся Европа с ужасом читала в лондонской газете «Таймс»: «Я слышу только то, что один обвиняемый прочитал Лассаля, другой вез с собой в вагоне «Капитал» Маркса, третий просто передал какую-то книгу своему товарищу. Что же во всем этом политического, угрожающего государственной безопасности?» С этого момента в мире опять стали называть русских варварами, как во времена Средневековья. С февраля 1878 года ситуация в империи резко изменилась С.Кравчинский писал на английском языке в книге «Подпольная Россия», которую читала Европа:

«Пропагандисты ничего не хотели для себя. Они были чистейшим олицетворением самоотверженности. Социализм был их верой, народ – их божеством. После первого разочарования они потеряли всякую надежду на победу, и если еще желали венца, то это был венец из терниев, а не из лавров. Они шли на муки с ясностью во взоре и выносили их с полным спокойствием духа, так как знали, что страдают за свою веру. В них было слишком много идеализма, чтобы они могли устоять в предстоящей трудовой и жестокой борьбе. Они должны были измениться или исчезнуть. Начал вырабатываться иной тип революционера, готовый занять их место. На горизонте обрисовалась сумрачная фигура, озаренная точно адским пламенем, которая с гордо поднятым челом и взором, дышавшим вызовом и местью, стала пролагать свой путь среди устрашенной толпы, чтобы вступить твердым шагом на арену истории. То был террорист».

Еще в 1875 году в Петербурге была создана организация из уцелевших народников во главе с Александром Михайловым и Марком Натансоном. Организация была чрезвычайно законспирирована и называлась «треглодиты» – древние люди, жившие в пещерах. Полиция доложила Александру II о существовании тайного кружка и царь приказал Третьему отделению все выяснить о недобитых народниках и ликвидировать эту группу. Жандармы доложили императору: «Племя троглодитов, диких людей, жило в Африке, в пещерах, жены и дети были у них общие. Ныне троглодитами называют породу обезьян Шимпанзе, они весьма смышленые, ручные, иногда заменяют прислугу, раздражительные, быстро переходят от крайней веселости к зверству». Царь приказал, как обычно, держать все под контролем. «Треглодиты» устроили великолепный побег из Тюремной больницы народника князя Петра Кропоткина, вскоре ставшего выдающимся анархистом, создателем Черного Интернационала. Осенью 1876 года неуловимые «треглодиты» создали «Северную революционно-народническую группу». В российском обществе с восторгом пересказывали подробности побега князя Кропоткина.

Происходивший из старинного княжеского рода Петр Кропоткин в девятнадцатилетнем возрасте служил камер-пажом Александра II в 1861 году, служил офицером Амурского казачьего войска, как член Русского географического общества участвовал в географических экспедициях на Алтай и Амур, вычислил нахождение северной земли Франца-Иосифа. В 1872 году князь Петр вступил в кружок чайковцев, ходил в народ и в 1874 году был арестован, как главный пропагандист среди петербургских рабочих. Два года почти без допросов князь провел в одиночной камере Петропавловской крепости. В 1876 году у князя началась цинга и его перевели в Николаевский военный госпиталь на окраине Петербурга. Княжеская семья просила отпустить его домой на поруки для лечения и надзирающий прокурор дал циничный ответ: «Предоставьте свидетельство от врача, что ваш брат умрет через десять дней, тогда я его освобожу». Когда вскоре некоторых императорских прокуроров стали резать и отстреливать, они очень недоумевали, за что их убивают. Почему-то они даже не понимали, что над людьми издеваться нельзя.

Князю разрешили гулять во внутреннем дворе госпиталя. Почему-то оказалось, что время его прогулок совпало с приездом в госпиталь подвод с дровами. Князю «троглодиты» передали план побега: в день освобождения ему будет дан сигнал пущенным рядом с его палатой воздушным шариком, а у открытых ворот для провоза дров князя будет ждать быстрая пролетка с лихим кучером – «троглодитом». Кропоткину сообщили день побега.

Утром 29 июня 1876 года в Петербурге в продаже не было ни одного воздушного шара. «Треглодиты» чудом выкупили за мороженное полуспущенный воздушный шар у какого-то мальчугана на улице. В магазине купили аппарат для накачивания шаров водородом, но он оказался поддельным и шар надуть так и не смогли. Одна из народниц привязала его к своему зонтику и в ясный солнечный день несколько часов ходила с зонтиком и шаром у Никольского госпиталя, но из палат Кропоткина шар не было видно. «Треглодиты» передали новый план освобождения князю Кропоткину в часах, которые вечером 19 июня ему принесли из ремонта.

30 июня князя Кропоткина вывели на прогулку во внутренний двор Николаевского госпиталя, в ворота которого тут же въехал дровяной обоз. Кропоткин осторожно прогулялся к воротам, скинул арестантский халат и рванулся на волю. Четыре жандарма рванулись за ним и стали кидать в него ружья с примкнутыми штыками, но не попали. Охрана периметра госпиталя с вышек почему-то в Кропоткина не стреляла. Кропоткин с разгона влетел в ожидавшую его пролетку. Жандармы по нему не стреляли – на козлах сидел загримированный под брата Александра II великого князя Николая «треглодит». Знаменитый и лучший в Петербурге рысак Варвар рванул с места и князь Петр Кропоткин исчез. Петербург содрогнулся от очередной тупости властей.

После приговоров по процессам «193-х» и «50-ти» «Северная революционно-народническая группа» вступила в переговоры с ростовскими и харьковскими кружками народников, чудом сохранившимися в провинции. Началось обсуждение программы новой организации, разработанной Александром Михайловым и Георгием Плехановым. Они подвели итоги хождения в народ, разослав анкеты с вопросами всем оставшимся на свободе народникам: каким должно быть содержание пропаганды, как относиться к стачкам, нужно ли вести пропаганду в армии, каковы наши недостатки, могут ли социалистические цели осуществиться сразу же после народнической революции? Все народники признали необходимость единого центра, но настаивали на том, чтобы в организации не было диктата, подобного нечаевскому. В октябре 1876 года Александру Михайлову удалось объединить народнические кружки под единым руководством. Основной задачей новой народническо-революционной организации «Земля и воля» стал «насильственный переворот, притом возможно скорейший, так как народное мировоззрение искажается». Одна из захваченных «процессом 193-х» народница Софья Бардина заявила на всю Россию на суде: «Преследуйте нас! За вами пока материальная сила, но за нами сила нравственная, сила исторического процесса, сила идеи. Идеи, увы, на штыки нанизать нельзя!». Тексты речей обвиняемых быстро распространялись по империи. Отделения «Земли и воли» были созданы в Воронежской, Тамбовской, Псковской, Смоленской губерниях. Один из первых землевольцев О.Аптекман позднее писал: «Деревенские народники незаметно для себя заразились терроризмом!». Третья часть новых народников были женщины, третья часть – рабочие. 27 декабря 1877 года умер великий русский поэт Николай Некрасов, по неподтвержденным данным пожертвовавший народникам почти полмиллиона рублей – умопомрачительную сумму. На похоронах народники «Земли и воли» впервые решили показать себя.

На похороны пришли более пяти тысяч человек. Венков было множество, но один был удивительный, с надписью «От социалистов». Его несли в кольце решительных молодых людей, которые даже не держали руки в карманах. Полиция и жандармы, которых было множество, сразу увидели крамольный венок, которым землевольцы открыто заявляли властям о создании невиданной революционной организации. Жандармы поняли, что венок без массового побоища отнять не удастся и после быстрых переговоров решили его, как и самих «социалистов» просто не заметить. Полицейские не спешили умирать за царя-батюшку. Они даже не задержали выдающегося народника Георгия Плеханова, сказавшего пылкую речь, под названием «Певец угнетенных» выпущенную в виде листовки. В толпе читали стихи Некрасова: «Сейте разумное, доброе, вечное, сейте, спасибо вам скажет сердечное Русский народ». О трусости столичной полиции быстро узнали подданные.

К началу 1878 года в революционной организации «Земля и воля» действовали М.Натансон, А.Михайлов, Г.Плеханов, О.Аптекман, В.Осинский, С.Кравчинский, Н.Морозов, М.Фроленко, А.Желябов, С.Перовская, В.Фигнер, Л.Тихомиров. Было необходимо изменить язык агитации и пропаганды, сделать его более простым и доходчивым. Необходимо было создать свою тайную типографию, что в тотально контролируемой империи было чрезвычайно трудным, почти невозможным делом.

Во главе «Земли и воли» стояла основная группа из нескольких десятков человек. В этой группе действовал исполнительный орган – комиссия из пяти человек. Вокруг этой группы по всей империи создавались территориальные и специальные группы. Высшим органом «Земли и воли» считался съезд представителей всех групп. В первом номере газеты революционной партии землевольцы говорили о духе своей организации:

«Основанием любой истинно-революционной программы должны быть народные идеалы, как их создала история в данное время и в данной местности. Во все времена, где бы и в каких размерах не поднимался русский народ, он требовал земли и воли! Земли, как общего достояния тех, кто на ней работает, и воли – как общего права всех людей распоряжаться своими делами. Отнятие земель у помещиков, изгнание, а иногда и поголовное истребление всего начальства, всех представителей государства, и учреждение автономных общин с выборными, ответственными и всегда сменяемыми исполнителями народной воли – такова была всегда неизменная программа народных революционеров. Поэтому ее принимаем и мы – революционеры-народники. Предоставим будущее будущему. Настоящему предстоит громадная задача: осуществление народной революции, которая одна в состоянии развить будущий социалистический строй из тех элементарных основ социализма, которые уже созданы в умах народа».

Центральная группа «Земли и воли» в столичном Санкт-Петербурге должна была действовать по выработанному уставу: «заведение прочных связей в местностях, где недовольство наиболее заострено, устройство прочных поселений среди крестьянского населения этих районов, заведение связей в центрах скопления промышленных рабочих, пропаганда и агитация в университетских центрах, издание собственного печатного органа и распространение листовок, установление связей с либералами и враждебными правительству религиозными сектами, сплочение крестьян во главе с естественными революционерами в единую организацию». В «Земле и воле» были созданы интеллигентная, рабочая, деревенская группы. Одной из главных стала дезорганизаторская группа, задачи которой заключались в освобождении из тюрем товарищей и организации террористических актов против провокаторов и правительственных агентов. Она должна была дезорганизовать работу правительства, установить революционные связи в армии, привлекать на свою сторону чиновников, «истреблять наиболее вредных или выдающихся лиц из правительства, которыми держится тот или другой ненавистный порядок».

В начале деятельности во главе «Земли и воли» встали А.Михайлов, Д.Лизогуб, отдавший партии все свое состояние в двести тысяч рублей, Г.Плеханов, В.Осинский, М.Попов, Е.Преображенский, В.Трощанский, А.Зунделевич, С.Баранников, Ю.Тищенко, Л.Буланов, О.Николаев, А.Хотинский, Н.Мощенко, О.Аптекман, В.Игнатов, Н.Тютчев.

6 декабря 1876 года землевольцы устроили в центре Петербурга смотр своих сил и это было неслыханно в империи. На площади у Казанского собора собрались тысяча студентов и около трехсот рабочих. С речью о Чернышевском выступил Г.Плеханов, говоривший о политических репрессиях властей. Над толпою вдруг взвилось знамя с большими буквами «Земля и воля». Полиция рвалась к знамени, но ее в колоссальной драке отбрасывали и отбрасывали демонстранты. Полицейские ударили сзади и на Невском проспекте столицы империи началось грандиозное побоище с массовыми избиениями. Полицейские взяли тридцать человек, многие из которых были случайными прохожими, что не помешало властям жестоко расправиться со всеми. Не участвовавший в демонстрации студент Боголюбов-Емельянов был приговорен к пятнадцати годам каторжных работ. Сообщение об этом для газеты «Земля и воля» набирала в созданной тайной типографии молодая девушка Вера Засулич.

Арон Зунделевич сумел создать тайную типографию «Земли и воли» в 1877 году в обычной квартире дома на Николаевской улице, рядом с Невским проспектом. Социально-революционное обозрение «Земля и воля» выходило регулярным тиражом в две-три тысячи экземпляров и развозилось по всей стране. В квартире постоянно жили четверо наборщиков и печатников, почти не выходящих на улицу. О нахождении типографии знали только несколько человек в партии. В квартиру регулярно по разным поводам приглашался дворник, как и все дворники Петербурга активно сотрудничавший с полицией, но он не увидел спрятанного каждый раз по искусно созданным тайникам типографского станка, специально купленного за границей. Бумагу и газеты в большом портфеле вносил и выносил из квартиры высокопоставленный чиновник министерства внутренних дел. Начальник Третьего отделения писал Александру II: «Дерзаю доложить, что больше полутора лет безуспешно проводятся розыски подпольной типографии. Охранники не щадят себя, работают все до самых мелких чиновников, сверх силы и все, что по крайнему разумению можно сделать, делается с полнейшим рвением».

Землевольцы все свои издания посылали по почте главноуправляющему Третьим отделением, и тот, бессильный найти подпольщиков, в узком кругу иронически отозвался о плохом качестве газетной бумаги. Через несколько дней ему прислали домой прокламацию, отпечатанную на великолепной дорогой бумаге, надушенную его любимым одеколоном. Над главным жандармом России смеялся весь Петербург и число землевольцев все время росло и росло.

Весной 1877 года землевольцы начали активно переезжать в деревни и села, открывать там акушерские пункты, кузницы, фермы, лавочки, работали писарями и учителями. Помещики, купцы, приказчики, приставы начали писать доносы на пропагандистов и работать стало неимоверно трудно, начались задержания. Деятельность землевольцев в деревне стала носить культурно-просветительный характер. Работавшая фельдшерицей в Саратовской губернии Вера Фигнер, принимавшая ежемесячно почти тысячу больных, писала: «Трогательно было стремление крестьян к просвещению и к нам, как людям, в руках которых светильник знания. В трех волостях, где я работала, не было ни одной школы. В селе, в котором мы жили, было два грамотных человека. Но потребность в знании, в школе были ярко выражены. После тяжелого трудового дня, когда вечером мы заходили с книгой в чью-нибудь избу, для хозяев это был праздник, на который быстро сходились соседи. Нас обогревало безыскусственное радушие, милое гостеприимство. Кончив чтение, мы уходили с миром, чувствуя над собой словно теплое благословение. Я прожила в Петровском уезде десять месяцев и утверждаю, что к нам за это время не присоединился ни один человек. Можно было придти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Мы уже ясно видели, что наше дело в народе проиграно. Все дело было в отсутствии политической свободы».

Успешно землевольцы действовали среди студентов и рабочих. В Петербурге произошло несколько крупных столкновений с полицией. Арестовывали землевольцев, студентов, рабочих, непричастных к партии людей. В революционной партии активизировалась дезорганизаторская группа. Переломным моментом в истории Российской империи стала русско-турецкая Балканская война 1877–1878 годов.

Из-за дикого произвола турецких властей на Балканском полуострове началась война против Оттоманской Порты. С 1875 года погибли десятки тысяч славян в Боснии и Герцеговине, Болгарии, Сербии и Черногории. Русские офицеры сотнями уходили в отставку и уезжали на Балканы воевать с турками. 12 апреля 1877 года началась кровавая русско-турецкая война, ведшаяся под флагом освобождения братьев-славян от жестокого турецкого ига. Империя, получавшая большие доходы от развития внешней торговли, была не против усиления своих позиций и получении новых рынков сбыта на Балканском полуострове и на всем Ближнем Востоке. Российская дипломатия попыталась убедить ведущие европейские державы в том, что Петербург не хочет установить контроль над средиземноморскими проливами Босфор и Дарданеллы, но ей не очень поверили. В июле 1877 года отмобилизованная русская армия форсировала Дунай и вошла в Болгарию. Российский Генеральных штаб планировал в результате молниеносной войны в течение месяца взять Стамбул. Во главе армии встал сам Александр II и его брат Николай, люди с отрицательным военным профессионализмом. Авангард русских войск занял Шипкинский горный перевал на Балканах и был там остановлен. Основная русская армия встала под Плевной, но взять ее с помощью бездарных кровавых штурмов не смогла. Вся Россия собирала деньги для своих солдат и эти миллионы, как и в позорную Крымскую войну, тут же разворовывали чиновники. В результате холода, голода, отвратительного снабжения русские солдаты массово умирали совсем не в ходе боевых действий, потеряв в боях в десять раз меньше воинов, чем от болезней и идиотизма высшего командования. Александр II в истерике спрашивал: «Что же это, второй Севастополь?», но порядка не наводил и зарвавшихся холопов не наказывал. Яростно дравшиеся на Шипке русские герои потеряли каждого второго бойца и спасли русскую армию от окружения. Брат Александра II Николай предложил отступать к Дунаю. Несколько русских генералов возмутились и это было неслыханно. Александр II плакал, видя, как бездарно гибнут десятки тысяч русских солдат, но ничего не менял и к голосу разума не прислушался.

Подкрепление к Плевне из Стамбула через горные перевалы пробиться не смогло, и крепость сдалась 28 ноября 1877 года, исчерпав все оборонительные возможности. Русские войска к концу зимы подошли к Стамбулу, потеряв от болезней множество воинов. Султан запросил мир, но в итоге на Берлинском общеевропейском конгрессе его условия были изменены. Сербия и Румыния были объявлены независимыми королевствами, а заваленная десятками тысяч русских солдатских трупов Болгария разделена на две части, одна из которых осталась за властью Турции. Австро-Венгрия почему-то получила Боснию и Герцеговину. России достались взятые ей в Закавказье несколько крепостей и устье Дуная, потерянное в 1856 году. Сербия, Румыния и Болгария были очень недовольны Россией в июне 1878 года и между ними началось охлаждение. Даже Болгария быстро вышла из сферы русского влияния. Сама Российская империя не добилась поставленных в войне целей и осталась без союзников в международной изоляции. В самой России Балканская война и Берлинский конгресс вызвали огромное разочарование в стране. Революционное подполье рассказывало подданным об очевидной неспособности властей решать не только внутренние, но и внешние проблемы. Множество людей в империи хотели перемен и в России поднялась буря.

Земские собрания пяти губерний приняли резолюции о том, что власть должна дать подданным ту политическую свободу, которую получили освобожденные болгары. Студенты, требовавшие конституцию, изгонялись из университетов и массово ссылались. Полиция в Москве организовывала их избиения с помощью дворников и торговцев Охотного ряда. В июле 1877 года петербургский градоначальник Ф.Трепов, один из самых одиозных людей в окружении Александра II, приехал в Дом предварительного заключения. Более трех лет провели в заключении сотни народников, против большинства их которых не было никаких улик. Люди массово мучились в переполненных камерах, одиночках, в страшной духоте, антисанитарии, неподвижности, болели цингой, убивали себя. Для Трепова это было нормально. Он потребовал, чтобы при его присутствии заключенные массово снимали шапки столько раз, сколько его увидят. Осужденный на пятнадцать лет каторги за участие в демонстрации на Казанской площади не участвующий в ней А.Боголюбов-Емельянов не снял или не успел снять шапку перед Треповым, который сбил ее сам с беззащитного и невиновного человека и приказал его публично высечь. Варварство петербургского градоначальника вызвало беспорядки в тюрьме и эхом прокатилось по России. На этот раз негодование охватило все слои русского общества, возбужденного войной. Ситуация в империи накалялась и накалялась.

24 января 1878 года записавшаяся на прием к Ф.Трепову молодая девушка Вера Засулич выстрелом из револьвера ранила градоначальника, после выстрела не пыталась скрыться и была чуть не убита жандармами. В действовавших независимо от «Земли и воли» южных революционных группах тут же была написана и опубликована прокламация «Голос честных людей»: «уже настала фактическая борьба с этим подлым правительством». 30 января автор прокламации М.Ковальский оказал ожесточенное сопротивление задержавшим его жандармам, ранил несколько человек и в августе 1878 года был повешен. 1 февраля в Киеве был убит полицейский провокатор. 23 февраля стреляли в киевского прокурора М.Котляревского, любившего издеваться над задержанными, например, прилюдно раздевать догола беззащитных красивых девушек-курсисток, заподозренных в том, что дали свой адрес для получения писем подруге, знакомой с каким-то поднадзорным или ссыльным, а может и не с ссыльным. На юге начались перестрелки подпольщиков с полицией, в которых участвовали десятки человек. В марте 1878 года дело Засулич было передано в суд присяжных.

31 марта 1878 года вокруг здания петербургского суда собралась двухтысячная толпа, столичные газеты писали: «С нами творится какая-то галлюцинация, это вас, меня, всех, общество судят!». Вера Засулич сказала в своей спокойной манере: «Я решилась хотя бы ценой собственной гибели доказать, что нельзя быть уверенным в безнаказанности, надругаясь над человеческой личностью. Я не нашла, я не могла найти другого способа обратить внимание на истязания, которым был подвергнут в тюрьме Боголюбов. Я не видела другого способа. Страшно поднять руку на человека, но я находила, что должна была это сделать».

В семь часов вечера присяжные передали председателю суда А.Кони, у которого перед этим в Зимнем дворце требовали заранее написать обвинительный приговор, свой вердикт – «Засулич невиновна». А.Кони подтвердил решение присяжных и в зале суда и вокруг него раздался многотысячный восторженный рев: «Браво! Да здравствует суд присяжных!» Н а выходе из суда оправданную по закону Засулич попытались тут же арестовать жандармы, но молодежь ее отбила и спрятала. Действия власти по делу Засулич вызвали у множества людей негодование, переходившее в ненависть. Великий русский писатель Лев Толстой заявил, что это «правозвестие революции», Иван Тургенев публично сказал, что это «знамение времени, взбудоражившее Европу». Весь мир обсуждал удивительный процесс Веры Засулич. В окружении Александра II началась паника. Про Ф.Трепова стали распускать слухи, что он казнокрад-мздоимец-самодур и только поэтому в него стреляли. Назначавший такого человека петербургским градоначальником Александр II через три часа после выстрела лично посетил своего раненного слугу и не хотел, чтобы Вера Засулич была оправдана. При чем тут законность, если я самодержец! В результате Александр II получил личное моральное поражение, небывалое в русской истории. Подданные, даже настроенные совсем не оппозиционно, стали думать, что революционеры своими выстрелами защищают их права человека от произвола и насилия властей и такого опять еще не было в русской истории. Первый российский террористический акт произошел в защиту гражданских прав поруганной личности, за оскорбленную честь. С дверей полицейских участков и жандармских управлений вспотевшие дворники яростно соскабливали несоскабливаемые листовки: «Каждый, кто не за правительство, должен быть против него. Мы приглашаем учащуюся молодежь, приглашаем все партии, кроме партии кнута и палок, соединиться в одном общем и дружном натиске для получения наших издавна попираемых человеческих прав, для защиты своих свободолюбивых сограждан от адских казематов Петропавловской крепости, для защиты русского народа от поголовного разорения».

Дела о сопротивлении властям, об оскорблении начальников были переданы из судов присяжных в военные суды и особые совещания, политические дела фальсифицировались, немыслимые по жестокости приговоры стали еще суровее. В обществе нарастало озлобление. 25 мая 1878 года в Киеве зарезали жандармского офицера Г.Гейкинга, руководившего борьбой с революционным подпольем. Действия южных групп, не входивших в «Землю и волю» вызвали обсуждение проблемы терроризма в первой революционной партии. Газета «Земля и воля» писала и ее читали по всей России: «Главная масса наших сил должна работать в среде народа. Террористы – это не более, чем охранительный отряд, назначение которого оберегать этих работников от предательских ударов врагов». По мере роста репрессий властей поменялось и мнение о роли «дезорганизаторской группы» в партии. Вера Фигнер писала: «Если мирные средства для устранения произвола и насилий закрыты и все усилия к изменению положения дел оказываются бесплодными, то остается прибегнуть к физической силе, вооружившись кинжалом, револьвером и динамитом. Вот причина, по которой из мирных пропагандистов революционеры превратились в террористов».

На особом совещании Кабинета Министров, проведенном в день оправдания Веры Засулич, было решено искоренять крамолу с помощью административных, полицейских и судебных репрессий. Проводились обсуждения, сколько ударов розог достаточно для порки заключенных без различия пола – пятьдесят или сто. Главноуправляющий Третьим отделением и шеф жандармов генерал-адъютант Н.Мезенцев заявил, что социалисты заслуживают только суровую кару. В Харьковской губернии были созданы два каторжных централа для политических с ужасающим режимом пребывания. Выдающийся юрист А.Кони писал об окружении Александра II, поражаясь их тупости и бездарности – типичные царские слуги, незаконно, а монархопослушные, опасающиеся лишиться жалованья, готовые на любые компромиссы, бездушные и пустые царедворцы, лакеи государя, но не слуги своей страны, дрожащие перед каждым докладным днем, читающие только «Полицейские ведомости» и делающие в слове из трех букв четыре ошибки, несведущие и безнравственные хищники, бездушные рабы власти. В вакханалии беззакония в империи землевольцы вместо слов «пропаганда, агитация, просвещение» стали говорить «кинжал, револьвер, месть». На юге империи активно действовала «группа бунтарей» во главе с В.Осинским и Д.Лизогубом. Южане при задержаниях полицией перестали сдаваться без сопротивления, отстреливались до последней возможности. Южные террористы стали называть себя Исполнительным комитетом социально-революционной партии. На его листовках стояла овальная печать с перекрещенными кинжалом, топором и револьвером.

Возбужденная революционная молодежь сменила призыв «В народ!» на призыв «К делу!». В 1878 году были прекращены даже демонстрации, на которых полиция несмотря на активное сопротивление задерживала многих участников. Революционеры стали заявлять, что пуля действительнее слов. Власти своими действиями активно увеличивали число подпольщиков. Арестовывали людей по малейшему подозрению, по выбитым показаниям малолетних, по письмам от каких-нибудь друзей-народников, по произвольным обвинениям. Потом людей держали в тюрьмах без суда годами и давали жесточайшие приговоры за чтение книг, разговоры. В обществе действия властей стали называть зверствами, облеченными в юридическую форму. Созданную Н.Мезенцевым харьковскую каторжную тюрьму стали называть «Домом ужасов» с заживо погребенными людьми. Письма из тюрем с описаниями издевательств полиции передавали из рук в руки и читали тысячи человек, плакавших, негодовавших, ненавидевших. В обществе стали говорить, что каждый подлый поступок должен ждать своей Засулич. Везде обсуждали, что такое российская власть, нагло издевающаяся над законами империи, неопирающаяся ни на общество, ни на народ, ни на что, кроме грубой силы. Против подобной власти, не выражающей воли большинства подданных, можно все, поскольку это просто плохо организованный произвол.

Вместо убитого в Киеве барона-жандарма Г.Гейкинга на его место был назначен молодой армейский офицер, недавно переведенный в Третье отделение Георгий Судейкин. Он стал вербовать провокаторов из студенческой молодежи и вводить их в революционную среду. В Киев ожидался приезд Александра II и в конце 1878 года Судейкин вышел на след южных «бунтарей». В начале января 1879 года на организованную студенткой-провокаторшей вечеринку собралась вся революционная группа Валериана Осинского. В разгар вечера в квартиру ворвался жандармский отряд Судейкина. Часть бунтарей отказалась сдаться и в начавшейся перестрелке погибли несколько революционеров и жандармов, сам Судейкин застрелил несколько человек. Бунтари выбили Судейкина из квартиры, но вырваться из засады не смогли. Судейкин вызвал солдат и бунтари сдались.

Доказать, что стрелял по жандармам кто-то из живых, а не убитых подпольщиков Третье отделение не могло и стало затягивать следствие. В феврале 1879 года в Харькове революционером Г.Гольденбергом был застрелен генерал-губернатор Д.Кропоткин. Политические репрессии тут же усилились и трех бунтарей во главе с В.Осинским приговорили к смертной казни за ношение оружия. В мае 1879 года его повели на казнь и сначала казнили двух товарищей Осинского, заставив его смотреть на повешение. Когда Осинского повели к виселице по приказу начальника казни специально вызванные военные музыканты заиграли «Камаринскую». Об этом повешении с ужасом и отвращением рассказывали все ее невольные участники. Они же передали «Земле и воле» предсмертное письмо Осинского. Именно его летом 1879 года читали Александр Михайлов, Андрей Желябов и Софья Перовская на учредительном Съезде «Народной воли», террористической организации, целью которой стало убийство Александра II. В августе 1879 года в Одессе за передачу революционерам всего своего огромного состояния был казнен дворянин Дмитрий Лизогуб, которого по закону могли только сослать. Еще не сказавший свои пронзительные слова о том, что «Человек рожден для счастья, как птица для полета», выдающийся русский писатель Владимир Короленко уже получил свой фальсифицированный приговор.

Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, ввиду имеющихся сведений о дворянине Владимире Короленко, пришло к заключению, что это лицо оказывается несомненно виновным в сообществе с главными революционными деятелями, а равно в участии по печатанию и распространению революционных изданий вольной типографии.

Несмотря, однако, на столь важные указания, основанные на тщательной проверке действий в отношении названного лица, оно по неимению юридических данных к обвинению не может быть привлечено к ответственности по суду и даже к дознанию, производимому о его главных сообщниках, так как успело, по своей изворотливости, скрыть следы преступных деяний.

Третье отделение присовокупило, что кроме означенного общего обвинения о Короленко имеются следующие указания: он и его брат Илларион совещались между собой убить одного из секретных агентов, но злодеяние свое не успели привести в исполнение, так как об этом были получены благовременные сведения и агент от грозившей ему опасности охранен.

По докладе об этом Санкт-Петербургский генерал-губернатор, на основании высочайше предоставленной ему власти, определил: «выслать Короленко в Вятскую губернию под надзор полиции».

Уже почти никто в «Земле и воле» не сомневался в возможности вести борьбу с самодержавием с помощью террора, идеолог которого Николай Морозов писал: «Никому не ведомая подпольная сила политических убийств вызывает на свой суд высокопоставленных преступников, выносит им смертные приговоры и сильные мира сего чувствуют, что почва теряется у них под ногами, и они с высоты своего могущества валятся в мрачную и бездонную пропасть». 2 августа 1878 года главноуправляющий Третьим отделением Н.Мезенцев в очередной раз потребовал ужесточения репрессий против революционеров и через два дня был зарезан среди белого дня в центре Петербурга землевольцем Сергеем Кравчинским. Совсем скоро после этого небольшая группа народовольцев насмерть сцепилась с императором Александром II. Партизанская война между революционерами и властью быстро перешла в открытую войну, каждый акт которой волновал российское общество все больше и больше. Подданные империи говорили о том, что надругательство над человеческой личностью прощать нельзя. Власти постоянно компрометировали себя в обществе грубым невежественным произволом, подавлением любых проявлений свободомыслия и жестокими расправами с молодежью.

В «Земле и воле» А.Михайлов, А.Квятковский, Н.Морозов и С.Кравчинский создали особую группу «Свобода и смерть», пропагандировавшую среди революционеров террор власти. Одновременно с этим землевольцы агитировали, пропагандировали, призывали к стачкам, протестам, к дезорганизации власти. Члены группы «Свобода и смерть» изучили распорядок дня шефа жандармов, его охрану, подготовили конспиративную квартиру, деньги, пролетку и документы для исполнителей убийства. Сергей Кравчинский ходил смотреть на Мезенцева во время его прогулки по Петербургу, чтобы во время убийства не спутать главноуправляющего Третьим отделением с другими высшими чиновниками.

Сергей Кравчинский, родившийся в 1851 году в семье военного врача, закончил московское Александровское и петербургское Михайловское артиллерийское военные училища, вышел в отставку подпоручиком и поступил учиться в Лесной институт в Петербурге. В кружке чайковцев его захватили идеи общинного социализма и крестьянской революции. Молодой дворянин пропагандировал столичных рабочих, в 1873 году ходили рабочим-пильщиком по деревням, написал и издал народные книги «О правде и кривде», «Сказку о копейке»:

«Проснись, проснись, народ православный! Чего маешься ты, над работой непосильной надрываешься! Народ простодушный! Вспаши ледяное поле и засей его пшеницей. Когда на льду взойдет и созреет пшеница – тогда разживешься ты от трудов своих! Отцы твои и деды всю жизнь работали не разгибаючись. А много ли оставили они тебе от трудов своих?!

Столько же и ты оставишь детям своим. Чего ждешь ты, народ замученный, народ многострадальный?! Чего же еще терпишь ты? Уж не ждешь ли ты, что царь защитит тебя от друзей своих? Тысячу лет отцы и деды твои верно служили им. А много ли они оставили тебе от щедрот царских. Столько же и ты оставишь детям своим!

Так довольно же тебе терпеть муку мученическую! Довольно тебе надрываться, на своих лиходеев работаючи! Поработай же, коли не погибла в тебе сила богатырская. Поднимись, как один человек, на злодеев своих и истреби их с лица земли до последнего! Пусть не поганят они землю русскую! Пусть не развращают они душ человеческих! От них одних все зло на земле!

Пойдем же, братцы, во все стороны великого царства русского и будем говорить народу, что настала пора подняться нам против злодеев наших. И тогда всей землей, как один человек, поднимется вся Русь – матушка наша и никакая сила вражья не устоит против нас! Тогда то на земле настанет царство божие, царство правды и любви, и не будет на ней ни плача, ни болезней, ни скорби, ни страданий!»

От преследований властей Кравчинский скрылся за границу, и за участие в крестьянских беспорядках почти год просидел в итальянской тюрьме. Весной 1878 года «Земля и воля» отозвала Кравчинского в Россию, где он стал редактором ее газеты и одним из создателей подпольной типографии партии.

В начале августа 1878 года все было готово для покушения на Н.Мезенцева, которого предупредили, что его хотят убить. Начальник жандармов ответил, что особа и власть главноуправляющего Третьего отделения недосягаема и велика, а разговоры о теракте из области фантастики и бабских грез. 4 августа 1878 года Н.Мезенцев шел по Михайловской площади столицы империи. Группа «Свобода и смерть» долго спорила, можно ли совершать политические убийства из-за угла и решила, что нельзя. Навстречу Мезенцеву быстро шел Кравчинский и глядя шефу жандармов в лицо, всадил кинжал ему в грудь. Адъютант Мезенцева побежал к Кравчинскому, но его отсек прикрывавший террориста Андрей Баранников. Оба землевольца пробежали через Михайловскую площадь, вскочили в ждавшую их пролетку и сидящий на козлах Андриан Михайлов бросил знаменитого рысака Варвара в галоп. Землевольцы исчезли, а чиновная столица Российской империи вошла в ступор. Высшие чиновники спрашивали себя – кто следующий? Вся полиция и жандармы переворачивали Петербург вверх ногами, но в течение трех месяцев найти конспиративную квартиру «Свободы и смерти» с Кравчинским так и не смогли. В октябре Кравчинский ушел за границу империи, о которой второй родоначальник научного коммунизма Фридрих Энгельс тут же сказал: «Политическое убийство в России – единственное средство, которым располагают умные и уважающие себя люди для защиты против агентов неслыханно деспотического режима».

Мезенцева хоронил лично Александр II. На внеочередном заседании Совета Министров было решено разрешить задерживать возможных государственных преступников всем жандармским и полицейским офицерам, перевести политические дела, в которых оказывалось любое сопротивление при задержании, в ведение военных судов, приговоры которых не обжаловались и немедленно приводились в исполнение. Свидетелей при дознании не требовалось вообще, даже полицейских. Сибирских ссыльных предписывалось содержать только компактно в особых поселениях.

Новый главный начальник Третьего отделения А.Дрентельн приказал «обыскивать и арестовывать всех подозрительных, не стесняясь ни званием, ни состоянием подозреваемых лиц». Если никаких улик на задержанных не было, их все равно могли сослать административно, без суда и следствия. Для репрессий было достаточно неподтвержденных или выдуманных подозрений с возможными революционерами. Во время многочисленных квартирных обысков были случайно арестованы и несколько землевольцев. Современник писал о состоянии империи середины 1878 года: «Покушения и казни быстро начали сменять друг друга. Судебные процессы становились короткими с виселицами и казематами в эпилоге». Член «Свободы и смерти» Николай Морозов публиковал в газете «Земля и воля»:

«Родина-мать, нет ни счету, ни сметы,

Змеям, что были тобою пригреты,

Всюду душил тебя льстивый сенатор,

Хищный чиновник, жандарм, император,

Да и помещик, судья и купец,

Грабил последний судейский писец.

Родина-мать! Разверни свои силы,

Жизнь пробуди средь молчанья могилы!

Встань! Угнетенье и тьму прекрати

И за погибших детей отомсти!»

За границей Европе о «Земле и воле» рассказывал Сергей Кравчинский. Он читал лекции о русских революционерах-подпольщиков в Англии и США, написал большие работы «Россия под властью царей» и «Подпольная Россия», создал «Общество друзей русской свободы», редактировал «Free Russia», оказывал влияние на европейское общественное мнение, морально неприятное русскому самодержавию, создал «Фонд вольной русской прессы», издавал и нелегально пересылал в Россию революционную литературу – Маркса, Энгельса, Засулич, Плеханова, распространяя русскую нелегальную прессу в Англии, США, Европе, Латинской Америке. Он писал: «Смысл террористической борьбы – завоевание политических прав и политической свободы. Выбор такого оружия, как террор обуславливается исключительно русскими условиями, делающими невозможной борьбу открытую, как в других странах. Как только в России появятся европейские условия свободы слова и личности, террор прекратится и уступит место социалистической пропаганде на европейский лад».

Еще на конспиративной квартире в Петербурге Сергей Кравчинский написал большое воззвание «Смерть за смерть». Власти усиливали преследования инакомыслящих, все в больших размерах применяя внесудебные административные расправы. Упертость властей вызывали у революционной партии веру в террор. Сергей Кравчинский писал в «Смерти за смерть»:

«Шеф жандармов – глава шайки, держащей под свое пятой Россию, убит. Убит нами, революционерами-социалистами. Также объявляем, что это убийство не было первым фактом подобного рода, так не будет и последним, если правительство будет упорствовать в сохранении ныне действующей системы.

Мы – социалисты. Наша цель – разрушение существующего экономического строя, уничтожение экономического неравенства, составляющего корень всех страданий человечества. Мы, русские, вначале были склонны воздержаться от политической борьбы и еще более от всех кровавых мер, к которым нас не могли приучить ни наша история, ни наше воспитание. Само правительство вложило нам в руки кинжал и револьвер.

Убийство – вещь ужасная. Только в минуту сильнейшего аффекта, доходящего до потери самосознания, человек, не будучи извергом и выродком, может лишить жизни себе подобного. Русское правительство нас, социалистов, посвятивших себя делу освобождения страждущих и обрекших себя на всякие страдания, чтобы избавить от них других, русское правительство довело до того, что мы решаемся на убийства и возводим их в систему. Правительство довело нас до этого своей циничной игрой десятками и сотнями человеческих жизней и тем наглым презрением к какому бы то ни было праву, которое оно всегда обнаруживало в отношении к нам.

Все помнят большой процесс 193-х. Сам прокурор, бессовестный Желеховский публично на нем заявил, что из всех привлеченных им к суду только девятнадцать человек действительно виновны. Все остальные привлечены лишь для оттенения виновности этих девятнадцати. А между тем из этих оттенителей восемьдесят человек – молодых, свежих юношей и девушек – умерло либо в самой тюрьме во время четырехлетнего предварительного заключения, либо тотчас по выходу из тюрьмы. А из выживших почти нет ни одного, кто не вынес бы из тюрьмы весьма серьезной, часто смертельной болезни. За что же погублено столько молодых сил, за что разбито столько жизней?

Сенат нашел невозможным осудить и девятнадцать человек, которых требовал от него Желеховский. Один Ипполит Мышкин был приговорен к каторжным работам. Все остальные были либо совершенно оправданы, либо присуждены к самым легким – для нас, привыкшим ко всяким свирепостям-наказаниям.

Но стараниями шефа жандармов Мезенцева и его достойного пособника министра юстиции Палена, это решение было отменено и составлен новый приговор, возмутительный по своей жестокости и полному, абсолютному пренебрежению ко всякому признаку законности. Без всякого отношения к уликам, следствию, из всех обвиняемых выхватили двенадцать человек, которых вместо ссылки и поселения, отправили не на каторгу – в Сибирь, а центральные тюрьмы. Затем двадцать восемь человек отдали на полный произвол администрации, которая двум из них назначила наказание, даже превышающее то, к которому их приговорил суд.

Вот как уважают жандармы даже случайно оказавшиеся на нашей стороне законы и суд! Мало того, что они нас хватают по своему полному произволу, без какой бы то ни было рабски покорной русской юридической власти. Мало того, что они по произволу перерешают приговоры даже таких судов, как Особое присутствие Сената, – на сами приговоры, ими самими продиктованные, они просто плюют, когда им это покажется выгодным.

Первые пионеры современного великого движения, многострадальные долгушинцы, за распространения нескольких книжек, по приказанию Третьего отделения, были приговорены к самым страшным, бесчеловеческим наказаниям. Теперь срок наказания для многих из них кончился. И что же? Их продолжают держать совершенно так же, как и прежде, в той же центральной тюрьме, в таких условиях, от которых волосы становятся дыбом. А Чернышевский? Кто не знает, что уже много лет, как кончился срок его наказания, а его все продолжают держать в той же тундре, окруженного двадцатью жандармами!

Где же, в чем, в ком найти нам защиту наших драгоценнейших прав – свободы, жизни? Обратиться к обществу, к печати? Да разве все наши страдания, наши процессы, наши осуждения не были одним долгим, непрерывным воплем, обращенным ко всему, в чем жива искра человечности?

Наши жалкие либералы умели только хныкать. При первом же слове об активном, открытом протесте, они бледнели, трепетали и позорно пятились назад. А печать? При ней, на ее глазах совершались все эти зверства над нами. Она их слышала, видела, даже описывала. Она понимала всю их гнусность, потому что перед ее глазами была вся Европа, государственному устройству которой она сочувствовала. И что же? Хоть бы слово, хоть бы единое слово сказала она в нашу защиту, в защиту священных прав человека, которые поругивались в нашем лице! Но она молчала. Что ей справедливость, честь, достоинство! Ей нужны только пятачки с розничной продажи. Убеждение, право мыслить, неприкосновенность личности – все меркнет для нее перед блеском пятачка. Из-за него она будет лизать руку, еще вчера побившую ее по щекам, будет кланяться, унижаться! Рабы, рабы! Есть ли в мире такой кнут, который заставит наконец выпрямиться вашу рабскую изогнутую спину? Есть ли такая пощечина, от которой вы поднимете, наконец, голову?

Молчит печать. Молчит общество. Мы, социалисты, отданы на съедение жандармам. Они делают с нами все что им угодно. Пусть же ответит нам всякий честный, порядочный человек, что же остается нам делать?

Если к человеку врывается в дом шайка разбойников, то по всему признанному естественному праву, он может защищаться с оружием в руках. Мы спрашиваем, чем лучше разбойников жандармы, вламывающиеся ночью в чью-либо квартиру? Разве смерть от ножа или кистеня не во сто крат лучше медленного, многолетнего замаривания в крепости или в «предварительном доме», среди всяких нравственных пыток, как были заморены восемьдесят человек процесса 193-х и сотни из привлеченных по другим процессам. Жандармы-представители закона. Нас ждет впереди суд. Но разве для нас существуют какие-нибудь гарантии против жандармского произвола? Разве есть над жандармами суд? Пусть найдется такой подлец, который осмелится сказать, что наше утверждение ложно!

Что же нам остается, как не защищать с оружием в руках свою жизнь и свободу против жандармов, являющихся к нам с обыском, как мы защищаем ее против разбойников, нападающих на нас на большой дороге?

Мы поражаем слепых исполнителей чужой воли, почти всегда ненавидящих тех, кому из страха они повинуются. Настоящие же виновники всегда остаются безнаказанными и из золотых своих покоев снова будут посылать на ночные неожиданные нападения на нас свое пушечное мясо. Нужно было добраться до настоящих виновников.

Поставленные русским правительством вне закона, лишенные всех гарантий, доставляемых общественным союзом, на основании верховного права всякого человека на самозащиту, мы должны были сами принять на себя защиту своих человеческих прав, подобно тому, как это делает человек или группа людей, живущих в дикой первобытной стране.

Мы создали над виновниками и распорядителями тех свирепостей, которые совершаются над нами, свой суд, суд справедливый, как те идеи, которые мы защищаем, и страшный, как те условия, в которые нас поставило само правительство. Этим судом генерал-адъютант Мезенцев, как человек, совершивший ряд преступлений, которых мог и должен был не совершать, за все свои злодеяния против нас был признан заслуживающим смерти, каковой приговор и был приведен в исполнение на Михайловской площади утром 4 августа 1878 года.

Генерал-адъютант Мезенцев:

Главный виновник отмены сенатского приговора по процессу 193-х и составитель нового;

Главный виновник в том, что когда тридцать человек наших товарищей, заключенных в Петропавловской крепости, заявили свои требования в конце июня, самые скромные – они желали только несколько большего количества воздуха и движения, абсолютно необходимого для их расстроенного четырехлетним предварительным заключением здоровья, и имевшие их ранее в доме предварительного заключения, – крепостное начальство, по прямому приказанию шефа жандармов, решительно заявило им, что их требования никогда не будут исполнены. Когда же тридцать заключенных объявили, что они намерены в таком случае заморить себя голодом, шеф жандармов имел бесчеловечие в течение шести дней морить голодом этих больных замученных людей, чтобы только не удовлетворить их скромнейших требований. Когда же он увидел, что голодание может иметь роковые последствия, то прибег к самому подлому обману для его прекращения, пообещав удовлетворить требования тридцати;

Главный виновник в той кулачной расправе, которая была предпринята над теми же заключенными, когда они, узнав об обмане, возобновили свой протест. Во время расправы были пущены в ход штыки, так что двое из заключенных едва не были приколоты. На заключенных одели сумасшедшие рубахи, привязали на несколько дней к кроватям, посадили в карцер, лишили столов, скамеек, гуляния;

Главный виновник, подстрекатель и внушитель тех свирепостей, которые были предприняты против социалистов в разных городах России, в городе Одессе;

Главный виновник так называемой административной ссылки в Восточную Сибирь, мера, о бесправии которой говорить излишне, и которой он подвергал людей за одну простую непокорность его воле.

Вот за что генерал-адъютант Мезенцев был признан достойным смерти.

Господа правительствующие жандармы, администраторы. Вам повинуется миллионная армия и многочисленная полиция. Вашими шпионами наводнены все города и скоро наводнятся все деревни. Ужасны ваши тюрьмы и беспощадны ваши казни. Но знайте – со всеми вашими армиями, полициями, тюрьмами и казнями вы бессильны и беспомощны против нас! Никакими казнями вы нас не запугаете! Никакими силами не защититесь от руки нашей!

Вы перепугались от наших первых ударов и решились прибегнуть к военному суду, чтобы устрашить нас перспективой кровавых казней. Горе! Горе вам, если вы решите идти до конца по этому пути. Нас вы не напугаете – это знаете вы сами. Вы нас сделаете только еще беспощаднее к вам. И знайте, что у нас есть средства еще более ужасные, чем те, силу которых вы уже испытали, но мы не употребляли их до сих пор, потому что они слишком ужасны. Берегитесь доводить нас до крайности и помните, что мы никогда не грозим даром!

До тех пор, пока вы будете упорствовать в сохранении теперешнего дикого бесправия, наш тайный суд, как меч Дамокла, будет вечно висеть над вашими головами, и смерть будет служить ответом на каждую вашу свирепость против нас.

Мы еще недостаточно сильны, чтобы выполнить эту задачу во всей ее широте. Это правда. Но не обольщайтесь. Не по дням, а по часам растет наше великое движение. С выстрела Веры Засулич прошло всего полгода. Смотрите же, какие размеры оно приняло теперь! Подумайте об этом, господа, и затем выслушайте наши требования.

Мы требуем полного прекращения всяких преследований за выражение каких бы то ни было убеждений как словесно, так и печатно.

Мы требуем полного уничтожения всякого административного произвола и полной ненаказанности за поступки какого бы то ни было характера иначе, как по свободному приговору народного суда присяжных.

Мы требуем полной амнистии для всех политических преступников без различия категорий и национальностей, – что логически вытекает из двух первых требований. Большего мы от вас не требуем, потому что большего дать не в силах. Не нарушайте наших человеческих прав – вот все, чего мы хотим от вас.

Цель нашего заявления – пояснить живой части русского общества, нашим молодым друзьям в разных концах России и нашим иноземным товарищам по делу и убеждениям как причины, так и истинный смысл фактов, подобных совершенному 4 августа, так как в противном случае эти факты могли быть неверно истолкованы, как в ту, так и в другую сторону.

Что же касается правительства, то пусть поступает, как ему угодно. Мы ко всему готовы».

Брошюра С.Кравчинского «Смерть за смерть» (Убийство Мезенцева) была распространена в России и Европе. Сам Кравчинский написал несколько писем за границу и по обычной практике среди многих других частных писем они были вскрыты Третьим отделением. Исполняющий обязанности зарезанного Мезенцева генерал-лейтенант Н.Селиверстов докладывал наследнику престола: «Деятельные розыски, перехваченные письма и сведения, недавно добытые из-за границы, привели к убеждению, что главным руководителем революционной агитации является некий отставной поручик Сергей Кравчинский, который должен считаться и автором появившихся в последнее время брошюр и объявлений».

Анонимный автор отправил несколько писем лично Александру II, в которых рассказал подробности о деятельности дезорганизаторской группы «Земли и воли». В октябре 1878 года жандармы арестовали нескольких землевольцев во главе с Александром Оболешевым, ближайшим соратником и другом Квятковского и Михайлова. Оболешев, арестованный под фамилией Сабуров на конспиративной квартире, где находилось паспортное бюро «Земли и воли», показаний не дал, отказался расписываться и фотографироваться. Жандармы до суда думали, что Оболешев – это Кравчинский, убийца Мезенцева. Смертная казнь в мае 1880 года Оболешеву была заменена двадцатилетней каторгой. Александра Оболешева оставили в Трубецком бастионе Петропавловской крепости: «Скудная пища: восемьсот грамм плохо выпеченного ржаного хлеба, щи с серой кислой капустой, двумя микроскопическими кусочками мяса на обед, каша-размазня, с пахнущим салом – на ужин, и кипяток без чая – вот весь пищевой рацион на день, не изменявшийся даже для больных; холод, от которого совсем не защищали серые штаны и куртка арестантского сукна и такое же одеяло; душевное состояние, от которого нельзя было отвлечься даже чтением, книг не давали, – делали свою разрушительную работу». А.Оболешев умер в Петропавловской крепости летом 1881 года. Перед смертью он почти месяц непрерывно кашлял.

Кравчинского много лет жандармы безуспешно ловили за границей, докладывая начальству: «Кравчинский – от природы одарен большим умом и неугасимой энергией, в высшей степени осторожного, недоверчивого характера. Это глава русских эмигрантов за границей, самый влиятельный. Он производит потрясающее впечатление на молодежь, имея за собой репутацию кинжального деятеля, не на словах, а на деле».

Фотографию Сергея Кравчинского жандармам достать не удалось и его искали по фото его брата.

После убийства генерал-губернатора Кропоткина, застреленного одним выстрелом в своей карете, в прокламациях революционеры уже писали: «Смерть за смерть, казнь за казнь, террор за террор! Вот наш ответ на все угрозы, гонения и преследования правительства. Пусть оно идет прежним путем, – и не успеют еще истлеть трупы Гейкинга и Мезенцева, как оно снова о нас услышит!» Землевольцы пока еще рассматривали террор только как акт мести, жестокая необходимость, защиту от смертных переговоров судов: «Довольно проповедовали мы любовь. Пришла пора вызвать к ненависти. Довольно всепрощения! Месть! Месть кровавая и беспощадная!» В партии «Земля и воля» четко определились две группы – «деревенщиков» и «револьверщиков». В память о разбитых южных «бунтарях» группа револьверщиков «Свобода и смерть» стала называть себя Исполнительным комитетом. Последние южные революционеры попытались совершить цареубийство, когда Александр II должен был ехать из крымской Ливадии в Петербург через Одессу или Николаев. Царь не сходил со своей яхты, пока полиция и жандармы с помощью провокаторов добивали бойцов Валериана Осинского. Александр Михайлов говорил своим револьверщикам: «Отныне мы должны вступить с правительством в борьбу, разбираясь в средствах только по указанию самой борьбы. Всеми средствами мы должны прежде всего бороться за наше существование революционной партии в России. Месть правительству за все его беззакония над революционерами!» С марта 1879 года под редакцией Николая Морозова стал выходить «Листок Земли и Воли»: «Политические убийства – не просто акт мести, но осуществление революции в настоящем, самое страшное оружие для наших врагов, – оружие, против которого им не помогают ни грозные армии, не легионы шпионов. Вот почему мы признаем политические убийства за одно из главных средств борьбы с деспотизмом. Кинжал и револьвер – вот единственное средство, чтобы обеспечить свободу слова, печати и общественной деятельности для всех передовых политических и общественных партий».

В феврале 1879 года спокойный деревенщик, член группы В.Фигнер, работавший писарем в Саратовской губернии, дворянин и отставной коллежский секретарь Александр Соловьев заявил Вере Фигнер, что работа в деревне в условиях политической несвободы бесполезна. Он сказал, что если убить Александра II, то внутренняя политика империи изменится и революционеры смогут добиться своих целей. Отговорить его не удалось, Соловьев поехал в Петербург, где встретился с Александром Михайловым и попросил помощи у «Земли и воли» в организации цареубийства. На большом совете партии бурно обсуждали последствия возможной неудачи и реакцию народа на убийство императора. Деревенщики ао главе с Г.Плехановым потребовали вывезти Соловьева из Петербурга, как губителя народнического дела. Совет партии решил не поддерживать Соловьева, фамилию которого Михайлов не называл, но не запретил револьверщикам помогать ему лично. Соловьев отказался от акции прикрытия А.Михайлова, квартиры, денег, новых документов, своего извозчика, попросив только револьвер и яд. Оружие для самообороны в империи было покупать сложно, но можно и Н.Морозов достал Соловьеву большой револьвер. Соловьев неделю ходил в тир тренироваться в стрельбе.

Одновременно с Соловьевым к А.Михайлову обратился Л.Мирский с просьбой оказать помощь в убийстве главноуправляющего Третьим отделением А.Дрентельна. Среди бела дня Мирский догнал карету шефа жандармов, выстрелил в него, не попал, скрылся из Петербурга и был позднее арестован на юге.

Утром 2 апреля Александр II вышел на прогулку из правого царского подъезда Зимнего дворца. Обычно он недолго гулял по Дворцовой площади, вокруг находившегося там Сельскохозяйственного музея, между дворцом, Главным штабом и Мойкой. По заведенному порядку адъютанты и жандармы в штатском шли за ним в отдалении. У Певческого моста через Мойку всегда стояли петербуржцы-любопытные, наблюдавшие за царской прогулкой. Внезапно от моста отошел худой молодой человек и с десяти метров начал стрелять в Александра II, который бросился убегать от убийцы, дергаясь и совершая рывки в разные стороны. Соловьев выпил яд, но он не сразу подействовал, возможно из-за плохого качества или хранения. Признаки отравления были заметны и Соловьева быстро отвезли в градоначальство, силой вызвали рвоту и промыли желудок. Он назвался вымышленной фамилией. Соловьева сфотографировали и показали фото всем петербургским дворникам и швейцарам, определили его квартиру, по обрывкам бумаг узнали его саратовский адрес и установили его личность. А.Михайлов предупредил о возможном аресте группу Фигнер и народники покинули саратовские села в ночь перед приездом туда жандармов. 6 апреля во всему Петербургу жители читали «Листок Земли и воли»:

«От Исполнительного комитета.

Исполнительный комитет, имея причины предполагать, что арестованного за покушение на жизнь Александра II, Соловьева, по примеру его предшественника Каракозова, могут при дознании подвергнуть пытке, считает возможным заявить, что всякого, кто осмелится прибегнуть к такому роду выпытывания показаний, Исполнительный комитет будет казнить смертью.

Так как профессор фармации Трапп в Каракозовском деле уже заявил себя приверженцем подобных приемов, то Исполнительный комитет предлагает в особенности ему обратить внимание на это заявление.

Исполнительный комитет извещает, что помощник присяжного поверенного Агатонов состоит на жаловании Третьего отделения. Просим остерегаться шпиона.»

Извещение Исполнительного Комитета, опасавшегося, что Соловьева будут поить отварами дурманящих веществ для получения показаний, по почте было отослано и всем высшим сановникам Российской империи.

Власти объявили несколько городов на военном положении. Россия была разделена на шесть генерал-губернаторств, начальники которых получили диктаторские полномочия, включая право издания своих законов. Началась охота за землевольцами, народниками, подпольщиками. Только генерал-губернаторы сослали более пятисот человек и пятнадцать революционеров казнили. В Петербурге, Москве, Киеве, Харькове, Одессе, Варшаве арестовывались и в административном порядке без суда высылались все неблагонадежные лица, закрывались газеты и журналы. Все обвиняемые в политических преступлениях могли быть преданы суду без проведения предварительного следствия и без показаний свидетелей, только на основании документов Третьего отделения и даже полиции. Политические приговоры обжаловать запрещалось. Запретили продажу оружия для самообороны, усилили паспортный режим, сократили количество разрешений на жительство в Петербурге и Москве. Установили круглосуточное дежурство значительно увеличившихся дворников во дворах, обязанных ежедневно докладывать полиции обо всем подозрительном и необычном. Высшим чиновникам империи была выделена охрана. Изменилась дворцовая охрана и была создана личная охрана царя. 28 мая 1879 года на Смоленской площади Петербурга в присутствии четырех тысяч зрителей и любопытных был казнен А.Соловьев и впервые все официальные газеты Российской империи с мельчайшими подробностями описали все детали повешения, включая неописываемые. «Листок Земли и воли» рукой Н.Морозова писал:

«Правительство объявляет себя в опасности, объявляет открытую войну уже не одним революционерам, а всей России. Пусть будет так. Будут ли расстреляны десятки или сотни, будут ли высланы тысячи или десятки тысяч – не спасти себя правительству подобными мерами. Беззаконие, бесправие, деспотизм, насилие, попирание личности и всей страны – губили правительство до сих пор. Они создали у нас революционную партию, они дали ей решимость биться на смерть с правительством, они доставили партии сочувствие всех порядочных людей. Доводя свои основные принципы безрассудного до абсурда, правительство дает революционной партии только новые средства. Мы знаем – много отдельных лиц из нашей среды погибнет, но гибель единиц не страшна для партии, когда весь ход истории ведет к революции, когда само правительство берет на себя труд уяснить России до очевидности, что такое наше современное государство. Мы принимаем брошенную нам перчатку, мы не боимся борьбы и в конце концов взорвем правительство, сколько бы не погибло с нашей стороны. Этот дикий произвол, отнимающий у социалистов всякую возможность действовать, превратил их в революционеров, кинул их на путь вооруженной борьбы и завязал их отношения к правительству в такой узел, что им теперь остается сказать: вы или мы, мы или вы, а вместе мы существовать не можем».

Руководитель группы «Свобода и смерть» Александр Михайлов создал собственную сеть конспиративных квартир, перестав заниматься только пропагандой террора, как наиболее эффективного средства борьбы с властью. Считая покушения с помощью револьверов не действенными, А.Михайлов создал динамитную мастерскую во главе с Николаем Кибальчичем, талантливейшим выпускником петербургских Института путей сообщений и Медико-хирургической академии. За два весенних месяца 1879 года было создано около центнера динамита и гремучего студня, подготовлена особая группа «Небесная канцелярия», занимавшаяся подготовкой паспортов, различных бланков, печатей, необходимых для конспиративной деятельности, внедрен агент в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Ситуация в империи накалялась с каждым днем. Оставшийся в живых после 1881 года народоволец М.Фроленко писал: «Крик, теперь уже не тихий, а громкий, настойчивый, что «так жить нельзя», что «надо найти выход», раздавался и слышался всюду. Люди, раньше едва слышавшие и мало интересовавшиеся революционным движением, теперь сами шли, разыскивали радикалов, указывали им на выход, предлагали себя в исполнители, выставляя цареубийство как наилучший, единственный способ положить конец удушию». Еще одна дожившая до 1917 года народоволка А.Якимова вспоминала: «Путем активной политической борьбы с правительством революционеры надеялись разбудить сонное царство: подорвать царский авторитет и обаяние силы правительства, разрушить фатализм, беспрекословную покорность судьбе, показать возможность организованной борьбы, поднять активный дух и веру народа в успех борьбы».

В многомиллионной России было уже много людей, хотевших настоящих реформ, но отрицавших террор, как средство борьбы. Власти империи не захотели отделить крохотную еще не окончательно террористическую партию от всей оппозиционной среды. Держава обратилась с гонениями на все гражданское общество. Надзору и преследованию по команде сверху подверглись все, кто казался подозрительным и неблагонадежным. Подобные действия быстро революционизировало страну, раздраженную диким произволом. Николай Морозов писал членам группы «Свобода и смерть»: «Никакая деятельность, направленная к благу народа, в России невозможна вследствие царящего произвола и насилия. Ни свободы слова, ни свободы печати для действия путем убеждения в ней нет. Необходимо с оружием в руках покончить с существующим у нас образом правления». Софья Перовская на суде в апреле 1881 года заявила на всю Россию: «Ряд виселиц и других мер, показавших необходимость сильного отпора правительству, с трудом заставил партию решительно перейти от пропаганды социалистического учения на путь борьбы с правительством, при которой террористические акты являлись одним из важнейших средств». На суде 1882 года А.Михайлов заявлял: «Мирные пропагандисты условиями деятельности были приведены к необходимости вступить в кровавый бой с правительством. Оно препятствовало движению в народ, что привело правительство к неизбежной встрече лицом к лицу с партией, которая долголетней, тяжелой борьбой подготовлена к этому. Правительство грудью загородило путь в народ и сделала себя целью, которую меньше всего желала иметь партия». Ситуацию усугубляли многие жандармы и полицейские, набивавшие карманы с помощью обмана Зимнего, фальсифицируя и увеличивая дела революционеров. Власти об этом знали.

К лету 1879 года теоретический конфликт между револьверщиками и деревенщиками «Земли и воли» достиг своего апогея. Поворот к террору вызвал резкое осуждение деревенщиков во главе с Георгием Плехановым. Он стал настаивать на созыве съезда «Земли и воли», что бы обе фракции получили возможность договориться по всем спорным проблемам. До начала кровавой борьбы «Народной воли» с Александром II оставалось совсем немного времени. Российская империя начинала писать фантастический роман ужасов, не имевший никаких аналогов в отечественной истории.

Свобода и смерть «Народной воли»

Они еще не могли определить, к чему стремиться, но уже знали, от чего отказываться. Через сто лет после них такой же, как они отчаянный революционер Эрнесто Че Гевара, хорошо знавший дела народовольцев, писал: «Народ сознавал необходимость перемен, но ему не хватало веры в возможность их осуществления. Задача заключалась в том, чтобы убедить его в том, что это возможно». Несколько десятков дворян, разночинцев, мещан, крестьян, военных, духовных захотели изменить жизнь свою и еще миллионов людей. Из тридцати шести членов Исполнительного Комитета партии «Народная воля» пятеро были казнены, двенадцать замучены, одна сошла с ума и все вместе получили пятьсот лет каторги. Великолепно образованные люди пытались идти к своей цели, используя все возможные, а потом и невозможные пути. Им хорошо были знакомы слова выдающегося чешского мыслителя Яна Гуса: «Кто ты? Ответь: человек. Живое, разумное и смертное. Отвергнешь разум и станешь поганым псом, ржущим конем, ленивым ослом. Разум есть дар Божий! Ищи правду, слушай правду, учись правде, поддерживай правду, защищай правду, хотя бы и ценой жизни, ибо правда освободит тебя. Если правда взорвет возмущение – лучше возмущение, чем отказ от правды». Будущие народовольцы хорошо знали, что ожидает тех, кто отстаивает свои идеалы перед деспотами. Хроника Петра из Младоневиц о казни Яна Гуса 6 июля 1415 года была хорошо известна в либеральных кругах тем, кто хотел ее знать:

«Сняв с него черный кафтан и оставив в одной рубашке, привязали его руками назад к какому-то толстому просверленному колу. Гуса стянули веревками в сами местах: в первом – у щиколоток, во втором – под коленями, в третьем – над коленями, в четвертом – над чреслами, в пятом – у поясницы, в шестом – у пояса, в седьмом – под мышками. Руки связали сзади. Кол с одного конца заостривши, воткнули в землю. Затем его привязали к колу за шею какой-то черной цепью. Ему под ноги положили две вязанки дров. На ногах были у него башмаки и оковы. Со всех сторон вокруг него уложили вязанки дров вперемежку с соломой, до самого живота и по самое горло.

И палачи подожгли Гуса. И магистр Ян голосом громким запел молитву. Когда он пел, поднялся ветер и бросил ему пламя в лицо. Тогда он умолк, молясь про себя до тех пор, пока не испустил дух. А когда вязанки дров, сгоревшие вокруг него, рассыпались, а тело еще за шею на колу держалось, привязанное цепью, тогда палачи палками повалили тело вместе с колом в огонь, еще много дров подбросили и, обходя кругом, палкой разбивали, чтобы быстрее горели. А когда нашли голову, то палкой ее развалили. А когда нашли среди внутренностей сердце, то насадили его на заостренную палку. Когда сожгли все дотла, то весь пепел вместе с землею довольно глубоко выкопали, собрали, на тележку насыпали и бросили в Рейн, текущий поблизости, желая навеки память о нем изгладить из сердец его верных последователей, насколько это в их силах».

Во всей Европе действовали или создавались монархии с сословным представительством, парламентами, внутренней демократизацией. В России действовала абсолютная монархия с правительственным аппаратом и вековой внутренней антидемократизацией. Установление самодержавия – самочинного, волюнтаристского, самодурского единоначалия на основе беззаконного и деспотичного произвола – привело к тому, что в центре государственного устройства, в центре всего оказался аппарат управления, бюрократы и чиновники, значение которых, тщательно скрытое от наблюдения и анализа, стало в империи определяющим. Консервативная тупость и чванство правящей элиты, ужасающий политический строй часто играли роковую роль в истории российской государственности. К началу XIX века у вырождавшейся и совершенно не хотевшей работать императорской иерархии оставался один интерес – жить за счет подданных и удерживать власть в своих руках.

Всегда существовавшая либеральная оппозиция убеждала власти проводить политические и социальные реформы, но до большинства царей и императоров, готовых, по выражению М. Салтыкова-Щедрина, только карать, тащить и не пускать, доходило очень редко. Во все времена существования Московского государства и Российской империи крестьяне хотели земли и воли, всегда в стране шли крестьянские волнения, бунты и восстания. В 1876 году представители всех государственных сословий создали, наконец, революционную народно-демократическую партию с грозно-вежливым названием «Земля и воля» и время в империи вдруг мгновенно убыстрилось.

Три тысячи молодых пошли в деревню, поддержанные в городах вдвое большим числом своих соратников. Имперские города хорошо узнали, как живут имперские деревни. Власти больше уже не могли называть периодический голод «недородом хлебов», а голодающих крестьян – «не вполне сытыми крепостными земледельцами». Культурно-просветительская деятельность подвижников постепенно начинала приносить свои плоды, но им не дали поработать и года. Мирные люди, желавшие социальных изменений, слишком сильно верили в силу истины, чтобы считать возможным и нужным насилие Они сами ненавидели многовековое насилие и не хотели воспользоваться им даже для достижения своих целей. Поставившая кровавую точку в безнадежной дуэли народовольцев с Александром II Софья Перовская в 1872 году писала: «Как взглянешь вокруг себя, так пахнет повсюду мертвым сном. Нигде нет мысли и жизни, в деревнях и городах. Крестьяне ни о чем не думают, точно мертвые машины, которые завели раз и навсегда. Хочется расшевелить эту мертвечину, а приходится только смотреть на нее. Одними книгами я решительно не могу довольствоваться. Иной раз так хочется что-нибудь делать, за исключением чтения книг и разговоров, что доходит просто до какого-то ненормального состояния. Бегаешь из угла в угол или рыскаешь по лесу, но после этого впадаешь в сильнейшую апатию».

В течение года хождения молодежи в народ крестьянские поговорки постепенно стали меняться: «Не нами началось, не нами кончится», «До бога высоко, до царя далеко», «Лбом стены не прошибешь», «Против рожна не попрешь», «Капля камень точит», «Не так страшен черт, как его малюют».

В России 1875 года полицией было вскрыто несколько десятков тысяч частных писем. Жандармский полковник Н. Новицкий писал в дневнике о Александре II: «Государь император очень интересовался перлюстрацией писем, которые ежедневно приносились министром внутренних дел Тимашевым. Некоторые он тотчас сжигал в камине, на другие собственноручно писал резолюции и вручал Тимашеву для действий».

Когда масштаб хождения в народ стал известен властям, ни в коем случае не желавшим делиться не только землей и волей, но и ничем другим с поданными, последовала жестокая расправа с первыми народниками. Недостаток улик в России XIX столетия никогда не служил препятствием для кары инакомыслящим с последующими издевательствами. Четыре тысячи человек продержали четыре года в ужасающих тюремных условиях до суда. Семьдесят человек умерли, сошли с ума, покончили с собой, остальные заболели цингой, чахоткой. До суда смогли довести только 193 человека, остальных сослали в Сибирь беззаконно. Когда общество на суде узнало о полицейско-жандармейских зверствах, оно пришло в ужас. Осудить удалось только тридцать народников. Остальных пришлось оправдать, но их опять арестовали и сослали административно. Об издевательствах властей над людьми писала официальная петербургская газета «Новое время»: «В Петербурге при посещении тюрьмы градоначальник Санкт-Петербурга генерал-лейтенант Трепов остался недовольным либеральными порядками, заведенными в тюрьме лицами прокурорского надзора. Арестант Богомолов вторично не снял при встрече фуражку, и градоначальник взмахом руки сшиб фуражку с головы Богомолова, а в наказание за оказанное ему неуважение приказал тюремному начальству подвергнуть Богомолова телесному наказанию для примера остальным заключенным. Это распоряжение было исполнено, и Богомолов наказан розгами в коридоре тюрьмы в присутствии арестованных».

Шестиэтажный Дом предварительного заключения был набит до отказа народниками, кричавшими Трепову «Палач! Мерзавец! Вон!». В камеры врывались жандармы и полицейские, избивали больных и беззащитных людей, топтал их ногами, волокли в карцеры, в которых от спертого воздуха сами теряли сознание. В сотнях копий российское общество читало письмо матери одного из заключенных: «Больного и оглохшего сына в одиночке били по голове, по лицу, били городовые в присутствии полицейского офицера так, как только может бить здоровый, не бессмысленный, дикий человек в угоду и по приказу своего начальника человека, отданного их произволу, беззащитного узника. Научите меня, куда и к кому мне прибегнуть, у кого искать защиты от такого насилия, насилия страшного, потому что оно совершается людьми, стоящими высоко. Прежде я да и мы все надеялись, что дети наши окружены людьми, что начальство – люди развитые и образованные. Но вот те, которые поставлены выше других, выше многих, не постыдились поднять руку на безоружных, связанных по рукам и ногам людей, не задумались втоптать в грязь человеческое достоинство. Нам говорят, что осужденный не человек, он ничто. Но мне кажется, что для человека и осужденный все же остается человеком, хотя он и лишен гражданских прав. Наших детей в тюрьме замучивают пытками, забивают, сажают в мерзлые карцеры без окон, без воздуха и дают глотками воду, да и то изредка».

На запросы множества людей, спрашивавших так, что было нельзя не ответить, прокурор, заведующий арестантскими домами, вынужденно ответил: «Письмо, к нашему величайшему стыду, содержит чистую правду». Тысячи людей в империи с поднимающейся яростью читали речь на суде казненного ни за что Ипполита Мышкина: «Бунт – единственный орган народной гласности! Нас могут пытать, мучить, а мы даже не можем искать правду. Нас лишают даже возможности довести до сведения общества, что на Руси обращаются с политическими преступниками хуже, чем турки с христианами. Это не суд, а пустая комедия, или нечто худшее, более отвратительное, чем дом терпимости. Здесь не может раздаваться правдивая речь. Здесь из подлости, из холопства, из-за чинов торгуют чужой жизнью, истиной и справедливостью!»

В руках у пропагандистов появились кинжалы и револьверы. 23 января 1778 года был объявлен невменяемый приговор на «Процессе 193-х» и на следующий день Вера Засулич стреляла в Ф. Трепова. Революционеры начали убивать наиболее одиозных в обществе представителей императорского режима и своих личных врагов. Зарезавший шефа жандармов Н. Мезенцева С. Кравчинский заявил: «Мы создали над виновниками тех свирепостей, которые совершаются над нами, свой суд – справедливый, как те идеи, которые мы защищаем, и страшный, как те условия, в которые нас поставило само правительство».

Весной 1878 года группа Софьи Перовской неудачно попыталась освободить И. Мышкина. Третье отделение тут же распорядилось, чтобы в дни подобных революционных актов столичные вокзалы блокировали жандармы и полицейские, вместе с дворниками, из домов которых неожиданно выехали жильцы.

В подпольной прокламации Александр Михайлов впервые назвал главного виновника имперских проблем: «За российские порядки должен отвечать тот, кто сам не хочет с кем-либо делить ответственность – самодержавец российский. Убийство самодержавца убьет саму идею самодержавия!» Внутри «Земли и воли» начался теоретический спор о путях достижения цели партии. На слова Николая Морозова «Политическое убийство – осуществление революции в настоящем» Георгий Плеханов ответил: «Цареубийство – вставка трех палочек вместо двух при имени Александр. На кончике кинжала парламент не построить». Большая группа землевольцев не захотела дать всю жизнь реализации своей мечты и решила пойти другим, не социальным, а политическим путем к победе. Появилась новая теория героя и толпы.

Редактор журнала «Отечественные записки» и «Русское богатство», народник и публицист Николай Михайловский разработал теорию, по которой народ – масса, толпа, – сам по себе не делает, не творит историю. Ее двигают отдельные, выдающиеся личности, герои-одиночки, за которыми пассивно следует народ. Идеолог террора против деспотизма в России Николай Морозов заявил: «Сила не в числе, а в героизме!» Дезорганизаторы не захотели ни уступать государственному террору, ни тратить жизнь на создание массовой революционной организации. Они начали готовить восстание, политический переворот в империи. Необходимо было провести съезд революционной партии «Земля и воля», чтобы согласовать планы борьбы и внести изменения в программу организации. «Троглодиты», дезорганизаторы, члены группы «свобода и смерть», «револьверщики», «политики» хотели добиваться от властей гарантий политических и демократических свобод в преобразовании России, созыва Учредительного собрания, введения всеобщего избирательного права, свободы слова, печати, собраний. Террор не рассматривался главным оружием револьверщиков, а только средством мести за убийства товарищей. В течении нескольких месяцев все изменилось.

Найти место для проведения съезда «Земли и воли» было непросто. Полиция с помощью дворников и агентов следила за всеми собраниями людей в ресторанах, кабаках, в имениях, квартирах. Приходил дворник, за ним околоточный пристав, выяснялась цель сбора, переписывались все присутствующие, проверялись документы. Во время очередной профилактической облавы на землевольцев полиция задержала всех людей, находящихся в дешевой гостинице, меблированных комнатах рядом с Невским проспектом Петербурга. Подпольщиков не поймали, но семьдесят петербуржцев, проводивших там время с женщинами легкого поведения, полицейские всю ночь развозили по их семьям, чтобы установить личность. У землевольцев и народовольцев всегда было много помощников, ненавидевших полицию и жандармов.

Первоначально съезд решили проводить в Тамбове, лежащим посредине пути меду Петербургом, Киевом, Одессой – именно в этих городах наиболее активно действовали революционные группы. Перед Тамбовским съездом свое совещание в городе-курорте с минеральными водами решили провести револьверщики. 16 июля 1879 года в Липецке собрались семь землевольцев-политиков и четверо близких к ним южан: Александр Баранников, двадцать один год, закончивший Павловское военное училище офицер в отставке, замучен в Петропавловской крепости в 1883 году; Александр Квятковский, двадцать семь лет, дворянин, повешен 4 ноября 1880 года; Александр Михайлов, двадцать четыре года, дворянин, исключенный из Петербургского Технологического института, организатор «Народной воли», замучен в Петропавловской крепости в марте 1884 года; Николай Морозов, двадцать пять лет, редактор газеты «Народной воля», идеолог террора, двадцать два года провел в одиночной камере Шлиссельбургской крепости; Мария Оловянникова-Ошанина, двадцать шесть лет, после 1 марта 1881 года руководила перенесенной в Москву «Народной волей», умерла в 1898 году в эмиграции; Лев Тихомиров, двадцать семь лет, дворянин, идеолог терроризма и редактор газеты «Народная воля», в 1882 году эмигрировал за границу, возглавлял заграничный центр «Народной воли», организовал убийство в России жандарма Г. Судейкина с помощью провокатора С. Дегаева, отрекся от террора, прощен, вернулся в Россию, никого не выдал, написал работу «Монархическая государственность», прославлявшую самодержавие, статский советник; Михаил Фроленко, тридцать лет, организовал фантастический побег из тюрьмы товарищей – «бунтарей», участник всех терактов «Народной воли», двадцать два года провел в одиночной камере Шлиссельбургской крепости; Степан Ширяев, двадцать два года, техник-динамитчик, замучен в 1881 году в Петропавловской крепости; Николая Колодкевич, тридцать лет, пять раз отбивался и уходил от полиции, замучен в 1884 году в Петропавловской крепости; Андрей Желябов, двадцать восемь лет, после ареста А. Михайлова руководитель «Народной воли», казнен 4 апреля 1881 года; Григорий Гольденберг, двадцать четыре года, застрелил в карете харьковского губернатора Кропоткина, в ноябре 1879 года арестован по собственной беспечности с чемоданом динамита, весной 1880 дал подробные показания на сто пятьдесят революционеров-подпольщиков и методах их работы, в июле 1880 года покончил с собой в Петропавловской крепости.

Десять участников Липецкого съезда создали Исполнительный Комитет «Народной воли», взорвавшей самодержавие. До 1 марта 1881 года в состав Исполнительного Комитета в Петербурге также вошли: Григорий Исаев, двадцать четыре года, замучен в 1886 году в Шлиссельбургской крепости; Аарон Зунделевич, двадцать три года, великолепный организатор и создатель типографии «Народной воли», двадцать пять лет провел на страшной каторге на Каре и Акатуе; Софья Иванова-Борейшо, двадцать шесть лет, соратница И. Мышкина, хозяйка квартиры в Саперном переулке, где находилась типография народовольцев, каторжанка, дожила до краха империи; Татьяна Лебедева, двадцать пять лет, умерла на каторге на Каре в 1886 году; Ольга Любатович, двадцать пять лет, арестована в ноябре 1881 года, где пыталась освободить своего мужа Николая Морозова, сослана в Восточную Сибирь; Софья Перовская, двадцать семь лет, дочь петербургского губернатора, противница террора, после жестоких репрессий властей по отношению к революционерам, колоссальным напряжением все сил почти разгромленной «Народной воли» сумела организовать взрыв Александра II, применив ручные бомбы, что почему-то было неожиданностью для государственной полиции, казнена 4 апреля 1881 года, первая повешенная женщина в России; Екатерина Сергеева, двадцать два года, дожила до свержения монархии; Вера Фигнер, двадцать семь лет, почти закончила Медицинский университет в Швейцарии, по возвращении в Россию работала простой ткачихой на фабрике, где создала семь революционных кружков, имела свою группу, после 1 марта 1881 года осталась единственным членом Исполнительного Комитета «Народной воли», два года держала всю империю в напряжении, заставив Александра III заявить, что он не сможет короноваться до тех пор, пока не будет обезврежена «эта ужасная женщина», выдана С. Дегаевым, двадцать лет провела в Шлиссельбургской крепости, неоднократно арестовывалась до 1917 года, дожила до краха монархии; Анна Якимова, двадцать четыре года, хозяйка динамитной мастерской Н. Кибальнича, арестована в апреле 1881 года, каторжанка, дожила до краха монархии; Юрий Богданович, тридцать лет, хозяин лавки на Малой Садовой улице Петербурга, откуда велся подкоп для взрыва царя, в 1888 году замучен в Шлиссельбургской крепости; Михаил Грачевский, тридцать лет, отвечал за финансы и документы «Народной воли», за вторую типографию на Подольской улице, арестован в июне 1882 года, покончил с собой в Шлиссельбурге, облив себя керосином, в 1887 году; Савелий Златопольский, тридцать лет, замучен в 1885 году; Анна Корба, тридцать лет, отвечала за динамит и паспорта, редактировала газету «Народная воля», арестована в июне 1882 года, двадцатилетнюю каторгу отбывала в Каре, в Нерчинске, дожила до краха монархии; Мартин Ланганс, двадцать восемь лет, арестован в апреле 1881 года, через два года замучен в Петропавловской крепости; Николай Суханов, двадцать восемь лет, морской офицер, отвечал в Исполнительном Комитете за военную организацию «Народной воли», арестован в апреле 1881 года и через год расстрелян в Кронштадте; Наталья Оловенникова, двадцать пять лет, каторжанка, дожила до краха монархии; Петр Теллалов, двадцать пять лет, руководил московской группой «Народной воли», арестован в декабре 1881 года и в 1889 году замучен в Петропавловской крепости; Михаил Тригони, тридцать лет, единственный почти легальный член Исполнительного Комитета, отбывал двадцатилетнюю каторгу на Каре, дожил до краха монархии.

После 1 марта 1881 года в состав Исполнительного Комитета вошли Степан Халтурин, двадцать четыре года, организатор выданного провокатором Северного союза русских рабочих, 5 февраля 1880 года взорвал Зимний дворец, случайно не убив императора, сорвал празднование двадцатипятилетнего юбилея взошествия на престол Александра II, в марте 1882 года казнен неопознанным; Яков Стефанович, двадцать шесть лет, после 1 марта 1881 года вернулся в Россию, участвовал в переводе «Народной воли» в Москву, где в феврале 1882 года арестован, восьмилетнюю каторгу отбывал на Каре; Николай Бух, двадцать восемь лет, сотрудник типографии «Народная воля», при захвате типографии в январе 1880 года отстреливался, выбил типографским станком окно, чем предупредил товарищей о захвате, осужден на пятнадцать лет каторги, дожил до краха монархии.

Кроме членов Исполнительного Комитета активно боролись с царем и агенты Исполнительного Комитета первой и второй степени: Айзик Арончик, двадцать лет, арестован в марте 1881 года, в 1888 году замучен в Шлиссельбурге; Михаил Ашенбреннер, подполковник, отказался усмирять поляков в 1863 году, член военной организации «Народной воли», которая должна была отбить С. Перовскую и А. Желябова, но их охраняли двенадцать тысяч солдат гвардии, выдан С. Дегаевым, двадцать лет провел в Шлиссельбургской крепости; Лев Гартман, тридцать лет, участник взрыва царского поезда в ноябре 1879 года под Москвой, переправлен за границу, в результате шумного антисамодержавного скандала, поднятого из России «Народной волей», объявлен политическим эмигрантом и не выдан царю, возглавлял Заграничный комитет «Народной воли», Виктор Гюго сказал о нем руководству Франции: «Вы не выдадите этого человека!»; Геся Гельфман, двадцать пять лет, хозяйка конспиративной квартиры на Тележной улице, где метальщики получали бомбы и инструкции, беременная приговорена к повешению по делу первомартовцев, через несколько месяцев родившийся ребенок отобран, а она сама замучена в Петропавловской крепости; Игнатий Гриневицкий, дворянин, студент Петербургского Технологического института, вел пропаганду среди студентов и рабочих, организатор «Рабочей газеты», взорвал Александра II и погиб; Николай Клеточников, тридцать лет, по предложению А. Михайлова по собственному желанию устроился в Третье отделение делопроизводителем в агентурную экспедицию, два года предупреждал «Народную волю» об атаках на нее властей, арестован в январе 1880 года, на суде на всю Россию рассказал о преступлениях жандармов, в 1883 году замучен в Секретном доме Алексеевского равелина Петропавловской крепости; Андрей Пресняков, двадцать три года, организатор «Рабочей дезорганизаторской группы», несколько раз бежал от жандармов, всегда отстреливался, убил нескольких провокаторов, повешен в ноябре 1880 года вместе с А. Квятковским, после чего «Народная воля» официально объявила Александру II смертный приговор; Николай Саблин, тридцать лет, участвовал во многих терактах «Народной воли», при аресте 3 марта 1881 года на Тележной улице оказал вооруженное сопротивление и погиб; Макар Тетерка, двадцать шесть лет, рабочий, после ареста в январе 1881 года замучен в Петропавловской крепости; Андрей Франжоли, тридцать три года, руководил типографией «Народной воли» в Москве после 1 марта 1881 года, через два года умер от чахотки; Лейзер Цукерман, двадцать восемь лет, наборщик газеты народовольцев, арестован в январе 1880 года, замучен на карийской каторге в 1881 году; Александр Штромберг, двадцать пять лет, лейтенант-руководитель военной организации «Народной воли», в 1881 году арестован и из-за отсутствия улик сослан в Забайкалье, выдан С. Дегаевым и расстрелян в октябре 1884 года.

Одиннадцать револьверщиков собрались в Липецке, чтобы выработать свои предложения к съезду «Земли и воли», о внесении в программу партии требования о временном ведении политической борьбы для того, чтобы добиться от власти демократических свобод. Будущие народовольцы, не имевшие денег, власти, поддержки армии, официальных газет и журналов, находившиеся на нелегальном положении, решили убить Александра II, самодержавца и государя миллионов подданных, охраняемого полицией, жандармами, армией, если он не пойдет на изменение политического строя в России. Александр Михайлов обвинил царя в реформенном лицемерии, а обмане народа, в кровавом подавлении польского восстания 1863 года, в подавлении инакомыслия, казнях революционеров, издевательствах в обращении с политическими заключенными. Меньше, чем через три года народовольцы привели приговор в исполнение, победив в дуэли, в которой победить невозможно. Но в небольшой роще у реки Липенки на Песках в течение трех дней, 17–20 июня 1879 года о политической борьбе с использованием террора говорили только как одном из средств достижения цели, называя главным делом револьверщиком агитацию и пропаганду в обществе, среди студентов, рабочих, солдат, крестьян. Политическая борьба должна была создать условия идеологической борьбы для проведения социальных преобразований в империи. В пылу споров Николай Морозов заявил, что принудить царя к уступкам можно только силами членов небольшой революционной организации террористов: «Политическое убийство – это прежде всего акт мести. Только отомстив за погубленных товарищей, революционная организация может прямо взглянуть в глаза своим врагам, только тогда она поднимется на ту нравственную высоту, которая необходима деятелю свободы, чтобы увлечь за собой народ. Политическое убийство – это единственное средство самозащиты при наших условиях и отличный агитационный прием. Удар в самый центр правительственной организации со страшной силой заставляет содрогнуться всю систему. Тайное общество с политическим убийством как приемом борьбы сделается страшным для врагов, которое должны будут каждую минуту дрожать за свою жизнь, не зная, откуда и когда придет к ним месть. Неизвестно откуда появилась карающая рука, совершила казнь и исчезла». Андрей Желябов ответил Морозову: «Социально-революционная партия не имеет своей задачей политических реформ. Это должно всецело лежать на тех, кто называет себя либералами. Но эти люди у нас совершенно бессильны и не могут дать России гарантии личных прав и свободные учреждения, которые совершенно необходимы – без них никакая другая деятельность не возможна. Поэтому социал-революционная партия вынуждена взять на себя обязанность сломать деспотизм и дать России те политические формы, при которых станет возможна идейная борьба. Мы должны захватить власть и передать ее в руки народа. Партия может свергнуть деспота восстанием, наказать его лично, если не хватает сил, она обязана громко протестовать». Долго обсуждали будущие народовольцы то, кто может стать членом политической партии – тот, кто сможет отдать в борьбе свою жизнь и имущество, у кого есть несколько рекомендаций, тот, кто обязан хранить все тайны партии. У новой организации должен быть единый центр, боевые группы, своя газета и типография, группа хранения архива, группа добывания денег, литературный отдел, группа заведения нужных связей, финансовый секретарь, шифровальщики, паспортное бюро, оружейная, динамитная мастерская, конспиративные квартиры с оружием, продовольствием, одеждой для переодевания. Револьверщики много спорили о жестокостях власти при ведении любой оппозиционной работы – если все равно каторга и крепость, не нужно из-за этого погибать, а надо совершать громкое дело, которое эхом раздастся в империи.

Собравшиеся в Тамбове к 17 июля землевольцы, среди которых было несколько женщин, катаясь на лодке по реке, чтобы найти поляну для съезда, запели вольнолюбивые песни в совершенно пустынном месте. По возврате на лодочную станцию их ждала полиция, проверившая и переписавшая паспорта и выяснявшая, зачем молодежь приехала в Тамбов. Было решен переехать в находившийся недалеко Воронеж, куда в это время стекалось много паломников.

Воронежский съезд организации «Земля и воля» продолжался три дня, с 18 по 20 июня 1879 года. На него приехали девятнадцать землевольцев, обладавших голосами почти сорока членов организации. Револьверщиков представляли А. Баранников, А. Желябов и С. Ширяев, принятые на съезде в «Землю и волю», А. Квятковский, Н. Колодкевич, А. Михайлов, Н Морозов, М. Ошанина, Л. Тихомиров, М. Фроленко. Группа деревенщиков состояла из десяти человек – О. Аптекмана, Н. Короткевича, О. Николаева, С. Перовской, Г. Плеханова, М. Попова, Е. Сергеевой, Г. Тищенко, В. Фигнер, С. Харизоменова. Два дня двадцать землевольцев в роще у реки Воронеж говорили о путях продолжения борьбы. Съезд получился тяжелым и нервным. В самое начале А. Михайлов прочитал прощальное письмо повешенного в мае Валериана Осинского:

«Дорогие друзья и товарищи! Последний раз в жизни приходится писать вам. Самым задушевным образом обнимаю вас и прошу не поминать меня лихом. Мне же приходится уносить в могилу лишь самые дорогие воспоминания о вас. Мы ничуть не жалеем о том, что приходится умирать, ведь мы же умираем за идею, и если жалеем, то единственно о том, что пришлось погибнуть почти только для позора умирающего монархизма, а не ради чего-либо лучшего, и что перед смертью не сделали того, чего хотели. Желаю вам, дорогие, умереть производительнее нас. Не тратьте даром дорогой крови! Ибо – все берут и берут. Мы не сомневаемся в том, что ваша деятельность теперь будет направлена в одну сторону. Для того, чтобы серьезно повести дело террора, вам необходимы люди и средства. Дай же бог вам, братья, всякого успеха! Это единственное наше желание перед смертью! А что вы умрете, и, быть может, очень скоро, и умрете с не меньшей беззаветностью, чем мы, – в этом мы ничуть не сомневаемся. Наше дело не может никогда погибнуть – эта-то уверенность и заставляет нас с таким презрением относиться к смерти. Прощайте и Прощайте. А вообще пусть забывают нас, лишь бы самое дело не заглохло.

Ваш Валериан».

Съезд решил признать цареубийство Александра II заслуживающего мести революционеров, как исключительную меру и большинством голосов согласился оказать револьверщикам помощь деньгами и людьми. Было решено, что треть всех землевольских денег может быть потрачена на террористическую деятельность. Остальные две трети должны были тратиться на работу в деревне, к тому времен признанную потерпевшую неудачу и свернутую. Все понимали, что просвещать крестьян надо десятилетия и власть этого никогда не позволит, доверив это дело только контролируемым земствам. Деревенщики понимали, что основная работа по агитации и пропаганде будет вестись в городах и поселках. Желябов не выдержал и сказал деревенщикам: «Какие вы революционеры – вы просто культурники! Единственная наша задача сейчас – добиться демократической конституции. Для этого нам необходимо сочувствие общества. Я вышел из крестьян и знаю народ: крестьянское восстание вызвало бы лишь хаос в стране. Вам трудно представить себе, какое зверство, какая дикость проявились бы у нас в момент общего бунта! Я знаю много очень умных, энергичных общественных мужиков, которые теперь сторонятся от мирских дел, потому что крупного общественного дела не нашли, а делаться мучениками из-за мелочей не желают. Они люди рабочие, здоровые, понимают прелесть жизни и совсем не хотят из-за пустяков лишиться всего, что имеют. Конституция даст им возможность действовать, не делаясь мучеником. А потом, выработав себе крупный общественный идеал, не туманный, как теперь, а ясный, эти люди уже ни перед чем не остановятся, станут героями. Народная партия образуется именно таким образом». Желябов говорил, что задача партии добиться для крестьян полной экономической свободы с помощью вырванной у власти демократической конституции.

Георгий Плеханов заявил, что политическая борьба во имя народа без его участия оторвет революционеров от народа и приведет к разгрому партии и усилению властей. Его никто не поддержал, и он ушел со съезда и уехал из Воронежа. Софья Перовская заявила, что опираться только на террор недопустимо: «Революционер не должен считать себя стоящим выше законов гуманности и человечности. Мы люди. Мы должны показать формы идеального устройства общества и государства, которые дадут всем и каждому равные возможности пользоваться всеми достижениями человечества, всеми жизненными благами. Каждый должен узнать всю радость жизни и насладиться ее красотой». Александру II надо было очень постараться, чтобы превратить Софью Перовскую из гуманистки в террористку. Итог съезду подвел Александр Михайлов: «Когда человеку зажимают рот, то этим развязывают руки».

После Воронежского съезда землевольцы вернулись в свои города. Револьверщики создали центральную штаб-квартиру в Лесном, а позже в Лештуковском переулке. Там проходили общие собрания политиков, обсуждались программа и устав новой организации. Совместной работы землевольцев больше не получалось, большая часть времени уходила на бесконечные споры и согласования того, что можно, а что нельзя предпринимать. Денежные пожертвования шли в основном на политические дела, часто прямо на террор, а их приходилось делить в пропорции один к трем между деревенщиками и револьверщиками. Это условие начало нарушаться. В общей газете «Земля и воля» началась неразбериха, все статьи и материалы начали скрупулезно согласовывать с программой организации. Н. Морозов писал: «Целых два месяца после Воронежского съезда вся деятельность общества уходила на улаживание ежедневно возникавших внутри его недоразумений между двумя фракциями, собиравшимися отдельно в окрестностях Петербурга. Всякая идейная и практическая революционная деятельность совершенно прекратилась. Несмотря на все усилия соединить несоединимое, у нас ничего не выходило. Все связующие нити между двумя группами рвались, как паутина, при первой попытке начать какое-либо серьезное дело. У большинства товарищей все более и более терялась ровность характера. Стали возникать несправедливые нарекания одних лиц на других и интриги одной фракции против другой». Из-за границы нелегально вернулись для работы в деревне со своей программой В. Засулич, П. Дейч и Я. Стефанович. А. Михайлов писал друзьям: «Старались, делали все, но, ей-же-богу, под конец стало невмоготу, и гораздо лучше разделиться, чем выносить тот ежедневный ад, который вытекает из различия взглядов». После того, как к револьверщикам перешли С. Перовская и В. Фигнер, землевольцы решили «лучше полюбовно разойтись, чем, враждуя, ссорясь, дружить».

Общество «Земля и воля» прекратило свое существование и не могло использоваться никем в дальнейшем. Материальные средства, типография делились поровну, обе фракции обязывались оказывать помощь друг другу. Деревенщики взяли себе землю, назвавшись «Черным переделом», что означало борьбу за всеобщее перераспределение земли. Револьверщики взяли себе волю, как главную народную мечту.

Деревенщики и револьверщики разъехались по империи и вербовали своих сторонников. Это было совсем непросто. Все знали, что творилось в российских городах после любого акта террора. В марте 1879 года после покушения на главноуправляющего Третьим отделением в Петербурге А. Дрентельна несколько ночей подряд проходили почти по сто обысков и арестов; тюрьмы, крепости, замки, полицейские участки были забиты людьми разного возраста, пола и звания. Даже полицейские заявляли, что устали работать день и ночь. После выстрела А. Соловьева в царя через месяц в стране на время было введено военное положение, созданы генерал-губернаторства, кардинально изменился порядок судопроизводства, замененный для политических дел административными репрессиями. Александр II заявил гласным членам петербургской думы: «Нужно, чтобы домовладельцы смотрели за своими дворникам и жильцами. Вы обязаны помогать полиции и не держать подозрительных лиц. Нельзя относиться к этому спустя рукава. Посмотрите, что у нас делается. Скоро честному человеку нельзя будет показаться на улице». Опять в Петербурге были произведены сотни арестов и высылок, разгромлен созданный С. Халтуриным и В. Обнорским «Северный рабочий союз», студенческие общежития полностью обыскивались. Желябов, Михайлов, Квятковский по всей стране с трудом собирали своих сторонников.

Программу револьверщиков, которые решили назвать себя «Народной волей», готовили Н. Морозов и Л. Тихомиров. Дезорганизаторская часть программы «Земли и воли» состояла из трех разделов: сбор и создание связей и кружков в армии, среди офицеров, привлечение на свою сторону правительственных чиновников, истребление наиболее вредных или выдающихся лиц из правительства. Газета «Земля и воля» давала реальные описания казней революционеров, которые невозможно цитировать. Солдаты из оцепления падали в обморок, плачущих на казни людей тут же арестовывали, через несколько дней выпускали, занося в личные дела выговоры за мягкосердечие. Новая программа партии «Народная воля» готовилась несколько месяцев и стала совсем другой, чем три пункта в программе «Земли и воли», когда к ее составлению присоединился А. Желябов. Пока идеологи «Народной воли» работали над программными документами, в конце августа 1879 года была выработана организационная структура политической организации «Народная воля», которая планировала с помощью заговора произвести переворот, свергнуть самодержавие и передать власть народу, свободному политически и экономически.

Во главе «Народной воли» встало общее собрание, которое выбирало Исполнительный Комитет и администрацию, контролировало их деятельность, назначало редакцию партийной газеты. Комитет из десяти-пятнадцати человек и администрация из трех-пяти членов руководили боевыми группами и отдельными агентами первой и второй ступеней. Постоянные общие группы состояли из членов Исполнительного Комитета и агентов, временные группы составлялись для выполнения отдельных поручений. Боевые постоянные группы также состояли из членов Исполнительного Комитета и агентов, занимались подготовкой террористических актов и политического переворота. Временные боевые группы выполняли конкретные теракты. Это была жесткая централизованная тайная организация, в которой все члены были равны, а все руководство – выборное. Устав «Народной воли» говорил: «Все личные симпатии, антипатии, все силы и саму жизнь каждый член Исполнительного Комитета обязан приносить в жертву его целям. Все за каждого и каждый за всех». Созданная титаническими усилиями А. Михайлова и А. Зунделевича тайная типография «Народной воли» в сентябре 1879 года выпустила партийную газету, в которой народовольцы писали об обуздывании правительственного произвола, его невмешательстве в народную жизнь и создании такого государственного строя, при котором была бы возможна деятельность пропагандистов в народе: «Десять лет почти мы только и слышим о политических преступлениях, процессах, ссылках и казнях. Северные губернии и Сибирь переполнены политическими ссыльными. Для борьбы с движением правительство, железный колосс на глиняных ногах, ставит на карту все, объявляет нам войну, хотим ли мы этого или не хотим – оно будет нас бить». После выхода газеты «Народная воля» шеф жандармов А. Дрентельн докладывал Александру II: «С тяжелым чувством вижу себя обязанным донести Вашему Императорскому Величеству, что вчера появился первый номер новой подпольной газеты. Сам факт ее появления представляет явление в высшей степени прискорбное, а лично для меня крайне обидное».

Программу «Народной воли» обсуждали все ее члены. К зиме были подготовлены и утверждены «Программа Исполнительного Комитета» и «Подготовительная работа партии». В Программе народовольцы говорили: «Мы социалисты и народники. Только на социалистических началах человечество может воплотить в своей жизни свободу, равенство, братство, обеспечить благосостояние и всестороннее развитие личности, а значит прогресс. Развитие народа должно идти самостоятельно и свободно, и тогда оно прочно. Наша ближайшая задача – снять с народа подавляющий его гнет современного государства и произвести политический переворот с целью передачи власти народу. Мы полагаем, что народная воля была бы достаточно хорошо высказана и проведена Учредительным собранием, избранным свободно и всеобщей подачей голосов при инструкциях от избирателей. Мы предлагаем: самостоятельность сельской общины, землю народу, заводы и фабрики рабочим, полная свобода совести, слова, печати, сходок, избрания депутатов, всеобщее избирательное право без сословных и имущественных ограничений».

Добиваться своих целей народовольцы хотели с помощью комплекса различных мер, актов, мероприятий – агитация и пропаганда среди народа, террористические акты, направленные на подрыв силы и авторитета правительства, организация народовольческих групп по всей стране, приобретение связей и влияние в правительственном аппарате, армии, обществе, подготовка, организация и совершение государственного переворота. Способы совершения переворота открыто не указывались. В разработанной только для своих «Подготовительной работе партии» эти способы назывались: «создание центральной боевой организации, способной начать восстание, создание провинциальных революционных организаций, способных поддержать восстание, обеспечение поддержки восстания городскими рабочими, привлечение на свою сторону войска или парализация его деятельности, сочувствие и содействие интеллигенции – главного источника сил при подготовительной работе, склонение на свою сторону общественного мнения Европы, влияние на крестьянство». В «Программе Исполнительного Комитета» террористическая деятельность должна была «поднимать революционный дух народа и формировать годные к восстанию силы». В «Подготовительной работе партии» террор был объявлен детонатором переворота: «Для восстания нужно будет выбрать благоприятный момент, когда сами обстоятельства значительно облегчат задачу заговорщиков. Такие благоприятные условия создаются народным бунтом, неудачной войной, государственным банкротством, разными усложнениями европейской политики. Партия обязана исполнить свои задачи во что бы то ни стало. На благоприятное стечение обстоятельств она не должна возлагать своих надежд. Партия должна иметь или сама создать благоприятный момент действия, начать дело и довести его до конца. Искусно выполненная система террористических предприятий, одновременно уничтожающих десять-пятнадцать человек-столпов современного правительства, приведет его в панику, лишит единства действий, возбудит народные массы и создаст удобный момент для нападения. В этот момент заранее собранные боевые силы начинают восстание и пытаются овладеть главнейшими правительственными учреждениями. Такое нападение легко может увенчаться успехом, если партия обеспечит себе возможность двинуть на помощь первым застрельщикам хоть какие-то значительные массы рабочих и других революционеров. Для успеха точно так же необходимо подготовить положение в провинциях, чтобы или поднять их на переворот, или хоть оставить нейтральными. Также необходимо заранее обезопасить восстание от помощи правительству со сторон европейских держав».

После победы восстания власть на короткое время переходила к Временному правительству, которое созывало Учредительное собрание. Осенью 1880 года А. Желябов подготовил «Программу рабочих, членов «Народной воли», по которой самодержавие заменялось республикой, земля, фабрики и заводы получал народ, во всех города, областях и селах устанавливалось выборное народное управление, провозглашались политические свободы, Учредительное собрание упраздняло Временное правительство, утверждало народные завоевания и устанавливало новые государственные и общественные отношения. Для осуществления этой программы рабочие должны были объединиться в кружки, приобрести силу и вес, а затем «напирать на правительство и при необходимости поддержать свои требования с оружием в руках», соединиться с боевыми группами «Народной воли», напасть на правительство, овладеть крупными городами, передать власть временному правительству, а затем Учредительному собранию. А. Желябов передал «Рабочую программу» Карлу Марксу, и она произвела на него серьезное впечатление.

В 1881 году была подготовлена «Программа военно-революционной организации «Народной воли», ориентированная только на офицерство. Распропагандировать солдат у «Народной воли» не хватало ни сил, ни времени, ни возможностей. Военная организация должна была активно участвовать в заговоре, перевороте и восстании с целью захвата верховной власти. Для конспирации военная организация и сама «Народная воля» объединялись только двумя членами Исполнительного Комитета и одним офицером, руководителем военных. Им стали А. Желябов, Н. Колодкевич, после их ареста В. Фигнер и Н. Суханов.

Внутри «Народной воли» были три мнения о способах политической борьбы. Н. Морозов и О. Любатович не были согласны с заговором и Учредительным собранием, считая, что народ не пойдет за малочисленными народовольцами. Морозов предлагал вести массовый террор «горстью революционеров, незначительной по числу, но сильную и страшную своей энергией и неуловимостью», который заменит собой широкое революционное движение политическими убийствами. За обещание прекратить террор власти должны будут предоставить революционерам свободу агитации и пропаганды среди подданных. Затем ограниченную монархию должно сменить народовластие. Оставшись в меньшинстве, Морозов и Любатович в феврале 1880 года уехали за границу представлять там «Народную волю». После массовых арестов в январе 1881 года Исполнительный Комитет вызвал Морозова в Петербург. При пересечении границы Морозов был выдан провокаторов, арестован, и на двадцать пять лет посажен в Шлиссельбургскую крепость. Спасать мужа в Россию вернулась О. Любатович, оставив только что родившегося ребенка. Она попыталась создать особую террористическую группу, не успела, в ноябре 1881 года была арестована и отправлена на каторгу.

Л. Тихомиров, его жена Е. Сергеева и ее сестра М. Ошанина декларировали проведение малочисленного государственного переворота, с объявлением подданным всех необходимых преобразований: «сто решительных офицеров, если с ними находился начальник дворцового караула, могли бы арестовать царскую семью и взять власть». Л. Тихомиров в итоге поддержал А. Михайлова и А. Желябова с их идеей всеобщего восстания.

В сентябре и октябре 1879 года в «Народной воле» было приняло решение готовить заговор с переходом в народное восстание с помощью террористических актов, агитации и пропаганды среди студентов, рабочих и офицеров. В середине осени государственная машина Российской империи столкнулась с четырнадцатью революционерами-нелегалами, обладавшими небольшой суммой денег, сетью конспиративных квартир, динамитной мастерской с двумя центнерами динамита и гремучего студня, тайной типографией, тайным паспортным бюро для подготовки необходимых документов и паспортов, агентом в Третьем отделении, имевших несгибаемую волю, пять тысяч активно сочувствующих помощников, и желание погибнуть, если понадобиться, за народное счастье и светлое будущее. Сумасшедшая дуэль, а в которой у народовольцев не было никаких шансов на победу, началась.

В первом номере газеты «Народной воли», так поразившем главноуправляющего Третьим отделением, редакция сообщала российским подданным: «Наше правительство – не комиссия уполномоченных от господствующих классов, как в Европе, а есть самостоятельная, для самой себя существующая иерархическая организация, дисциплинированная ассоциация, которая держала бы народ в экономическом и политическом рабстве, даже в том случае, если бы у нас не существовало никаких эксплуататорских классов. Правительство объявляет нам войну. Возьмем ли мы на себя инициативу пойти против правительственного подхода и политического переворота, или будем по-старому игнорировать политическую деятельность, тратя все силы на то, чтобы биться около народа, как рыба об лед?»

Народовольцы тысячи экземпляров своей газеты продавали почти открыто и в Петербурге, и в российских городах, в институтах, университетах, среди литераторов, адвокатов, чиновников, рассылали ее в редакции газет и журналов, в библиотеки, в государственные органы, за границу и непосредственно Александру II. В следующем, втором номере, «Народная воля» писала: «История создала у нас на Руси две главные самостоятельные силы: народ и государственную организацию. Буржуазия только нарождается. У нас не государство есть создание буржуазии, как в Европе, а наоборот, буржуазия создается государством. В России политические и экономические реформы становятся совершенно неотделимы одна от другой и сливаются в один общегосударственный переворот. Мы знаем вечный лозунг народных движений. Право народа на землю, местная автономия, федерация – вот постоянные принципы народного миросозерцания. И нет в России такой силы, кроме государства, которая имела бы возможность с успехом становиться поперек дороги этим принципам. Устраните государство, и народ устроится, может быть, лучше, чем мы даже можем надеяться».

Народовольцы начали вести активную пропаганду и агитацию среди ста пятидесяти тысяч петербургских рабочих, действовали в Москве, Нижнем Новгороде, Казани, Саратове, Ростове, Риге, Киеве, Харькове, Одессе. Усилиями А. Желябова и А. Преснякова в рабочих кружках участвовало около двух тысяч человек. Московская рабочая группа «Народной воли» из ста человек агитировала на тридцати фабриках и заводах второй столицы. Рабочие так же, как и крестьяне, верили в доброго царя, и говорили: «Посуду бей, а самовар не трогай».

С 1880 по 1882 год тиражом в несколько тысяч экземпляров вышли номера «Рабочей газеты», в которых народовольцы писали, что в империи народ существует для государства, а не государство для народа, и в страданиях народа виноваты не только фабриканты, но и царь.

Народовольцы активно работали среди студентов и создали кружки и группы во всех университетах, институтах и академиях страны. В своих прокламациях, активно распространявшихся молодежью, они писали: «К тебе, русская публика, привилегированного и непривилегированного сословия, обращаемся мы, русские социалисты, защитники правды и человеческого достоинства. Пора и тебе опомниться от долгого сна и бездействия и смело стать на сторону социалистов, которые решили, что не следует существовать русского хищническому правительству, а нужно нам самим устроиться как можно лучше. Отцы и матери! Пора вам поднять протест против насилий нашего зверского правительства, которое терзает наших детей пытками и казематами. Учащаяся и неучащаяся молодежь! Встань на сторону несчастного, притесненного народа и защищай его от «гуманных реформ Александра», которого следует в скором времени убить как собаку. Смерть царскому роду! Черный народ! Встань, подымись и отомсти твоим врагам за попирание человеческого достоинства. Земля и все остальное должно и будет принадлежать тебе, великий терпеливец! ”

Наиболее активно и эффективно в студенческой среде действовала Софья Перовская, при которой в знаменитом коридоре Петербургского университета на подоконниках прокламации лежали пачками, велись политические беседы, говорили агитаторы. София Перовская создала Центральный студенческий кружок, один из членов которого позднее вспоминал: «Среди нас была одна молодая женщина, которая нам очень импонировала своим большим опытом, знанием рабочей среды и своей способностью ясно и убедительно отстаивать свое мнение. Она держала себя чрезвычайно скромно и не часто брала слово, но когда говорила, то все очень внимательно к ней прислушивались. Вообще ее присутствие создавало какую-то особенную, чистую и серьезную атмосферу».

После безобразно организованной войны 1877–1878 годов властью была недовольная и армия. Офицеры искали причины массовых злоупотреблений в войсках и средства их искоренения. В «Подготовительной работе партии» народовольцы писали: «Значение армии при перевороте огромно. Имея за собой армию, можно свергнуть правительство даже без помощи народа, а имея армию против себя, ничего не достигнешь и с помощью народа». А. Желябов создал в Кронштадте военную организацию «Народной воли» из младших офицеров, занимавшуюся поначалу пропагандой, агитацией, распространением нелегальной литературы. Среди солдат и матросов распространялись прокламации: «Распечатывая это письмо, помни, что тут все – правда! Русские солдаты! Пора вам понять, что вы служите орудиями в руках правительства, которое набирает вас, чтобы вашими костями и кровью награбливать, с вас царь – сукин сын – по семи шкур дерет. Пора вам стать на сторону народа и его защитников! Вспомните, как не хотелось вам идти в солдаты, как некоторые из вас просто убегали от набора, а теперь у вас поднимается рука бить бунтовщиков, ваших отцов, братьев! Подумайте и одумайтесь, если у вас есть хоть капля человеческого чувства».

С крестьянством работали и «Народная воля» и «Черный передел». В ноябре 1879 года начала действовать типография «Черного передела» на Васильевском острове Петербурга, но в январе 1880 года полиция ее захватила, и чернопередельцы стали печатать и возить свою газету в Россию из-за границы.

К февралю 1880 года десять основателей «Черного передела» были арестованы, а Плеханов, Засулич, Дейч и Стефанович успели эмигрировать в Швейцарию. Г. Плеханов писал, что необходима экономическая земельная революция, а народ должен активно требовать земли и воли. Чернопередельцы пытались организовать волнения в деревне, предлагали крестьянам объединяться, посылать друг к другу ходоков, говорили, что народная партия должна стать частью народа. В конце 1880 года «Черный передел» сумел создать свою типографию в Минске. Центрального органа у них не было, действовала союзная сеть кружков в Петербурге, Москве, Казани, Киеве, Харькове, Одессе, Минске. Осенью 1881 года минская типография была взята полицией, а большинство чернопередельцев вошли в «Народную волю». В 1883 году Г. Плеханов с соратниками создал за границей группу «Освобождение труда» и занялся пропагандой марксизма в России.

Народовольцы писали о положении крестьян в империи: «Экономические интересы крестьянина признаются лишь постольку, поскольку это нужно для государства. Крестьянин должен есть, пить, одеваться, иметь хижину для того, чтобы не издохнуть с голода, чтобы иметь возможность работать, вносить деньги в казну, поставлять годных для войны рекрут. Все его помыслы должна направляться на то, чтобы добыть рубль для взноса податей, исполнить все повинности и отдохнуть для новой работы. И так изо дня в день, вчера, завтра, целую жизнь. Некогда жить для себя, для человека, некогда думать, не о чем думать». В 1880 году во время голода во многих губерниях А. Желябов предложил отложить покушение на царя и поднять восстание среди крестьян, но после долгого разговора члены Исполнительного Комитета пришли к выводу, что из этого ничего не выйдет. Политические идеалы «Народной воли» надо было пропагандировать в деревне многие годы. Народовольцы рассчитывали поднять крестьян не до, а после завершения политического переворота. В селах культурно-просветительской деятельностью занимались народники 1870-х годов, не разделявшие идеалы «Земли и воли». «Письма из деревни» профессора Земледельческого института А. Энгельгардта, сосланного в Смоленскую губернию, с 1872 года в «Отечественных записках» М. Салтыкова-Щедрина читало все российское общество:

«Первое, что бросается в глаза, это то, что во многих деревнях крестьяне получили в надел менее того количества земли, какое у них было в пользовании при крепостном праве. Вся лишняя за указанным наделом земля была отрезана во владение помещика. Лучшую часть времени крестьянам приходится употреблять для работ на чужом поле.

Ясно, что помещику нужно, чтоб хлеб был дорог, и не потому только, что он производит хлеб на продажу, а и потому, что хлеб дорог – мужик дешев, можно мужика ввести в оглобли. Мужику нужно, чтобы хлеб был дешев, потому что мужик хлеба не продает, а большей частью прикупает. Он хочет, чтобы хлеба хватило и еще на год, если Бог обидит неурожаем. Если, продав пеньку, лен, семя, коноплю, мужик может уплатить подати, то хлеб продавать не будет, хотя бы у него был двухгодичный запас. Он будет кормить свиней, скот. Поэтому мужик искренне молится Богу об урожае, о том, чтобы хлеб был дешев.

Американец продает избыток, а мы продаем необходимый насущный хлеб. Американец-земледелец сам ест отличный пшеничный хлеб, жирную ветчину и баранину, пьет чай, заедает обед сладким яблочным пирогом или папушниками с патокой. Наш мужик-земледелец ест самый плохой ржаной хлеб с травой, хлебает пустые серые щи, считает роскошью гречневую кашу с конопляным маслом, об яблочных пирогах и понятия не имеет. У нашего мужика-землевладельца не хватает пшеничного хлеба на соску ребенку. Пожует баба ржаную корку, что сама ест, положит в тряпку – на, соси…

Пшеницу, хорошую чистую рожь мы отправляем за границу, к немцам, которые не станут есть всякую дрянь. Лучшую, чистую рожь мы пережигаем на вино, а самую что ни на есть плохую рожь, со всяким сором – вот это ест уже мужик. Но мало того, что мужик ест самый худший хлеб, он еще недоедает. Налегает больше на картофель, конопляный жом в хлеб добавляет. Желудок набит, но от плохой пищи народ худеет, болеет, ребята хуже растут.

Известной долей кулачества обладает каждый крестьянин, за исключением недоумков да особенно добродушных людей. Каждый мужик в известной степени кулак, щука, которая на то и в море, чтобы карась не дремал.

У крестьян крайне развит индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации. Зависть, недоверие друг к другу, подкапывание одного под другого, унижение слабого перед сильным, высокомерие сильного, поклонение богатству – все это сильно развито в крестьянской среде. Кулаческие идеалы царят в ней, каждый гордится быть щукой и стремится пожрать карася, выжать из него сок. Это, однако, не мешает крестьянину быть чрезвычайно добрым, терпимым, по-своему необыкновенно гуманным. Вследствие этого интеллигенту и бывает так трудно сойтись с мужиком».

Народовольцы анализировали состояние и возможности появившегося в России сословия заводчиков, фабрикантов, промышленников, оптовых купцов, которых в Европе называли буржуазией. Автор теории героя и толпы Н. Михайловский писал в очередном номере «Народной воли» под псевдонимом: «Оглянитесь: ненавистное иго буржуазии уже лежит над Россией. У русского гербового орла две головы, два жадных клюва. Один рвет тело русского народа с династически-военно-полицейскими целями, для расширения и содержания в повиновении окраин и для сохранения декораций деспотической власти. Он связан с другим орлом единством ненавистного желудка. Россия только покрыта горностаевой царской порфирой, под которой происходит кипучая работа набивания бездонных частных карманов жадными частными руками. Сорвите эту, когда-то пышную, а теперь изъеденную молью порфиру, и вы найдете вполне готовую, деятельную буржуазию. Ей так удобнее исполнять свою историческую миссию расхищения народного достояния и присвоения народного труда. Разве не довольно широко ваше сердце, чтобы обнять одной ненавистью государственное и частное хищничество даже тогда, когда они срослись в двуглавого орла с одним желудком? Бейте же по обеим головам кровожадной птицы!»

Народовольцы понимали, что в России 1880 года осуществленный с помощью заговора политический переворот не будет сопровождаться общей социальной революцией. Они не могли и не хотели ждать то время, когда в империи полностью созреет революционная ситуация с недовольством и ненавистью всех сословий империи. Речь А. Михайлова на суде 1882 года обсуждала вся Россия:

«Как ни уклонялись русские социалисты в продолжение восьми лет от столкновения с централизованным политическим строем, как ни пугала их возможность быстрого роста буржуазии, а с ней и всех зол капиталистического строя, в конце концов они были вынуждены на первый план выдвинуть политическую свободу и народоправление. Выступив со светлой теорией против нищеты и порабощения народа, социалисты были борьбой и обстоятельствами приведены к существенной потребности своей родины: политические права народу и с помощью их он себя устроит. Это лозунг – всякого честного русского гражданина. Борьба должна вестись партией «Народная воля» при желательном содействии народа и общества. С абсолютным монархическим принципом и олицетворявшим его центральным правительством средства борьбы намечались многообразные, не один террор, но террор считался как одно из главных средств. Революционные действия мы должны были прекратить, когда бы появилась возможность приблизиться к цели с помощью свободной проповеди, свободных собраний, свободной печати».

Все члены Исполнительного Комитета говорили, что подчиняются своему девизу и знамени – если даже народ через Учредительное собрание потребует сохранения монархии, все будет делаться в соответствии с народной волей. Софья Перовская заявила: «Наш девиз – «Народная воля» – не является пустым звуком, а действительно выражает сущность нашей программы и наши стремлений. За собой мы оставляем лишь одно безусловное право – право свободной пропаганды своих идей, а во всем остальном готовы подчиниться свободно выраженной воле народа. Возведя террор в систематический прием борьбы, партия пользуется им как могучим средством агитации, как наиболее действительным и выполнимым средством дезорганизовать правительство и держать его под дамокловым мечом, принудить к действительным уступкам».

Народовольцы быстро поняли, что всенародное восстание в империи может произойти совсем нескоро. Местные группы партии занимались распространением нелегальной литературы, агитацией и пропагандой, собирали пожертвования на «Народную волю», заводили необходимые связи и знакомства в своих губерниях. Они много сделали для распространения идеалов Исполнительного Комитета, создали вокруг него атмосферу сочувствия, без которой его деятельность была бы просто невозможна. В семидесяти городах империи действовало почти сто групп и двести кружков «Народной воли» – с 1879 по 1883 год. Пятьсот народовольцев России активно поддерживали пять тысяч человек. Гибель Исполнительного Комитета означала конец «Народной воли».

Во главе Исполнительного Комитета встала администрация, Распорядительная комиссия в составе Александра Михайлова, Льва Тихомирова и Александра Квятковского. По мере развития событий руководство «Народной волей» осуществлял совет из тех членов Исполнительного Комитета, которые в определенный момент находили в Петербурге. В случае ареста все договорились называть себя агентами Исполнительного Комитета, чтобы он всегда оставался для полиции, жандармов, властей, общества неуловимым и грозным. Несколько народовольцев обладали большими политическими дарованиями, теоретическими знаниями, организаторскими способностями, являлись великолепными конспираторами, талантливыми ораторами и пропагандистами, техниками и оружейниками, мужественными людьми неукротимой воли, неуклонно добивавшимися общей цели. Эти невозможные люди объявили войну самодержавной власти и атаковали Александра II, стоявшего во главе государственной чиновничье-бюрократической машины – Молоха, которому приносились в массовую жертву экономическое благосостояние ста миллионов подданых и все права человека и гражданина. Вскоре Фридрих Энгельс писал на всю Европу: «В России – два правительства: царя и тайного Исполнительного Комитета заговорщиков-террористов».

К осени 1879 года Александр Михайлов с соратниками полностью создал инфраструктуру партии. Была налажена и отработана система жесткой конспирации с шифрами, предупреждающими сигналами, паролями, создана сеть конспиративных квартир с базовыми, центральными, с запасами продуктов, одежды для переодевания, оружия, средствами для гримирования, неприкосновенным запасом денег. Одна из центральных квартир находилась в Лештуковском переулке, между Гостиным двором и Витебским вокзалом. Недалеко от нее, в Троицком переулке, у Пяти углов, располагалась динамитная мастерская Николая Кибальчича, постоянно, на глазах у дворников, полиции, сыщиков, которых народовольцы называли «подошвами» и «пауками», снабжавшаяся всем необходимым для производства бомб, мин и ручных взрывных устройств. Третье отделение годами пыталось ее обнаружить, но так и не могло, что привело к его ликвидации. Центральная квартира, в которой часто встречались члены Исполнительного Комитета, была в доме 25 по Вознесенскому проспекту, между Мариинским театром и Сенной площадью. Именно здесь в ночь на 1 марта народовольцы во главе с Софьей Перовской и Николаем Кибальчичем сумели собрать четыре ручных бомбы, запалы к которым им передали офицеры из Кронштадта. Бомбы ранним утром сами Перовская и Кибальчич пронесли по Садовой улице мимо Сенной улицы, Гостиного двора, по Невскому проспекту мимо Аничкова дворца, где жил цесаревич Александр, мимо Московского вокзала до Тележной улицы, где четыре бомбы были переданы метальщикам И. Гриневицкому, Н. Рысакову, Т. Михайлову и А. Емельянову. В Саперном переулке, между Михайловским и Таврическими дворцами, находилась тайная Вольная типография, после захвата в январе 1880 года восстановленная на Подольской улице. В особой конспиративной квартире располагался народовольческий паспортный стол.

Александр Михайлов снял квартиру на Фонтанке, напротив Третьего отделения, и почти полгода смотрел за входом в политическую полицию. Он знал в лицо не только всех руководителей Третьего отделения, но и всех жандармских и полицейских офицеров, даже всех филеров не только Петербурга, но и многих других российских городов. Михайлов знал все петербургские проходные дворы. Он всему, что знал, обучал народовольцев и контролировал соблюдение условий конспирации. Михайлов часто прикрывал товарищей во время различных акций, спасая им жизнь. Один народоволец позднее рассказывал товарищам: «Я должен был сбежать с квартиры и скоро заметил упорное преследование. Я сел в конку, потом на извозчика. Ничего не помогло. Наконец мне удалось, бегом пробежавши рынок, вскочить в вагон с другой стороны. Я потерял из виду своего преследователя, но не успел вздохнуть свободно, как вдруг входит в вагон шпион, мне прекрасно известный: он постоянно присутствовал при всех проездах царя и выследил меня на мою квартиру, откуда я сбежал. Я был в полном отчаянии, но в то же мгновение совершенно неожиданно вижу – по улице идет Александр Михайлов. Я выскочил из вагона с другого конца и побежал вдогонку. Догнал, быстро прохожу мимо и говорю, не поворачивая головы: «Меня ловят». Александр, тоже не взглянувши на меня, ответил: «Иди вперед». Я пошел, а он в это время осмотрелся, что такое за мной делается. Через минуту он догоняет меня, проходит мимо и говорит: «Номер 37, во двор, через двор на Фонтанку, номер 50, опять во двор. Догоню». Я пошел, увидел скоро номер 37, иду во двор, который оказался очень тесным с какими-то закоулками, и вдруг неожиданно очутился на Фонтанке. Тут я в первый раз поверил в свое спасение. Скоро на Фонтанке оказался другой заворот, а за ним номер 50: прекрасное место, чтобы исчезнуть неожиданно. Вхожу во двор, смотрю, а там уже стоит Михайлов. Оказалось, что этот двор тоже проходной. Он отвез меня на квартиру!»

Александр Михайлов писал товарищам на память: «Все мои помыслы были сосредоточены на расширении и развитии организации. В характерах, привычках и нравах самых видных деятелей нашего общества было много явно губительного и вредного для роста тайного общества. Однако недостаток ежеминутной осмотрительности, рассеянность, а иногда и просто недостаток воли и сознательности мешали переделке, перевоспитанию характеров членов соответственно организации мысли. И вот я и Оболешев начали самую упорную борьбу против широкой русской натуры. И надо отдать нам справедливость – едва ли можно было сделать с нашими слабыми силами более того, что сделали мы. В конце концов сама практика заставила признать громадную важность для дела наших указаний, казавшихся иногда мелкими».

Александр Михайлов, символ осторожности и неуловимости, создал науку конспирации. Он часто экзаменовал товарищей, устраивал за ними слежку и очень радовался, если его обнаруживали. Михайлов всегда сам снимал конспиративные квартиры, обязательно с толстыми стенами и двумя выходами, что часто спасало народовольцев во время захватов. Окна квартир «Народной воли» должны были обязательно выходить на улицу, чтобы на них всегда находились знаки безопасности. Александр Михайлов научил товарищей одним взглядом замечать знакомых среди уличной толпы, заставлял их выучить наизусть перечень трехсот петербургских проходных дворов. Он разработал и передал товарищам систему оглядываться не оглядываясь, исчезать на ровном месте, среди бела дня, на глазах у прохожих. Он часто объезжал местные народовольческие группы, разрабатывал и контролировал реализацию многих акций и проектов «Народной воли». За обеспечение безопасности партии, за точность, аккуратность, пунктуальность, товарищи называли его «Дворником».

В начале 1879 года к Александру Михайлову обратился Николай Клеточников, приехавший в Петербург из Симферополя. Не закончивший университет по болезни, Клеточников через знакомых искал революционеров-подпольщиков. Михайлов поселил его в доме А. Кутузовой, один из родственников которой служил в Третьем отделении. Клеточников стал ежедневно проигрывать Кутузовой небольшие суммы в карточной игре, которую она очень любила. За два месяца Клеточников проиграл своей домохозяйке довольно приличную сумму в несколько сот рублей и заявил, что, так как не смог найти в Петербурге работу, то должен вернуться домой, в Крым. Кутузова рекомендовала Клеточникова на работу в Третье отделение, куда он вскоре был принят, как человек с университетским образованием, без вредных привычек и связей в Петербурге, солидный тридцатилетний человек с прекрасным почерком. Сначала его назначили переписчиком в третью секретную экспедицию, затем присвоили низший по Табели о рангах чин коллежского регистратора и назначили помощником делопроизводителя, занимавшегося донесениями секретных агентов. По своей работе Клеточников знал почти столько, сколько начальник секретной экспедиции. Вскоре ему поручили также хранить самые секретные агентурные документы и ключи от архива. Клеточников стал постоянно задерживаться на службе после работы. Он назвал А. Михайлову несколько провокаторов в рабочих, студенческих и народнических кружках, спас множество революционеров, а том числе Степана Халтурина. При разделении «Земли и воли» на две фракции, ему предложили выбрать, с кем он будет работать, и Клеточников выбрал народовольцев. Одновременно он договорился с А. Михайловым, что при возможном аресте помощник делопроизводителя секретной экспедиции заявит, что работал с «Народной волей» из-за получаемых больших денег. Пришедший на жалованье в тридцать рублей в месяц, через два года Клеточников получал восемьдесят рублей ежемесячно и передавал часть сэкономленных денег на нужды своей партии. Два года Николай Клеточников предупреждал «Народную волю» о действиях Третьего отделения в отношении революционеров, о его агентуре.

После ареста его друга А. Михайлова в ноябре 1880 года с Клеточниковым на конспиративных квартирах встречались позже поочередно арестованные А. Баранников, А. Желябов, А. Корба.

Ставший провокатором И. Окладский выдал жандармам все, что знал и не знал, включая одну из конспиративных квартир. После долгой слежки за перемещениями революционеров от этой квартиры был выслежен и арестован А. Баранников. В одну из десятков засад на квартирах революционеров, организованных жандармами, в январе 1881 года попал Клеточников. Жандармы восстанавливали на окнах сигналы безопасности, убранные революционерами. Агент второй степени Исполнительного Комитета «Народной воли» Николай Клеточников был помещен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, в феврале 1882 года судим по Процессу 20-ти вместе с А. Михайловым и приговорен к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Клеточников на суде заявил:

«До тридцати лет я жил в глухой провинции, среди чиновников, занимавшихся дрязгами, попойками, вообще ведущих самую пустую, бессодержательную жизнь. Среди такой жизни я чувствовал какую-то неудовлетворенность, мне хотелось чего-то лучшего. Наконец я попал в Петербург, но и здесь нравственный уровень общества не был выше. Я стал искать причины такого нравственного упадка и нашел, что есть одно отвратительное учреждение, которое развращает общество, которое заглушает все лучшие стороны человеческой натуры и вызывает к жизни все ее пошлые темные черты. Таким учреждением было Третье отделение. Тогда я решился проникнуть в это отвратительное учреждение, чтобы парализовать его деятельность. Наконец мне удалось поступить туда на службу.

Я очутился в Третьем отделении среди чинов. Вы не можете себе представить, что это за люди! Они готовы за деньги отца родного продать, выдумать на человека какую угодно небылицу, лишь бы написать донос и получить награду. Меня просто поразило громадное число ложных доносов, из ста доносов верный был один. А между тем почти все эти доносы влекли за собой арест, а потом и ссылку. Я возненавидел это отвратительное учреждение и стал подрывать его деятельность: предупреждал, как только мог, об обыске, а потом, когда познакомился с революционерами, то передавал им самые подробные сведения».

Николая Клеточникова уморили в Алексеевском равелине Петропавловской крепости в июле 1883 года. Все народовольцы, которые знали о его существовании до суда и после, называли его героем. Бешеное сопротивление Тайной типографии на Саперном переулке, атакованной десяткам жандармов, обуславливалось, в частности, именно тем, что там сжигали донесения Клеточникова, отстреливаясь от атакующих так долго., солько было нужно, чтобы уничтожить все документы. Весь сгоревший пепел утопили в тазу с водой.

Клеточников передал «Народной воле» сотни материалов, разоблачил множество провокаторов. Прокламации народовольцев постоянно сообщали: “ Исполнительный Комитет извещает, что Петр Иванович Рачковский состоит на жалованье в Третьем отделении. Его приметы: рост высокий, телосложение довольно плотное, волосы и глаза черные, кожа на лице белая с румянцем, черты крупные, нос довольно толстый и длинный. На вид лет 28–29. Усы густые черные. Бороду и баки в настоящее время бреет. Исполнительный Комитет просит остерегаться шпиона».

Впервые об убийстве Александра II народовольцы говорили на Липецком и Воронежском съезде, договорившись решить эту проблему в зависимости от репрессий властей. 11 августа 1879 года были повешены четверо революционеров, включая Д. Лизогуба, которого народники называли святым. 26 августа только что созданный Исполнительный Комитет собрался в Лесном. Почти двадцатипятилетнее царствование Александра II народовольцы назвали недоведенным ни до чего, наполненным пустыми обещаниями и посулами. Он дал вольную крестьянам, но не дал земли, он защищал балканских славян от турецкого ига и восстановил против себя и Балканы, и Европу. Александра II назвали Вешателем, не только Освободителем, гонителем народников, студентов, разночинцев, всех инакомыслящих. Реформы не были доведены до конца и не стали началом возрождения России. Беспощадно было подавлено польское восстание. Громкие слова о свободе и конституции сопровождались бессудными ссылками тысяч человек в Сибирь, смертями, самоубийствами, сумасшествиями сотен людей, почти всегда умеренных либералов, которых годами просто так держали в невыносимых тюремных казематах, часто вообще забывая о существовании узников. Один из землевольцев на суде заявил, что бессмысленно ссылать людей в Сибирь, когда вся страна Сибирь. Народовольцы решили, что все полезное, что совершил Александр II в начале царствования, он же и загубил и должен ответить за казни, за надругательства над людьми, за умерших и сошедших с ума народников, за притеснения подданных. Необходимо было решить, где, кто и как убьет Александра II.

Особая стража из нескольких десятков городовых для охраны царской резиденции, Зимнего дворца, была создана в конце 1861 года. Они же охраняли Александра II в Летнем и Александровском саду, во время пребывания в Царском Селе, Петергофе.

Охраной царя занимались также Третье отделение и полиция Министерства внутренних дел. Личной охраны Александр II за ненадобностью не имел.

После покушения Д. Каракозова в мае 1866 года Третье отделение и МВД создали особую команду для охраны императора из трех руководителей, десяти тайных агентов и ста стражников. В охранительную команду набирались жандармы и полицейские из Варшавы и Риги. В июне 1879 года группа «Свобода и смерть» «Земли и воли» в своей газете уже дала для подданных подробное описание работы царских телохранителей, особенно говоря об их явно узнаваемости. Охранники всегда предварительно осматривали местность, в которую ожидался приезд царя, встречали, провожали и сопровождали Александра II при его поездках по России и Европе. Посты штатской охраны были установлены и у резиденции цесаревича Александра Аничкова дворца. После покушения А. Соловьева в апреле 1879 года во главе охранной команды был поставлен двадцатичетырехлетний жандармский капитан Карл Кох, сбивший с ног Соловьева во время его четвертого и пятого выстрела в царя. Император и наследник престола прекратили свободные прогулки по столице империи и выезжали из своих дворцов под официальным гвардейским конвоем и неофициальной охраной. Конвойные функции выполняли терские и кубанские казаки лейб-гусарского Казачьего полка.

Народовольцы понимали, что время нападения на Александра II одиночки с револьвером давно прошло. Царя решили взорвать в его резиденции, в Зимнем дворце, и на железной дороге, во время возвращения его в Петербург из Крыма. Одновременно готовили четыре взрыва – особо секретный в Зимнем, подготовлением которого занимался Степан Халтурин и взрывы под Одессой, в Запорожье и под Москвой. Под Одессу поехали Михаил Фроленко, Вера Фигнер, Татьяна Лебедева и Николай Кибальчич. Одним из их помощников был рабочий В. Меркулов, позднее, во время ареста в феврале 1881 года, рассказавший жандармам все, что узнал за два года в «Народной воле», а знал он много. В Запорожье, под Александровск, поехали Андрей Желябов, Анна Якимова, рабочий Иван Окладский, после ареста летом 1880 года рассказавший полиции и жандармам очень много подробностей о деятельности «Народной воли». Именно Окладский в закрытой карете сутками ездил по улицам Петербурга, выискивая народовольцев, а знал он почти всех. Именно Окладский опознал случайно задержанных А. Михайлова и А. Желябова, имевших настоящие паспорта на другие фамилии, он опознал половину задержанных и неизвестных полиции народовольцев, имевших абсолютно надежные настоящие документы. Под Москвой рыли колоссальный подкоп Александр Михайлов, Андрей Баранников, Лев Гартман, Сергей Ширяев, Григорий Исаев, Софья Перовская и Григорий Гольденберг, арестованный в ноябре 1879 года и весной 1880 года рассказавший полиции все, что знал о «Народной воле» и ста пятидесяти ее членах. Обычно царь возвращался из Крыма в Санкт-Петербург в середине ноября и у революционеров для подготовки трех взрывов оставалось менее трех месяцев.

В сентябре 1879 года Вера Фигнер под видом знатной дамы с большим грузом динамита приехала в Одессу. Вместе с ожидавшим ее Кибальчичем она сняла квартиру в доме 66 на Екатерининской улице, где они поселились как супруги Иваницкие. Чуть позже в Одессу приехали Фроленко, Колодкевич и Лебедева. На Екатерининской улице хранился динамит, пироксилин, запалы, Кибальчич готовил все для взрыва. Первоначально одесская группа планировала заложить динамит на рельсы у города ночью между поездами и с помощью длинной проволоки замкнуть контакты. Дорога часто осматривалась, а при приближении царского поезда контроль над железнодорожными путями был бы еще более усилен. Народовольцы решили взорвать царя прямо из будки путевого обходчика. Нужно было устраиваться на работу на железную дорогу.

Под видом одесской домовладелицы Фигнер пришла на прием к члену правления Юго-Западной железной дороги барону Унгерн-Штербергу и попросила его дать место железнодорожного сторожа ее слуге, жена которого заболела туберкулезом и нуждалась в постоянно нахождении на свежем воздухе. Барон написал записку начальнику дистанции и Фроленко с Лебедевой перешли в будку сторожа на четырнадцатой версте Юго-Западной дороги под Одессой. В будку сторожа из Одессы был перевезен динамит и народовольцы начали рыть подкоп. В конце октября Исполнительный Комитет выяснил, что Александр II возвращаться из Крыма будет не через Одессу, а через Харьков. В Одессу приехал Гольденберг, чтобы забрать динамит для московского взрыва. Все одесские народовольцы, кроме Фигнер, разными дорогами покинули город. Тяжелый чемодан с тридцатью пятью килограммами динамита Гольденберг почему-то сдал в багаж и поездной служащий, удивленный тяжестью маленького чемодана, сообщил об этом железнодорожной полиции. Чемодан на ближайшей станции аккуратно вскрыли, увидели динамит и быстро арестовали Гольденберга на следующей остановке. Через несколько месяцев после февральского взрыва Зимнего дворца Степаном Халтуриным, Гольденберг дал подробные показания на множество членов «Народной воли», которых знал. В июле 1880 года его нашли в камере Петропавловской крепости, в петле из собственного разорванного полотенца, которое не было привязано ни к какому крюку, ввиду их полного отсутствия в одиночке.

В Запорожье, в Екатеринославской губернии, взрыв царского поезда готовила группа Желябова. Андрей Желябов родился в 1851 году в Крыму в семье дворового крестьянина. Почти десять лет он проучился в Керченской гимназии, которую в 1869 году закончил с серебряной медалью. На учрежденную одним из крымских купцов-меценатов стипендию он поступил на юридический факультет Новороссийского университета, и с третьего курса был отчислен во время студенческих волнений. Как зачинщика Желябова не приняли в университет и на следующий год. Он жил в Одессе случайными уроками, женился на дочери промышленника, у него родился сын. Желябов посещал кружки народников, «Киевскую коммуну» и «Громаду», сам вел пропаганду среди одесских рабочих, осенью 1874 года был арестован и весной выпущен под залог. Желябов «ходил в народ», агитировал в Одессе и Крыму, летом 1877 года был арестован и весной выпущен под залог по «Процессу 193-х». Он вернулся на Украину, продолжил пропаганду в южных народнических кружках, осенью 1878 года перешел на нелегальное положение. Летом 1879 года М. Фроленко пригласил его участвовать в съезде «Свободы и смерти» в Липецке, тогда же в Воронеже его приняли в члены «Земли и воли». Осенью 1879 года он вступил в «Народную волю», объехал Украину, где собирал террористов в новую партию.

В октябре 1879 года Желябов с группой рабочих – Окладским, Пресняковым, Тихоновым и Тетеркой при технических консультациях Кибальчича и Исаева начал готовить взрыв на пути следования царского поезда. Под именем купца Черемисова с «женой» Анной Якимовой Желябов обратился в городскую управу с просьбой продать или дать ему в аренду землю под Александровом у железной дороги для постройки кожевенного завода. Пока управа рассматривала прошение Желябова, он поселился на месте строительства завода у железной дороги. Ночами он с другими народовольцами сверлил буравом полотно железной дороги, утром замаскировал отверстия, чтобы не заметили путевые обходчики. С колоссальным напряжением сил динамит был заложен под рельсы, от насыпи далеко протянуты прикопанные провода. 15 ноября из Крыма приехал народоволец из группы, наблюдавший за императором в Ливадии и сообщил, что царь выезжает из Севастополя вечером 17 ноября и его вагон – четвертый в составе после паровоза. В ночь на 18 ноября Желябов с товарищами проверил мину, провода и под сильным дождем под рогожей несколько часов ждал царский поезд. Эшелон показался, Иван Окладский дал сигнал и Желябов сомкнул цепь, соединявшую мину с гальванической батареей, стоявшей в куле на телеге недалеко от Желябова. Взрыва не произошло и поезд промчался на Москву. Позднее в Петербурге Михайлов назначил комиссию, которая выяснила причины Александровской неудачи. Желябову предложили повторить все свои действия при взрыве. Желябов неправильно соединил электроды и искры, замыкавшей цепь, не возникло. Впоследствии Желябов больше не занимался делами, связанными с техникой.

Третий взрыв готовила группа Перовской во второй столице, в семи километрах от Московского вокзала. Софья Перовская родилась в 1853 году в Петербурге в семье потомков украинского гетмана Кирилла Разумовского. Ее отец, вице-губернатор Пскова и губернатор Петербурга, в 1866 году был отправлен в отставку после выстрела Каракозова. Занимавшаяся самообразованием Софья в 1870 разругалась с отцом, ушла из дома, вступила в кружок чайковцев, получила звание народной учительницы и акушерки. В январе 1877 года она была арестована, через полгода выпущена на поруки, служила фельдшерцей в больнице, в январе 1878 года была оправдана по «Процессу 193-х». В Харькове она подготовила освобождение И. Мышкина во время его перевозки в другой город, но жандармы применили новый прием, начал перевозить политических заключенных в товарных, а не в пассажирских поездах. По распоряжению Александра II, приказавшего вновь арестовывать всех оправданных по «Процессу 193-х», летом 1878 года Перовскую вновь арестовали и без суда повезли в северный Олонец, но по пути она совершила дерзкий побег от сопровождавшего ее конвоя. Перовская перешла на нелегальное положение, вступила в «Землю и волю» и уехала работать в Харьков, готовить массовый побег из страшной тюрьмы Третьего отделения. После Воронежского съезда Земли и воли» Перовская решила, что иного пути борьбы с царем, кроме предложенного Александром Михайловым нет, и в октябре 1879 года стала агентом «Народной воли». Началась подготовка взрыва царского поезда под Москвой.

В октября 1879 года в семи километрах от вокзала Московско-Курской железной дороги второй столицы Российской империи в пятнадцати Петрах от железнодорожного полотна саратовские мещане Николай Степанович и Марина Семеновна Сухоруковы за тысячу рублей, годовой доход мелкого чиновника, купили небольшой дом с магазином. Через два месяца к этому дому на Рогожско-Симоновской заставе стали приезжать корреспонденты со всей России и Европы.

Саратовцев Сухоруковых представляли Лев Гартман и Софья Перовская, упросившая Исполнительный Комитет именно ее отправить на организацию взрыва царского езда под Москвой. Из домового погреба к железнодорожному полотну народовольцы Михайлов, Исаев, Ширяев, Баранников, Гартман, Морозов, Арончик, Гольденберг начали рыть двадцатиметровый туннель. Сумасшедшая работа на полутораметровой глубине проводилась только с помощью военного компаса и лопат. Бурав удалось купить только тогда, когда революционеры дорыли до железнодорожного полотна. Александр Михайлов позднее успел написать для архива «Народной воли»: «Работа производилась со свечой. Влезавший внутрь рыл на одну пару досок, отправлял землю наружу на железном листе, который вытаскивали толстой веревкой находящиеся в подполе, потом возвращали обратно вглубь галереи порожний лист с помощью тонкой веревки, конец которой копавший имел постоянно у себя. Когда было нужно, он получал на том же листе пару досок и подставки и, обровняв стороны, пригнав и вставив доски, вылезал обратно, а его заменял другой. Двигаться по галерее можно было, только лежа на животе или приподнявшись немного на четвереньки. Приходилось находиться за своей очередной работой внутри галереи от полутора до трех часов. В день при работе от семи часов утра до девяти часов вечера успевали прорыть от двух до трех метров. Работа внутри была утомительна и тяжела по неудобному положению тела, недостатку воздуха и сырости почвы, причем приходилось, для большей свободы движений находиться там только в двух рубахах, в то время как работы начались только 1 октября и холодная осенняя сырость давала себя чувствовать. Но еще более утомительную работу представляло вытаскивание земли изнутри в подпол. Тут приходилось двум-трем человекам напрягать все силы сразу, чтобы подвинуть лист, нагруженный почти мокрым песком, на полметра. Положение работающего там походило на заживо зарытого, употребляющего последние усилия в борьбе со смертью». Из-за угрозы обвала или затопления водой некоторые народовольцы брали с собой в туннель яд. Если шел дождь, из туннеля за день вытаскивали до четырехсот ведер воды. С середины октября туннель уже был постоянно залит водой почти до половины, копать приходилось в ледяной воде и грязи, чрезвычайно сложным оказались подвоз досок и увоз выкопанной земли из дома с мезонином. Все соседи обратили внимание, что количество продуктов намного превышало потребности двух человек. Дом революционеров посетил околоточный надзиратель, но ничего подозрительного не нашел, был накормлен и напоен. У народовольцев закончились деньги и дом заложили за шестьсот рублей, ухитрившись не выдать себя при обязательном при закладе осмотре дома. По российским законам за покушение на императора все участники, включая тех, кто знал об этом, но не донес, подвергались смертной казни. Обычно, все непрошенных гостей встречала Софья Перовская в образе мещанки Марины Семеновны Сухоруковой, без замешательства и дрожи в голосе. Ни разу она не пустила никого из любопытных дальше кухни, успев предупредить землекопцев в подполе и туннеле о полной тишине, дергая за веревку с колокольчиком в подполе. Недалеко от дома с мезонином Михайлов снял еще одну комнату, чтобы Софья могла туда уйти после взрыва, но в горнице дома с мезонином под платком стояла большая бутыль с нитроглицерином, в который Сухорукова-Перовская должна была выстрелить при возможном аресте из револьвера, который она постоянно носила при себе. Однажды рядом с железной дорогой загорелся дом, и соседи попросили занести вещи с пожара к Софье-Марине. И на этот раз взрывать бутыль с нитроглицерином не пришлось.

В начале ноября над туннелем образовалась промоина и огромная яма быстро заполнилась водой. Почти сутки все народовольцы-землекопы заваливали яму землей, и их опять никто не заметил. К десятому ноября туннель был закончен, и в большом ящике с фарфором к Сухоруковым привез динамит Николай Кибальчич, производивший его в домашних условиях в обычной петербургской квартире в Троицком переулке. Мина была установлена, и все народовольцы, кроме Перовской и Ширяева покинули дом с мезонином и уехали из Москвы. Вечером 18 ноября стало известно о неудаче Желябова в Запорожье. В ночь 19 ноября к Москве шли оба царские поезда. Софья пропустила первый и подала сигнал Ширяеву при подходе второго состава. Мина взорвалась точно под четвертым вагоном. Царский поезд встал на дыбы. Императора спасло то, что в Туле его поезд обогнал свитский эшелон и прошел на Москву первым, а не вторым, нарушив порядок следования из Севастополя. Гольденберг с динамитом уже был арестован в Елисаветграде и охрана Александра II, возможно, приняла решение поменять поезда местами. Народовольцы взорвали царский буфет и обошлись без человеческих жертв. Позднее А. Михайлов говорил на суде: «Наступил критический день 19 ноября. Время прибытия двух царских поездов в Москву было назначено между десятью и одиннадцатью часами вечера. Не было тайной для многих москвичей, что царь прибудет в десять часов. Это подтверждали и другие, более веские данные, заставлявшие обратить взоры на первый поезд. Но царский поезд промчался в начале десятого и был принят за пробный, иногда следующий впереди царского. Второй поезд, шедший в десять часов с небольшим, совпал со временем, назначенным для царского, и пострадал. Способствовало, как побочное обстоятельство, этой ошибке еще то, что удивительно быстро мчавшийся царский поезд, как говорят очевидцы, был окутан выпускаемыми локомотивом парами и казался состоящим из двух-трех вагонов».

Ширяева никто никогда не видел в доме с мезонином, и он благополучно покинул Москву. Когда загримированная Перовская следующим вечером уезжала из Москвы в Петербург, весь вокзал был забит жандармами и полицейскими, около которых находились все соседи Сухоруковых из Рогожско-Симоновской заставы. Переодевшуюся на второй квартире богатую барыню Перовскую никто не опознал. Жандармы светили фонарями в лица пассажиров, сверяя их с листами, которые они держали в руках: «Сухоруковы – молодой человек лет двадцати пять, блондин, женщина-блондинка, лет восемнадцати, очень хороша собой». Описание не помогло, «московские взрыватели» исчезли в этот раз бесследно. В Москве и Петербурге власти были ошарашены взрывом. Впервые стоявшие в оцеплении полицейские при проходе царя поворачивались к нему спиной, всматриваясь в толпу и ища революционеров, но это было только начало. Несмотря на то, что царя в этот раз взорвать не удалось, народовольцы решили заявить о себе Российской империи: «Против опирающейся на военную силу централизованной власти только силой может бороться тайная централизованная организация. Народное Благо и Народная Воля – два наших священнейших и неразрывно связанных принципа». Народовольцы бросили самодержавию открытый вызов на дуэль, ценой которой было будущее империи. Уже в ноябре, через несколько дней после московского взрыва, вся Россия читала «Воззвание Исполнительного Комитета «Народной воли»»:

«19 ноября этого года под Москвой, на линии Московско-Курской железной дороги по постановлению Исполнительного Комитета произведено было покушение на жизнь Александра II с помощью взрыва царского поезда. Попытка не удалась. Причины ошибки мы не находим удобным публиковать в настоящее время. Мы уверены, что наши агенты не будут обескуражены неудачей, а почерпнут из этого случая только новый опыт и урок осмотрительности, а также новую уверенность в свои силы и в возможность успешной борьбы.

Мы обращаемся ко всем честным русским гражданам, кому дорога свобода, кому святы народная воля и народные интересы. Мы напоминаем, что Александр II – олицетворение лицемерного, всерастлевающего, трусливого и кровожадного деспотизма. Нет ни одной деревни, которая бы не насчитывала нескольких мучеников, сосланных в Сибирь за отстаивание мирских интересов, за протест против администрации. В интеллигенции – десятки тысяч человек нескончаемой вереницей тянутся в ссылку, в Сибирь, на каторгу, только за служение народу, за дух свободы, за высокое гражданское развитие. Этот гибельный процесс истребления упрощается уже до виселицы. Александр II – главный представитель узурпации народного самодержавия, главный столп реакции, главный виновник судебных убийств. Четырнадцать казней на его совести; сотни замученных и тысячи страдальцев вопиют об отмщении. Царь заслуживает смертной казни за всю кровь, пролитую им, за все созданные им муки.

Александр II заслуживает смертной казни. Но не с ним одним мы имеем дело. Наша цель – народная воля, народное благо. Наша задача – освободить народ и сделать его верховным распорядителем своих судеб. Если бы Александр II сознавал, какое страшное зло он причиняет России, как несправедливо и преступно созданное им угнетение, и, отказавшись от власти, передал ее Всенародному Учредительному Собранию, свободно избранному с помощью всеобщей подачи голосов, снабженному инструкциями избирателей, – тогда только мы оставили бы в покое Александра II и простили бы ему все его преступления.

А до тех пор – борьба! Борьба непримиримая! Пока в нас есть хоть капля крови. Мы обращаемся ко всем за поддержкой. Мы требуем и ждем ее от России.

Санкт-Петербург, 22 ноября 1879 г.

Петербургская вольная типография».

Вышедший в ноябре второй номер «Народной воли» разошелся по империи в нескольких тысячах экземплярах. Идеи народовольцев разделяли представители во всех слоях общества, им помогали аристократы, чиновники, полицейские, люди из всех сословий. Власти своими нагло-произвольными действиями активно увеличивали их число. За ноябрь и декабрь царь и шесть его генерал-губернаторов приняли сотни чрезвычайных узаконений. В Петербурге было установлено во дворах круглосуточное дежурство дворников. Студентов и их жилища обыскивали сотнями, как и жильцов недорогих гостиниц. Арестовывали тех, кто из-за плохого зрения не поклонился проезжавшей царской карете и вагонами высылали из столицы империи. Народовольцы знали, что Александр II имел привычку целовать, плевать, а потом опять целовать своих высших сановников и говорили обществу, что он также обращается и с Россией. Царя впервые стали называть не Освободителем, а Вешателем. Набиравший силу К. Победоносцев писал наследнику престола: «Я точно в компании полоумных и исковерканных обезьян. Отовсюду слышу одно натверженное, лживое и проклятое слово: конституция. Повсюду в народе зреет мысль: лучше уж русская революция и безобразная смута, чем конституция. Первую еще можно вскоре побороть и водворить на земле порядок, последняя есть яд для всего организма, разъедающий его постоянной ложью, которой русская душа не принимает. Народ убежден, что правительство состоит из изменников, которые держат слабого царя в своей власти. Все надежды на Вас! Главный защитник конституции – Валуев».

Будущий Александр III писал в дневнике: «22 ноября. Вернулся из Ливадии папа, пробыв два дня в Москве, где опять было покушение на его жизнь и взорван был путь под поездом, но, к счастью, не его поезд, шедший сзади второй. Просто ужас, что за милое время!»

Генерал-губернатор Э. Тотлебен писал инструкции для портовых чиновников Ялты: «Пароходы, кроме военных, должны приставать к городу Ялте только при дневном свете. С пароходов высаживаются только те пассажиры, которые имеют билеты до Ялты. Все же остальные пассажиры должны оставаться на пароходах. На самой пристани должен быть произведен подробный и тщательный осмотр как всех прибывших, так и их вещей». Свидетели писали в газеты после взрыва под Москвой о панике властей: «Киев имел вид города, в который только что ворвался сильный враг: стоят войска, патрулируют казаки, улицы забаррикадированы».

Благодаря разработанной А. Михайловым конспиративной системе «Народная воля» не была разгромлена, хотя был арестован А. Квятковский, А. Зунделевич, разгромлено паспортное бюро С. Мартыновского. Один из тех, кому дали читать газету «Народная воля», донес на курсистку, давшую ему газету. Она сказала, что газету ей передала некто Побережская – под этой фамилией нелегально работала в Петербурге сестра Веры Фигнер Елена, почему-то назвавшая курсистке свою фамилию, под которой она была зарегистрирована в полиции. В полицейском адресном столе быстро установили адрес Побережской-Фигнер и на ее квартире в Лештуковом переулке взяли Александра Квятковского с динамитом, оружием и множеством прокламаций. Зунделевича и паспортное бюро народовольцев, которое они называли «небесной канцелярией» арестовали и разгромили, возможно из-за Г. Гольденберга, уже начавшего давать показания.

Вал арестов и административных высылок катился по стране, затягивая в себя виновных и невиновных. Сын генерал-лейтенанта, закончивший знаменитый Александровский лицей, Александр Ольхин, бывший дипломат и мировой судья, не переизбранный на новый срок из-за своей справедливости к исполнению законов, единых для всех, много лет выступал защитником в политических процессах. Агенты Третьего отделения докладывали начальству:

«Присяжный поверенный Ольхин решился обратить на себя внимание крайним либерализмом и набросился на политические процессы, рассчитывая этим путем добиться популярности, а затем расширения своей адвокатской деятельности. Он поставил себе задачей сблизиться с учащейся молодежью, потворствуя ее заблуждениям и стараясь резкостью суждений приобрести на нее влияние. Это ему отчасти удалось, и он принял на себя роль защитника молодого поколения, нередко увлекая его на скользкий путь своей либеральной болтовней. Его участие в последних политических процессах приняло характер крайне резкий. Он позволил себе сказать, что сидящих в доме предварительного заключения сам признает мучениками, так как подвергать лиц, только заподозренных в политическом преступлении, тяжести одиночного заключения незаконно и бесчеловечно. Он говорит, что по политическим делам со стороны обвинения вызываются свидетели, готовые изменять свои показания за обед в дешевом трактире, и желает, чтобы расследование подобных преступлений не поручалось тем учреждениям, которые в слепом рвении и правого делают виноватым.

Немудрено, что после таких речей молодежь в зале суда устраивала овации Ольхину. Увлеченный делом и личностью своих клиентов, Ольхин из официального представителя и защитника их интересов на суде становился их верным другом и вне официальных отношений по процессу. Он оказывал революционерам ряд существеннейших услуг, не останавливаясь перед риском серьезных последствий. Он оказывал им материальную поддержку, делал сборы для организации, хранил деньги, давал в своей квартире приют нелегальным. Сближение с подсудимыми вовлекли Ольхина в такие кружки, где его прежний либерализм оказался бесцветным, что, по-видимому, побудило его изменить свое направление на более крайнее. Сходясь с приверженцами пропаганды в народе и подчас с рабочими, Ольхин и здесь хотел выдвинуться вперед и приобрести влияние и на новых своих приятелей. Он стал появляться в самых темных кружках, знаться с подонками общества, и а этому темной среде читал и пел революционные песни, иногда даже сочинял их. Он сочинил переделку «Дубинушки» в самом возмутительном духе и просил доставлять ему песни, чтобы переделывать их в революционные. Все это действовало на рабочих и производило на них крайне вредное влияние. Так, он читал стихи:

«Мыслью отзывчивой, чуткой душою мир озаряй!

Волей могучею, твердой рукою зло покоряй!

Если тебя за святою работой люди убьют, —

Верные братья окончат с заботой начатый труд!»

Доказательство о революционной деятельности А. Ольхина для суда не было, и Петербургское жандармское управление без суда выслало его под надзор полиции в Вологодскую губернию, а затем в Яренск. В 1880 году его перевели под надзор полиции в Шадринск Пермской губернии. Здесь он был привлечен к новому дознанию «за произнесение дерзких слов против особы государя императора» и заключен на месяц в местную тюрьму с предупреждением, что если Ольхин «вновь навлечет на себя обвинения в государственном преступлении, то будет подвергнут ответственности по всех строгости законов». В конце 1881 года Особое совещание постановило оставить Ольхина под надзором до 1885 года. В декабре 1883 года Ольхин помог бежавшим из ссылки трем революционерам. Доказательств его помощи не было, но его оставили в Шадринске до 1887 года.

После окончания срока гласного надзора А. Ольхин смог переехать в Нижний Новгород, где состоял под негласным надзором, без свободы передвижения. Местные жандармы докладывали в Петербург:

«Отставной коллежский асессор Александр Ольхин, проживая в Нижнем Новгороде, занимается тем же самым, чем занимался и в Пермской губернии, а именно защищает привлекаемых к суду и пишет в приволжских газетах корреспонденции.

По прибытии в город Нижний он в первое время вел себя довольно осторожно и круг его знакомых состоял почти исключительно из лиц судебного ведомства и из присяжных поверенных и их помощников. Затем, заведя дружбу с некоторыми влиятельными и богатыми нижегородцами, он мало-по-малу стал собирать около себя неблагонадежную нижегородскую молодежь, стал посещать бывших административно сосланных, оказывать поддержку и протекцию как тем, так и другим. Влияние его на молодежь безусловно вредное. Она смотрит на него с каким-то благоговением, он для них гений ума, мученик за свободу, истинный патриот, разумеется в особом смысле».

Родственники помогли А. Ольхину получить разрешение на короткую поездку в Петербург. Петербургский градоначальник докладывал в департамент полиции МВД: «Негласным наблюдением, учрежденным за Ольхиным на время его пребывания в столице, установлены его связи со следующими лицами: редактором газеты «Новости» Нотовичем, инженером Маляевым, доктором истории Семевским, присяжными поверенными Корсаковым и Дорком, коллежским советником Шапировым, отставным поручиком Павленковым, литератором Успенским, учителем Вишневским, полицейским Нелюбовым, мещанином Беклемишевым, купцом Бурцевым, почетным гражданином Рафаловичем, радакторшей Тюфяевой».

Через четырнадцать лет после высылки из Петербурга, в 1892 году, А. Ольхин обратился в МВД с просьбой о разрешении ему постоянно жить в Петербурге и получил ответ, что министр внутренних дел считает это преждевременным. Ему разрешили переехать на жительство в родовое имение, в Белоостров, находящийся в полутора часах езды от Петербурга, а в 1895 году сняли негласный надзор и разрешили жить в столице империи. А. Ольхин, наконец, переехал в Петербург, где через два года умер. О таких, как он, а их было множество, знаменитый Герман Лопатин, продолжатель дела «Народной воли», сказал, что власти слизнули у него жизнь. В 1880-х годах под гласным надзором в Российской империи одновременно находилось около пятидесяти тысяч человек, и более полумиллиона – под негласным. У российской политической полиции всегда было много работы. Например, выяснять, что под псевдонимом В. Перовский А. Ольхин написал следующее стихотворение:

«Снова бой неравный с дикой силой,

Жертвой пал еще один герой.

Над его безвременной могилой,

На врага сомкнется ль грозный строй?

Все ль пойдем под знамя правой мести?

Иль на камень брошено зерно?

Нет! На ниве, вольности и чести

Плод желанный принесет оно.

Жалкий страх не породит измену.

Путь борьба неравна и трудна.

Нам уже идет борцы на смену,

И победа наша решена».

А. Михайлову удалось вывести из-под удара «Народную волю». На квартире невесты в засаду попал С. Ширяев, не имевший права к ней заходить. Задержанные на квартире А. Квятковского в Лештуковом переулке Н. Морозов и О. Любатович, сумели доказать, что зашли случайно, были помещены под домашний арест и скрылись через второй выход. Больше арестов не было. А. Михайлов сменил народовольцам все квартиры и паспорта, что было практически невозможно после ареста С. Мартыновского с паспортным бюро «Народной воли». С. Кравчинский, рассказывая после 1883 года европейским читателям о деятельности народовольцев, писал об Александре Михайлове:

«В войне с полицией и шпионами «Дворник» обладал обширными сведениями, добытым и путем продолжительного и неутомимого изучения. Он тщательно изучил многих жандармов, полицейских, сыщиков. Шпиона он умел распознать с первого взгляда, часто по совершенно неуловимым признакам». Одновременно с тремя взрывами на железной дороге А. Михайлов, А. Квятковский и С. Халтурин готовили взрыв Зимнего дворца вместе с царем. Михайлову удалось также переправить Л. Гартмана-Сухорукова, хозяина дома с мезонином за границу и о «Народной воли» заговорили в Европе.

Через посольство Зимний дворец потребовал у Франции выдачи Л. Гартмана. Народовольцы имели тесные связи с оппозиционерами во Франции, Германии, Италии, Польше, Румынии, Болгарии, Венгрии, переписывались с К. Марксом и Ф. Энгельсом. Активно действовали в помощь «Народной воли» С. Кравчинский, П. Лавров и другие, русские эмигранты. Дело о выдаче Францией России агенты Исполнительного Комитета Л. Гартмана привлекло колоссальное внимание западноевропейского общества в деятельности революционной партии в Российской империи. «Народная воля» выпустила и распространила прокламацию «Французскому народу от Исполнительного Комитета русской революционной партии»: «Французские граждане! Мы обращаемся ко всей Франции с полной надеждой, что она не допустит свое правительство до по подобного шага. Единственная политика, достойная великого народа, требует, чтобы вы другим желали того же, чего самим себе. Держитесь же этой политики, и свободная Россия, разорвав цепи рабства, явится для Франции более надежным союзником, чем граф Орлов и князь Горчаков. Надеемся, что органы французской прессы дадут место этому заявлению, адресованному ко всей Франции и ко всем, кому дорога свобода, кому ненавистен произвол».

Прокламация была разослана во французские газеты и ими опубликована. Ф. Энгельс объяснял в Европе, что такое российское самодержавие: «Агенты правительства творят там невероятные жестокости. Против таких кровожадных зверей нужно защищаться как только возможно, с помощью пороха и пуль. Политическое убийство в России единственное средство, которым располагают умные, смелые и уважающие себя люди для защиты против агентов неслыханно деспотического режима». В защиту Л. Гартмана выступил К. Маркс, известные журналисты и общественные деятели, союзы социалистов. В. Гюго в открытом письме, опубликованном французскими газетами, обратился к правительству: «Вы не выдадите этого человека!» Республиканская Франция не выдала Л. Гартмана монархической России. В Европе заговорили об очередной пощечине царскому режиму от общественного мнения. После истории с выдачей Л. Гартмана «Народная воля» активизировала свои действия за границей, постоянно сообщала европейскому общественному мнению о внутренней политике русского самодержавия, дискредитировавшего своими действиями прежде всего себя. Многие видные русские революционеры читали лекции в европейских университетах о программе «Народной воли», распространяли брошюры и прокламации, печатали статьи в журналах и газетах, Л. Гартман объехал с выступлениями десятки городов Европы и США. Все социалистические движения за русской границей оказывали содействие народовольцам, газеты и журналы охотно публиковали материалы с информацией о всегда закрытой России. Все провокативные материалы, публикуемые заграничными агентами Третьего отделения, сразу же разоблачались. Исполнительный Комитет писал К. Марксу: «В царстве византийского мрака и азиатского произвола всякое движение общественной мысли – синоним революционного движения. Наша задача была бы значительно облегчена, будь за нас серьезное сочувствие общественного мнения свободных стран, для чего требуется лишь знание истинного положения дел в России. Твердо решившись разбить оковы рабства, мы уверены, что недалеко то время, когда наша многострадальная страна займет в Европе место, достойное свободного народа». В ответ на письмо К. Маркс прислал Исполнительному Комитету свою фотографию с дарственной надписью. Внимание к дуэли народовольцев с Александром II в Европе стало всеобщим.

Неслыханный взрыв Зимнего дворца вместе с императором задумал Степан Халтурин. Он родился в семье вятского государственного крестьянина в 1856 году, учился в Вятском земском училище. В 1875 году Степан Халтурин приехал в Петербург, жил случайными заработками, работал в мастерской, на заводе, занимался в рабочих кружках. Он стал пропагандистом, в 1877 году перешел на нелегальное положение и вместе с рабочим В. Обнорским создал быстро разрастающийся «Северный союз русских рабочих», в котором были сотни петербургских рабочих. С народовольцами Халтурин познакомился в 1879 году, когда они предупредили его о работе провокаторов в его рабочих кружках. Вятский рабочий-крестьянин уже организовал на петербургских заводах и фабриках несколько стачек и был хорошо известен в революционных и рабочих кругах столицы империи. В результате русско-турецкой войны 1877–1878 годов в России царила жестокая инфляция. Рубль в течение двух лет стал стоить сорок копеек, дороговизна не давала жить бедным, рабочим периодически сокращали заработки на одну десятую, брали с них деньги за то, что можно и за то, что нельзя. Халтурин был уверен, что именно быстро растущее рабочее движение будет главным в борьбе за социальное изменение в Российской империи. С удивлением он читал многочисленные донесения провокаторов о его деятельности среди рабочих:

«Рабочий Путиловского завода Василий Шкалов, рабочий Форсман, какой-то токарь Александр произвели на заводе скандал под предлогом невыдачи им жалованья. Блондин с усами, без бороды, лет 29-ти сказал: «Когда отсюда всю гвардию отправят на театр военных действий, то мы сделаем такую штурму, что чертям тошно будет».

Рабочий завода Берда, в новой сборке, Илларион Михайлов Редкин более усиливает свою преступную пропаганду и подстрекает рабочих к беспорядкам.

На заводе Семянникова рабочий Василий Юрцов на днях сказал, что теперь настало время устроить восстание.

Рабочий завода Макферсона Василий Павликов, проживающий на Пряжке, во время разговора с агентом сказал, что как волки их не преследуют, а все-таки они сделают свое дело, волков передушат и расправятся с правительством.

Агент доносит, что рабочие Путиловского завода Шкалов, Форсман, Оленев, Гроссман, Архипов, Корсиков в последнее время стали расходиться по другим мастерским, куда еще не проникла пропаганда, для распространения там пропаганды.

Рабочий завода Берда Илларион Редкин почти ежедневно в обществе многих рабочих является по вечерам в портерную лавку на реке Пряжке у Бердова моста и поет там песни и стихи, не разрешенные правительством, по своему содержанию направленные против Особ Императорской Фамилии. В этой же портерной собираются партиями почти все рабочие, подозреваемые в пропаганде около Коломны, там они обсуждают разные вопросы, касающиеся социализма, не стесняясь присутствием посторонних лиц».

Халтурин долго не верил народовольцам, считал донесения провокаторов подделкой, хотя и признавал все прочитанное правдой. После разгрома своего «Северного союза русских рабочих» Халтурин вступил в «Народную волю», где вместе с Александром Михайловым разработал план покушения на Александра II. В сентябре 1879 года Степан Халтурин, прекрасный столяр, устроился на работу в Зимний дворец краснодеревщиком. Он считал, что убить царя должен рабочий.

У Николая I было сто пятьдесят придворных, у его сына Александра II уже пятьсот. При Зимнем дворце в 1879 году числилось и пять тысяч человек прислуги. Дворцовая полиция формально проверила очередной паспорт Халтурина и крестьянин Олонецкой губернии Каргопольского уезда Тропицкой волости деревни Сутовки Степан Николаевич Батышков стал работать в Зимнем дворце столяром-краснодеревщиком. Его поселили в большое подвальное общежитие. Над ним находилось караульное помещение, над ним – императорская столовая. Александр Михайлов. Александр Квятковский и Степан Халтурин решили, что Батышков мелкими партиями в одежде будет проносить в Зимний дворец динамит и взорвет его во время царского обеда, всегда проходившего в шесть часов вечера. Николай Кибальчич подсчитал, что для того, чтобы разрушить столовую Зимнего дворца нужно около центнера динамита.

Николай Кибальчич, сын священника, родился в 1853 году на Украине. После окончания гимназии в 1871 году он поступил в Петербургский институт инженеров путей сообщения, через год перевелся в Медико-хирургическую академию. После окончания третьего курса Кибальчич поехал на каникулы домой к отцу в Нежинский уезд. Как большинство тогдашних студентов, Кибальчич разговаривал с крестьянами, учил их грамоте, давал читать разные народные книги. Одну из написанных С. Кравчинским «Сказку о четырех братьев» власти считали запрещенной. В конце лета Кибальчич вернулся в Петербург в академию. Книга-сказка, после того, как ее прочитали несколько односельчан Кибальчича, попала, наконец, в полицию, и в Петербурге был дан приказ арестовать студента Николая Кибальчича. После обыска в комнате Кибальчича у него нашли сверток книг, оставленных товарищем-студентом на несколько дней, к которому Кибальчич даже не прикасался. В свертке находились газеты «Вперед», Лассаль, Чернышевский, «Сказка о копейке», сборники стихов и песен, «История одного французского крестьянина», «О самарском голоде», купеческие паспорта. Кибальчича арестовали, обвинили в преступной пропаганде и посадили в камеру Третьего отделения на Фонтанке, 16, в здание у Цепного моста. Один из его сокурсников, вызванный на очную ставку с Кибальчичем, позднее писал: «Меня поразила внешность Николая. Этот уравновешенный человек, ничем не возмутимый хохол, был бледен, как полотно, глаза его блуждали, по лицу спадали крупные капли пота. Даже его мятая рубашка была, видимо, вся влажная. Очевидно, что его уже допрашивали не один час, не давая ни минуты опомниться. Только этим я объяснил себе его состояние крайнего утомления и как бы растерянности. Только тут я впервые и понял, каким бывает настоящий допрос в Третьем отделении».

Революционеры знали, что происходит в здании у Цепного моста:

«С Пантелеймоновской улицы в Третье отделение вели железные решетчатые ворота. Они находились в самом углу загиба, делаемого улицей, и вели узким проездом под арку, где, с левой ее стороны, был подъезд «комиссии» для допросов. Она помещалась во втором дворе длинного двухэтажного здания. Пройдя эту арку и тот час же за нею завернув направо, арестованные, всегда сопровождаемые двумя-четырьмя жандармами с обнаженными саблями, впереди и сзади, проходили, между экипажными сараями слева и каким-то одноэтажным длинным зданием справа, под следующую арку на другой двор, где с правой его стороны находилось трехэтажное здание с железными решетками на окнах. Вдоль этого здания круглые сутки ходил часовой-жандарм. Это и была столь известная тюрьма, куда на протяжении почти полувека, сажали людей, арестованных и привозимых в карете с опущенными шторами для допросов и очных ставок «комиссии».

В нижнем этаже этой тюрьмы помещалась кордегардия, а на втором и третьем этажах находились камеры для заключенных. Проникнуть на каждый этаж было возможно только через единственную массивную дверь из железных прутьев, за которой стоял особый часовой-жандарм, отпиравший эту дверь своим ключом. Когда вы входили, наконец, в коридор, то слева видели глухую стену, а справа четыре двери изолированных камер. В их дверях не было известных «глазков», их верхняя часть была просто стеклянная. Часовой-жандарм, проходя по коридору, видел все, что делали заключенные в камерах. Если мимо камеры проводили заключенного, то на это время дверь закрывалась темно-зеленой шторой со стороны коридора.

Камеры были довольно большие, хорошо отапливалась. В каждой было по два окна, замазанных белой краской. Чтобы заключенный не мог выкинуть что-нибудь через форточку, кроме наружной решетки существовала еще внутренняя проволочная сетка.

Стены камер были окрашены охрой. В них были железная кровать с хорошим матрасом и двумя подушками, двумя простынями и байковым одеялом, небольшой деревянный стол, с ящиком, и деревянный стул. При приеме заключенные переодевались во все казенное, а собственная одежда, белье и все вещи отбирались.

Пища давалась сносная. Утром подавали два стакана чая с двумя кусками сахара и пятикопеечной булкой. Обед состоял из трех блюд, ни ножа, ни вилки не давалось. Вечером давали два стакана чая с булкой. Черного хлеба давалось, сколько потребуется. На время умывания по утрам в камеру приносилось все необходимое. Прогулок и бани совсем не полагалось. Не разрешались в камере писчие принадлежности, книги давали в исключительных случаях.

В камеру к заключенным кроме дежурных офицеров, не пропускался никто, кроме шефа жандармов, посещавших его заключенных в исключительных случаях.

Всех, содержащихся в течение трех лет, с 1880 по 1883 год, было восемьдесят четыре человека: Богданов, Ивановская, Трощанская, Дурнова, Коврижин, Рицци, Кобылянский, Ульянов, Александрова, Праотцев, Пресняков, Ширяев, Слободин, Рыбка, Дриго, Малиновская, Конанов, Саланика, Барназус, Щульц, Дауэ, Сергеев, Ковальская, Щедрин, Щербин, Белявский, Баранников, Тетерка, Клеточников, Златопольский, Рысаков, Желябов, неизвестный, Перовская, Дубровин, Тригони, Кибальчич, Фроленко, Скворцов, Гельмерсен, Босяцкий, Петлицкий, Пайли, Родзевич, Гласко, Штромберг, неизвестный, Ланганс, Терентьева, Семенов, Кони, неизвестный, Орешков, Огрызко, Стефанович, Ухов, Ветцель, Никушкин, Пентусов, Фридольф, Лямпе, Бармалеев, Буцевич, Тихоцкий, Беспалова, Гильченко, Дворкевич, Литвинов, Алексеев, Сикорский, Вукотич, Окладский – «затушеванный», Поливанов, Зенников, Протасова, Фигнер, Тырков, Липпоман, Тиханович, Мушкин, Рогачев, Мирский, Карелин, Шервашидзе, Кипиани, Чрелаев, Шепелев.

Главный контингент заключенных составляли только что арестованные в Петербурге, или доставленные из провинции, подвергавшиеся первоначальным допросам, в так называемой «комиссии», которая вела дознание о государственных преступлениях. Обычно таких арестованных, если они не были склонны к откровенным показаниям, держали при Третьем отделении недолго, два-три дня, редко неделю. Следующую категорию составляли революционеры, вступившие в какие-либо компромиссные соглашения с властями, дававшие откровенные показания или писавшие для властей разные «истории революционного движения», докладные записки о причинных его возникновения и о мерах по его искоренению, или же проекты социального оздоровления общества. Таких лиц за эти три года было всего три-четыре человека».

Из тюрьмы Третьего отделения Кибальчич был перевезен в черниговскую тюрьму, а затем, отсидев около двух лет, в Киевский тюремный замок. Он говорил товарищу: «Я все время думал, что мое дело окончится скоро и пустяками, но следователь мне заявил, что за мои злодейские действия мне грозит до десяти лет каторги».

Двадцатипятилетний Николай Кибальчич просидел около трех лет в предварительном заключении и весной 1878 года судом присяжных был приговорен в двум месяцам ареста. Кибальчич попытался восстановиться в Медико-хирургической академии, но как политическому преступнику ему отказали. А. Михайлов предложил ему вступить в группу «Свобода и смерть» «Земли и воли», и Кибальчич согласился. Покушения на Александра II с помощью револьверов были неудачны, и Кибальчич начал заниматься проблемами изготовления динамита домашним способом. Как теоретик и практик Николай Кибальчич не имел себе равных. Он специально сам выучил английский, французский и немецкий языки, чтобы изучить все материалы по взрывчатым веществам. Один из его соратников вспоминал: «У него всегда были готовы десятки комбинаций мин, бомб, разных взрывчатых веществ, которые он мог приспособить к всяким условиям. Что дешевле, что легче купить, что годится более для воды, что занимает наименьший объем, что не должно превысить известной сферы разрушения, все это легко решалось им. Он более двух лет имел превосходную лабораторию, какую даже приблизительно не имели эксперты, говорившие с ним на суде».

Летом 1879 года Николай Кибальчич и Александр Михайлов в обычной петербургской квартире в Троицком переулке у Пяти Углов оборудовали динамитную мастерскую, так и не обнаруженную жандармами до апреля 1881 года. К началу ноября Кибальчич уже подготовил там около центнера динамита, использованных под Одессой, в Запорожье, под Москвой. С ноября 1879 года он стал готовить динамит для С. Халтурина. Одновременно он как литератор Самойлов печатался в официальных газетах, как публицист Дорошенко печатал статьи «Политическая революция и экономический вопрос» в газете «Народная воля», как купец Агаческулов помогал работе тайной народовольческой типографии. Позже, после взрыва Зимнего дворца, Кибальчич предложил Михайлову и Желябову атаковать царя метательными снарядами – особыми ручными гранатами. Этот способ покушения еще не использовался народовольцами и поэтому принес успех революционерам. На суде военные эксперты просили ручные бомбы Кибальчича принять на вооружение армии Российской империи, не имевшей ничего подобного, а генерал-губернатор Э. Тотлебен просил оставить его в живых и открыть для него особый институт для военных исследований. Многие высшие сановники России говорили, что «таких людей нельзя вешать». С ноября 1879 по февраль 1880 года Кибальчич приготовил около центнера динамита, который Желябов партиями по двести грамм постоянно передавал Халтурину.

В Зимнем дворце даже в присутствии царя царил хаос. Служащие свободно приглашали к себе в гости в подвалы главной резиденции империи любых гостей и знакомых, оставляя их ночевать. Везде процветало воровство, и Халтурину также приходилось иногда красть, чтобы не выглядеть белой вороной и не нарушать сложившихся десятилетиями обычаев. Сначала он получал динамит от А. Квятковского и прятал его в своей постели. Ему же он передал план Зимнего дворца, где императорскую столовую пометил крестиком. При аресте Квятковского кроме восьми килограмм динамита у него нашли и этот план. Зимний поверхностно обыскали, но охрану не ужесточили. Несмотря на обыски, Халтурин получал динамит теперь у Желябова и прятал его в своей постели и личном сундуке под грязным бельем. Столяр Батышков мог быть арестован всегда, от паров динамита в подушке заболел туберкулезом, но носил и носил динамит в Зимний дворец. Возможно, внимание полиции и жандармов от Зимнего и его плана с крестиком отвлекло то, что Третье отделение наконец, после захвата бумаг Квятковского, вышло на след тайной типографии «Народной воли», проверив сотни и сотни квартир и подданных.

Александр Михайлов нашел квартиру для тайной типографии «Народной воли» в августе 1879 года. Квартира 9 в доме 10 по Саперному переулку располагалась очень удобно. Дом, находившийся между Михайловским замком и Таврическим дворцом, располагался в престижном районе и был заселен солидными людьми с достатком. Четыре комнаты на четвертом этаже имели два выхода, а в самом доме не было швейцара. В конце августа в квартиру в Саперном переулке переехали отставной канцелярский служитель Лука Лысенко с женой. Мебель и вещи, в которых была спрятана разобранная типография, едва уместились на двух больших подводах. В квартире поселились Николай Бух, Софья Иванова и два наборщика Сергей Лубкин и Абрам Цукерман, жившие без прописки и без выхода из дома. Роль прислуги играла Мария Грязнова. Адрес типографии и работавших в ней знали только три члена Исполнительного Комитета.

Каждым утром в квартиру на кухню приносил дрова дворник и видел в открытую дверь гостиной большой портрет Александра II, написанный маслом. В соседних комнатах на мягком диване стоял типографский станок и кассы со шрифтами. В течение нескольких минут все типографское оборудование могло быть скрыто от посторонних глаз в стенные шкафы и сундуки. После десяти часов никогда не работали, чтобы не шуметь. Номера «Народной воли», листовки, прокламации, революционные брошюры тысячами экземпляров расходились по всей России, сообщая подданным империи о целях, задачах и программе народовольцев:

«Над закованным в цепи народом мы замечаем облегающие его слои эксплуататоров, создаваемых и защищаемых государством. Мы видим, что это государство составляет крупнейшую в стране капиталистическую силу, что оно же составляет единственного политического притеснителя народа, что только благодаря ему могут существовать мелкие хищники.

Мы видим, что этот государственно-буржуазный нарост держится исключительно насилием. Мы видим совершенное отсутствие народной санкции этой произвольной и насильственной власти. Главная задача партии в народе – подготовить его содействие перевороту и возможность успешной борьбы на выборах после переворота. Ввиду придавленности народа, ввиду того, что правительство частыми усмирениями может очень долго сдерживать общее революционное движение, партия должна взять на себя почин самого переворота, а не дожидаться, когда народ будет в состоянии обойтись без нее».

В начале декабря 1879 года в доме Сергея Мартыновского на Гончарной улице, вычисленного по бумагам А. Квятковского, полицейские произвели обыск и нашли паспортное бюро «Народной воли» – подлинные бланки паспортов, свидетельств, формулярных списков, их высококачественные подделки, множество печатей и их калькированных копий. В квартире хранилось множество черновиков различных документов, среди которых нашелся текст свидетельства о браке Луки Лысенко и Софьи Рогатиной. Полиция запросила все околотки Петербурга и один из адресных столов сообщил, что супруги Лысенко проживают в квартире 9 дома 10 в Саперном переулке. Участковый пристав вечером 17 января 1880 года пришел на квартиру для проверки документов и обыска. Третье отделение ни о чем проинформировано не было.

После стука в дверь парадного и черного хода и слов «Откройте, полиция», народовольцы начали стрелять в дверь и окна и жечь все бумаги, включая донесения Клеточникова. Полицейские попробовали выломать двери, были обстреляны и послали за жандармами. Они подожгли обе двери квартиры, но до приезда жандармов ворваться в типографию так и не смогли. Народовольцы успели сжечь бумаги, выкинули все с подоконников и выбили все стекла, видные с улицы, чтобы предупредить товарищей о провале. Вместе с жандармами в Саперный переулок приехал и петербургский градоначальник Зуров и прокурор судебной палаты Плеве. Подождав, пока у народовольцев кончатся патроны, жандармы ворвались в квартиру, избили и связали всех четверых наборщиков. При штурме погиб С. Лубкин. Двадцать жандармов отвезли народовольцев в Петропавловскую крепость и полностью ограбили квартиру на Саперном, украв одежду, белье, посуду, часы и все деньги. На следующий день были арестованы все, кто только подходил к подъезду дома 10 в Саперном. Александр Михайлов прошел, как обычно, по противоположной стороне переулка, вместо сигналов безопасности увидел выбитые стекла и под видом репортера выяснил подробности ночного штурма у дворника, бывшего понятым при обыске. Народовольцы попросили типографской помощи у «Черного передела», но их типография была вскоре выдана полиции одним из ее наборщиков. Только через три месяца А. Михайлов организовал новую народовольческую типографию, и сделать это было чрезвычайно трудно – 5 февраля 1880 года народовольцы взорвали Зимний дворец, и жандармы начали тотальную борьбу с революционерами.

19 февраля 1880 года в Российской империи должен был праздноваться двадцатипятилетний юбилей вступления на престол императора Александра II. Программа празднования была обширной. В Зимнем дворце происходили приготовления к празднику, и столяров в подвале предупредили, что вскоре их перевезут в другое место. Степан Халтурин – Батышков сообщил об этом в Исполнительный Комитет «Народной воли».

Еще в августе 1879 года Халтурин говорил о народовольцах: «Чистая беда – только наладится у нас дело, – хлоп! – шарахнула кого-нибудь интеллигенция и опять провалы. Хоть немного бы дали вы нам укрепиться!» Летом 1879 года столяр Халтурин работал на яхте императора Александра II «Александрия», но мысли о взрыве царского корабля у него тогда не возникло.

Все изменилось после разгрома «Северного союза русских рабочих». Халтурин, веривший в рабочих и их борьбу за свои права, резко изменился. Встречавшийся с ним в 1878 году Кравчинский говорил: «Жгучесть его энергии, энтузиазма и оптимистической веры была заразительна, непреодолима. Вечер, проведенный в обществе этого рабочего, освежал душу». В сентябре 1879 года это был уже другой человек. 10 сентября С. Халтурин поступил на работу столяром в Зимний дворец. Его рекомендовал на работу уже работающий там столяр по просьбе одного из своих знакомых, к которому обратился Халтурин. Впрочем, прислугу и рабочих в Зимний брали и без рекомендаций. Жалованье столяров было около пятнадцать рублей – столько же, сколько обычно получали рабочие на петербургских заводах. В подвалах Зимнего процветало повальное воровство, в первую очередь продуктов. Прислуга постоянно устраивала в подвалах главной царской резиденции пьянки с десятками приглашенных, которые оставались там ночевать. У них не требовали паспортов и пропусков, в то время, как получить пропуск в Зимний дворец с парадного входа было проблемой для многих высокопоставленных лиц. Черные ходы Зимнего были открыты и доступны кому попало всегда, днем и ночью.

В сентябре 1879 года С. Халтурин обратился к члену Исполнительного Комитета Анне Якимовой с предложением взорвать императора: «Падет царь, падет царизм, наступит новая эра свободы. Смерть Александра II принесет с собой политическую свободу, а при ней рабочее движение у нас поедет по другому. Тогда у нас будут не такие союзы, не нужно будет прятаться с рабочими газетами».

Подвал рабочих, находившийся в западном корпусе Зимнего дворца напротив Адмиралтейства, был разделен на пять небольших помещений, в каждой из которых жили по три столяра и плотника. Над ними было помещение солдатского караула, а выше – малиновая и желтая комнаты царских покоев, в которых обедал Александр II. Квятковский и Желябов передавали динамит Халтурину, прятавшему его в своей постели и личном сундуке. Его и так чрезвычайно опасное положение ухудшилось после взрыва 19 ноября 1879 года под Москвой царского поезда и после ареста 24 ноября А. Квятковского, у которого при обыске нашли план Зимнего дворца с крестиком на царской столовой. Все помещения над, под и с боков царских покоев были обысканы, хотя и поверхностно, а в рабочем подвале поселили жандарма-надзирателя. Рабочим выдали пропускные жетоны, пьянки с гостями прекратили, отлучки рабочих в город контролировали, при возвращении поверхностно обыскивали. Однако серьезного изменения в дворцовых порядках не произошло. Вскоре все вернулось в обычное русло.

С января 1880 года в доме 37 на Большой Подъяческой улице стала работать вторая динамитная мастерская «Народной воли», снабжавшая взрывчатыми веществами только Халтурина. Приносивший динамит в белье, столяр Батышков вскоре стал носить динамит в Зимний в корзине с выглаженными рубашками. Свой сундук с динамитом Халтурин передвинул к русской печи, в угол между двумя капитальными стенами. Вмонтировать динамит в стену не было никакой возможности, как и установить направляющие для бомбы вверх, к столовой императора. Халтурин с молотком и топором ходил по всему дворцу и однажды ремонтировал стену царского кабинета, когда в него вошел Александр II, ставший заниматься своими делами за столом. Халтурин мог убить императора, но не стал этого делать. Он продолжал носить динамит, пока в конце января 1880 года столяров не пообещали перевести из подвала в другое место. Желябов сказал Халтурину что нужно взрывать Зимний, но Халтурин тянул до последнего: «Человек пятьдесят перебьешь, без сомнения, так уж лучше класть побольше динамита, чтобы хоть люди недаром пропали, чтоб наверняка свалить и самого и не устраивать нового покушения». 1 февраля, наконец, Желябов и Халтурин решили взрывать Зимний. Для этого было необходимо, чтобы около шести часов вечера в подвале у сундука с сорока килограммами динамита Халтурин бы находился один. Каждый вечер Желябов встречал столяра Батышкова на Дворцовой площади, чтобы отвести его на конспиративную квартиру, но четыре дня ничего не получалось. Вечером 5 февраля столяры гуляли в подвале, не пошли на работу, и Халтурин с трудом выгнал их из своего помещения. В шесть часов вечера 5 февраля 1880 года он соединил бикфордов шнур с запалом в динамите, лежащим в сундуке, закрыл его крышку, поджог шнур и вышел из подвала. Шнур должен был гореть двадцать минут. Халтурин вышел на Дворцовую площадь, где его ждал Желябов: «Готово». Народовольцы стояли на площади и ждали, когда взорвется Зимний дворец.

Вечером 5 февраля в царской столовой должен был состояться парадный обед с участием Александра II, наследника и принца Гессенского, приезжавшего из Германии. Его поезд опоздал на полчаса из-за снежных заносов и обед должен был начаться позже на полчаса. Родственники встретились у входа в царские покои и пошли в столовую. Внезапно загремел гром, под ногами заколебались перекрытия третьего этажа, во всем Зимнем дворце погас свет, смрад наполнил царские покои, что-то с грохотом рушилось и падало в кромешной тьме. Александр II и наследник стояли у входа в столовую и держались за косяк двери. После шока будущий Александр III записал в дневнике: «В половине шестого я отправился на Варшавскую дорогу встречать дядю Александра. Со станции все отправились в Зимний дворец к обеду. Только что мы успели дойти до начала большого коридора Пап? и он вышел нам навстречу, как раздался страшный гул, под ногами все заходило, и в один миг газ везде потух. Мы все побежали в желтую столовую, откуда был слышен шум, и нашли все окна лопнувшими, стены дали трещины в нескольких местах, люстры потухли и все покрыто густым слоем пыли и извести густой, что трудно было дышать. Прибежав на главный караул, мы нашли страшную картинку: вся большая караульная, где помещались люди, была взорвана, и все провалилось на полтора метра в глубину, и в этой груде кирпичей, известки, плит и громадных глыб сводов и стен лежало вповалку более пятидесяти солдат, большей частью израненных, покрытых слоем пыли и кровью. Картина раздирающая и в жизнь мою не забуду я этого ужаса. Описать нельзя и слов не найдешь выразить весь ужас этого вечера».

Александр Гессенский, приехавший в Зимний дворец с сыном Александром, князем Болгарским, вспоминал вечер 5 февраля 1880 года: «Пол поднялся, словно под влиянием землетрясения, газ в галерее погас, наступила совершенная темнота, а в воздухе распространился невыносимый запах пороха или динамита. В обеденной зале – прямо на накрытый стол – рухнула люстра».

Взрыв Халтурина разрушил перегородки в подвале, свод между подвалом и первым этажом, но двойные своды между вторым и третьем этажами Зимнего дворца остались целы. Нижний свод обвалился, но верхний был только поврежден. В малиновой комнате поднялся паркет, в желтой комнате треснули стены. Погибли одиннадцать и были ранены пятьдесят солдат-гвардейцев и лакеев. На следующий день Петербург вместе с собщением «Правительственного вестника» читал прокламацию Исполнительного Комитета «Народной воли» о взрыве Зимнего дворца:

«Правительственный вестник», 6 февраля 1880 года:

«Пятого февраля в седьмом часу пополудни в подвальном этаже Зимнего дворца под помещением главного караула произошел взрыв. При этом убито семь и ранено сорок пять человек нижних чинов караула лейб-гвардии Финляндского пола. Приступлено к выявлению причин взрыва».

«От Исполнительного Комитета.

По постановлению Исполнительного Комитета пятого февраля в шесть часов двадцать две минуты вечера совершено новое покушение на жизнь Александра Вешателя с помощью взрыва в Зимнем дворце. К несчастью родины, царь уцелел. С глубоким прискорбием смотрим мы на гибель несчастных солдат царского караула, этих подневольных хранителей венчанного злодея. Но пока армия будет оплотом царского произвола, пока она не поймет, что в интересах родины ее священный долг стать за народ против царя, такие трагические столкновения неизбежны.

Еще раз напоминаем всей России, что мы начали вооруженную борьбу, будучи вынуждены к этому самим правительством, его тираническим и насильственным подавлением всякой деятельности, направленной к народному благу.

Объявляем еще раз Александру Второму, что эту борьбу мы будем вести до тех пор, пока он не откажется от своей власти в пользу народа.

Призываем всех русских граждан помочь нам в этой борьбе против бессмысленного и бесчеловечного произвола, под давлением которого погибают все лучшие силы отечества.

7 февраля 1880 г.

Летучая типография «Народной воли» ”.

Взрыв Зимнего дворца произвел колоссальное впечатление в России и Европе. «Народная воля» в представлении многих российских подданных, всех слоев общества, студенчества получила статус всемогущей таинственной силы, которая ради всех борется с монстром самодержавия. Военный министр Д. Милютин писал для себя: «Никогда еще не было представлено столько безграничного произвола администрации и полиции. Но одними этими полицейскими мерами, террором и насилием едва ли можно прекратить революционную подпольную работу. Трудно искоренить зло, когда ни в одном слое общества правительство не находит ни сочувствия к себе, ни искренней поддержки».

В Зимнем дворце и чиновном Петербурге началась паника. Власти испугались не на шутку, а сам царь перестал чувствовать себя в безопасности даже в собственной резиденции, хотя и не наказал никого из охраны Зимнего дворца. Он отменил обширную программу празднования юбилея своего вступления на престол и две недели не выходил из Зимнего дворца, спрашивая у царедворцев, кто глава Российской империи – Александр II или Исполнительный Комитет. По столице империи расползались слухи, что все дворцы в ней минированы и знать стала покидать Петербург, в который были введены дополнительные войска. На бирже воцарился хаос, и курс многих государственных акций значительно упал. Многие вельможи, промышленники и купцы стали переправлять свое состояние за границу и выезжали туда сами. Говорили о подготовленном восстании. Дворников вооружили дубинами и посоветовали обывателям запасаться водой, потому что террористы собираются взорвать водопровод. По стране расползались слухи один невероятнее другого, о том, что в столице империи минирован весь Невский проспект. Власти были готовы сообщить, что взрыв в Зимнем дворце произошел из-за неисправности газовых труб, но неизвестно, какими усилиями напечатанная Александром Михайловым прокламация рассказала империи правду. Иностранные дипломат из Петербурга докладывали своим начальникам: «Нет слов для описания ужаса и растерянности всех слоев общества. Говорят, что 19 февраля будут совершены взрывы в разных частях города, указывали даже улицы. Многие семьи меняли квартиры, многие уезжали из города. Полиция, сознавая свою беспомощность, теряла голову. Общество хотело новой организации власти». В лондонской газете «Таймс» появилось сообщение собственного корреспондента из столицы России: «Мы предупреждены, что 2 марта должны взорвать три главные улицы Петербурга. Если такой дьявольский план будет выполнен, ваш корреспондент, который живет на одной из этих улиц, не сможет больше информировать вас о русских делах». Современник писал: «Только во время уже разгоревшегося вооруженного восстания бывает такая паника, которая овладела всеми. По всей России все замолкли: в клубах, гостиницах, на улицах, на базарах. В провинции и в Петербурге ждали чего-то неизвестного, но ужасного. Никто не был уверен в завтрашнем дне».

Официальная печать и земства заговорили о необходимости реформ. Власти и общество считали «Народную волю» могущественной, неуловимой и недосягаемой силой, а за границей газеты обсуждали возможность прихода к власти в Российской империи Исполнительного Комитета. Вера Фигнер позднее писала: «Страдающее отчасти от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана. Среди этой общей подавленности, безнадежности, одно за другим прошли события совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционеры взорвали царский поезд и пробрались в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время, как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета. Эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи».

Под впечатлением от взрыва Зимнего дворца 12 февраля 1880 года Александр II объявил о создании Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия и подчинил ей гражданские власти, военных, генерал-губернаторов и Третье отделение. В состав Комиссии вошли наследник престола Александр Александрович, П. Черевин и К. Победоносцев. Во главе был поставлен харьковский генерал-губернатор М. Лорис-Меликов, получивший диктаторские полномочия: «все требования Главного начальника подлежат немедленному исполнению генерал-губернаторами, градоначальниками, местными начальствами, всеми ведомствами, не исключая военного». Первый министр Александра II представил императору свой план действий – успокоить общество и подавить революционную деятельность тайных организаций. Лорис-Меликов писал в «Правительственном вестнике»: «Обещаю не допустить ни малейшего послабления и не останавливаться ни перед какими мерами для наказания, а также успокоить и оградить законные интересы благомыслящей части общества, на поддержку которого смотрю как на главную силу, могущую содействовать власти». Его стали называть диктатором сердца в официальных газетах, а нелегальная печать объявила его мастером кнута и пряника, лисой и волком в одном лице.

Перед празднованием двадцатипятилетнего юбилея вступления на престол Александра II петербургским рабочим дали трехдневный оплачиваемый отпуск. Военного парада не было. Царь вышел на балкон Зимнего дворца, под которым играли все грандиозные военные оркестры, затем внутри резиденции его поздравили вельможи, сановники, генералы, придворные. Вечером в Петербурге был фейерверк, всем подданным приказали выставить в окнах домов по две свечи. Для своих во дворце прошел праздничный обед. М. Лорис-Меликов приказал в Петербурге снизить цены на хлеб.

Имитация реформ Распорядительной комиссией выглядела попыткой ввести в заблуждение общественное мнение. 20 февраля, в день юбилейных торжеств, на Лорис-Меликова неудачно покушался петербургский студент, слуцкий мещанин И. Млодецкий, через четыре дня публично повешенный на Семеновской площади Петербурга. Лорис-Меликов попытался изолировать революционное движение от общества.

Первый министр объявил о пересмотре дел административно-ссыльных. В марте в Киеве повесили двух юношей за найденные у них прокламации, листовки и стихи Некрасова «Пир на весь мир». Официально объявили, что число дел по государственным преступлениям сократилось с тысячи до пятисот, однако высылка людей из городов в Сибирь приняла массовый характер. Обещания реформ остались только на бумаге. Исполнительный Комитет попытался активизировать агитацию и пропаганду, однако тотальный контроль полиции, запрещавшей собираться более пяти человек и переписывавшей присутствующих даже на семейных праздниках, совершенно не позволял вести даже работу в культурно-просветительских кружках. Народовольцы начали готовить покушение на Александра II в Одессе и Петербурге. Кибальчич предложил Исполнительному Комитету создать метательные бомбы – особо мощные ручные гранаты. Способ покушения на Александра II с помощью ручных бомб еще не применялся не только в России, но и во всем мире и мог стать неожиданным для царской охраны, жандармов и полиции, а значит закончиться успешно. Кибальчич начал подготовку метательных бомб, стараясь сделать их так, чтобы их взрыв происходил через несколько секунд после удара о землю, что давало возможность уцелеть и скрыться метальщикам после взрыва.

В апреле 1880 года в Одессу приехали Исаев, Саблин, Якимова и Перовская. Она уже была знакомы с циркуляром Третьего отделения о своем розыске: «Дочь действительного статского советника Софья Михайловна Перовская, она же Марина Сухорукова, жена саратовского мещанина, она же Мария Семенова, ярославская мещанка; ее приметы – блондинка, маленького роста, около двадцати двух лет, одевается весьма прилично, лицо чистое, красивое, брови темные, имеет малороссийский акцент, в разговоре прибавляет слово «таки». Софья Перовская, теперь Мария Прохоровская, приехала в Одессу рыть подкоп под улицей, которая соединяла городской вокзал с черноморской пристанью.

В начале лета ожидалась очередная поездка Александра II в Крым, скорее всего через Одессу, где его еще не взрывали. В доме 47 на Итальянской улице Саблин и Перовская, как супруги Прохоровские, сняли помещение и открыли бакалейную лавку. По Итальянской улице царь всегда ехал от вокзала на одесскую пристань к своей яхте.

Приезд народовольцев готовила находившаяся в Одессе с осени 1879 года Вера Фигнер. Для Исаева и Якимовых она сняла домик, где они готовили мину. При изготовлении бомбы народовольцы чуть не взорвались, у Исаева гремучей ртутью оторвало три пальца на руке, ранило Якимову, но они быстро оправились и продолжали работу. Перовская торговала в лавочке чаем, сахаром и крупой, а Саблин, Златопольский и Меркулов копали подкоп. Почва была из сплошной глины и постоянно забивала бурав. Землю выносили все, кто мог, в корзинах и пакетах, узлах с продуктами. Покушение не было доведено до конца. Исполнительный Комитет выяснил, что царь поедет в Крым через Одессу в конце мая, когда подкоп еще не будет готов. Покушение свернули, яму зарыли, народовольцы уехали в Петербург. Александр II проехал в Ливадию через Одессу 17 августа.

Перед поездкой в Крым царь всегда переезжал из Зимнего дворца во вторую царскую резиденцию в Царском Селе. Он выезжал из дворца, проезжал по Дворцовой площади мимо Адмиралтейства, выезжал на Гороховую, двигался мимо двух Морских улиц, переезжал Красный мост через Мойку, пересекал Казанскую улицу и Каменный мост через Екатерининский канал, ехал по Гороховой мимо Садовой улицы, проезжал по Семеновскому мосту через Фонтанку и у Витебского вокзала поворачивал на дорогу в Царское Село. Народовольцы проверили весь царский маршрут и признали самым удобным для взрыва Каменный мост через Екатерининский канал, где было меньше всего прохожих. Покушение готовили Михайлов, Баранников, Пресняков, Грачевский, Желябов, Тетерка и Меркулов. Заложить динамит в опоры моста было невозможно, глубина канала под мостом была около трех метров. Кибальчич рассчитал, что мост можно взорвать из-под воды. Среди бела дня лодка с Желябовым, Баранниковым и центнером динамита с Финского залива у Галерной набережной вошла в Фонтанку, оттуда в Екатерининский канал, проплыла через весь город и остановилась у Каменного моста. С нее в воду в четырех гуттаперчевых мешках выгрузили динамит, от него под водой протянули провод к мосткам, где прачки стирали белье, и укрепили его под одним из них. Народовольцы ждали отъезда царя в Царское Село.

В Петербурге стали проверять паспорта всех приезжавших в столицу Империи. Полиция регистрировала приезжих, выясняла где они остановились и посылала запросы в те города, откуда они приехали. Народовольцы больше не могли жить по фальшивым паспортам. В начале июля 1880 года был арестован Иван Окладский, через две недели взяли Андрея Преснякова, одного из создателей дезорганизаторской группы «Земли и воли», боевика-народовольца. Шестнадцать арестованных членов «Народной воли» стали готовить к суду. Взрыв царя означал для них всех верную казнь и покушение отложили. Гуттаперчевые мешки с динамитом вытащить из-под Каменного моста так и не смогли. Александр II проехал по нему в Царское Село, откуда через два месяца через Одессу отплыл в Крым.

Весной 1880 года народовольцы усилили пропаганду в рабочих кружках. Из-за очередного неурожая в столицу империи приезжали и приезжали крестьяне со всей страны, голодные и озлобленные, пытались устроиться на работу. По просьбе Желябова Исполнительный Комитет долго обсуждал возможность организации народного бунта хотя бы в голодающих губерниях, но было решено продолжить агитацию в городах. Народовольческие агитаторы рассказывали рабочим, что и почему происходит в Российской Империи, как борются за свои права работники за границей. Встречи происходили в парках, на островах, на взморье Финского залива. Рабочие кружки и группы создавались по районам, во всех частых города. За каждый район Петербурга отвечал особый агент Исполнительного Комитета. Сначала создавался кружок самообразования, где рабочих учили грамоте и арифметике и только потом из них отбирались люди, с которыми разговаривали о их тяжелой жизни, плохих условиях работы, низкой зарплате. Рабочим читались лекции по истории и теории социализма. В Петербурге работой «Народной воли» на фабриках и заводах руководил Желябов, в Москве – Халтурин и Теллалов. Андрей Желябов писал в «Рабочей газете», вышедшей двумя номерами в несколько тысяч экземпляров и распространенной в Петербурге и других рабочих городах: «Было время, скрывалась правда в лесных тайниках и степной глуши. Теперь наступила иная пора: вышла правда открыто на божий свет и задрожали темные силы. Стала правда напирать словом и делом, и очумели со страху притеснители народа. Перед его лицом идет смертельный бой. Это лучшие его сыны бьются в кровавом поединке против народных утеснителей. А народ молчит, ибо не знает, кто друг, кто враг, не знает, из-за чего идет борьба. Иной хоть понимает, да робость берет. Но пример смелых людей ободряет забитый народ, завеса понемногу спадает с его глаз, а нужда тем временем нагнетает все больше и больше. И выходит из народа боец за бойцом! Рвется в бой удаль молодецкая! И думает буйная головушка, которой невтерпеж становится царское иго и хозяйская кабала: «Эх! Будь, что будет, а в рабстве не останусь и слабого сильному в обиду не дам!» И кипит потеха молодецкая, и щелкает царь зубами, да не уйдет! Быть грозе!.. Бурные потоки несут свои воды в общее русло: не устоять плотине! Горе тому, кто преградит дорогу народному движению! Смерть тиранам! Прочь тунеядцев! Да здравствует царство свободы и труда!»

Чтобы не попадать под надзор полиции, рабочие по одному обычно собирались на квартире какого-нибудь семейного заводчанина, у которого квартировал студент-пропагандист.

Активно работал на фабриках и заводах Андрей Пресняков – «гроза шпионов, высокий блондин с рыжеватыми усами и маленькими, всегда прищуренными глазами, которые светились. Для объяснения борьбы с провокаторами среди рабочих Пресняков всегда цитировал «Историю одного преступления» Виктора Гюго: «Ты убил человека! Нет, шпиона». Он говорил народовольцам: «Ведь убиваем же мы вредных животных, а шпион – самое вредное животное в мире. Вы подумайте, сколько зла наделал бы этот Жарков, если бы остался жив, сколько народу из-за него пропало бы в тюрьмах, на виселице, на каторге. Здесь не до жалости, здесь одно: либо он, либо мы, и больше ничего».

А. Пресняков, рабочий-металлист с Семенниковкого завода, зарезал несколько рабочих-провокаторов, выдавших нескольких землевольцев, включая создателя «Земли и воли» М. Натансона. В 1877 году Пресняков был арестован, но вскоре отбит из полицейского участка своей боевой дружиной. От погони землевольцы ушли на знаменитом рысаке Варваре, на котором через год после убийства главноуправляющего Третьим отделением Н. Мезенцева так же умчались С. Кравчинский и А. Баранников.

В начале июля 1880 года в Петербурге был арестован Иван Окладский, мещанин Псковской губернии, участник покушения на Александра II в Запорожье в ноябре 1879 года, слесарь одного из столичных заводов. Неизвестно, когда он начал давать показания Третьему отделению о «Народной воле», заявив на суде: «Для обвинения меня существует лишь мое собственное сознание, которое я дал не потому, чтобы я раскаивался и желал облегчить свою участь, о чем я никогда и не думал. Я не прошу и не нуждаюсь в смягчении своей участи. Напротив, если суд смягчит свой приговор относительно меня, я приму это за оскорбление».

После того, как его приговорили к смертной казни, Окладский написал прошение о помиловании, был приговорен к двадцатилетней каторге, тайно освобожден и стал выдавать народовольцев, которые об этом никогда не узнали. Секретный сотрудник Иван Петровский-Окладский стал почетным гражданином и к концу XIX века получил большую пенсию. Третье отделение, переименованное в Департамент государственной полиции, докладывало в Зимний дворец:

«Благодаря негласному сотруднику Ивану Петровскому были обнаружены:

– в 1880 году две конспиративные квартиры в Санкт-Петербурге, из которых в одной помещалась тайная типография, а в другой изготовлялся динамит, а также заложенная под Каменным мостом, на Гороховой улице мина;

– в 1881 году личности задержанных после злодейского преступления 1 марта злоумышленников были обнаружены, главным образом, при негласном предъявлении их Петровскому».

Окладский выдал в декабре 1880 года квартиру номер 87 в доме 37 на Большой Подъяческой улице, где изготавливали динамит Г. Исаев, А. Якимова и Т. Лебедева, и квартиру 21 в доме 11 на Подольской, где в типографии «Народной воли» работали М. Грачевский, П. Ивановская и Л. Терентьева. Клеточников успел предупредить народовольцев и они ушли и унесли все оборудование. Окладский не мог знать о главных тайнах «Народной воли». С июля 1880 года его подсаживали в камеры к товарищам, к А. Квятковскому, С. Ширяеву, другим членам «Народной воли».

В 1883 году Окладского под фамилией Александрова перевели на Кавказ, где он выдал жандармам местных революционеров, отправленных в Сибирь. В 1889 году его вернули в Петербург, где он работал с директором Департамента полиции П. Дурново. Доклады о деятельности Окладского передавались лично императору Александру III, называвшем его «нашим техником». Дурново писал царю:

«Так как я могу видеться с «техником» только у себя на квартире, то мне приходится избегать частых свиданий, ибо квартира моя известна очень многим и «техник» легко может попасться. Поэтому он весьма благоразумно, не имея ничего существенного, воздерживается часто приходить ко мне. В тех случаях, когда сведения исходят от лица, стоящего рядом с революционерами, аресты приходится откладывать до тех пор, пока не попадется прямая нить или повод от уже известных фактов к людям, задетым секретными указаниями.

На прошлой неделе, в пятницу к «технику» явилась молодая женщина с рекомендациями от студента Бруггера. После общих разговоров о состоянии революционных дел, она заявила, что последовательное совершение террористических актов представляется единственным способом успещной борьбы с правительством. Она сказала, что люди для этого есть и еще будут. Способы покушений должны зависеть от обстоятельств, но снаряды, наполненные панкластитом, представляются более удобными. Никаких их определенных указаний она «технику» не давала, видимо стараясь выяснить себе его отношение к террактам».

В мае 1890 года вся группа Истоминой и Фойницкого, пытавшаяся продолжить дело «Народной воли» и выданная Окладским, была арестована, судима и отправлена на каторгу. В дальнейшем Петровский-Окладский работал с руководителем секретных агентов департамента полиции МВД Л. Ратаевым и прослужил провокатором почти сорок лет. В 1924 году Петровский пришел к большевикам оформлять пенсию как народоволец. Архивы МВД Российской империи по провокаторам были уже исследованы и Окладского арестовали, судили и дали десять лет заключения. На суде присутствовали В. Фигнер, А. Якимова, А. Корба, М. Фроленко, наконец узнавшие, кто выдал «Народную волю» жандармам.

6 августа 1880 года Александр II распустил Верховную Распорядительную комиссию, посчитав, что она сделала все то, во имя чего создавалась. С февраля 1880 года взрывов и покушений на власть не было, несмотря на то, что и серьезных реформ государственного устройства не было и даже не предвиделось. Глухо говорили, что готовится какое-то распоряжение о возможном участии каких-то немногих земских выборных в некоторых заседаниях ничего не решавшего Государственного Совета в качестве наблюдателей в загоне для журналистов. Народовольцы пропагандировали среди рабочих и студентов, ждали, когда общество полностью удостоверится в том, что реформ в империи не будет, ждали результатов суда над товарищами и в двух мастерских-квартирах готовили динамит. К осени 1880 года Николай Кибальчич закончил создание метательных ручных бомб, не имевших аналогов ни в одной армии мира, включая российскую. Они не собирались их применять, пока были возможности агитации и пропаганды в городах, хоть и весьма ограниченные полицией и жандармами.

6 августа 1880 года Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии было переименовано в Департамент государственной полиции Министерства внутренних дел Российской империи. Через два года его опять переименовали, убрав слово «государственной». Тогда же, в 1883 году, к нему был присоединен судебный отдел МВД. Министром внутренних дел и шефом Отдельного корпуса жандармов Александр II назначил М. Лорис-Меликова, который поставил во главе Департамента государственной полиции своего близкого чиновника, ранее не занимавшегося жандармскими и полицейскими делами. Оба сановника были сняты со своих постов сразу после убийства Александра II. Тогда же были утверждены штаты Департамента государственной полиции – директор, вице-директор, несколько чиновников для особых поручений, секретарь, пресс-секретарь, делопроизводители, их старшие и младшие помощники, переписчики, казначей, архивисты. В подчинение Департамента полиции перешла армия полицейских, жандармов, филеров, секретных сотрудников.

С августа 1880 по февраль 1917 года Департамент государственной полиции МВД являлся центральным органом политического сыска, надзора и управления полицией и жандармами. Главной его частью стал Особый, позднее Политический отдел.

Главной задачей наследника Третьего отделения осталось предупреждение и пресечение преступлений и охрана общественной безопасности и порядка. В ведении Департамента полиции находились полицейские учреждения, сыскные отделения, адресные столы, пожарные команды. В 1880 году в Москве и Варшаве началось создание охранных отделений. С 1866 года Отделение охранения общественной безопасности и порядка существовало в Санкт-Петербурге, формально входившее в состав канцелярии полицмейстера и градоначальника и в то же время являвшееся органом Департамента полиции МВД. Расцвет деятельности десятков охранных отделений начался в период правления Александра III, уже в апреле 1881 года заявившего, что будет охранять самодержавие без сотрудничества с обществом и подданными. Полностью структура Департамента полиции МВД была создана после 1881 года.

Личную охрану императора Александра II с 1879 года возглавлял капитан К. Кох, постоянно докладывавший Лорис-Меликову о состоянии дел по охране царя. Кох сам называл своих подчиненных сбродом, правда уже после 1 марта 1881 года. После царского взрыва множество сановников стали говорить, что они предупреждали Зимний, что охрана государя была поставлена преступно небрежно. Царя во главе с Кохом лично охраняли сорок отставных унтер-офицеров и городовых, половину из которых начальник охраны просил заменить в начале 1881 года. Впоследствии Кох называл себя манекеном во главе охранников, которые уже не могли быстро бегать. В состав личной охраны были приняты двадцать лейб-казаков из Конвоя Его Величества. Сам капитан-ротмистр Кох подчинялся начальнику царского конвоя генералу Черевину, который в 1880 году забрал у него казаков назад в Конвой. Сведений о деятельности революционеров и их возможных планах Коху не давали ни Департамент полиции, ни Конвой, ни градоначальство. Он и его люди должны были просто проверять маршрут Александра II и находиться рядом с ним во время его передвижений по столице и империи.

Авторитет «Народной воли» к осени 1880 года был очень высок и в российском и в европейском обществе. Комиссия Лорис-Меликова в августе была распущена без последствий в виде реформ в империи, а ссылки без суда и репрессии против инакомыслящих активно продолжались. Народовольцам помогало множество людей во всех слоях общества, собиравших деньги для нужд партии и даже готовых участвовать в ее опасных предприятиях. Общество ждало хоть каких-то послаблений от Зимнего дворца, спешно отремонтированного после взрыва Халтурина. В конце октября 1880 года в Петербургском военно-окружном суде начался Процесс 16-ти народовольцев, в котором обвинение было построено на показаниях покончившего с собой Г. Гольденберга. Судили Квятковского, Ширяева, Преснякова, Тихонова, Окладского, типографщиков Буха, Иванову, Цукермана и Грязнову, Мартыновского, Зунделевича, Евгению Фигнер, участников убийства губернатора Кропоткина Кобылянского, Зубковского, Булича и управляющего поместьем Д. Лизогуба Дриго, выдавшего своего хозяина жандармам и повешенного год назад. Впервые со дня создания «Народной воли» начался ее очный словесный поединок с Зимним дворцом. Присутствовавшие на суде журналисты писали отчеты в подцензурные газеты о речи Степана Ширяева, требовавшего признать в империи верховенство народа и созыва Учредительного собрания. Полные тексты речей из зала суда передавались агентам Исполнительного Комитета, не печатавших их до приговора, чтобы дать хоть какой-то шанс избежать виселицы. Речь Александра Квятковского слушало множество людей: «Нас давно называют анархистами, но это не так. Мы против государства, которое блюдет интересы немногих, мы за государство большинства, которое может быть создано только при передаче власти народу. Чтобы сделаться тигром, не надо быть им по природе. Террор защищал и охранял членов партии. Полная невозможность какой бы то ни было общественной деятельности на пользу народа, полная невозможность пользоваться свободой своих убеждений, свободой жить и дышать, заставила русских революционеров, русскую молодежь, по своим наклонностям самую гуманную, самую человечную, пойти на такие дела, которые по своей сути противны природе человечества. Это реакция природы против давления. Лучше смерть и борьба, чем нравственное и физическое самоубийство». Степан Ширяев сказал судьям: «Вы стоите на точке зрения существующих законов, мы – на точке зрения исторической необходимости». Шестерых народовольцев приговорили к повешению, остальных – к бесконечной каторге. А. Михайлов организовал передачу их прощальных писем из тюрьмы. Андрей Пресняков писал: «Ответьте за меня врагам, только без пролития посторонней невинной крови. Помилования просить не буду. Обнимаю всех в последний раз. Живите, наслаждайтесь, наполняйте землю последователями и обладайте ею. Смерть шпионам! Прощайте, друзья. До встречи в последующей жизни». Александр Михайлов передал в Петропавловскую крепость ответ товарищам: «Братья! Сильные чувства волнуют меня при этом, может быть, последнем привете. Некоторым из вас суждено умереть, другим быть оторванными от жизни и деятельности на многие годы. У нас отнимают дорогих сердцу, но тяжелый акт насилия не подавляет нас. Вы совершаете великий подвиг. Вами руководит идея, могучая нравственная сила, она будит во всем честном в России гражданский долг, она зажигает ненависть к всеподавляющему гнету. Мы любим вам, наши дорогие друзья».

Чтобы прикрыть своего секретного сотрудника Окладского, жандармы попросили царя отменить казнь ему, Ширяеву и Тихонову, заменив бессрочной каторгой. Одновременно императору в Крым Департамент полиции послал предупреждение о готовящемся покушении – революционеры направили к Ливадии маленький миноносец, закамуфлировав его под красивую яхту. Как только царь пойдет купаться – его взорвут. Письмо было на официальном бланке, за подписью директора Департамента и передано с фельдегерем. Александр II наверно поверил и долго не ходил на купания, а Морское министерство начало проверку Черного моря на предмет нахождения миноносца народовольцев.

4 ноября 1880 года А. Квятковский и А. Пресняков были повешены в Петропавловской крепости на виду всего Петербурга, собравшегося на Кронверском проспекте и Большой Дворянской улице. Ширяева через год уморили в Петропавловской, Кобылянского – в Шлиссельбургской крепости, Тихонова замордовали на каторге, там же покончил с собой Цукерман. Исполнительный Комитет «Народной воли» заявил, что после 4 ноября партия смотрит на террор не как исключение, а как на средство для достижения цели. 6 ноября столица Российской империи была заклеена листовками «Смерть тиранам»: «Месть Александру II теперь не только долг. Честь партии требует, чтобы он был убит!»

На совете Исполнительного Комитета Александр Михайлов заявил: «Теперь мы, кажется, с ним покончим!» 28 ноября организатор и телохранитель «Народной воли» был арестован на Невском проспекте Петербурга. Очевидно, надорвавшись от сверхнагрузок и многолетнего психологического напряжения, Михайлов отнес в фотоателье для увеличения единственные две фотографии казненных Квятковского и Преснякова. Когда он пришел их забирать – его взяли. На квартире Михайлова, по документам отставного поручика Константина Поливанова, куда он повел жандармов в надежде скрыться по дороге, в доме 2 по Орловскому переулку был найден динамит, оружие, листовки и прокламации «Народной воли». Вечером в здании у Цепного моста Поливанова-Михайлова незаметно опознал Окладский и Департамент полиции возликовал. Жандармы думали, что «Народной воли» пришел конец. Они не понимали, что Александр Михайлов – хранитель революционной традиции и любимец партии. Теперь все силы и средства «Народной воли» были брошены на убийство Александра II. Александр Михайлов через два года был замучен в Петропавловской крепости. Он успел узнать, что его товарищи взорвали царя, и успел оставить народовольцам свое политическое завещание, написанное и переданной на волю во время суда 1882 года. В ноябре 1880 года во главе покушения на императора встали Андрей Желябов и Софья Перовская, которым до 1 марта 1881 года оставалось прожить сто дней.

В ноябре 1880 года Исполнительный Комитет выпустил прокламацию: «Прекрасно сознавая, что наша борьба за народ и права человека есть борьба и за свободу общества, понимая всю бесцельность смертной казни и относясь к ней с омерзением как к напрасному варварству, общество молчало, когда бы один его говор смутил палача. Своею дряблостью, пассивностью оно вычеркнуло себя из ряда борющихся общественных сил. Пусть же оно не требует впредь, чтобы партия действия не принимала его в расчет при выборе момента и форм борьбы». Исполнительный Комитет единогласно решил довести до конца убийство Александра II. Народовольцы понимали, что они не только террористы и не должны тратить все свои силы на организацию взрыва царя. Андрей Желябов заявил на совете, что «Мы проживаем свой капитал». Всем было очевидно, что у террора нет будущего. С императором надо было кончать как можно быстрее и возвращаться к активной агитации и пропаганде среди студентов и рабочих. Убийство императора должно быть дать мощный толчок общественному движению во главе с партией. Желябов говорил, что нельзя рассчитывать после царского взрыва ни на какие перемены в политическом строе. Единственное, на что рассчитывали народовольцы – это на то, что «Народной воле» будет легче продолжать работу во всех сословиях Российской империи. Желябов говорил, что революционерам необходимо срочно готовить себе смену, потому что Исполнительный Комитет вряд ли уцелеет после цареубийства. Все надежды Желябова, ставшего после ареста Михайлова главой Исполнительного Комитета, были на сильную московскую группу партии, во главе с Теллаховой, Ошаниной и Халтуриным.

По просьбе Желябова Исполнительный Комитет подсчитал, сколько народовольцев может выйти на улицу с оружием в руках и поднять восстание. Получилось пятьсот революционеров и этого было очень мало. В начале осени 1880 года в доме 18, квартире 27 в Первой роте Измайловского полка поселились дворянин Борис Слатвинский и его сестра Лидия Войнова. Андрей Желябов и Софья Перовская готовили цареубийство, определяли его способ, следили за перемещениями царя, действовали в студенческих и рабочих кружках. Софья Перовская рассказала товарищам, как она бежала от жандармов, которые везли ее в ссылку в 1877 года: «Поместившись в последнюю ночь перед приездом в Вологду в отдельной комнате железнодорожного вокзала в Волхове, после двенадцати часов ночи дождалась, когда два жандарма крепко уснут, я сделала из верхней одежды куклу, положила ее на свой диван, переступила босиком через жандарма, тихо отворила дверь и вышла в зал, на улице укрылась в кустарниках, дождалась поезда на Петербург, искусно влетела в вагон без билета. Перед Петербургом при проверке билетов объяснила обер кондуктору, что потеряла свой билет, заплатила двойные деньги, доехала до столицы и пришла на конспиративную квартиру. ” Перовская создала наблюдательный отряд, который постоянно фиксировал все передвижения царя. В ее группу вошли И. Гриневицкий, А. Тырков, Е. Оловенникова, П. Тычинин, Н. Рысаков и Е. Сидоренко. Перовская и ее группа целый день проводили на улице, изображая модисток, рассыльных, уличных торговцев, зевак, разносчиков.

Зимой Александр II из Петербурга почти не выезжал и минировать железную дорогу по пути его следования было бесполезно. Зимний дворец, наконец, стали надежно охранять, и диверсия в царской резиденции также была невозможна. Покушение на императора можно было совершить только на улицах Петербурга. Из револьвера неудачно стреляли Каракозов и Соловьев, да и на револьверный выстрел осенью и зимой 1880 года к царю было бы подойти невозможно. Исполнительный Комитет принял предложение Желябова – снять помещение на одной из улиц, по которым часто ездил царь, вырыть из него туннель и заложить туда мину. В пределах нескольких минут ходьбы от подкопа должна находиться группа метальщиков новых желябовских ручных бомб во главе с Желябовым, который будет готов напасть на царя с кинжалом.

Софья Перовская разделила наблюдателей на пары, которые ежедневно меняла местами, чтобы их не запомнили личные охранники царя, проверявшие перед выездом все его маршруты. Через месяц она рассказывала на Совете, что в будние дни выезды императора не имеют системы. Он часто ездил в Летний сад на прогулку, всегда во второй половине дня. По воскресеньям Александр всегда в одно и то же время посещал развод гвардейских полков в Михайловском манеже. Обычно он ехал от Зимнего дворца по Невскому проспекту, затем по Большой или Малой Садовой до Манежа, откуда возвращался или старым маршрутом, или посещал сестру в Михайловском замке, а затем возвращался в Зимний дворец по Инженерной улице, Екатерининскому каналу, переезжал по мосту через Мойку и по Миллионной улице подъезжал к своему подъезду. Царская карета, запряженная двумя вороными орловскими рысаками всегда неслась очень быстро. Ее со всех сторон окружали и сопровождали шесть или восемь конвойных казаков. За каретой всегда ехали открытые сани с петербургским полицмейстером и начальником личной охраны капитаном Кохом. В полицейские сани были запряжен серый в яблоках рысак Варвар, найденный после того, как на нем в 1878 году от погони ушел убивший шефа жандармов Н. Мезенцева С. Кравчинский. Варвара забрали в полицию и запрягали в сани полицмейстера, ездившие за царской каретой. Перед выездом Александра II из Зимнего по его маршруту рассредоточивались его охранники, городовые освобождали улицы от ломовых подвод и даже извозчиков, осматривали подозрительных и удаляли их с царского маршрута. О выезде и проезде императора внимательные наблюдатели могли узнать за час.

Чаще всего Александр II поворачивал с Невского к Манежу на Малую Садовую улицу, а при повороте с Инженерной улицы на набережную Екатерининского канала его карета резко сбавляла ход. Подкоп решили рыть на Малой Садовой, а метальщиков поставить так, чтобы они могли при необходимости быстро перейти от подкопа по Итальянской улице к Екатерининскому каналу.

В конце ноября 1880 года воронежские купцы из крестьян Евдоким и Елена Кобозевы – члены Исполнительного Комитета Юрий Богданович и Анна Якимова – сняли полуподвальное помещение на углу Невского проспекта и Малой Садовой улицы. Через два месяца вывеска на этом подвале «Склад русских сыров Е. Кобозева» стала известна не только в России, но и в Европе.

Помещение включало в себя лавку, склад и жилую комнату. Чтобы сохранить в тайне подкоп под царя в центре Петербурга, туннель рыли только члены Исполнительного Комитета Желябов, Исаев, Баранников, Колодкевич, Суханов, Фроленко, агенты Саблин, Ланганс, Тригони, Меркулов. На двух центральных квартирах на Вознесенском проспекте Фигнер и на Тележной улице Гельфман происходили совещания народовольцев, готовили динамит, как и на квартире Кибальчича в Троицком переулке. Подвал был в плохом состоянии и Кобозев-Богданович затеял его ремонт, чтобы отвлечь внимание от подкопа. Торговля сырами открылась в начале января 1881 года. Улица Малая Садовая была зоной особого режима, по ней часто проезжал царь, и риск для всех народовольцев был огромным. Соседские лавочники, боявшиеся конкурентов, быстро выяснили, что Кобозев-Богданович ничего не понимает в торговле, тем более сырами, его жена курит папиросы и иногда даже не ночует дома. В лавку заходил полицейский пристав, паспорта Кобозевых проверили по месту выдачи в Воронеже. Богданович сказал, что начинает новое, незнакомое дело, поэтому неопытен. Копали только по ночам из жилой комнаты. Стену жилой комнаты обшили деревом и снимали на ночь, когда начинали копать. Земля в холодную зиму была очень мерзлой и бурав плохо входил в нее. Землю осторожно выносили в узлах, корзинах, рисковали каждый раз страшно, складывали ее в хозяйственном помещении, прикрывали рогожами, углем, сеном. Потом землю начали ссыпать в большие бочки, прикрытые сверху двумя рядами сыров. При простом полицейском обыске подкоп мог быть быстро обнаружен, но пока приставы заходили в лавку Кобозевых только за бесплатным сыром. Вскоре народовольцы копали только лежа. Они наткнулись на железную водопроводную трубу, которую пришлось обходить вокруг, опасаясь потерять направление подкопа к центру Малой Садовой улицы. Через несколько метров копатели добрались до деревянной канализационной трубы диаметром чуть менее метра. Снизу подкопаться под нее было нельзя из-за тут же выступавших подпочвенных вод, сверху могла просесть мостовая. Народовольцы пробили верхнюю часть трубы и магазин сыров наполнился страшным зловонием. Работу пришлось убыстрять, что было почти невозможно. Трубу прошли за ночь и попытались герметически закрыть, чтобы не было этого сильного запаха сероводорода. Так приходилось действовать каждую ночь, пока в начале февраля народовольцы не стали слышать над головой цокот лошадиных копыт и шорох саней, проезжавших по Малой Садовой улице. К этому времени подготовка к цареубийству приняла лихорадочный характер. В конце января 188й года народовольцев вдруг стали арестовывать, но мужество отчаяния толкало и толкало вперед к цели Исполнительный Комитет, который в обществе уже называли великим.

Департамент полиции благодаря показаниям Г. Гольденберга и И. Окладского собрал большой материал о членах и агентах Исполнительного Комитета «Народной воли», методах их работы. В Петербурге проверялись сотни сдаваемых квартир, тысячи паспортов приезжих. 24 января был арестован участник подкопа на М. Садовой Г. Фриденсон, а на следующий день в засаду на его квартире попал А. Баранников. 26 ноября в засаду на квартире Баранникова попал Н. Колодкевич. Все они жили по фальшивым паспортам, прописанным в полиции, и найти их жилье не составило труда жандармам. Захваченных народовольцев тут же тайно показывали Окладскому, который их опознавал. А. Михайлова уже не было, и сигналы безопасности на окнах конспиративных квартир не защищали революционеров от провала. Полиция знала о предупреждающих сигналах, и Михайлов разработал целую систему, по которой шторы, игрушки, зонтики, утюги, форточки на окнах явок должны были менять свое положение в разное время дня и ночи, предупреждая о провале. Без знаменитого «Дворника» этими сложными приемами часто пренебрегали, и 28 января в квартире Колодкевича попал в засаду Николай Клеточников, что привело Департамент полиции в столбняк. Январские аресты народовольцев осуществляла полиция Петербурга, и работавший в Департаменте полиции МВД Клеточников о них не знал. Почти тогда же были арестованы в полицейских засадах народовольцы Тетерка и Златопольский. Желябов в холодной ярости заявил на совете Исполнительного Комитета, в присутствии Перовской, Фигнер, Грачевского, Тихомирова, называемого золотым пером партии, Исаева, Кибальчича, Грачевского, Суханова, Якимовой, Корбы: «Теперь, или никогда! Нас ничто не остановит, даже если мы сами попытаемся себя остановить. Хватит ждать! Мы должны дожить до победы, но если нет, и нас не станет, за нами придут другие». Все силы великого Исполнительного Комитета были брошены на подготовку царского покушения. Военная группа «Народной воли» предложила захватить в Кронштадте крейсер и расстрелять Зимний дворец. Разработкой этой операции занялись В. Фигнер и Н. Суханов.

Все народовольцы молча решили несмотря ни на что и во что бы то ни стало провести акт возмездия за поруганное человеческое достоинство, за казненных и замордованных товарищей по оружию. Теперь царский взрыв стал личным делом Исполнительного Комитета. Казалось, запах пороха и динамита окутал центр столицы Российской империи. С 1 февраля 1881 года счет дням жизни Александра II, как и многих членов «Народной воли», пошел на дни. Желябов выделил в особую группу Фигнер, Суханова, Тихомирова, Фроленко, других товарищей, которые должны были после цареубийства и полицейского захвата его группы продолжить дело «Народной воли». Ярость народовольцев, возможно, донеслась до царской резиденции, и император Александр II почти перестал покидать Зимний дворец. 15 февраля Исполнительный Комитет назначил цареубийство на 1 марта 1881 года. Желябов и Перовская предупредили об этом метальщиков ручных бомб – студентов И. Гриневицкого и Н. Рысакова, рабочих Т. Михайлова и И. Емельянова. Игнатий Гриневицкий через несколько дней передал Софье Перовской, она же Лидия Войнова, она же Надежда Осипова, она же Софья Павлова, свое завещание для архива «Народной воли»:

«Александр II должен умереть. Дни его сочтены. Мне или кому другому придется нанести страшный, последний удар, который гулко раздастся по всей России и эхом откликнется в ее отдаленнейших уголках, – это покажет недалекое будущее. Он умрет, а вместе с ним умрем и мы, его враги, его убийцы. Это необходимо для дела свободы, так как тем самым значительно пошатнется то, что хитрые люди зовут монархическим правлением – неограниченным, а мы – деспотизмом.

Что будет дальше? Много ли жертв потребует наша несчастная, но дорогая Родина от своих сынов для своего освобождения? Я боюсь и меня, обреченного, стоящего одной ногой в могиле, пугает мысль, что впереди много еще дорогих жертв унесет борьба, а еще больше последняя смертельная схватка с деспотизмом, которая, я убежден в этом, не особенно далеко и которая зальет кровью поля и нивы нашей Родины, так как – увы, история показывает, что роскошное дерево свободы требует человеческих жертв.

Мне не придется участвовать в последней борьбе. Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победы, не буду жить ни одного дня, ни часа в светлое время торжества, но считаю, что своей смертью сделать все, что должен был сделать, и большего от меня никто, никто на свете требовать не может.

Дело революционной партии – зажечь сложившийся уже горючий материал, бросить искру в порох и затем принять все меры к тому, чтобы возникшее движение кончилось победой, а не повальным избиением лучших людей страны».

15 февраля Александр II по Невскому и Малой Садовой улице проехал в Манеж, но народовольцы еще не успели подготовить взрыв. Исполнительный Комитет собрал в Петербург на собрание из российских городов представителей всех местных групп «Народной воли». Обсуждался вопрос, можно ли сразу же после убийства императора поднять восстание в Российской империи. Выяснилось настроение всех сословий во всех губерниях, состояние и количественный состав партии. Выяснилось, что реально на улицы с оружием в руках в лучшем случае выйдет не более пятисот народовольцев. Программа «Подготовительная работа партии» предусматривала одновременное убийство вместе с царем еще десятка высших сановников империи, для создания подходящей обстановки для начала восстания и возбуждения подданных, но у партии уже не хватило сил даже на покушение на Александра II. В случае попытки собрать всех народовольцев в Петербурге и вместе с несколькими сотнями рабочих попытаться восстать после царского вызова, Исполнительный Комитет прекрасно понимал, что последует быстрое избиение и арест лучших представителей партии. Четырнадцать народовольцев понимали, что необходимо готовить революцию еще десятки лет, захватывая агитацией и пропагандой миллионы подданных, возбужденных произволом и самодурством властей, безразличных к тому, что жизнь населения империи становилась все более и более невыносимой. Почти никто из них так и не узнал, что потребуется еще почти сорок лет, две войны с миллионами жертв, отчаянная борьба их новых последователей социалистов-революционеров, уничтоживших многолетним террором двенадцать тысяч высших сановников и чиновников империи и потерявших восемь тысяч своих лучших бойцов. Народовольцы понимали, что в империи живет большое сословие людей, которое никогда не будет работать, а только в наглой форме присваивать себе результаты чужого труда, оставляя в нищете, бесправии бескультурье миллионы людей. Знали ли члены Исполнительного Комитета, что это российское сословие предпочтет массово погибать, но так и не замарает свои руки работой? Предвидели ли члены Исполнительного Комитета, как через четырнадцать лет после их гибели две новые революционные партии два десятилетия будут поднимать народ на восстание против самодержавия, которое в силу своего естества так и не поступится ни малейшей частью своей произвольной и ставшей невменяемой власти? Догадывались ли члены Исполнительного Комитета, что подданные, наконец, восстанут против российской монархии только тогда, когда их начнут массово, миллионами, калечить и убивать на совершенно непонятной и ненужной им Первой мировой войне? Александр II обвинялся «Народной волей» в казни двадцати их товарищей, а его внук в кровавом январе 1905 года станет причиной убийства сотен ни в чем неповинных людей, просто шедших по петербургским улицам с иконами и петициями к Зимнему дворцу. Пожар первой русской революции 1905–1907 годов будет залит огромным количеством крови подданных империи, но через десять лет миллионы оставшихся в живых имперских граждан все-таки победят монархию и устроят ей и поддерживавшему ее многочисленному сословию по государственному обычаю судилище без суда, перешедшее в массовую многомиллионную резню, в которых с обеих сторон погибнут лучшие из лучших, а к власти в громадной стране придут лучшие их худших. Четырнадцать народовольцев очевидно понимали, что путь к демократии в тоталитарном государстве будет сопровождаться миллионами жертв, но они давали самодержавной власти выбор в определении дальнейшего развития империи. Когда монархия окончательно отказалась признавать за кем-нибудь из подданных право на счастливую жизнь не только по ее произвольным понятиям, подданные из всех имперских сословий не захотели существовать, но стали пытаться жить. Народовольцы 1881 года решили погибнуть, но показать населению российской империи, что если царь не дает жить подданным, его уничтожают. Бунт Степана Разина, восстание Емельяна Пугачева, мятеж декабристов пытались провести перед монархией черту, которую она не должна была переступать, но самодержавие ее почти не заметило. Исполнительный Комитет «Народной воли» решил, несмотря ни на что, провести черту между властью и подданными, которые после 1881 года начали постоянно учить венценосную монархию ее никогда не преступать. Когда монархия, несмотря на десятилетние попытки революционеров, отказалась вопреки всему слушать голос своего народа, подданные ее убили. Обратный отсчет времени существования самодержавной монархии в России начался 1 марта 1881 года.

Февральские заседания Исполнительного Комитета продолжались четыре дня в доме 25 по Вознесенскому проспекту. Александр Михайлов сумел во время суда 1882 года сумел написать и передать товарищам на воле свою историю партии: «Народная воля» получила чисто боевой характер. Для организационной деятельности не стало ни средств, ни денег, все дышало битвой, все приносилось в жертву террористам». Народовольцы понимали, что если они не уедут из страны, то их все равно замучают в равелинах или сгноят на каторге. В начале 1881 года программа партии, предусматривавшая, кроме террора, различные виды революционной борьбы, уж не могла быть выполнена оставшимися народовольцами, один из которых, член группы Перовской, позднее вспоминал: «Правительство всем своим режимом не только закрывало перед нами перспективы честной, открытой общественной деятельности, но своими жестокостями и казнями слишком задевало, раздражало и вызывало желание дать ему немедленный отпор. Те, у кого болела душа, шли к народовольцам, пример которых действовал очень решительно. Я не мог бы, например, сказать, кто именно на меня влиял. Влияли дух партии, и вся атмосфера жизни. Народовольцы слишком ярко выделялись на общем фоне равнодушия или добрых намерений. В их устах весь перечень хороших слов: служение народу и любовь к правде – получали могучую силу живых двигателей. В этом причина их личного влияния на молодежь, не знающую компромиссов, ищущую исхода своему непосредственному чувству общественности. Те, кого я знал, были люди трезвые, уравновешенные. В них не было ни экзальтации, ни преувеличенных надежд, но они считали своим долгом вести свою работу, не отступая. Из всех, кого я знал, я на замечал ни в ком такой ненависти, какая была у Михайлова и у Перовской. Первый и единственный раз я встретился с Михайловым незадолго до его ареста. Приготовление к катастрофе 1 марта уже началось. Михайлов сжал кулак и, опустив его мерным движением на стол, сказал: «Теперь мы, кажется, с ним покончим». В тоне голоса и в глазах, метнувших искры, вылилась вся сила его воли и бесповоротность в решениях. Александр Михайлов весь был поглощен своим делом и любил его. Такие люди останавливаются, выбирают, а затем идут, не сворачивая с раз намеченного пути. Та же ненависть, но с другим оттенком, более отличавшим женщину, была в Перовской, но она не выказывала ее так явно. Это чувство было заметно по ее движениям, по тому вниманию, с каким она следила за выездами государя. В Михайлове это было сильное, ровное чувство мужчины, в Перовской – более тонкое, острое, глубокое и в то же время порывистое чувство женщины. Она точно мстила Александру II за т о, что он оторвал ее от спокойной, мирной работы пропагандистки. Самым нервным был Исаев. В нем была, может быть, доля излишней возбудимости. Колодкевич, человек большой нравственной силы, оставил у меня впечатление человека в высшей степени благородного, и если с суровым характером, то только по отношению к себе. У Веры Фигнер всегда был бодрый, смелый вид. Гордость женщины соединялась в ней с гордостью бойца. Такого звучного, музыкального голоса, лившегося как музыка, как у нее, я никогда не слыхал. Низкие его тона сообщали характер особенного мужества и глубину всему ее существу. Баранников, красивый брюнет со смуглым цветом лица, с отливом в глазах, какой бывает у южан, роста выше среднего, гибкий и стройный, любил жизнь, которая давала ему сильные ощущения. Он был готов быть везде, где ощущалась опасность, к которой он относился очень просто, как к самой обычной вещи, не рисуясь нисколько своим пренебрежением к ней. Храбрость и отвага составляли его естественные, врожденные качества. Все члены центральной организации давно и хорошо знали друг друга. Нравственный подъем духа был таков, что все мелкое само собой исчезало и подавлялось. Всех, бывших между собой на «ты», соединяло чувство духовного братства».

Обстановка в подпольном Петербурге накалялась с каждым днем. Приехавшая из Москвы Ошанина позднее вспоминала: «Чувствовалось страшное напряжение нервов, некоторая усталость и развинченность. Все внимание было поглощено террором. Ему отдавалось столько сил, потому что иначе его бы вовсе не было». В вышедшем в начале февраля пятом номере газеты «Народная воля» Лев Тихомиров писал, что социально-революционная партия может стать силой только путем борьбы, только путем непрерывных схваток она получит в глазах народа обаяние силы. Вера Фигнер заявила на совете Исполнительного Комитета, что каждый крестьянин после покушения на Александра II спросит, кто и за что убил царя? Задача партии рассказать крестьянам, что царя ради народных чаяний убили народовольцы и это даст революционерам в народе такой авторитет, который они смогли бы достичь только десятками лет агитации и пропаганды. Если же крестьян обманут власти, сказав, что городские дворяне убили царя, чтобы вернуть крепостное право, то реакция народа возможна любая, самая непредсказуемая. Власти растеряются в любом случае, и либеральное общество должно потребовать у властей конституции и политических свобод. Сама «Народная воля» должна после цареубийства резко увеличить количество своих членов, больше всего за счет демократической молодежи.

Ситуация в России 1881 года была действительно напряженной. После русско-турецкой войны рублю стал стоить сорок копеек, положение населения ухудшалось, дороговизна в городах сопровождалась голодом во многих губерниях. Необходимый подданным хлеб продолжал вывозиться за рубеж, у крестьян постоянно росли долги из-за неуплаченных налогов, которые они выплачивали до 1917 года. Количество ежемесячных крестьянских волнений измерялось сотнями и постоянно росло, каждое пятое из них подавляли войска. Крестьяне говорили о черном, всеобщем переделе всей земли, а власти своими манифестами опровергали эти народные слухи: «Ни теперь, ни в будущем никаких дополнительных нарезок земли к крестьянским наделам не будет и быть не может». За пять лет деятельности «Земли и воли» и «Народной воли» официальная статистика зафиксировала более двадцати тысяч поджогов помещичьих имений в империи. За это же время произошло почти сто пятьдесят рабочих стачек, в которых работники уже не только просили, но и требовали повышения заработков и улучшения условий работы. Вызванные «Временными правилами» студенческие волнения сопровождались столкновениями с полицией и даже казаками. 8 февраля 1881 года во время ежегодного торжественного акта в Петербургском университете студенты, поддержанные «Народной волей», открыто протестовали против действий властей в области просвещения. О Петербургском университете второй половины XIX века писал один из современников:

«В 80-х годах XIX столетия он стоял впереди всех русских университетов не только по обилию и значительности сосредоточенных в нем научных сил, но еще и выделялся среди них по характеру пронизывавшей всю его внутреннюю жизнь моральной атмосферы. Не только научные идеи и учения, проповедовавшиеся с его кафедры, но и вся совокупность отношений университета к студентам была проникнута духом гуманности и либерализма, бывшим в полном противоречии с университетским уставом, инструкциями и правилами, регулировавшими студенческую жизнь. «Земля и воля», «Черный передел», «Народная воля» имели, конечно, тесную связь с университетом. В университете, как и в других высших учебных заведениях, существовало множество студенческих кружков – землячества, кружки самообразования и кружки, ставившие себе целью определенные общественные и политические задачи, которые образовывались по инициативе и под руководством «Черного передела» или «Народной воли». Студенты, вступившие членами в политическую организацию, постепенно расширяли свою деятельность за пределы учебных заведений, в деревню, в среду городских рабочих или даже сосредотачивались на террористической деятельности.

Желябов и Перовская в 1879 году создали в Петербургском университете центральный студенческий кружок во главе с П. Подбельским и Л. Коганом-Бернштейном. 8 февраля 1881 года во время ежегодного торжественного отчета в актовом зале Петербургского университета в присутствии четырех тысяч студентов члены кружка провели политическую акцию. После ректорского доклада студент Л. Коган-Бернштейн с хоров произнес речь, подготовленную совместно с Желябовым, присутствовавшим в зале. Тут же находившийся у трибуны студент П. Подбельский нанес пощечину присутствовавшему на торжественном акте министру народного просвещения Сабурову, а с хоров в зал полетели листовки. Через два дня газета «Народная воля» рассказала населению империи о произошедшем в Петербургском университете. Революционная молодежь читала слова Коган-Берштейна: «Господа! Из доклада ясно, что единодушные требования всех университетов оставлены без внимания. Нас выслушали для того, чтобы посмеяться над нами? Вместе с насилием нас хотят подавить хитростью. Но мы понимаем лживую политику правительства. Ему не удастся остановить движение русской мысли обманом! Мы не позволим издеваться над собой. Лживый и подлый Сабуров найдет в рядах интеллигенции своего мстителя!» В зале поднялся ужасный шум, Подбельский поднялся на сцену, дал пощечину Сабурову, спустился вниз и был окружен членами Центрального кружка, кричавшими: «Вон мерзавца, вон наглого лицемера Сабурова, вон негодяев!» С хоров летели листовки: «Правительство считает, что студенчество неспособно к гражданскому мужеству и политической жизни. Ко всем единодушным заявлениям высших учебных заведений оно отнеслось с пренебрежением. Студенческая среда не обезличена, в ней таится скрытая сила, страстная, могучая она не согнет своей шеи под игом железного деспотизма, перекрытого подачками и посулами. Она будет решительно защищать интересы студенчества. Эта сила вступает в открытую борьбу с Сабуровым, представителем чуждых студенчеству правительственных желаний. Студенчество клеймит позором немощь и убожество безнравственной политики правительства!»

В университетском зале творилось что-то невообразимое. Подбельского и Когана попытались арестовать переодетые полицейские, но студенты их отбили, вывели из зала, где их приняли народовольцы и спрятали на конспиративной квартире.

В Петербургском университете разделившиеся на две группы студенты спорили до хрипоты, обсуждая экстраординарное событие. 11 февраля Центральный студенческий кружок выпустил еще одну прокламацию: «Газеты ранее оповещали, что на акте ожидается некая подачка от правительства. «Благоразумное большинство» задумало рукоплескать этой подачке, к позору всех русских университетов. Поэтому пришлось Центральному кружку организовать протест. Мы решились не допустить оваций Сабурову. Если же они произойдут, то мы должны были противопоставить им энергичный протест, не останавливаясь перед резкостью формы, которая ставилась в зависимость от обстоятельств. Мы гордимся произошедшим и извиняемся лишь перед нашими единомышленниками в том, что не могли заранее оповестить всех о форме протеста».

За участие в демонстрации власти привлекли к дознанию двенадцать студентов. Пятьдесят студентов заступились за них и тоже были привлечены к дознанию «за дачу подписей на коллективном заявлении». Шестьдесят четыре студента предстали перед судом, несколько человек исключили, остальных арестовали на неделю, но срок ареста пришлось сократить на один день, так как к арестованным студентам приходили тысячи их товарищей и университетские аудитории пустовали вместе с находившимися там профессорами, часть из которых была на стороне студентов. Количество молодых людей, активно поддерживавших протест с шестисот студентов увеличилось до тысячи, а все университетские землячества и кружки самообразования делегировали своих представителей в Центральный кружок.

После взрыва царя 1 марта 1881 года любая, даже культурная деятельность в университете была запрещена, было введено положение о чрезвычайной охране, значительно усилено шпионство. Все студенты, чем-либо возбудившие подозрение властей, стали преследоваться, исключаться из университета без права поступления в другие высшие учебные заведения империи. Л. Коган-Бернштейн был арестован в апреле 1881 года, сослан в Сибирь и казнен в Якутске в 1889 году. Тяжело раненого и избитого Когана доставили в суд и судили лежащим в зале на кровати. В том же году сосланный в Сибирь П. Подбельский был казнен также в Якутске. Еще один участник Центрального студенческого кружка Н. Неустроев был сослан и казнен в 1883 году за оскорбление иркутского губернатора Анучина. Когда некоторые исследователи писали, что во времена правления императора Александра III в Российской империи не было политических казней, за исключением группы Александра Ульянова, они ошибались.

В 1880 году Департамент полиции министерства внутренних дел России тайно вскрыл тридцать восемь тысяч частных писем подданных, из которых жандармов заинтересовало каждое десятое письмо. Газета «Народная воля» писала о деятельности М. Лорис-Меликова: «Диктатор занимается приведением административных сил к единству, слиянием разных ветвей полиции, объединением действий губернаторов и жандармов. Вместе с этим он старается разъединить оппозицию, кокетничать с либералами и земствами. Красивыми фразами о будущих вольностях он старается отрезать у конституционистов всякую связь с радикалами. Отрывая от нас либеральную партию, Лорис хочет сделать тоже самое и в отношении к молодежи. Политика не глупа! Объединить сила правительства, разъединить и ослабить оппозицию, изолировать революцию и передушить всех врагов порознь – не плохо! Только заметьте – всех воробьев предполагается объегорить на мякине, не поступившись ничем и никого не пощадив».

Чтобы уменьшить влияние революционеров в деревне, Лорис-Меликов отменил соляной налог и заменил подушную подать подоходным налогом. За полтора года на ужасную Карийскую каторгу в Забайкалье по приказам диктатора и министра внутренних дел было отправлено более ста человек, множество оппозиционеров сосланы без суда. Царю, которому оставалось жить месяц, Лорис-Меликов доложил, что «предпринятые правительством меры оказали и оказывают благотворное влияние на общество». Одновременно Лорис попросил Александра II из-за опасности покушения не покидать Зимний дворец Он предложил царю разрешить нескольким земским представителям присутствовать на заседаниях нечего не решавшего Государственного Совета в качестве наблюдателей. Александр II разрешил это предложение обсудить 4 марта 1881 года.

В второй половине февраля Желябов, Кибальчич и метальщики Гриневицкий, Рысаков, Михайлов и Емельянов в окрестностях Петербурга провели испытание ручных бомб. Почти трехкилограммовые гранаты разбрасывали веер осколков на пятнадцать метров, но направленного взрыва не давали. Для помощи в рытье подкопа на Малой Садовой Желябов вызвал из Одессы своего друга, присяжного поверенного Михаила Тригони. От Окладского и Гольденберга жандармам было известно, кто возглавляет «Народную волю» и департамент полиции установил слежку за всеми знакомыми симферопольского крестьянина и одесского студента Андрея Желябова. Вокруг жилища Тригони № 12 в меблированных комнатах Месссюро на углу Невского проспекта и Караванной улицы жандармы расселили сыщиков. 27 февраля вечером Тригони решили задержать. В это время к Тригони пришел дворянин Николай Иванович Слатвинский, он же руководитель великого и ужасного Исполнительного Комитета Андрей Желябов. У него обнаружили револьвер «смит-и-вассон» и забрали в полицию. Всех задержанных незаметно показывали Ивану Окладскому и он опознал в Слатвинском Желябова. Утром 28 февраля «вице-император» Лорис-Меликов радостно докладывал Александру II, что «главный террорист России наконец пойман». Тем же утром по доносу дворника, которому не разрешали вносить дрова в помещение сырной лавки Е. Кобозева, а заставляли сбрасывать их во дворе, что было нетипично для Петербурга, в подвале, где уже закончили рыть подкоп, генерал-майор Мравинский с приставами провел санитарно-эпидемиологический осмотр. В лавке стояли бочки с землей, сверху прикрытые сыром, лежала неубранная после ночной работы грязь. Мравинский потрогал сыр, приказал убрать помещение и прошел на склад, заваленный землей, прикрытой рогожей, на которую был навален уголь. В жилой комнате генерал постучал по деревянной панели, за которой был подкоп, ничего не услышал и после подписания акта об устранении антисанитарии вместе с приставами покинул лавку сыров на Малой Садовой. Вечером 28 февраля в центральной квартире на Вознесенском проспекте собрался Исполнительный Комитет. Уже было известно, что жандармы опрашивают всех дворников, чтобы определить, где проживал Слатвинский-Желябов, не прописавшийся в полиции. Одновременно всех петербургских дворников опрашивали, кто из съемщиков жилья не ночевал дома, чтобы идентифицировать личность многочисленных задержанных в ночных облавах. Тысячам дворников показывали сотни задержанных. Решение Исполнительного Комитета было единогласным – взрывать царя завтра, 1 марта, в воскресенье, потому что другого случая уже не будет.

Вечером 28 февраля группа народовольцев пронесла огромную мину в сырную лавку Кобозевых на Малой Садовой улице и заложила ее в законченный подкоп. В квартире на Вознесенском проспекте всю ночь заканчивали подготовку четырех ручных бомб, состоявших из смеси бертолетовой соли, серы, сахара, студня гремучей ртути, пироксилина, пропитанного нитроглицерином, запала с отдельным стаканом серной кислоты и других ингредиентов. Бомбы были в пять раз мощнее известных до этого гранат и взрывались даже от сильного сотрясения. Метальщики были вызваны на раннее утро 1 марта в центральную квартиру на Тележной улице. Перовская попросила сделать пятую бомбу для себя, но Кибальчич, Грачевский, Вера Фигнер к утру 1 марта 1881 года сделать ее не успевали. Тем же вечером 28 февраля Александр II сказал в узком кругу: «Поздравьте меня, Лорис возвестил мне, что последний заговорщик схвачен и что травить меня уже не будут».

Ранним утром 1 марта Вера Фигнер, Софья Перовская, Михаил Грачевский, Анна Корба, Николай Суханов, Михаил Фроленко, Татьяна Лебедева, Николай Кибальчич, Лев Тихомиров, Мартын Ланганс были готовы к покушению на императора: «Действовать, действовать во что бы то ни стало!»

В восемь часов утра Софья Перовская завязала две готовые бомбы в узелок, вышла из квартиры на Вознесенском проспекте, на углу Садовой улицы взяла извозчика, села, положила узелок с бомбами на колени, чтобы не взорвался на многочисленных ухабах, по Садовой улице долго ехала до поворота на Невский, потом по проспекту доехала до Николаевско-Московского железнодорожного вокзала, отпустила извозчика, по Гончарной, Полтавской, Миргородской, Харьковской улицам дошла до центральной квартиры на Тележной. Там уже были Рысаков, Гриневицкий, Михайлов и Емельянов. Еще через час две бомбы на Тележную привез Кибальчич. Перовская предупредила метальщиков, что Желябов арестован, но волноваться не надо – он ничего не выдаст. Метальщики сильно нервничали и известие об аресте главного народовольца совсем не добавляло им спокойствия и уверенности.

Перовская напомнила всем о передвижениях императора по Петербургу. По будним дням он после двенадцати иногда выезжал из Зимнего дворца по Миллионной улице, забитой охраной и полицией, мимо Марсова поля и Мраморного дворца, затем часто посещал сановников и родственников без какого-либо плана. В воскресенье царь днем выезжал по Невскому и Малой Садовой в Манеж, затем посещал сестру в Михайловском замке и по Итальянской улице и набережной Екатерининского канала через Конюшенный мост и Миллионную улицу возвращался в Зимний дворец. Александр всегда ездил очень быстро в карете, в которую были запряжены два орловских рысака, в окружении шести лейб-казаков из своего конвоя. Время выезда и передвижения за четыре последних месяца соблюдалось пунктуально, до минуты. По его пути везде находились многочисленная охрана в штатском, улицы освобождались от телег, извозчиков и подозрительных прохожих. Перовская взяла большой конверт, и на оборотной стороне нарисовала план для метальщиков.

Если царь поедет по Невскому и повернет на Малую Садовую, он будет там взорван. Если бомба не взорвется или император после взрыва уцелеет, метальщики должны бросить в него бомбы, добить и убить. Один из метальщиков должен встать напротив лавки сыров Кобозева на углу Невского проспекта и Малой Садовой, остальные – на другой стороне Невского напротив Малой Садовой – на перекрестке Малой Садовой и Итальянской, и на перекрестке Малой Садовой и Инженерной улиц. Если бы царь поехал в манеж другим маршрутом, то метальщики должны были подойти к Перовской на Михайловскую площадь, куда она подойдет от перекрестка Малой Садовой и Итальянской улиц. После этого Михайлов должен встать на набережной Екатерининского канала между Итальянской и Инженерной улицами, за ним, на повороте с Инженерной улицы на канал – Рысаков, потом вдоль по набережной – Гриневицкий и Емельянов. Если Александр после манежа заедет к сестре в Михайловский замок, то Перовская будет стоять на Михайловской площади ближе к Инженерной улице и набережной Екатерининского канала, и поднесет белый платок к лицу, когда царь выедет из дворца и будет поворачивать на Инженерную улицу. Перовскую будет хорошо видно Михайлову и Рысакову. Они должны ждать царскую карету, которая поедет мимо них в течение минуты. Ручные бомбы сделаны с задержкой взрыва на две секунды и метальщики могут упасть до взрыва и потом в хаосе попытаться скрыться, или просто погибнуть для народного счастья.

Около одиннадцати часов Перовская и четверо метальщиков с трехкилограммовыми бомбами, завязанными как подарки в узелки, вышли из квартиры на Тележной улице и пошли от Николаевского вокзала по всему Невскому проспекту взрывать самодержца Российской империи Александра II. Времени до часу дня было вполне достаточно. Все народовольцы отмечали, что от Софьи Перовской веяло какой-то колоссальной силой и верой в успех. Эта сила передалась всем участникам покушения, говорили, что без ее исключительной энергии, хладнокровия, решительности, распорядительности, находчивости, покушение не состоялось бы.

Основные надежды Исполнительный Комитет возлагал на взрыв мины на Малой Садовой улице. Кобозев-Богданович в двенадцать часов должен был уйти из лавки, а Якимова и Исаев, находившиеся на улице, должны были подать знак находящемуся в подкопе Фроленко замкнуть провода. Всех их, хотя у Фроленко шансы остаться в живых под развалинами были минимальными, в квартире на Вознесенском проспекте должна была принять Вера Фигнер.

Император Александр II немного нервничал. Уже несколько февральских дней громадный орел, поселившийся на крыше Зимнего дворца, бил голубей, которые почему-то падали на выступ окна в его императорской спальне. Царь распорядился это прекратить, но пули орла не брали. Наконец, громадную птицу поймали в капкан, но орел вместе с ним взлетел и упал на Манежной площади, в то место, где в царя стрелял злоумышленник Соловьев. Мертвого орла унесли в Кунсткамеру.

Утром 1 марта к царю с докладом приехал Лорис-Меликов. Александр II подписал «Проект извещения о созыве депутатов от губерний» и прочитал показания Желябова: «Я служу для освобождения Родины. Жил на средства из фонда освобождения народа, под многими именами, которые называть не буду». Лорис-Меликов попросил царя еще несколько дней не выезжать из Зимнего дворца, пока он не закончит арестовывать народовольцев. Александр II ответил, что ему надоело находиться под домашним арестом в своей столице и велел подавать карету, чтобы ехать в Манеж. Часы в его кабинете прозвонили двенадцать.

В двенадцать часов сорок пять минут царь спустился в свой подъезд, закрытый со всех сторон и вел в карету: «Вперед!». Через Певческий мост он выехал на Невский проспект, уже освобожденный от телег и извозчиков. Карету сопровождали шесть терских казаков, седьмой казак сидел рядом с кучером. За каретой ехали сани, запряженные серым в яблоках рысаком Варваром, отнятым у «Народной воли». В санях сидели полицмейстер первого отдела Петербурга полковник А. Дворжицкий, начальник царской охраны капитан К. Кох и командир терских лейб-казаков ротмистр П. Кулебякин. По Невскому стояли охранники и полицейские, на Манежной площади конные жандармы перекрывали выходы на Казанскую, Итальянскую и Малую Садовую улицы. Невский был пуст и стоявшая на проспекте у публичной библиотеки, член Исполнительного Комитета Анна Корба поднесла белый платок к лицу. Находившийся напротив поворота на Большую Садовую член Исполнительного Комитета Мартан Ланганс сдвинулся ближе к сырной лавке Кобозева так, чтобы его хорошо видела Анна Якимова-Кобозева, подметавшая тротуар перед своей лавкой на Малой Садовой. Вдруг царская карета резко свернула на Большую Садовую и по Итальянской улице мимо Софьи Перовской и одного из метальщиков быстро пролетела к манежу. Перовская спокойно обошла метальщиков и направила их на набережную Екатерининского канала. Невский проспект уже был заполнен, как обычно в воскресенье, и Перовская поняла, что царь поедет назад по Итальянской или Инженерной, а потом по Екатерининскому каналу. Перовская встала напротив Михайловского дворца между Итальянской и Инженерной улицами и увидела, как карета царя из Манежа пронеслась в Михайловский дворец. Внезапно поднялась метель и Перовская больше не видела Михайлова и Рысакова на набережной. Она прошла по Инженерной улице до пересечения ее с набережной Екатерининского канала. Михайлова не было, но Рысаков, Гриневицкий и Емельянов стояли за поворотом друг за другом. Перовская проверила, на месте ли белый платок и стала ждать. Рядом с ней переминался с ноги на ногу городовой, стоявший на своем обычном посту.

В Манеже император в сопровождении великих князей и генерал-адъютантов в течение часа смотрел на развод караулов одного из гвардейских полков. Затем он заехал в находившийся рядом Михайловский замок к одной из своих двоюродных сестер попить чай и в начале третьего часа дня вышел из замка и сел в карету. По всему маршруту его движения вперемешку стояли городовые, народовольцы, приставы, дворники, околоточные надзиратели, царские охранники. По набережной Екатерининского канала от Инженерной улицы до моста через Мойку шли случайные прохожие, рабочие, подмастерья, мальчик-посыльный, солдаты. Гриневицкий, Рысаков и Емельянов в такой обстановке не могли стоять на месте с почти одинаковыми узелками-подарками и вынуждены были перемещаться по набережной, огражденной от воды железной решеткой, а от Михайловского сада – высокой каменной стеной. У них было всего несколько минут, прежде чем на них обратила бы внимание царская охрана. В начале третьего часа царская карета вынеслась от Михайловского замка на Инженерную улицу. Метель усилилась, и Софья Перовская не стала подносить белый платок к лицу, а просто отчаянно помахала им перед собой. Трое метальщиков увидели сигнал и приготовились бросать свои бомбы. До проезда царской кареты и саней охраны оставалась минута. Часы вдруг сложились в минуты, которые превратились в секунды, а секунды остановились.

На Инженерной улице царская карета и сани обогнали возвращавшихся после развода из Манежа моряков Восьмого флотского экипажа и повернули на набережную Екатерининского канала. Карета замедлила движение, а потом опять прибавила ход. Все прохожие на набережной остановились и сняли шапки. Царь проехал место, где должен был стоять Тимофей Михайлов. За несколько секунд карета проехала около ста метров от поворота на канал и в этот момент Николай Рысаков бросил свою бомбу под ноги скачущих рысью царских лошадей. Врыв раздался через две секунды чуть сзади кареты и полностью, вдребезги разнес еезаднюю стенку. Были тяжело ранены кучер на козлах, конвойный казак и проходивший мимо мальчик-посыльный. Кучер завалился на сидевшего рядом на козлах казака конвоя, и раненные и оглушенные лошади остановились. Рысаков уже бежал к Невскому проспекту с криком «Лови его! Держи!». Его сбил с ног прохожий, рабочий одного из петербургских заводов, сзади наконец догнал городовой и схватил Рысакова за ноги. На него навалились и заломили руки прибежавшие из саней сопровождения Кох и Кулебякин. С момента взрыва прошло около двух минут. Полковник Дворжицкий подбежал к покосившейся карете, из которой вылезал оглушенный и шатающийся Александр II. Дым и снег над местом взрыва рассеялись. Дворжицкий сказал, что покушавшийся схвачен и попросил царя тотчас пересесть в сани и ехать в Зимний дворец. Император ответил, что хочет видеть злоумышленника. Со всех сторон к месту взрыва бежали охранники, полицейские, моряки, офицеры, спрашивали, что с государем. Александр ответил: «Слава Богу, я уцелел, но вот – раненые». Рысаков, которого подняли на ноги и сам он, оглушенный и шатающийся, резко произнес: «Еще слава ли Богу?». Император спросил, кто он. Рысаков ответил: «Мещанин Глазов». Александр медленно произнес: «Хорош!». Несколько раз раненные, в крови, Дворжицкий, Кох и Клебякин при виде набежавшей толпы умоляли царя уехать. Император согласился и попросил провести его мимо места взрыва. Он пошел к саням по небольшому кругу мимо перекошенной кареты. Рядом с обломками задней стенки кареты у решетки канала стоял молодой студент петербургского университета без шапки, с каким-то красивым подарочным свертком в руках, перевязанным красивой тесьмой. Игнатий Гриневицкий не дал Александру II ни одного шанса. Царь на секунду остановился у воронки в перемерзшей земле глубиной и диаметром около метра. От решетки канала к нему в упор боком подошел студент, поднял вверх руки и с силой бросил оземь подарок. Через две секунды раздался оглушительный взрыв, все заволокло дымом и поднявшейся землей и снегом. Два десятка раненных лежали вокруг первой воронки. С момента поворота царской кареты на набережную Екатерининского канала прошло ровно пять минут.

Императора, с раздробленными ногами, из которых сильно лилась кровь, прохрипевшего «помогите», с трудом положили на какую-то шинель и перенесли в сани сопровождения. «Домой, в Зимний», – произнес Александр, и Варвар народовольцев понесся через Театральный и Конюшенный мосты, по Миллионной во дворец. Софья Перовская смотрела на происходящее с Инженерной улицы и после отъезда саней пошла по набережной к началу Невского проспекта, откуда хорошо был виден царский штандарт на крыше Зимнего дворца. В половине четвертого часа штандарт был опущен. Перовская по Невскому пошла мимо Казанского собора, Гостиного двора и Аничкова дворца, в котором жил наследник, час назад пронесшийся мимо нее в Зимний дворец. За Аничковым дворцом она перешла Фонтанку и повернула на Владимирскую улицу. Там, в маленькой кофейне «Капернаум» она встретилась с членами своей группы, один из которых вспоминал: «Дверь отворилась и Перовская вошла своими тихими, неслышными шагами. По ее лицу нельзя было заметить волнения, хотя она пришла прямо с места катастрофы. Как всегда, она была серьезна, сосредоточена, с оттенком грусти. Мы сели за один столик и хотя были одни в маленькой полутемной зале кофейни, но соблюдали осторожность. Первыми ее словами были: «Кажется, удачно, если не убит, то тяжело ранен. Бросили бомбы, сперва Николай, потом Игнатий. Николай арестован, Игнатий, кажется, убит». Разговор шел короткими фразами, постоянно обрываясь. Минута была очень тяжелая. В такие моменты испытываешь только зародыши чувств и глушишь их в самом зачатке. Меня душили подступавшие к горлу слезы, но я сдерживался, так как во всякую минуту мог кто-нибудь войти и обратить внимание на нашу группу». После трех часов Перовская встала и пошла на центральную квартиру на Вознесенском проспекте, где должна была состояться встреча членов Исполнительного Комитета «Народной воли».

Место взрыва на набережной Екатерининского канала оцепили только через два часа. То, что осталось от Гриневицкого, соскребли с земли и отвезли в госпиталь. Он мучился еще несколько часов и на все вопросы жандармов, пытавшихся установить его личность, отвечал: «Не знаю». Вечером того же дня его опознал Окладский, арестованный 27 февраля на квартире М. Тетерки рабочий Василий Меркулов, сразу начавший давать показания. Труп Гриневицкого показали Желябову и Рысакову, последнего, в одиночку пока принявшего на себя удар за содеянное разъяренной империи, начали допрашивать в петербургском градоначальстве, потом перевели в МВД. Четвертый метальщик Емельянов позднее на каторге рассказывал товарищам, что после второго взрыва подбежал к Гриневицкому, чтобы попытаться его спасти, понял, что спасать некого, от увиденного пришел в ужас и кинулся помогать укладывать взорванного царя в сани. Была ли с ним в этот момент бомба, взрывавшаяся от простого сотрясения, или он поставил ее в каком-нибудь уголке, Емельянов не говорил. У Тимофея Михайлова еще на Малой Садовой сдали нервы, и он с бомбой оттуда просто ушел домой около часа дня.

Около трех часов пополудни Александра II на руках внесли на третий этаж. Казаки конвоя никогда не носили изорванных бомбами императоров Российской державы, и по дороге он потерял остатки крови, которую потом вылили из шинели, на которой его несли. В Зимний дворец собралась вся династия Романовых, включая тринадцатилетнего будущего царя Николая II. Агония императора Александра II продолжалась около сорока минут. В половину четвертого часа дня он умер и через неделю был похоронен в Петропавловской крепости. Один из его старших родственников позднее писал: «Идиллическая Россия с царем-батюшкой и его верноподданным народом перестала существовать 1 марта 1881 года. Воскресным взрывом был нанесен смертельный удар прежним принципам, и никто не мог отрицать, что будущее не только Российской империи, но и всего мира теперь зависело от исхода неминуемой борьбы между новым русским царем и стихиями разрушения». Во время двух взрывов Рысакова и Гриневицкого вместе с Александром II погибли казак, женщина и проходивший мимо ребенок, тяжело и легко были ранены около двадцати казаков, полицейских и случайных прохожих. На распоряжение полиции вывешивать государственны флаги на домах, некоторые дворники говорили: «Неужели опять промахнулись?» Вельможи возмущались, говоря, что подобного в России никогда не было. На вопрос об убийствах Петра III и Павла II один из высших сановников империи ответил: «Во дворце душить можно, но на улице взрывать нельзя».

Вера Фигнер позднее вспоминала: «День спасла Софья Перовская и заплатила за него жизнью. Вначале третьего часа в Петербурге один за другим прогремели два взрыва, похожие на пушечные выстрелы. Я вышла из дома. На улицах повсюду был слышен разговор и было заметно волнение. Говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла говорить, что царь убит. Я плакала, как другие. Тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван. Ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников – все искупила эта минута, эта пролитая нами царская кровь. В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины».

К собравшимся на Вознесенском проспект членам Исполнительного Комитета около четырех часов дня пришла Софья Перовская. Сотни карет стояли у Зимнего дворца. В Петербурге чувствовалась растерянность и большая тревога, Зимний дворец был оцеплен казаками, жандармами и преображенцами. Аничков дворец наследника престола, а теперь императора Александра III, был окружен лейб-гвардии Павловским полком. Вокруг дворцов военные инженеры и солдаты пытались рыть траншеи и искать минные подкопы. Петербургской гвардии и полкам гарнизона были выданы боевые патроны. Все офицеры вызваны в казармы присматривать за солдатами. По улицам имперской столицы двигались конные жандармские патрули, Невский проспект у Аничкова дворца был перекрыт. Театры, рестораны и трактиры закрылись. Совет Исполнительного Комитета продолжался несколько часов, все поздравляли друг друга, вспоминали о подкопах на железной дороге, о сумасшедшей работе под землей на Малой Садовой улице, о казненных и арестованных товарищах. У Перовской сдали, наконец, нервы, она разрыдалась, ее успокаивали, положили на диван, дали красного вина. Лев Тихомиров написал воззвание «Народной воли» к России, Исполнительный Комитет дополнил его и текст унесли в тайную типографию на Подольскую улицу, которая всю ночь печатала тысячи листовок. Утром 2 марта подданные вместе с правительственными сообщениями, официальными газетами читали расклеенные по всему Петербургу прокламации народовольцев об убийстве императора Александра II.

Вечерние газеты 1 марта опубликовали официальный правительственный бюллетень: «Сегодня, 1 марта, в два часа пополудни, Государь император, возвращаясь из манежа Инженерного замка, где он изволил присутствовать при разводе, на набережной Екатерининского канала, у сада Михайлова дворца, не доезжая Конюшенного моста, опасно ранен, с раздроблением обеих ног ниже колена, с помощью подброшенных под экипаж разрывных бомб. Один из преступников схвачен. Состояние Его Величества, вследствие потери крови, безнадежно.

Лейб-медик Боткин».

Утром 2 марта все газеты писали «о совершении покушения на священную жизнь Его Величества посредством двух брошенных снарядов». Растерянные обыватели и напряженные революционеры читали описания убийства царя:

«В третьем часу дня ныне в Бозе почивший Государь Император выехал в карете, в сопровождении обычного конвоя, из Михайловского дворца по Инженерной улице, при выезде из которой карета повернула направо, по набережной Екатерининского канала, направляясь к Театральному мосту. Позади быстро следовавшей кареты Государя Императора, на расстоянии не более четырех метров, ехал в санях полковник Дворжицкий, капитан Кох и ротмистр Кулебякин. На расстоянии метров ста от угла Инженерной улицы, под каретой раздался страшный взрыв, распространившийся как бы веером. Выскочив из саней и в то же мгновение заметив, что на панели со стороны канала солдаты схватили какого-то человека, полковник Дворжицкий бросился к императорской карете, отворил дверцы и встретил выходившего из кареты невредимым Государя Императора, доложил Его Величеству, что преступник задержан. По приказанию Государя, Его проводили по тротуару канала к тому месту, где уже находился окруженный толпой народа задержанный человек, оказавшийся впоследствии тихвинским мещанином Николаем Ивановичем Рысаковым. Стоявший на тротуаре подпоручик Рудыковский, не узнав сразу Его Величество, спросил: «Что с Государем?» На что Государь Император, оглянувшись и не доходя шагов десяти до Рысакова, изволил сказать:»Слава богу, я уцелел, но вот…», указывая при этом на лежавшего около кареты раненого казака и тут же кричавшего от боли раненого мальчика. Услышав слова Государя, Рысаков сказал: «Еще слава ли Богу?» Меж тем, опередив Государя на несколько шагов, полковник Дворжицкий принял от лиц, задержавших Рысакова, вынутые из его одежды револьвер и кинжал. Приблизившись к задержанному и спросив, он ли стрелял, Его Императорское Величество, после утвердительного ответа присутствующих, спросил Рысакова, кто он такой, на что тот назвал себя мещанином Глазовым. Затем, как только Государь, желая посмотреть место взрыва, сделал несколько шагов по панели канала по направлению к экипажу, сзади, у самых ног Его, раздался новый оглушительный взрыв, причем поднятая масса дыма, снега и клочьев одежды на несколько мгновений закрыла все пространство. Когда же она рассеялась, пораженным взорам присутствующих представилось ужасающее зрелище: в числе лиц, поверженных и раненных взрывом, находился и Государь Император. Прислонившись спиной к решетке канала, упершись в панель, без шинели и без фуражки, полусидел на ней возлюбленный монарх, окровавленный и трудно дышавший. Обнажившиеся ноги венценосного Страдальца были раздроблены, с них сильно струилась кровь, тело висело кусками, лицо было в крови, тут же лежала шинель Государя, от которой остались лишь окровавленные клочья. Раненный рядом полковник Дворжицкий, приподнявшись от земли, услышал едва внятно произнесенные слова государя: «Помоги», вскочил, подбежал к Нему вместе со многими другими лицами. Кто-то поднял платок. Государь, приложив его к лицу, очень слабым голосом произнес: «Холодно, холодно…» После того, как Государя Императора привезли в Зимний дворец, Его Величество сподобился приобщиться святых тайн и затем почил в Бозе в три часа тридцать минут пополудни».

Весь день 2 марта дворники и полицейские срывали листовки «Народной воли», которую читали и пересказывали друг другу подданные Российской империи:

«От Исполнительного Комитета.

Сегодня, 1 марта 1881 года, согласно постановлению Исполнительного Комитета от 26 августа 1879 года, приведена в исполнение казнь Александра II двумя агентами Исполнительного Комитета. Имена этих мужественных исполнителей революционного правосудия Исполнительный Комитет опубликовать не считает возможным.

Два года усилий и тяжелых жертв увенчались успехом. Отныне вся Россия может убедиться, что настойчивое и упорное ведение борьбы способно сломить даже вековой деспотизм Романовых. Исполнительный Комитет считает необходимым снова напомнить во всеуслышание, что он неоднократно предостерегал ныне умершего тирана, неоднократно увещевал его покончить свое человекоубийственное самоуправство и возвратить России ее естественные права. Всем известно, что тиран не обратил внимание на все предостережения, продолжая прежнюю политику. Он не мог воздержаться даже от казней, таких возмутительно несправедливых, как казнь Квятковского. Репрессии продолжаются, Исполнительный Комитет, все время не выпуская оружия из рук, постановил привести казнь над деспотом в исполнение во чтобы то ни стало. 1 марта это было исполнено.

Обращаемся к вновь воцарившемуся Александру III с напоминанием, что историческая справедливость существует и для него, как для всех. Россия, истомленная голодом, измученная самоуправством администрации, постоянно теряющая своих сынов на виселицах, на каторге, в ссылке, в томительном бездействии, вынужденном существующим режимом, – Россия не может жить так далее. Она требует простора, она должна возродиться согласно своим потребностям, своим желаниям, своей воле. Напоминаем Александру III, что всякий насилователь воли народа есть народный враг и тиран. Смерть Александра II показала, какого возмездия достойна такая роль. Исполнительный Комитет обращается к мужеству и патриотизму русских граждан с просьбой о поддержке, если Александр III вынудит революционеров вести борьбу с ним. Только широкая энергичная самодеятельность народа, только активная борьба всех честных граждан против деспотизма может вывести Россию на путь свободного и самостоятельного развития.

Исполнительный Комитет. 1 марта 1881 года.

Типография «Народной воли». 2 марта 1881 года.»

В Зимнем дворце поднялась паника. 3 марта председатель Кабинета министров Валуев попросил Александра III, старшему сыну которого, будущему Николаю II, было только тринадцать лет, назвать своего приемника или регента, если нового императора тоже взорвут. Новый император сначала обиделся, потом испугался, потом согласился. Каждый день в Зимнем дворце тянулся как год, правящая династия была в страхе и панике, высшие сановники и чиновники оцепенели, обыватели находились в растерянности и тревоге. Казалось, страна ждала – что дальше сделает великий, грозный и ужасный Исполнительный Комитет «Народной Воли»? Европейские газеты писали: «В России родилась проблема террора, где беспощадное подавление мирного народнического движения заставило революционеров обращаться к крайним средствам борьбы». Террор как средство борьбы с властью был рожден не в России и задолго до России, но в 1881 году внимание Европы было приковано к империи, занимавшей одну шестую часть суши планеты Земля. Европейские специалисты активно обсуждали то, что народовольцы осознанно занялись разрушением системы политического деспотизма, того, что во всей Европе было сделано давным-давно и без чего невозможно дальнейшее развитие государства.

Александр III боялся выезжать из Аничкова дворца. Полиция установила вокруг Петербурга заставы, на которых проверяла все грузы, телеги, возки, людей, и делала это необыкновенно долго и в своих интересах. В столице империи тут же начались перебои с продовольствием. Все подданные, приезжавшие в Петербург, разъезжались по своим делам и гостиницам только в сопровождении городовых. Со всех частей столицы жандармы набрали выборных людей, которые должны были советовать полиции, как ловить революционеров-подпольщиков в городе. Их тут же окрестили «бараньим парламентом». Исполнительный Комитет готовил требования к новому императору и это была очень сложная задача. Вера Фигнер, которую с содроганием Александр III называл только «эта ужасная женщина», позднее писала о значении в истории России взрыва царя:

«Его значение было громадное. 1 марта прервало двадцатишестилетнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития. После векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами – крестьянской, земской и судебной. Первая и величайшая из этих реформ – крестьянская – уже в самом начале в экономическом отношении не удовлетворяла требования лучших представителей общества. Через пятнадцать лет со времени ее осуществления журналистика и литература открыто провозгласила ее проведенною под давлением местного сословия, компромиссом, не улучшившим положения сельского сословия. Экономисты показали полное расстройство крестьянской экономики, назвали положение нашего крестьянства подобным безысходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозили России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столения. Правительство подтвердило и засвидетельствовало разорение народных масс.

Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Постепенно общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общество потеряло всякое влияние на ход управления, на государственную жизнь.

Неудовлетворенность части общества разразилась в шестидесятых годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами над Н. Чернышевским, М. Михайловым, Д. Каракозовым, нечаевцами. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, стали сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше, к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С этих пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался почти хроническим. Но каждое проявление того бунта влекло еще более тягчайший гнет, который, в свою очередь, вел к более острому отпору. В конце семидесятых годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратилась в борьбу с крамолой. Появились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но, вместе с тем, появилась эпидемия цареубийств. В то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни четыре сотни тысяч войск, ни толпа сотрудников охранки и шпионов, ни золото царской казны – ничто не уберегло повелителя восьмидесяти миллионов, и он пал от руки революционера.

Смысл 1 марта заключается именно в том, что это был финал двадцатилетней борьбы между правительством и обществом. Двадцать лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших ввиду меньшинство, но обременявших всех, и в результате появился Рысаков со словами: «Посмотрим еще, все ли благополучно!» Убийство императора случилось на фоне общей уверенности, что покушение произойдет. При этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое положение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного Комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины, и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что доказали двадцатилетней борьбой несостоятельность и бесплодность правительства устранить недовольство, если не императору, то России. Мы думали, что свободно выраженное общественное мнение предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы уничтожение самой причины этого недовольства, заключавшейся в общем стеснении, отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы. В случае продолжения прежнего режима правительство выставило бы неизбежность повторения 1 марта более трагическим путем. Грандиозность события 1 марта способствовала уяснению в общественном сознании поставленных ребром государственных проблем.

1 марта взволновало весь мир крестьянства, спрашивавшего: кто убил царя и за что? Умерщвление императора и его мотивы глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. Союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой 1 марта.

Это событие имело громадную важность для партии. В глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему. Единственно, о чем можно было пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало.

1 марта было торжеством идеи организации вообще. Никаких сил одной личности или отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами иконцом – борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на другой – только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, как единственного условия возможности победы – вот что провозгласило 1 марта. Эта мысль сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии.

Говорили, что 1 марта не вызвало народного восстания и не заставило правительство ничего в корне изменить в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованием недовольных. Партия никогда и нигде не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание. Его ожидания исходили из незнания дел организации, еще слишком молодой для осуществления подобных попыток. Недовольными были те люди, которые привыкли жать, где не сеяли. Восстание было делом будущего, требовавшим много трудов.

Партия ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, воли, свободы, которая бы сделала существование сносным и мирную деятельность возможной. В этом она ошибалась, что было весьма печально и худо, худо для народа и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для его главы. Это было худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. В свое время это будущее должно было сказать свое слово.

Приемы борьбы правительства с революционной партией вносили в общество деморализацию. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие с ним не совместимы. В этом смысле правительство и партия, вступившие в рукопашный бой, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства. Вместе с тем, она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста. Убийство и эшафот приобретал пленительную силу над умами молодежи. Чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию. Когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное появление своей воли, своих сил. Таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на ник как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму.

Насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных. Окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов. Оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь. Оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Вместе с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь. Административная ссылка была обычным явлением. Тюрьмы были переполнены, казни считались десятками. В тюрьмах практиковалось унизительное обращение, наказание розгами, оскорбляли стыдливость женщин.

Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые. Общество привыкало к унижению человеческого достоинства. Зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб», делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция. Правительственное золото создавало толпу шпионов. Они вербовались во всех слоях населения. Между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, даже гимназистки, девочки четырнадцати лет. В Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту одиннадцати лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлениям, чем страсть к золоту. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. Удачный донос, вероломное предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать призвание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек – вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество.

Все это совершалось в виде «законного правосудия», ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитывавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами».

Власти решили представить убийство Александра II народовольцами, как дело не грозного Исполнительного Комитета, а отчаянный акт больного одиночки Рысакова. Листовки «Народной воли» срывала армия дворников и городовых, а слухи всегда было легко опровергнуть. На народовольческие процессы всегда приезжали многие журналисты из Европы, и власти Российской империи не хотели, чтобы в мире сложилось впечатление, что Россией управляют две равновеликие силы. Уже 1 марта 1881 года император Александр III стал почти послушной марионеткой в руках своего бывшего воспитателя, в 1880 года ставшего обер-прокурором Синода, Константина Победоносцева. У Александра III не было ярко выраженных способностей государственного вождя, опыта управления и помощников, способных вести повседневные дела. Все эти функции царь передал пятидесятичетырехлетнему Победоносцеву, который называл правительство его отца Александра II репейником, на котором никогда не вырастет виноград. С 1 марта 1881 года Победоносцев тринадцать лет почти ежедневно докладывал или писал Александру III вежливые указания по управлению Российской империи. По этим указаниям новый царь тут же принимал правительственные решения, не очень понимая, что несут они подданным. Александра III, как обычно у Романовых XIX века, почему-то не готовили в императоры, он стал им из-за смерти своего старшего брата в 1865 году. За шестнадцать лет до своего восшествия на престол Александр III не захотел или не смог стать настоящим, мудрым государем великой страны. Чтение писем Победоносцева императору и его ответы вызывает только оторопь и риторический вопрос – почему такие люди решали судьбу ста миллионов человек по собственному велению и своему хотению. Победоносцев вдалбливал и вдалбливал Александру III: «Если воля и распоряжение перейдут от правительства на какое бы то ни было народное собрание, – это будет революция, гибель правительства и гибель России».

Утром 2 марта Андрей Желябов узнал об убийстве Александра II, гибели Гриневицкого и аресте Николая Рысакова. Желябов сразу понял, что девятнадцатилетнего студента вся громадная государственная машина в одиночку сломает и он не сможет доказательно обосновать российскому обществу моральное и политическое право на цареубийство, и Рысаков это сделать не сможет. В результате «Народная воля» станет в глазах подданных бандой убийц, желающих бед и несчастий России. Желябов понимал, что должен поддержать Рысакова, не бросать юношу, которого народовольцы послали на смерть. Желябов знал, что в этом случае его повесят, но также знал, что и в другом случае его замордуют в равелинах Петропавловской крепости. Еще летом 1880 года Исполнительный Комитет долго решал, как вести себя революционерам при аресте. Квятковского и Преснякова захватывали десятки жандармов и полицейских и отбиться от них с помощью револьвера было почти невозможным. В квартирах народовольцев стояли бутыли с нитроглицерином, чтобы взорваться при аресте, но это было просто психологическое оружие. При взрыве нитроглицерина мог обрушиться весь жилой дом с невинными людьми, а при перестрелке с жандармами народовольцев на утро бы превратили в обычных уголовных преступников, напавших на представителей власти. Исполнительный Комитет решил, что арестованные народовольцы должны были не отстреливаться, а идти на смерть, используя суд для пропаганды и агитации идей «Народной воли» среди народа. Днем 2 марта, находясь в трезвом уме и твердой памяти, Андрей Желябов своей рукой написал собственный смертный приговор:

«Если новый Государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы; если Рысакова намерены казнить, было бы вопиющею несправедливостью сохранять жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра II и не принявшему физического участия в его умерщвлении лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1 марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения. Прошу дать ход моему заявлению.

Меня беспокоит опасение, что правительство поставит внешнюю законность выше внутренней справедливости, украся корону нового монарха трупом юного героя лишь по недостатку формальных улик против меня, ветерана революции. Я протестую против такого исхода всеми силами моей души и требую для себя справедливости. Только трусостью правительства можно было бы объяснить одну виселицу, а не две.

Андрей Желябов, Дом Предварительного заключения

2 марта 1881 года»

Поданное на имя прокурора Петербургской судебной палаты заявление тут же попало в газеты. В тот же день о том, что участь Желябова решена, узнала Софья Перовская. Исполнительный Комитет требовал от нее выехать из Петербурга, но она стала готовить налет на Департамент полиции, на здание у Цепного моста, на Фонтанке, 16, в котором первое время держали Желябова. Одновременно с помощью рабочих боевых групп и офицеров Военной организации «Народной воли» планировалось отбить Желябова и Рысакова во время их перевозки от жандармов в суд или в самом суде. Триста человек готовились спасать попавших в руки жандармов товарищей. Один из членов группы Перовской позднее вспоминал: «Ее уговаривали уехать из Петербурга, скрыться куда-нибудь на время. Она никого не хотела слушать. Она вилась, как вьется птица над головой коршуна, который отнял у нее птенца, пока сама не попала ему в когти».

С 1 по 3 марта агенты Исполнительного Комитета, включая Перовскую, подготовили, выпустили и расклеили по всему Петербургу, передали в другие города тысячи листовок и прокламаций к обществу, рабочим, крестьянам. Тысячи листовок рассылались просто в конвертах по почте по многим адресам, включая высших чиновников империи. Неизвестно, как бы развивались события в дальнейшем, кто победил бы в противостоянии Победоносцева и Исполнительного Комитета и что случилось бы с обществом, узнавшим, что революционеры отбили у властей цареубийц, действовавших во имя народного счастья. Многие исследователи писали, что у народовольцев уже не оставалось сил, чтобы противостоять властям, но это неверно. 3 марта 1881 года все в Российской империи висело на волоске. Победоносцев в истерике писал Александру III, боясь, что он начнет обсуждение коренных реформ в России, касающихся привлечения населения к участию в законодательных органах: «Народ возлагает свою надежду на вас и на крепкую власть, врученную вам богом. Да ободрит вас молитва народная, а вера народная даст вам силу и разум править крепкой рукой и твердой волей. Ради бога, в эти первые дни царствования, которые будут иметь для вас решительное значение, не упускайте случая заявлять свою решительную волю, исходящую прямо от вас, чтобы все слышали и знали: «Я так хочу, или я не хочу и не допущу. Гнетет меня забота о вашей безопасности. Никакая предосторожность не лишняя в эти минуты. Не я один тревожусь. Эту тревогу разделяют все простые русские люди».

Простых русских людей со времен Петра и Екатерины Великих власть ни о чем не спрашивала. Для того, чтобы весы Клио качнулись в сторону Зимнего дворца, ему необходимо было ликвидировать Исполнительный Комитет «Народной воли». В ночь на 2 марта показания жандармам стал давать измученный Рысаков, решивший, что остался один на один с виселицей. Высшие чины Департамента полиции МВД Российской империи пообещали цареубийце не только жизнь, но даже свободу и узнали о всех членах наблюдательного отряда, с сентября 1880 года следивших за передвижениями царя, о Желябове и Перовской, о «технике» Кибальчиче, с которым Рысаков испытывал метательные бомбы перед царским взрывом, о центральной квартире на Тележной улице, об агентах и других квартирах Исполнительного Комитета, о рабочих группах. В первую очередь в ночь на 3 марта войска и жандармы взяли под контроль все мосты, отделявшие рабочие окраины от центра Петербурга. Чтобы поймать Перовскую, Кибальчича, Фроленко, всех кого назвал Рысаков, на улицах, на которых бывал Рысаков при встречах с народовольцами, весь световой день курсировали закрытые кареты с Рысаковым, Меркуловым, Окладским, ходили дворники, домовладельцы, хозяйки лавок и магазинов, знавших Перовскую и других членов Исполнительного Комитета в лицо. Похожих и просто подозрительных людей, в очках, с длинными волосами, с папиросками, арестовывали сотнями. В Петербурге начался жандармский ад. Современник-либерал позднее вспоминал: «Наступили поистине ужасные дни, дни мучительных сомнений, подозрительности, страха. Казалось, наступило светопредставление. Каждый номер газеты приносил известия о новых открытиях полиции и новых строгостях. Аресты каждый день, аресты без конца, то в одиночку, то целыми массами. Петербург, весь в трауре, производил невыносимо тяжелое, гнетущее впечатление. Дома, балконы, окна, фонари на улицах – все было задрапировано черным и белым. На многих лицах был написан один панический страх». О своих встречах с Перовской в первые дни марта 1881 года вспоминала народоволка, отвечавшая в партии за переправку революционеров за границу: «Около двенадцати ночи бледная, как полотно, она едва волочила ноги и лишь только вошла в комнату, тотчас же легла на кушетку. Она рассказала, что истратила все до копейки, потому что за ней гнался шпион и ей пришлось несколько раз менять извозчика. Она добавила, что не вполне уверена, удалось ли ей замести следы. Необходимо было выпроводить ее как можно скорее. Мы высыпали, все, что у нас было в кошельках, в ее портмоне. У меня была пачка последнего номера «Народной воли». Чтобы не бросать ее в печку, Перовская взяла ее с собой, сказавши, что если ее арестуют с газетами, ей от этого ни тепло, ни холодно. Еще никто не знал о ее роли в деле 1 марта, но о ее участии в московском покушении в ноябре 1879 года все уже было рассказано Гольденбергом и о ней тогда писали все газеты. Я попросила ее при следующей встрече уехать со мной из Петербурга, если не за границу, то хоть в какой-нибудь маленький город на две недели, но она категорически отказалась: «Нельзя оставить город в такую важную минуту. Теперь здесь столько работы, нужно видеть такое множество народа». Она хотела, чтобы я узнала от одного высокопоставленного лица о процессе цареубийц. Ей нужно было получить сведения к шести часам вечера. У нее в этот день было семь встреч, и все в противоположных частях города. Я встретилась с генералом и сведения были неутешительны. Участь Желябова, как и других, была бесповоротно решена. Процесс должен был совершаться только для проформы, для публики. Я передала ей, что узнала и увидела, что она дрожит всем телом. Потом она схватила меня за руки, стала нагибаться, ниже и ниже и упала ничком. Так оставалась она несколько минут. Потом она поднялась и села, стараясь придти в себя, но снова потеряла самообладание. Она мучилась ужасно. Ей хотелось плакать, но она сдерживалась. В эти дни по городу ходили уже упорные слухи, что Рысаков выдает, но она отвечала мне: «Я знаю Рысакова и уверена, что он ничего не скажет».

Рысаков выдавал, в первую очередь он назвал всех членов наблюдательного отряда Перовской, центральную квартиру на Симбирской улице, где собиралась ее группа, и центральную квартиру на Тележной, где получил от «техника» бомбу. В ночь на 3 марта квартира на Тележной была взята штурмом, при котором погиб отстреливавшийся Николай Саблин, талантливый художник, которого, как и Николая Кабальчича, мечтал спасти и отправить за границу Александр Михайлов. В квартире с выбитыми на улицу рамами была арестована Геся Гельман, взяты оружие, динамит, нитроглицерин. Через несколько часов в полицейскую засаду на Тележной улице попал метальщик Тимофей Михайлов, почему-то не увидевший выбитые окна второго этажа. Уже вечером 3 марта петербургские газеты писали: «Благодаря сведениям, полученным властями при производстве расследования по делу 1 марта о том, что на Тележной улице в доме 5 находится так называемая конспиративная квартира, в означенном доме в квартире 5 ночью 3 марта был сделан внезапный обыск. У дверей помощник пристава на данный им звонок услышал, как мужской голос спросил: «Кто тут?». После ответа на неоднократные звонки голоса из квартиры не подавались, из-за чего было сделано распоряжение ломать дверь. Лишь только послышались удары топора у дверей, как раздались подряд один за другим шесть выстрелов из револьвера, из которых один попал в дверь. После шестого выстрела все стихло, а немного спустя дверь отворила женщина небольшого роста, лет двадцати пяти. При входе в квартиру полиции на полу второй комнаты лежал, плавая в крови, мужчина среднего роста с темно-русой окладистой бородой, на вид лет тридцати, одетый в русскую красную рубашку, серые брюки и ботинки. По-видимому, самоубийца уложил себя чистым выстрелом в левый глаз, наповал. Женщина, открывшая дверь, немедленно была схвачена и подвергнута допросу, причем отказалась дать какие-либо объяснения».

В двенадцать часов дня 3 марта мимо разгромленной квартиры прошел Николай Кибальчич. Возможно, ему удалось как репортеру выяснить, что случилось, у дворника. Кибальчич рассказал о том, что узнал Вере Фигнер на квартире на Вознесенском проспекте. Квартиру на Тележной мог выдать только Рысаков, знавший, что у народовольцев готовился взрыв на Малой Садовой. Вера Фигнер предложила Исполнительному Комитету сохранить лавку сыров, чтобы, если новый царь продолжит политику отца, взорвать и Александра III. Перовская, Тихомиров, Якимова и другие члены Исполнительного Комитета решили покинуть сырную лавку немедленно и были правы. В ночь на 4 марта из нее вывезли что смогли, Богданович и Якимова покинули Петербург, а утром Рысаков привел туда жандармов. Уже вечерние газеты Петербурга писали о новом подкопе, приведшем Зимний дворец в очередной ступор:

«1 января 1881 году мужчина лет тридцати шести вместе с женщиной лет двадцать семи, которую он называл своей женой, открыл на Малой Садовой торговлю сыром. Едва в одиннадцать часов вечера закрывали магазин, хозяева лавки приступали к подкопу. Он был начат на два метра глубиной от поверхности земли, шел в наклонном положении и по мере приближения к середине улицы слой земли между подкопом и поверхностью уменьшался. Дело было ведено опытной рукой. В ночь с 1 на 2 марта хозяева лавки скрылись, оставив магазин открытым. Полиция в разных местах обнаружила разбросанные землекопные и минные инструменты. В отверстии в стене оказалась склянка с жидкостью для заряда гальванической батареи. От батареи шли по мине провода, оканчивающиеся зарядом. По заключению экспертов, взрывная система обеспечивала взрыв, от которого должна была образоваться среди улицы воронка до пяти метров в диаметре, а в соседних домах были бы вышиблены оконные рамы и могли бы обвалиться полы».

Рысаков опознал своих товарищей по наблюдательному отряду Петра Тычинина, убившего себя в камере Петропавловской крепости, Елизавету Оловенникову, там же сошедшую с ума, метальщика Ивана Емельянова, Аркадия Тыркова, который позднее вспоминал: «Рысаков оговорил всех, кого знал. Его состояние исключало возможность предъявлять к нему какое-либо нравственное требование. Нападая на главное лицо в государстве, он сосредотачивал на себе слишком много внимания. Революционного прошлого у нег не было, как и достаточной идейной подготовки, и в характере не хватало дерзости. Это был еще совсем юный, добродушный и жизнерадостный провинциал. Вчера – еще мальчик, сегодня – цареубийца, непосредственный, сам бросивший бомбу. Он видел кровь посторонних людей, пострадавших от его бомбы. Когда он очутился в руках следственной власти, она впилась в него своими ушлыми когтями, не давая ему времени опомниться, разобраться в противоречивых чувствах. На один только животный инстинкт самосохранения, а более сложный комплекс чувств душили его такой силой, что лишили его всякого самообладания и бросили целиком во власть чужой воли».

Член Исполнительно Комитета Анна Корба писала о Рысакове: «Осенью 1880 года Исполнительному Комитету было сообщено, что студент Горного института Рысаков предлагает свои услуги для свержения террористического акта. Узнав, что ему всего девятнадцать лет Исполнительный Комитет не склонен был принимать его услуги, но он настаивал. За нравственные качества Рысакова ручались его знакомые, но было необходимо убедиться в его мужестве и стойкости. Ему поручили дважды доставить в квартиру «Народной воли» типографские принадлежности, полученные на вокзале по накладным, и он выполнил все превосходно. После этого его привлекли в наблюдательный отряд». 1 марта Рысаков должен был быть третьим метальщиком, но оказался первым. На следствии он подробно рассказал обо всех народовольцах, которых знал, описал их приметы, где и когда они бывают, время, в которое их можно встретить на улице. Благодаря ему были арестованы Гельфман, Саблин, правда мертвый, Тимофей Михайлов, Тычинин, Оловенникова, Тырков, Емельянов, позднее Кибальчич, Исаев, Фроленко и Перовская. Рысаков, Окладский и Меркулов ходили и ездили с жандармами по петербургским улицам, на которых могли встретить народовольцев, дали показания на Богдановича, Якимову, Баранникова, Желябова, Тригони, Колодкевича, Лангаса, Суханова.

8 марта 1881 года в Зимнем дворце на большое совещание, касающееся будущего Российской империи, собрался весь кабинет Министров в главе с Александром III. В тот же день в квартире на Вознесенском проспекте, в получасе спокойной ходьбы от Дворцовой площади на совет собрался Исполнительный Комитет, решавший, как дальше бороться за будущее родины.

Победоносцев пугал Александра III не только конституцией, но и тем, что говорил ему о покушениях на самодержавную власть группы либералов в правительстве, которых поддерживала морганатическая жена Александра II Екатерина Долгорукова, имевшая от него двух узаконенных им детей, князей Юрьевских. Это была неправда, но Александру III она нравилась. Письмом 6 марта Победоносцев готовил царя к первому правительственному совету его царствования:

«Измучила меня тревога. Сам не смею явиться к вам, чтоб не беспокоить, ибо вы стали на великую высоту. Я решаюсь писать, потому что час страшный и время не терпит. Или теперь спасать Россию и себя, или никогда.

Если вам будут петь прежние песни сирены о том, что надо успокоиться, надо продолжать в либеральном направлении, надо уступить так называемому общественному мнению, – о, ради бога, Ваше Величество, не верьте, не слушайте. Это будет гибель России и ваша – это ясно для меня, как день. Этим ваша безопасность уменьшится. Безумные злодеи, погубившие вашего родителя, не удовлетворятся никакой уступкой и только рассвирепеют. Их злое семя можно вырвать только борьбой с ними на жизнь и смерть, железом и кровью. Их победить не трудно. До сих пор все хотели избегать борьбы и обманывали покойного государя, вас, самих себя, всех и все на свете, потому что то были не люди ума, силы и сердца, а дряблые евнухи и фокусники.

Народ возбужден, озлоблен; если еще продлится неизвестность, можно ожидать бунтов и кровавой расправы. Нельзя оставить прежних людей на местах. Не оставляйте графа Лорис-Меликова. Он фокусник и может играть двойную игру. Если вы отдадите себя ему в руки, он приведет вас и Россию к гибели. Он сам не знает, что хочет. И он – не русский патриот. Ваше величество! Берегитесь, чтобы он не завладел вашей волей.

Я их всех вижу и знаю, каких грошей они стоят. Назначьте графа Игнатьева. Он еще имеет здоровые инстинкты и русскую душу. Петербург надо с первого дня объявить на военном положении. Это – проклятое место. Вашему величеству следует тотчас же после погребения выехать отсюда в чистое место, хотя бы в Москву, а это место пока бросить, пока его не очистят. Пусть здесь останется ваше новое правительство, которое тоже надо чистить сверху донизу.

Новую политику нужно заявить немедленно и решительно, именно теперь, покончить разом все разговоры о свободе печати, своеволии сходок, о представительном собрании. Все это ложь пустых и дряблых людей, и ее надо отбросить ради правды народной и блага народного.

Боже, боже! Спаси нас! Благослави боже вам сказать слово правды и воли, и вокруг вас соберется полк истинно русских, здоровых людей вести борьбу на жизнь и на смерть за благо, за всю будущность России».

Победоносцев говорил царю, кого снять и кого поставить на высшие должности в империи, и Александр III слушался. На совещании 8 марта обер-прокурор забился в истерике: «Конец России! Самая ужасная говорильня – газеты и журналы». Участник совещания писал: «Российский «Великий инквизитор», бледный, как покойник, с потухшим взором прикрытых очками глаз, своим видом вполне соответствовал тому образу, который русские люди создали себе о нем, судя по его делам и по той роли, считавшейся роковой, которую он со времен Александра III играл в русской государственной жизни. Это было какое-то олицетворение мертвенного и мертвящего бюрократизма, наводившее жуть и создававшее вокруг себя леденящую атмосферу».

Александр III отправил земский проект Лорис-Меликова на дальнейшую доработку, и это означало его отклонение. Департамент полиции начал тут же распространять по империи слухи, что Александр II хотел подписать 4 марта российскую конституцию, но народовольцы ее погубили. Обман общества, как всегда, у полиции не получился. Лондонская газета «Таймс» писала: «Не верьте историям, будто покойный царь подписал конституцию в день своей смерти. Он подписал назначение комиссии для рассмотрения вопроса, не могут ли быть расширены земские учреждения, и если вы услышите о конституции – не верьте этому».

Александр III вскоре отправил в отставку Лорис-Меликова, Милютина и Абазу. Назначенного на пост министра внутренних дел Игнатьева в мае 1881 года сменил бывший министр просвещения Д. Толстой. В период его руководства народным образованием по России прокатилась волна детских самоубийств – гимназисты не выдерживали его издевательских распоряжений по их учебе, сыпавшихся на их головы, как из дырявого мешка. Остальные протеже Победоносцева в имперские министры были еще хуже. Выдающийся юрист А. Кони не выдержал: «Проскочившие в министры хамы плотной стеной окружают упрямого и ограниченного монарха». Великий русский писатель и мыслитель Лев Толстой в ярости писал: «Нет жизни. Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию, и пируют».

8 мая в квартире на Вознесенском проспекте Лев Тихомиров читал членам Исполнительного Комитета обращение «Народной воли» императору Александру III. Письмо обсуждали до глубокой ночи, решили еще раз все обдумать и перенесли его утверждение на 10 марта. Утром этого дня на Невском проспекте была арестована Софья Перовская. Прекрасно понимая, что может быть арестована ежедневно, ежечасно, ежеминутно, ежесекундно, она, как писала Вера Фигнер, «в крайне возбужденном состоянии, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии, только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживавших дворцы, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться с царем, например, на празднике георгиевских кавалеров. Она лично наблюдала за выездами царя из Аничкова дворца, пока не была арестована вблизи него».

27 февраля полиция быстро установила, где проживал арестованный дворянин Слатвинский-Желябов. На его квартире в Измайловском полку уже десять дней сидела засада. Все, кто знал Перовскую в лицо, искали проживавшую с ним сестру Слатвинского Лидию Войнову, пока еще не зная, что это Софья Перовская – та самая блондинка, махавшая белым платком метальщику Рысакову на набережной Екатерининского канала в начале третьего часа дня 1 марта 1881 года. Перовскую-Войнову у Аничкова дворца опознала хозяйка молочной лавки, в которой Софья делала покупки вместе с братом Слатвинским. Заломившим ей сзади руки громадным жандармам меленькая Перовская сказала, яростно улыбаясь: «Не бойтесь, не убегу!». Тут же допрошенная в здании у Цепного моста, где ее тайно опознал Рысаков, Окладский, Меркулов, Перовская подтвердила ошарашенным от неожиданной удачи жандармам только то, что проживала на квартире вместе с Желябовым. На все остальные опросы, задавшиеся всю ночь до утра, она отвечала: «Не знаю, не помню, не желаю отвечать». Вечером этого дня Исполнительный Комитет продолжил подготовку к освобождению своих братьев из Петропавловской крепости, о системе охраны которой знал все, и утвердил выдержанное и корректное письмо «Народной воли» новому императору Александру III. В ночь на 12 марта народовольческая типография напечатала этот документ, общий тираж которого достигал почти пятнадцать тысяч экземпляров и начала его рассылку по империи и расклейку по Петербургу. Первый экземпляр письма был отослан Александру III, который теперь был вынужден ясно и четко сказать своим подданным о своих намерениях по управлению государством:

«Ваше величество! Есть нечто высшее, чем самые законные чувства человека: это долг перед родной страной, долг, которому гражданин принужден жертвовать и собой и своими чувствами, и даже чувствами других людей. Мы решаемся обратиться к вам немедленно, повинуясь этой всесильной обязанности. Исторический процесс, который грозит нам в будущем реками крови и самыми тяжелыми потрясениями, не ждет.

Кровавая трагедия, разыгравшаяся на Екатерининском канале, не была случайностью и ни для кого не была неожиданностью. Объяснять подобные факты злоумышлением отдельных личностей или хотя бы «шайки» может только человек, совершенно неспособный анализировать жизнь народов. В течение целых десяти лет мы видим, как у нас, несмотря на самые строгие преследования, несмотря на то, что правительство покойного императора жертвовало всем – свободой, интересами всех классов, интересами промышленности и даже собственным достоинством, – безусловно всем жертвовало для подавления революционного движения, оно все-таки упорно разрасталось, привлекая к себе лучшие элементы страны, самых энергичных и самоотверженных людей России, и уже три года ведет отчаянную, партизанскую войну с правительством.

Вы знаете, Ваше величество, что у нас вешали и правого и виноватого, тюрьмы и отдаленные губернии переполнялись ссыльными. Целые десятки так называемых «вожаков» переловлены, перевешаны. Они гибли с мужеством и спокойствием мучеников, но движение не прекращалось, оно безостановочно росло и крепло. Ваше величество, революционное движение не такое дело, которое зависит от отдельных личностей. Это народный процесс, и виселицы, воздвигаемые для наиболее энергичных выразителей этого процесса, так же бессильны спасти отживающий порядок, как крестная смерть Спасителя не спасла развратившийся античный мир от торжества реформирующего христианства.

Правительство, конечно, может еще переловить и перевешать множество отдельных личностей. Оно может разрушить множество отдельных революционных групп. Это ничего не изменит. Революционеров создают обстоятельства, всеобщее неудовольствие народа, стремление России к новым общественным формам. Весь народ истребить нельзя, нельзя и уничтожить его недовольство посредством репрессий. Неудовольствие, напротив, растет от этого. Поэтому на смену истребляемым постоянно выдвигаются из народа все в большем количестве новые личности, еще более озлобленные, еще более энергичные. Эти люди в интересах борьбы, разумеется, организуются, имея уже готовый опыт своих предшественников. Поэтому революционная организация с течением времени должна усиливаться и количественно и качественно. Какую пользу принесла гибель долгушинцев, чайковцев, деятелей 1874 года? На их смену выступили гораздо более решительные народники. Страшные правительственные репрессалии вызвали затем на сцену террористов 1878–1879 годов. Напрасно правительство истребляло Ковальских, Дубровиных, Осинских, Лизогубов. Напрасно оно разрушало десятки революционных кружков. Из этих несовершенных организаций, путем естественного подбора, вырабатываются только более крепкие формы. Появляется, наконец, Исполнительный Комитет, с которым правительство до сих пор не в состоянии справиться.

Можно безошибочно предсказать дальнейший ход движения, если только политика правительства не изменится. Движение должно расти, увеличиваться, факты террористического характера повторятся все более обостренно. Революционная организация будет выдвигать на место истребляемых групп все более и более совершенные формы. Общее количество недовольных в стране между тем увеличивается. Доверие к правительству в народе должно все более падать, мысль о революции, о ее возможности и неизбежности все прочнее будет развиваться в России. Страшный взрыв, кровавая перетасовка, судорожное революционное потрясение всей России завершит этот процесс разрушения старого порядка.

Чем вызывается, обусловливается эта страшная и печальная перспектива? Мы лучше, чем кто-либо другой, понимаем, как печальна гибель стольких талантов, такой энергии на деле разрушения, в кровавых схватках, в то время, когда эти силы при других условиях могли бы быть потрачены непосредственно на созидательную работу, на развитие народа, его ума, благосостояния, его гражданского общежития. Отчего же происходит эта печальная необходимость кровавой борьбы?

Оттого, Ваше величество, что теперь у нас настоящего правительства в его истинном смысле не существует. Правительство по своему принципу должно только выражать народные стремления, только осуществлять народную волю. Между тем у нас правительство выродилось в чистую камарилью и заслуживает названия узурпаторской шайки гораздо более, чем Исполнительный Комитет. Каковы бы ни были намерения государя, но действия правительства не имеют ничего общего с народной пользой и стремлениями. Императорское правительство подчинило народ крепостному праву, отдало массы во власть дворянству. Сейчас оно открыто создает самый вредный класс спекулянтов и барышников. Все его реформы приводят лишь к тому, что народ впадает в большее рабство, все более эксплуатируется. Оно довело Россию до того, что в настоящее время народ находится в состоянии полной нищеты и разорения, несвободный от самого обидного надзора даже у своего домашнего очага, невластный даже в своих мирских, общественных делах. Покровительством закона и правительства пользуется только хищник, эксплуататор, а самые возмутительные грабежи остаются без наказания. Но зато какая страшная судьба ждет человека, искренно помышляющего об общей пользе. Неужели это не шайка, неужели не проявление полной узурпации?

Вот почему русское правительство не имеет никакого нравственного влияния, никакой опоры в народе. Вот почему Россия порождает столько революционеров. Вот почему даже такой факт, как цареубийство, вызывает в огромной части населения радость и сочувствие!

Из такого положения может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу. В интересах родной страны, во избежание напрасной гибели сил, во избежание тех самых страшных бедствий, которые всегда сопровождают революцию, Исполнительный Комитет обращается к Вашему величеству с советом избрать второй. Верьте, что как только верховная власть перестанет быть произвольной, как только она твердо решится осуществлять лишь требования народного сознания и совести, вы можете смело прогнать позорящих правительство шпионов, отослать конвойных в казармы и сжечь развращающие народ виселицы. Исполнительный Комитет сам прекратит свою деятельность и организованные около него силы разойдутся для того, чтобы посвятить себя культурной работе на благо родного народа. Мирная, идейная борьба сменит насилие, которое противно нам более, чем вашим слугам, и которое практикуется нами только из печальной необходимости.

Мы обращаемся к вам, как к гражданину и честному человеку. Надеемся, что чувство личного озлобления не заглушит в вас сознания своих обязанностей и желания знать истину. Озлобление может быть и у нас. Вы потеряли отца. Мы теряли не только отцов, но еще братьев, жен, детей, лучших друзей. Но мы готовы заглушить личное чувство, если того требует благо России. Ждем того же и от вас.

Мы не ставим вам условий. Пусть не шокирует вас наше предложение. Эти условия давно созданы не нами, а историей. Мы не ставим, а только напоминаем их.

1. Общая амнистия по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга.

2. Созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями.

Считаем необходимым напомнить, что легализация верховной власти народным представительством может быть достигнута лишь тогда, если выборы будут произведены совершенно свободно. Поэтому выборы должны быть произведены при следующей обстановке:

1. Депутаты посылаются от всех классов и сословий безразлично и пропорционально числу жителей.

2. Не должно быть никаких ограничений ни для избирателей, ни для депутатов.

3. Избирательная агитация и самые выборы должны быть произведены совершенно свободно, а потому правительство должно в виде временной меры, впредь до решения народного собрания, допустить полную свободу печати, полную свободу слова, полную свободу сходок, полную свободу избирательных программ.

Вот единственное средство к возвращению России на путь правильного и мирного развития. Торжественно заявляем, перед лицом родной страны и всего мира, что наша партия со своей стороны безусловно подчинится решению народного собрания, избранного при соблюдении вышеизложенных условий, и не позволит себе впредь никакого насильственного противодействия правительству, санкционированному народным собранием.

Решайте, Ваше величество. Перед вами два пути. От вас зависит выбор. Мы же можем только просить судьбу, чтобы ваш разум и совесть подсказали вам решение, единственно сообразное с благом России, с вашим собственным достоинством и обязанностями перед родною страной».

Письмо Исполнительного Комитета Александру III, полное достоинства и декларировавшее политические и нравственные взгляды народовольцев, произвело колоссальное впечатление в России и Европе. Карл Маркс писал: «Это действительно дельные люди, без мелодраматической позы, простые, деловые, героические. Петербургский Исполнительный Комитет, который так энергично действует, выпускает манифесты, которые написаны исключительно сдержанно. Его манера очень далека от крикунов, проповедующих цареубийство».

В Петербурге шло противоборство двух властных группировок, предлагавших: или вести решительную борьбу с революционерами, или уступить им. Победоносцев 11 марта пугал и учил (наставлял) императора:

«Ради бога, примите во внимание следующее:

1. Когда собираетесь ко сну, извольте запирать за собой двери, не только в спальне, но и во всех комнатах, вплоть до выхода. Доверенный человек должен внимательно смотреть за замками и задвижками.

2. Каждый вечер перед сном непременно наблюдать, целы ли проводники замков, их легко подрезать.

3. Каждый вечер наблюдать и осматривать под мебелью, все ли в порядке.

4. Один из ваших адъютантов должен бы ночевать вблизи от Вас, в этих же комнатах.

5. Все ли надежны люди, состоящие при Вашем Величестве? Если есть хоть кто-то сомнительный, можно найти предлог его удалить».

Ездивший по улицам с жандармами Рысаков 17 марта опознал выходящего из Публичной библиотеки Николая Кибальчича, и в устроенную на его квартире засаду попал Михаил Фроленко. До конца марта были задержаны Г. Исаев, Н. Суханов, А. Якимова, Т. Лебедева, М. Ланганс – все в засадах, или в облавах. Окладский, Меркулов, Рысаков выдавали двадцать четыре часа в сутки. Рысаков думал, что договаривается с жандармами о жизни и свободе:

«Террор должен кончиться во что бы то ни стало. К этим мыслям меня привла тюрьма и агитационная практика. Из нас, шести преступников, только я согласен словом и делом бороться против террора. Начало я положил, нужно продолжить и довести до конца, что я могу сделать. До сегодняшнего дня я выдавал товарищей, имея ввиду истинное благо родины, а сегодня я – товар, а вы – купцы.

В Санкт-Петербурге, в числе нелегальных лиц, живет некто Григорий Исаев (карточка его известна, но он изменился), его адреса не знаю. Этот человек познакомил меня с Желябовым, раскрывшим передо мной широкую дверь к преступлению. Где живет Григорий, не знаю, но узнать, конечно, могу, особенно, если знаю, что ежедневно он проходит по Невскому с правой стороны от Адмиралтейства. Если за ним проследить, можно сделать весьма хорошие открытия: найти типографию, динамитную мастерскую, несколько «ветеранов революции». Я предлагаю дать мне год свободы для того, чтобы действовать не оговором, а выдачей из рук в руки террористов. Поверьте, что я по опыту знаю негодность ваших агентов. Ведь Тележную улицу именно я назвал прокурору Добржинскому. По истечении года умоляю о поселении на каторге, или на Сахалине, или в Сибири. Убежать я от вас не могу. Мое имя получило всесветную печальную известность. Партия мне не сможет довериться и скрыть, одним словом, в случае неустойки с моей стороны, не больше, как через неделю я снова в ваших руках. Намечу вам свой план:

По Невскому я встречу через три-четыре дня Григория и прослежу за ним все, что возможно.

Коновпин, перешедший после моего ареста на нелегальное положение, даст мне новую нить. Я его вскоре на Васильевском острове, куда он часто ходит.

Кондитерская Кочкурова столкнет меня с Верой Фигнер и по ней я могу наткнуться на многие конспиративные квартиры.

Постоянные прогулки и обеды в столовой на Казанской площади и у Тупицына, вечернее чаепитие в известных мне трактирах, а также слежение за квартирами общих знакомых, наведут меня на столкновение с лицами, известными мне только по наружности, около десяти человек. Одним словом, лично я в течение месяца могу открыть в Петербурге большую часть заговора, в том числе типографию. Ведь я имею массу рабочих, с которыми совещается революционная интеллигенция. Я обязуюсь каждый день являться в жандармское управление, но не в полицию, и заранее уславливаюсь, что содержание лучше получать каждый день.

Себя вполне предоставляю в распоряжение верховной власти и каждому ее решению покорюсь с благоговением».

Спасти от виселицы Рысакова, известного всему миру цареубийцу, бросившего бомбу в императора, жандармы при всем своем влиянии, не могли, но обещали, и допросив его чуть ли не в день казни. Чтобы Рысаков был разговорчивее и ничего не забыл, ему сказали писать прошение о помиловании Александру III, и он пожалеет цареубийцу. За три дня до казни Рысаков писал царю: «Вполне сознавая весь ужас злодеяния, совершенного мною под давлением чужой воли, я всеподданнейше решаюсь просить Ваше Величество даровать мне жизнь единственно для того, чтобы я имел возможность тягчайшими муками хотя бы в некоторой степени искупить мой великий грех. Я не был закоренелым извергом, но случайно вовлечен в преступление, находясь под влиянием других лиц, исключавшим всякую возможность сопротивления с моей стороны, как несовершеннолетнего юноши, не знавшее ни людей, ни жизни».

Чем больше Александр III узнавал о деятельности «Народной воли», имеющей типографию, динамитную мастерскую, паспортную службу, группы во всех губернских городах и связи во всех слоях и сословиях империи, тем больше пугался. Во второй половине марта 1881 года император ночью, под колоссальной охраной умчался в Гатчину, любимый дворец Петра III и Павла I. В Гатчинском дворце были созданы одиннадцать внутренних и двадцать наружных постов охраны, на которых круглые сутки находились более сотни солдат и офицеров лейб-гвардии Кирасирского полка. Особый полуэскадрон из семидесяти конных гвардейцев под началом четырех офицеров выставлял круглосуточно два постоянных поста и высылал разъезды. В Гатчине и во дворце было множество жандармов и полицейских, в помощь кирасирам в конце марта прибыли казаки, ночью по Гатчине постоянно двигались патрули. Вся Россия и Европа считали, что Александр III боится великого Исполнительного Комитета, а Карл Маркс даже заявил, что русский царь – содержащийся в Гатчине военнопленный революции. Александр III приказал казнить захваченных народовольцев и не тянуть с судом. Защитить его от Исполнительного Комитета могли только рвы, башни, стены Гатчинского дворца, набитого жандармами и полицией. Во всяком случае, Александр III на это очень надеялся.

Михайлов, Желябов, Перовская, Кибальчич, Исаев, Ширяев, Колодкевич, Баранников, все схваченные члены Исполнительного Комитета держались в казематах Петропавловской крепости спокойно и мужественно, используюя допросы для того, чтобы вести пропаганду и агитацию среди подданных Российской империи, которых «Народная воля» мечтала сделать гражданами. Софья Перовская подробно давала показания о целях и действиях своей партии, которые никак не могли навести жандармов и полицию на чей-либо след:

«Мы стремились улучшить жизнь народа, поднять уровень его нравственного и умственного развития и видели первый шаг к этому в пробуждении в нем общественной жизни и сознания своих гражданских прав. Ради этого мы стали селиться в народе для пропаганды, для пробуждения его умственного сознания. На это правительство ответило страшными репрессиями, рядом мер, делавших почти невозможность деятельности в народе. Правительство само заставило партию обратить главное внимание на наши политические формы, как на главное препятствие народного развития.

Партия придерживается социалистического учения. Она долго колебалась, прежде чем перейти к политической борьбе и первые шаги по этому пути встречали сильное порицание со стороны большинства партии, как отступление от социализма. Но ряд виселиц и других мер, показывавший необходимость сильного отпора правительству, заставил партию решительно перейти на путь борьбы с правительством, при которой террористические факты являлись одним из важных средств. Упорство же в посягательствах на жизнь покойного государя вызывалось и поддерживалось убеждением, что он коренным образом не изменит своей политики, а будут только колебания. Виселицей больше или меньше, народ же и общество будут оставаться в прежнем вполне бесправном положении».

15 марта российские газеты писали: «…арестована дочь действительного статского советника Софья Львовна Перовская – сообщница Гартмана, подававшая ему сигнал для взрыва в ноябре 1979 года под Москвой, она же подруга Желябова и руководительница Рысакова – женщина невысокого роста, худая, скромная, ничем по внешности не похожая на нигилистов». Среди революционеров Перовская пользовалась большим уважением и влиянием за трезвый и ясный ум, стоическую строгость к себе, твердость убеждений, инициативность и чувство долга. Грациозная голубоглазая блондинка удивляла товарищей своим бесстрашием. Народовольцы говорили, что Перовская совершенно лишена чувства страха, но не опасности. Виртуозно она могла изображать мещанок, модисток, учительниц, фельдшериц, дипломы которых имела, горничных, уличных торговок. После взрыва царского поезда в ноябре 1879 года под Москвой она не уехала оттуда как можно раньше, а находилась в толпе у искореженных вагонов, чтобы выяснить его результаты. Она бежала по пути в северную ссылку в 1878 году не тогда, когда это было ей удобно, а тогда, когда ее охраняли не добрые, а жестокие жандармы. Добрых она подводить под наказание не захотела. Она была серьезна и деловита, сосредоточена и неутомима, энергична и колоссально работоспособна, месяцами работала за четверых. Перовская руководила студенческой группой, рабочим кружком, наблюдательным отрядом, активно учавствовала во всех покушениях на Александра II. Она великолепно разбиралась в людях, производя на них неизгладимое впечатление. Обаяние ее личности привело в «Народную волю» больше людей, чем это сделали все остальные народовольцы, вместе взятые. Когда в сентябре 1879 года она согласилась стать членом партии «Народная воля», Исполнительный Комитет совершенно справедливо пришел в полный восторг. Почти сразу ее стали называть человеком-образцом революционного долга. Она никогда ни на что не жаловалась. После того, как Перовская твердой и грациозной рукой довела до конца седьмое-восьмое покушение на императора, она не уехала из Петербурга, а пыталась спасти товарищей и добиться среди подданных наибольшего эффекта от цареубийства. Заболев от нервного переутомления, она потратила на лекарства пятнадцать рублей и просила Исполнительный Комитет утвердить эти расходы. Ее могучий дух, обаяние ее имени много лет после ужасной гибели передавался от революционера к революционеру. Вокруг «Народной воли» собирались тысячи сочувствующих, в обществе чуть ли не открыто собирали деньги для организации новых покушений. Борьба грозного Исполнительного Комитета из трех десятков человек против колоссального государственного аппарата империи была бы невозможной, если бы в обществе руководителей страны не называли обособленной бандой, ненавистной всей мыслящей России, кроме шпионов, жандармов и осведомителей. 22 марта Софья Перовская написала и передала матери письмо, которое стало известно в России и Европе:

«Дорогая моя, неоцененная мамуля. Меня все давит и мучает мысль, что с тобой? Дорогая моя, умоляю тебя, успокойся, не мучь себя из-за меня, побереги себя ради всех, окружающих тебя, и ради меня также.

Я о своей участи нисколько не горюю, совершенно спокойно встречаю ее, так как давно знала и ожидала, что рано или поздно, а так будет. И право же, милая моя мамуля, она вовсе не такая мрачная. Я жила так, как подсказывали мне мои убеждения; поступать же против них я была не в состоянии; поэтому со спокойной совестью ожидаю все, предстоящее мне. Единственно, что тяжелым гнетом лежит на мне, это твое горе, моя неоцененная. Это одно меня терзает, и я не знаю, что бы я дала, чтобы облегчить его.

Голубонька моя, мамочка, вспомни, что около тебя есть еще громадная семья, и малые и большие, для которых для всех ты нужна, как великая своей нравственной силой. Я всегда от души сожалела, что не могу дойти до той нравственной высоты, на которой ты стоишь, но во всякие минуты колебания твой образ меня всегда поддерживал. В своей глубокой привязанности к тебе я не стану уверять, так как ты знаешь, что с самого детства ты была всегда моей самой постоянной и высокой любовью. Беспокойство о тебе было для меня всегда самым большим горем. Я надеюсь, родная моя, что ты успокоишься, простишь хоть частью все то горе что я тебе причиняю, и не станешь меня сильно бранить. Твой упрек единственно для меня тягостный.

Мысленно крепко и крепко целую твои ручки и на коленях умоляю не сердиться на меня. Мой горячий привет всем родным. Вот и просьба к тебе есть, дорогая мамуля, купи мне воротничок и рукавички, потому запонок не позволяют носить, а воротничок туже, а то для суда надо хоть несколько поправить свой костюм: тут он очень расстроился. До свидания же, моя дорогая, опять повторяю свою просьбу: не терзай и не мучай себя из-за меня; моя участь вовсе не такая плачевная, и тебе из-за меня горевать не стоит.

Твоя Соня

22 марта 1881 г.»

Перед арестом Софья Перовская готовила нападение на Петропавловскую крепость, чтобы отбить своих товарищей. Штурмовать казематы тремя сотнями народовольцев, студентов и рабочих при их поддержке и атаке с моря и реки Невы младшими офицерами – членами военной организации «Народной воли», совсем не означало побег и освобождение заключенных. Атакующие могли ворваться в Петропавловскую крепость, но выйти бы оттуда с освобожденными товарищами уже не успели, были бы блокированы подоспевшим жандармским подкреплением. Исполнительный Комитет решил освобождать товарищей во время перевозки в суд, или по дороге к месту казни. Осужденных должны были везти по Литейному проспекту. Три группы рабочих по сто человек с трех пересекающихся с Литейным проспектом улиц во время перевозки захваченных народовольцев должны были налететь на конвой, увлекая за собой толпу. Находящийся в средней группе десять-пятнадцать морских офицеров должны были прорваться к Желябову, Перовской, Кибальчичу и их товарищам, отбить их и спрятать в толпе. План Исполнительного Комитета имел все шансы на осуществление, но власти предприняли беспрецедентные меры охраны. Первомартовцев при перевозе в суд сопровождали двенадцать тысяч солдат петербургских полков и огромное количество полицейских и жандармов. Современники писали, что по пути перевозки первомартовцев не было только артиллерийских батарей. К процессу первомартовцев было приковано внимание всей России и Европы и любые его детали тут же становились широко известны. Обществу была очевидна предсказуемость приговора. Великий русский писатель Лев Толстой в открытом письме Александру III писал:

«Дерзко и безумно мне, исполненному зла человеку, требовать от Вас той силы духа, которая не имеет примеров, требовать, чтобы Вы, русский царь, под давлением всех окружающих, и любящий сын после убийства отца, простили бы убийц и отдали бы им добро за зло. Но не желать этого я не могу, не видеть того, что всякий шаг Ваш к прощению есть шаг к добру, всякий шаг к наказанию есть шаг к злу, – не видеть этого я не могу.

Вам скажут: выпустить всех, и будет резня, потому что немного выпустить, то бывают малые беспорядки. Они рассуждают так, говоря о революционерах как о каких-то бандитах, шайке, которая собралась, и когда ее переловить, то она кончится. Но дело совсем не так. Не число важно, но то, чтобы уничтожить их закваску, дать другую закваску. Что такое революционеры? Это люди, которые ненавидит существующий порядок вещей, находят его дурным и имеют в виду основы для будущего порядка вещей, который будет лучше. Есть только один идеал, который можно противопоставить им: тот, из которого они выходят, не понимая его и кощунствуя над ним, тот, который включает их идеал любви, прощения и воздаяния добра за зло.

Государь! По каким-то роковым, страшным недоразумениям в душе революционеров встала страшная ненависть против отца Вашего, ненависть, приведшая к страшному убийству. Ненависть эта может быть похоронена с ним. Революционеры могли – хотя и несправедливо – осуждать его за гибель десятков своих. Но Вы чисты перед всей Россией и перед ними. На руках ваших нет крови. Вы – невинная жертва своего положения. Вы чисты и невинны перед собой и перед Богом. Но Вы стоите на распутье. Несколько дней и, если восторжествуют те, которые говорят и думают, что христианские истины только для разговоров, а в государственной жизни должна проливаться кровь и царствовать смерть, Вы навеки выйдете из того блаженного состояния чистоты и жизни с Богом и вступите на путь тьмы государственных необходимостей, оправдывающих все и даже нарушение закона Бога для человека.

Не простите, казните преступников, и Вы сделаете то, что из числа сотен вы сорвете трех, четырех человек, и зло родит зло, и на месте трех, четырех вырастут тридцать, сорок, и сами навеки потеряете ту минуту, которая одна дороже всего века, – минуту, в которую Вы могли бы исполнить волю Бога и не исполнили ее, и сойдете навеки с того распутья, на котором Вы могли выбрать добро вместо зла, и навеки завязнете в делах зла, называемых государственной пользой».

Достучаться до царей после Петра и Екатерины Великих было невозможно – за попытку прямого обращения к государям в XIX веке ссылали в Сибирь. Лев Толстой попросил передать письмо Победоносцеву, наиболее близкому к Александру III человеку. Обер-прокурор, естественно, вместо письма Толстого передал царю свое: «Сегодня пущена в ход мысль, которая приводит меня в ужас. Люди так развратились в мыслях, что иные считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни. Уже распространяется между русскими людьми страх, что могут представить Вашему Величеству извращенные мысли и убедить Вас к помилованию преступников. Может ли это случиться? Нет, нет, и тысячу раз нет – этого быть не может, чтобы Вы перед лицом всего народа русского, в такую минуту простили убийц отца Вашего, русского государя, за кровь которого земля, кроме немногих, ослабевших умом и сердцем, требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется. Если бы это могло случиться, верьте мне, Государь, это будет принято за великий грех и поколеблет сердца всех Ваших подданных. Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует. В эту минуту все жаждут возмездия. Тот из этих злодеев, кто избежит смерти, будет тотчас же строить новые ковы. Ради Бога, Ваше Величество, да не проникнет в сердце Вам голос лести и мечтательности».

Народ массового мщения не жаждал и возмездия не требовал, но Победоносцев давно уже привык лгать и лицемерить. При строительстве часовни на месте взрыва царского поезда под Москвой по народной подписке собрали всего сто пятьдесят рублей, студенты отказывались давать деньги на венок взорванному Александру II, а царедворцы хором врали царю о народной любви. Александр III ответил Победоносцеву: «Будьте спокойны, с подобными предложениями ко мне не посмеют прийти никто, и что все шестеро будут повешены. За это я ручаюсь».

Лев Толстой пытался передать свое письмо царю другими путями, понял, что ничего не получается и опубликовал его в газетах. Он знал, что об Александре III под псевдонимом во французских газетах писал Иван Тургенев: «Те, кто ожидают от нового царя парламентской конституции, скоро утратят свои иллюзии. Его весьма близкие отношения с ультранациональной партией, напротив, указывают на известное недоверие по отношению к конституционалистам. Общепринятые в Европе идеи об ограничении власти, предоставляемой монархам, были и останутся еще долго чуждыми России». Лев Толстой прекрасно понимал, что творится в империи: «Рана не только ужасна, и хуже в сто раз того, что я предполагал, но я убедился, что она неизлечима, и что страдание не только в больном месте, но во всем организме, и что лечить рану нельзя, а единственная надежда излечения есть воздействие на те части, которые кажутся не гнилыми, но которые поражены точно также. Никакие лекарства не годятся!»

На публичной лекции при громадном стечении слушателей сын великого русского историка Владимир Соловьев говорил о первомартовцах, когда суд над ними был в самом разгаре: «То, что народ считает верховной нормой жизни и действительности, то и царь должен ставить верховным началом жизни. Настоящая минута представляет небывалый дотоле случай для государственной власти оправдать на деле свои притязания на верховное водительство народа. Сегодня судятся и, вероятно, будут осуждены убийцы царя на смерть. Царь может простить их, если он действительно чувствует свою связь с народом, он должен их простить. Русский народ не признает двух прав. Если он признает правду божию за правду, то другой для него нет, а правда божия говорит: «Не убий!» Если можно допустить смерть как уклонение от непостижимого идеала, убийство для самообороны, для защиты, то убийство холодное над безоружным претит душе народа. Вот великая минута самоосуждения и самооправдания. Пусть царь и самодержец России заявит на деле, что он прежде всего христианин, а как вождь христианского народа он должен, он обязан быть христианином. Если убьют безоружных подсудимых узников, если это действительно совершится, если русский царь, вождь христианского народа, поправ заповеди, предаст их казни, если он вступит в кровавый круг, то русский народ, народ христианский, не сможет идти за ним. Русский народ от него отвернется и пойдет по своему пути. Царь может их простить. Царь должен их простить».

Победоносцев плохо докладывал Александру III о ситуации в Российской империи. Народовольцы рассчитывали на триста рабочих, которых они могли вывести на улицы освободить товарищей, но это были не все их соратники. Среди рабочих активно работали Колодкевич, Златопольский, Желябов, Перовская, Тригони, Теллалов, Халтурин. Еще осенью 1880 года Желябов создал группу «Рабочие члены партии «Народная воля», которая имела свою программу и издавала свою «Рабочую газету», печатала листовки и прокламации, пропагандировала и агитировала среди петербургского пролетариата, число которого постоянно росло. Программа рабочих говорила: «Мы знаем по опыту других народов, что сразу и в самом близком будущем невозможно добиться полной свободы и прочного счастья народа. Нам предстоит долгая и упорная борьба с правителями и расточителями народного богатства, постепенное завоевание гражданских прав». Члены рабочей группы «Народной воли» объясняли на заводах и фабриках, что «из теперешнего губительного порядка есть единственный выход – необходимый и возможный насильственный переворот». Они создавали новые рабочие кружки, в которых пользовались уважением. Они создали массовую рабочую организацию, и это было дело не одного года. К 1881 году на всех петербургских фабриках и заводах действовали революционные кружки, правда еще немногочисленные. В стране была большая безработица и в случае стачки или каких-то экономических требований зачинщиков и участников забастовок просто увольняли и набирали других. В марте 1881 года Рысаков выдал многих членов рабочей группы «Народная воля», в которой он сам работал. Поэтому Исполнительный Комитет рассчитывал только на триста боевых членов рабочих дружин, которых в действительности было намного больше. Многие рабочие предлагали народовольцам поднять восстание после цареубийства, прекрасно понимая, что их разобьют. Они хотели стать примером для своих товарищей, показать им дорогу борьбы. «Народная воля» не пошла на это, понимая, что без пропагандистов и агитаторов, погибших бы в восстании, рабочих просто некому будет просвещать и проповедовать им социалистические идеи.

Активно работала рабочая группа «Народной воли» в Москве. Теллалов объяснял в своих выступлениях среди рабочих, обычно проходивших за городом, что в одиночку каждый рабочий бессилен перед союзом власти и капиталистов. Он говорил, что экономические и политические требования совершенно неотделимы друг от друга. К осени 1881 года рабочие кружки действовали на тридцати московских фабриках и заводах. В кружках изучали русскую историю, политическую экономию, историю французской революции и Парижской коммуны. Большой вред рабочим кружкам нанесло предательство В. Меркулова, знавшего многих рабочих-народовольцев. Много арестов народовольцев было в Одессе и Киеве. Во многих промышленных центрах, в Ростове, Екатеринославле, Севастополе агенты Исполнительного Комитета создавали новые группы и рабочие кружки. Работа активизировалась осенью 1881 года после объединения «Народной воли» и «Черного передела». Революционные группы Владикавказа, Харькова, Воронежа, Николаева, Полтавы, Таганрога, Новочеркасска, Елисаветграда действовали по одному плану. Когда в 1895 году руководитель большевиков В.Ульянов-Ленин создавал «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», ему было на кого опереться.

Балканская война 1877–1878 годов, показавшая гнилое нутро государственного аппарата империи российскому обществу, создала среди офицеров слой сочувствовавших народовольцам. В военной среде впервые появились кружки самообразования и библиотеки, офицеры читали на собраниях рефераты не только на научные, но и на политические темы. В 1878 году Андрей Желябов познакомился в Кронштадте с лейтенантом Николаем Сухановым. На офицерских собраниях в квартире Суханова Желябов прочитал нескольким десяткам офицеров программу «Народной воли», которая произвела на них сильное впечатление. Идея Учредительного собрания понравилась многим, но моряки не приняли террор как способ борьбы с властью. С военными работали Желябов, Колодкевич, Баранников, Фигнер, производившие на них колоссальное впечатление. В «Народную волю» вступили морские офицеры Суханов, Штромберг, Рогачев, Похитонов, Буцевич: «Будучи убеждены, что прогресс и счастье народа, а, следовательно, и всей Росси не могут быть достигнуты без социально-политического переворота, и признавая, что программа партии «Народная воля» вполне соответствует нашему взгляду на лучший способ достижения возможно быстрого переворота, мы присоединяемся к партии «Народная воля» и объявляем, что отныне главной целью нашей жизни будет работа в пользу этого переворота в рядах партии «Народная воля» и что всю нашу личную жизнь мы подчиняем этой цели».

Осенью 1880 года была создана «Военно-революционная организация партии «Народная воля», выработавшая свою программу: «Наша организация признает себя солидарной с партией «народная воля». Организация согласна на активное участие в борьбе с политическим и экономическим государственным строем, согласна в случае народного восстания принять в нем участие. Члены организации согласны на исключительное военное восстание с целью захвата верховной власти для устройства народного правительства. Организация создает в войске силу для активной борьбы с правительством, парализует его остальную часть, почему-либо не способную к активной борьбе. Организация принимает от Исполнительного Комитета отдельные поручения, относящиеся к террористической деятельности партии, и для их исполнения составляет специальные группы. Пропаганда ведется только среди офицеров, с нижними чинами работают рабочие агитаторы. Военно-революционная организация партии «Народная воля» состояла из небольших групп по пять человек, подчинявшихся центральной группе. В эту группу входили пять человек, заменявшихся после арестов – Суханов, Штромберг, Рогачев, Желябов, Колодкевич, Буцевич, Панин, Похитонов, будущий провокатор и предатель Дегаев и его брат, Ашенбреннер, Сенягин, Степурин, Фигнер, Златопольский и Корба.

В результате пропаганды число военных народовольцев быстро росло. Суханов и Дегаев копали подкоп на Малой Садовой улице, офицеры прятали на кронштадских квартирах членов Исполнительного Комитета и динамит, вытаскивали из провалившихся конспиративных квартир оружие, нелегальную литературу, включая квартиры Перовской в Измайловском полку и Фигнер на Вознесенском проспекте. В августе 1881 года центральная военная группа подготовила и напечатала прокламацию «К офицерству русской армии» и «Славному казачеству», распространенные в войсках:

«Славу и честь русской армии вы приняли в наследство от своих предшественников и должны незапятнанными сдать в руки потомкам. Можете ли вы не думать о том, чего требует сейчас от офицера его честь и к чему призывает его слава? Составляет ли славу армии охранение одряхлевшего деспотизма, разоряющего страну, развращающего народ и постепенно низводящего Россию в разряд второстепенных держав? Сохраняется ли честь армии проливанием крови своих сограждан, восставших против деспота за свободу и народные права? Дозволительно ли офицеру быть простым насильником, готовым за деньги поднимать оружие против собственной родины, или же честь и слава ставят перед ним святые обязанности гражданина? Вот вопросы, которые встают перед вами, и вы обязаны решать их.

Русский государственный строй, проникнутый духом деспотизма, построенный на ограблении народа, на всеобщем невежестве, все более и более приближается к роковой для себя развязке.

Вся Россия понимает, что только быстрая радикальная реформа может избавить страну от необходимости спасать себя с помощью революции. Одно правительство не понимает этого. Вы можете быть или освободителями народа или его палачами. Иного выхода нет и быть не может. Кто не за нас, тот против нас.

Скоро наступит момент открытой борьбы с тиранией. Тогда – вперед способнейший и достойнейший! Подавая ему славное народное знамя, Отечество скажет: «Генерал-гражданин, тебе вверяется участь тысяч людей и интересы дела свободы, самого святого и великого из всех земных дел. Восставший народ не может проигрывать сражений. Кто не умеет вести граждан к победе, тот не достоин быть вождем революционной армии. И найдутся, конечно, наши русские поручики-полководцы, которые в пух и прах будут разбивать царских генералов. Только незапятнанные руки воина-гражданина в состоянии писать историю будущего своими подвигами, а не руки наемника, облитые кровью сограждан. И только народному легиону соответствует возвышенный девиз «Слава и честь!».

Офицеры-народовольцы обращались и к казакам, часто выполнявшим в империи полицейские функции по подавлению волнений: «Если русский народ освободится, будет жить на всей своей воле, то и вы останетесь вольными. Тогда по всей России земля будет принадлежать народу. По всей России народ будет управляться своими выборными, без всяких чиновников, без всякой полиции. Высшее правительство также будет состоять из депутатов от всей земли, а потому будет справедливо. Тогда вы, казаки, останетесь при своей земле, вольными людьми. Ваши депутаты тоже будут в правительстве и никто не осмелится посягать на ваши права. Перед вами только два пути: либо вы вместе со всем народом освободитесь от царского ига, либо вместе со всем народом попадете в вечное рабство».

Исполнительный Комитет неоднократно рассматривал и изучал возможность народного восстания или военного переворота в империи и понимал, что в ближайшие годы это невозможно. Однако офицеры-народовольцы разрабатывали подобные планы, собирали сведения о складах, дислокации внутренних войск, изучали местность будущего восстания. В случае военного переворота они предлагали захватить и вывести в Неву военные корабли и атаковать власть. В октябре 1917 года большевики во главе с Лениным сделали это и быстро добились успеха. Офицеры рассматривали план захвата Петропавловской крепости, готовили вооруженное освобождение первомартовцев. На советах военной организации «Народной воли» все офицеры единодушно высказывались в пользу военного восстания, хотя понимали, что к нему не примкнет большое количество крестьян и рабочих: «Нельзя откладывать решительное выступление до окончательной готовности целых гарнизонов. Одна рота под руководством решительного человека может оказать великие услуги революционному движению. В городе рота может захватить арсенал и передать народу оружие. С небольшими силами в одно время можно обезоружить всю армию». Разрабатывался план захватить Кронштадт, привлечь на свою сторону его гарнизон и атаковать Петербург. Обсуждался захват Александра III во время парада, в случае нейтралитета гвардии с помощью рабочих и студенческих боевых дружин, отправка его и свиты в кронштадские форты, провозглашение Исполнительного Комитета Временным правительством империи. В случае атаки гвардейских полков морские офицеры хотели пристрелить Александра III и погибнуть в бою. Они думали, что убийство второго царя подряд сделает невозможным прежнее деспотическое правление. В конце 1881 года в Военно-революционной организации «Народной воли» на севере и юге насчитывалось около двухсот офицеров. План моряков в 1881 году реализовать было невозможно, но обаяние и мощь Исполнительного Комитета было огромно, а вера в силу оружия и террора колоссальна. Возможно, что у моряков все бы и получилось, но после предательства Сергея Дегаева было арестовано семьдесят офицеров-народовольцев, в Петербурге, Кронштадте, Николаеве и Одессе. Среди арестованных были моряки, артиллеристы и пехотинцы. Группы Военной организации «Народной воли» имелись также в Москве, Киеве, Новгороде, Орле, Минске, Смоленске, Вильнюсе, Хельсинки, Тбилиси. Почти все офицеры российской армии охотно читали нелегальную литературу. Даже генералы давали статьи в революционные издания. Геройский генерал Михаил Скобелев искал связи с Исполнительным комитетом и, возможно, именно это стало причиной его неожиданной гибели. Весной 1882 года по предложению Веры Фигнер в Исполнительный Комитет был введен офицер Сергей Дегаев, отвечавший за Военную организацию «Народной воли». В декабре 1882 года он предал Фигнер и своих товарищей по оружию.

Еще до создания «Народной воли» из студенческой среды выходила большая часть российских революционеров. Среди народовольцев было множество бывших и действующих студентов. Среди арестованных полицией и жандармами оппозиционеров большая часть была именно из студентов. Они боролись за расширение университетских прав, вели пропаганду среди рабочих, распространяли революционные издания. Во всех высших учебных заведениях действовали народовольческие группы, учавствовавшие во всех действиях Исполнительного Комитета. После взрыва 1 марта 1881 года центральный кружок Санкт-Петербургского университета обратился с прокламацией ко всем студентам:

«Русское студенчества уже многие годы ведет борьбу под знаменем свободы и счастья нашего народа. Немало энергичных деятелей появилось из его среды, немало жертв принесено им. Оно всегда было впереди оппозиционных сил нашего общества. Однако, его удары часто настигали не настоящего врага. Много сил и жертв потрачено на отстаивание чисто студенческих интересов. Пора нам понять, товарищи, что недостатки и неустройства студенческой жизни и быта являются неизбежным результатом более глубоких причин, чем воля и усмотрение университетского начальства и министерства народного просвещения. Пора нам перенести нашу борьбу на более широкую почку. Прямое и непосредственное участие в борьбе за свободу и права народа – такова должна быть наша задача». Газета «Народная воля» в 1883 году писала: «Молодежь сделалась представительницей общественного протеста». Созданный в том же году «Союз молодежи партии «Народная воля»» обратился с воззванием «К русскому юношеству»: «Революционная интеллигенция – единственная сила, могущая придти на помощь нашему обездоленному народу и наш долг – пополнять ее ряды новыми деятелями, ясно сознающими задачи своей деятельности, самоотверженными и неуклонно стремящимися к осуществлению своих идеалов. Пропаганда в обществе и в народе идеи социального переустройства, вызов к жизни новых революционных сил – вот революционное дело, школа, в которой бы нормально развивались и крепли революционные деятели». Идеи «Народной воли» продолжали сохраняться и распространяться среди студенчества и после 1881 года.

Исполнительный Комитет отдавал много сил на привлечение на свою сторону общественного мнения России и Европы. Народовольцы агитировали среди фабричных и заводских рабочих, студентов, дворян, офицеров и генералов, ученых и преподавателей, чиновников и сановников. При обсуждении способов захвата власти Желябов говорил, что больше рассчитывает на либеральное общество, чем на народ. Народовольцы действовали во всех слоях и сословиях общества, во всех государственных сферах и почти всегда встречали сочувствие и поддержку. Им давали приют, собирали деньги, прятали нелегальную литературу в столицах, губернских и провинциальных городах. Исполнительный Комитет мог говорить и говорил от лица общества, поставив себя во главе его. Народовольцы и российское общество смеялись над попытками властей представить Исполнительный Комитет сектой, изолированной от народа и государства. Революционеров поддерживало создающееся сословие промышленников и фабрикантов, хорошо понимавшее, что подпольщики своими жертвами расчищают для них дорогу к власти. Впрочем, взаимоотношения народовольцев и либерального общества, жаждавшего реформ от милости либерального монарха, не были тесными. В феврале 1880 года газета «Народная воля» писала: «Наше дело – не партийное, а общерусское. Необходимо общее движение. Ни масса ссылок, ни нарушение личной и имущественной неприкосновенности, ни оскорбительное подчинение уряднику, городовому, дворнику – не возбудило в обществе никакого коллективного отпора. Несколько жалких петиций, полных рабского унижения, – вот и все, на что хватило его сил». В конце 1881 года газета народовольцев обратилась к читателям: «Мы, действующие в интересах общества, убеждаем это общество выйти, наконец, из малодушной апатии. Мы заклинаем его возвысить голос за свои интересы, за интересы всего народа, за жизнь своих детей и братьев, систематически преследуемых и убиваемых». В 1883 году «Листок «Народной воли» писал: «Мы не теряем надежды, что лучшая, здоровая жизнь часть нашего общества, искренно желавшая блага народу и счастья русской стране, воспользуется первым случаем, чтобы получить права, необходимые для человеческого существования. Мы не скрываем ни от себя, ни от либералов, что на другой день после торжества идеи народной воли над самодержавием, наши дороги, по всей вероятности, разойдутся. Но теперь ближайшая цель у нас одна и та же. Нам ли одним предстоит вынести на своих плечах историческую задачу переживаемой родной страной минуты? В наших руках только одно средство – террор. За него ответят не только правительство, но и все те, кто сознавая неотложную потребность родины и имея в руках другие мирные и легальные средства борьбы, прячутся по норам, как только на них прикрикнут». В сентябре 1884 года газета «Народная воля» признавала: «Нужно, чтобы в пробитую нами брешь вступили общественные силы и постарались обеспечить развитие как в политической, так и в социально-экономической области».

Колоссальное количество нелегальной литературы печатала типография «Народной воли» в Саперном переулке и на Подольской улице Петербурга, в Дербенте и Ростове. Было выпущено двенадцать номеров газеты, из них два – двойных, шесть «Листков «Народной воли», приложения к ним. Все издания были довольно большого объема и выходили тысячными тиражами. Количество листовок и прокламаций было огромно. Народовольцы печатали материалы программного характера, политические обозрения, статьи о текущих политических событиях, о внутренней жизни империи, анализировали и критиковали деятельность правительства, спорили с официальной печатью, печатали материалы о социалистическом движении в Европе, хронику арестов, биографии казненных революционеров, письма с каторги и из ссылки. С 1883 по 1886 год в Европе выходил «Вестник «Народной воли» под редакцией Льва Тихомирова и Петра Лаврова. Было выпущено около тридцати прокламаций только в Петербурге и несколько брошюр, среди которых очень напугавшая Александра III «Что нам ждать от коронации?»

С 1881 года действовало «Общество красного креста партии «Народная воля», помогавшее революционерам в тюрьмах, на каторге и в ссылке материально и организацией побегов. Листовка «Центрального управления Красного креста» объявляла всем российским подданным: «Цель общества состоит в оказании материальной и нравственной поддержки всем, подвергшимся гонениям за свободу мысли и совести. Управление Общества приглашает всех, без различия сословий и национальностей, оказать ему посильную поддержку в осуществлении этой задачи». В 1882 году был создан центр Общества Красного креста «Народной воли», который возглавила Вера Засулич. Европейские страны узнали правду о царских тюрьмах, каторге и ссылках, и она была ужасна. Теперь помощь оказывалась всем революционерам, которых власти называли «политическими преступниками».

Исполнительный Комитет активно действовал в Европе: «Политика партии должна стремиться к тому, чтобы обеспечить русской революции сочувствие народов. Для этого партия должна запомнить Европу со всем пагубным значением русского абсолютизма для всей европейской цивилизации, с истинными целями партии, со знанием нашего революционного движения как выражения всенародного протеста. Факты революционной борьбы, деятельность и цели партии, мероприятия русского правительства, его отношение к народу – если Европа будет все это знать без искажений, то ее сочувствие нам обеспечено. Необходимо организовать снабжение европейской прессы такими сведениями. Все проживающие за границей революционеры должны выступать на собраниях, митингах, читать лекции о России».

В феврале 1880 года народовольцы обратились к французскому обществу с просьбой не выдавать царю участника взрыва царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года. Исполнительный Комитет обратился «К французскому народу»:

«Может ли русский политический эмигрант, вся вина которого заключается лишь в том, что он принимал участие в революционной борьбе своего народа, – может ли он быть выдан свободной и республиканской Францией азиатскому и деспотичному правительству, враждебному ей по своей политике и оковавшему своими цепями весь русский народ? Зачем идете вы на помощь царизму, порабощающему нашу несчастную родину, отнимающему у нее лучших ее сынов? Вы, первые апостолы свободы, вы, которые так много страдали под игом тирании, – почему вы хотите мешать нам освободиться от нашей тирании? Мы стремились к тому, чтобы поднять интеллектуальный уровень народа, дать ему сознание его прав и его положения. Нашим единственным оружием была пропаганда прогрессивных идей. Последовали жесточайшие репрессии царизма и это невыносимое положение вещей и заставило нас взяться за оружие. Свержение деспотизма и устройство новых государственных учреждений представилось нам как первый шаг на пути к освобождению страны. Наш долг побудил нас бросить правительству открытый вызов на борьбу».

После убийства Александра II Исполнительный Комитет обратился с воззванием к европейскому обществу: «Мыслящие и честные элементы западно-европейского общества понимают все значение этой борьбы с самодержавием и не отнесутся с осуждением к той форме, в какой она ведется, т. к. эта форма была вызвана бесчеловечьем русской власти, так как другого исхода, кроме свержения кровавой власти, для русского человека нет».

1 марта 1881 года поставило Исполнительный Комитет в центре внимания России и Европы. К властям обратились либеральные общественные деятели и журналисты с трактатом «О внутреннем положении России»: «Вывести нашу страну из того заколдованного круга, в который она попала, не может ничто, кроме призыва в особое самостоятельное собрание представителей земства к участию в государственной жизни и деятельности, с прочным обеспечением прав личности на свободу мысли, слова и убеждения». Никто, в обществе, впрочем, уже не верил полулиберальной лжи Лорис-Меликова, за время своего правления влившего каплю надежды в море российского бесправия и произвола. Народовольцы писали в листовках, что «ярмо останется ярмом, даже если оно не очень сильно натирает шею».

Взрыв Александра II вызвал колоссальный резонанс. Власти запаниковали, население оцепенело и взбудоражилось, в Европе этот акт произвел настоящую сенсацию. Карл Маркс и Фридрих Энгельс назвали письмо Исполнительного Комитета Александру III «прекрасным по своей политичности и спокойному тону», а главных народовольцев «людьми с государственным складом ума». По России распространялись прокламации: «Страна, истомленная голодом, измученная самоуправством администрации, постоянно теряющая силы своих сынов на виселицах, на каторге, в ссылке, в томительном бездействии, вынужденном существующим режимом, Россия не может жить так далее. Она требует простора, она должна возродиться в соответствии со своей волей. Напоминаем Александру III, что всякий насильник народной воли есть народный враг и тиран. Смерть Александра II показала, какого воздействия достойна такая роль. Пусть государь прикажет сделать новую нарезку земли без всякого выкупа. Пусть уменьшит подати. Пусть в мирские дела не лезут ни чиновники, ни полиция. Пусть государь призовет в Сенат для совета выборных мирских людей от деревень и всего народа, чтобы впредь царскими советниками были не господа, а крестьяне. Пусть без совета этих выборных царь ничего не делает, не ведет войны и не назначает налогов». Александру III предложили ограничить свою власть народным представительством. Российские либеральные газеты писали: «Суровые меры стеснения доказали свою непригодность и односторонность. Что же теперь делать? Репрессии? Но ведь все это уже было. В каждом доме был обыск, перед каждым домом днем и ночью сидел дворник, вокруг дворца ездили пикеты, печать была взнуздана, земство было стоптано, из университетов выгнали сотни людей и всем правила молчаливая, недоступна для народа канцелярия. Дальше того, что было в то время, уже идти некуда, разве к закрытию всех школ, газет, земств, даже судов присяжных. Куда же идти? Пусть впредь исполнители, которые зовутся исполнителями только на словах, сами несут ответственность на себе. Нужно установить такие органы общественно-государственной жизни, перед которой исполнители будут ответственны». На многочисленных лекциях общественные деятели говорили, что земство было бы низведено к нулю, если бы не деятельность «Народной воли». Несколько земских губернских и дворянских собраний заговорили о конституции и созыве Государственной Дума, как избранном всеобщим голосованием законодательном органе. Александр III сидел в Гатчине, нигде не показывался и на неопределенное время отложил коронацию, что само по себе не имело прецедента в империи. «Народная воля» сообщала подданным о сути так называемой конституции Лорис-Меликова: «Для разработки правительственных законов образуются подготовительные комиссии из чиновников и назначаемых правительством специалистов. Выработанные этими комиссиями законопроекты до поступления в Государственный совет передаются в общую комиссию под председательством лица, назначенного царем, в которой должны участвовать представители от земств и крупнейших городов. Решения общей комиссии никакой обязательной силы не имеют. Ее учреждением не изменяется существующий ныне порядок возбуждения законодательных вопросов и окончательного их обсуждения». На совещании 8 марта 1881 года К.Победоносцев блокировал все либеральные решения, заявив: «Конституция – орудие всякой неправды и источник интриг. Дума – это говорильня, в которой участвуют лица негодные, безнравственные, между которыми видное положение занимают лица, не живущие со своими семействами, предающиеся разврату, думающие лишь о личной выгоде, ищущие популярности и во все вносящие всякую смуту». В такой обстановке 26 марта 1881 года начался суд над шестью народовольцами, обвиненными в цареубийстве. Охраняли первомартовцев тысячи полицейских, жандармов и солдат. В зале суда было множество российских и европейских корреспондентов, которым запретили что-либо записывать и стенографировать. Само собой, все мельчайшие подробности процесса тут же становились известны в России и Европе.

Перед процессом Желябов потребовал передать их дело суду присяжных, а не Особому присутствию Сената:

«Принимая во внимание:

Во-первых, что наши действия направлены только против правительства, являющегося заинтересованной в этом деле стороной, которая не может быть судьей в своем собственном деле; что Особое присутствие из правительственных чиновников обязано действовать в интересах своего правительства и руководствуясь не указаниями совести, а распоряжениями правительства, произвольно именуемыми законами, – наше дело неподсудно Особому присутствию сената;

Во-вторых, наши действия должны быть рассматриваемы как проявление открытой, всеми признанной борьбы, которую русская социально-революционная партия много лет ведет за права народа и человека против русского правительства, насильственно завладевшего властью и удерживающего ее в своих руках по сей день; единственным судьей в этом деле может быть лишь весь русский народ, в лице своих законных представителей в Учредительном собрании, правильно избранном. Я уверен, что суд присяжных, суд общественной совести не только вынесет нам оправдательный приговор, как Вере Засулич, но и выразит нам признательность за полезную деятельность».

Желябову было отказано, а Особое совещание Сената обвинило Желябова, Перовскую, Кибальчича, Гельфман, Михайлова и Рысакова в принадлежности к тайному обществу, называвшему себя «Русской социалистическо-революционной партией», целью которого было ниспровержение с помощью насильственного переворота существующего в империи государственного и общественного строя, а также в участии в цареубийстве 1 марта 1881 года. Народовольцев назвали людьми без нравственных устоев и внутреннего содержания, а их идеалы – геркулесовыми столбами бессмыслия и наглости. Прокурор заявил, что когда люди плачут – желябовы смеются, а на них «огненными клеймами сверкают пять посягательств на жизнь усопшего монарха». На суде Желябов отказался от защитника, заявив, что будет защищать себя сам. Суд был объявлен открытым, но в зал пускали по билетам избранную публику. Судили пять сенаторов, два знатных дворянина, городской голова и волостной старшина. Помещение суда каждый день осматривали жандармы, искавшие подкопы. Напряжение в столице империи было так высоко, что Александр III ночь на второй день процесса тайком умчался в Гатчину. Европейские журналисты писали в газетах: «Странно видеть добычей страха тридцатисемилетнего человека здорового телосложения и геркулесовой силы. Его отъезд в Гатчину был настоящим бегством. В день, когда он должен был выехать, четыре императорских поезда стояли в полной готовности на четырех разных вокзалах Петербурга с военным конвоем. Пока они ждали, император уехал без всякой свиты с поездом, который стоял на запасном пути». Карл Маркс объявил Александра III содержавшимся в Гатчине военнопленным революции. Особо отмечалось, что на суде свидетелями выступали только государственные служащие.

На процессе великолепную речь о «Народной воле» произнес Андрей Желябов, использовав свое право на защиту. Речь постоянно прерывалась председателем суда, Желябова сбивали, но его выступление тут же появилось в газетах, сокращенное и искалеченное. Полный тест речи Желябова, несмотря ни на что записанный и распространенный народовольцами, произвел громадное впечатление на общество. Студенты, рабочие, служащие переписывали ее от руки и даже заучивали наизусть:

«Дело каждого убежденного деятеля ему дороже жизни. Наше дело здесь было представлено в более извращенном виде, чем наши личные свойства.

На нас лежит обязанность по возможности представить цель и средства партии в их настоящем виде.

Прокурор утверждает, что мы не признаем государственного строя, что мы безбожники. Мы – государственники, а не анархисты. Мы признаем, что правительство всегда будет, что государственность неизбежно должна существовать, поскольку будут существовать общие интересы. Мы стоим за принцип федерального устройства государства. Некоторые члены партии, вроде Гольденберга, полагали, что наша задача состоит в расчищении пути через частные политические убийства. Для нас в настоящее время отдельные террористические факты занимают только одно из мест в ряду других задач, намечаемых ходом русской жизни.

Чтобы понять ту форму революционной борьбы, к которой прибегает партия, нужно узнать это в прошлом партии и это прошлое имеется. Оно немногочисленно годами, но очень богато опытом. Если вы, господа судьи, взглянете в отчет о политических процессах, в эту открытую книгу бытия, то увидите, что русские народовольцы не всегда действовали метательными снарядами, что в нашей деятельности была мечтательная юность. Если она прошла, то не мы тому виною. Мы, переиспытав разные способы действовать на пользу народа, в начале семидесятых годов избрали одно из средств, а именно – положение рабочего человека, с целью мирной пропаганды социалистических идей. Движение по своим средствам крайне безобидное. И чем оно окончилось? Оно разбилось исключительно о многочисленные преграды, которые встретило в лице тюрем и ссылок. Движение совершенно бескровное, отвергавшее насилие, не революционное, а мирное, было подавлено.

В 1873–1875 годах я еще не был революционером, так как моя задача была работать на пользу народа, ведя пропаганду социалистических идей. Все мои желания были действовать мирным путем в народе, тем не менее, я очутился в тюрьме, где и революционизировался. Непродолжительный период нашего нахождения в народе показал всю книжность, все доктринерство наших стремлений, а с другой стороны, убедил, что в народном сознании есть много такого, чего следует держаться, на чем до поры до времени следует остановиться. Изменился характер нашей деятельности, а вместе с тем и средства борьбы – пришлось от слов перейти к делу.

Вместо пропаганды социалистических идей выступает на первый план агитационное возбуждение народа во имя интересов, присущих его сознанию. Вместо мирного слова мы сочли нужным перейти к фактической борьбе. Эта борьба всегда соответствует количеству накопленных сил. Прежде всего ее решились пробовать на мелких фактах. Так дело шло до 1878 года. В 1878 году впервые явилась мысль о борьбе более радикальной, явились помыслы рассечь Гордиев узел. Все толкало меня, в том числе, на борьбу с правительственной системой. Я участвовал в Липецком съезде. Решения этого съезда определили ряд событий, в которых я принимал участие и за участие в которых состою в настоящее время на скамье подсудимых. Было решено, что социально-революционная партия, и я в том числе, должна уделить часть своих сил на политическую борьбу. Намечен был и путь насильственного переворота путем заговора, с помощью широкой организации революционных сил. Раз была поставлена задача насильственного переворота, задача, требующая громадных организационных сил, мы заботились созиданием этой организации в гораздо большей степени, чем покушениями.

Целью моей жизни было служить общему благу. Долгое время я работал для этой цели мирным путем и только затем был вынужден перейти к насилию. По своим убеждениям я оставил бы эту форму борьбы насильственной, если бы только явилась возможность борьбы мирной, то есть мирной пропаганды своих идей, мирной организации свих сторонников. Мирный путь возможен. От террористической деятельности, я, например, отказался бы, если бы изменились внешние условия».

Софья Перовская возразила прокурору по поводу огульных обвинений народовольцев в безнравственности, жестокости и пренебрежении к общественному мнению: «Кто знает нашу жизнь и условия, при которых нам приходилось действовать, тот не бросит в нас ни обвинения в безнравственности, ни обвинения в жестокости».

Позднее стали известны документы процесса, касающиеся Николая Кибальчича:

«17 марта 1881 года в городе Санкт-Петербурге задержан разыскиваемый по обвинению в государственных преступлениях сын священника Николай Иванов Кибальчич, проживавший по Лиговке, в доме 83, квартире 2, под именем аккерманского мещанина Николая Степанова Ланского, по подложному паспорту на это имя, написанному от аккерманского мещанского старосты.

По предъявлении Кибальчича обвиняемому Николаю Рысакову, он признал в нем того самого «Техника», о котором говорил в своих показаниях как о том лице, которое в конспиративной квартире по Тележной улице, доме 5, давало технические наставления об устройстве и действии метательных снарядов и доставило туда утром 1 марта два снаряда, после Перовской.

Собраны сведения, что в другой квартире Кибальчича в доме 11 по Подольской улице помещалась тайная типография, и что, посещая в течение первой половины 1880 года другую конспиративную квартиру в доме 37 по Подъяческой улице, Кибальчич занимался в ней приготовлением динамита. Своих помощников он называть не желает. На суде Кибальчич показал: «Если бы не мой первый арест, если бы не строгие меры властей по отношении к деятелям, ходящим в народ, то я бы ушел в народ и был бы до сих пор там. Цели, которые я ставил, были отчасти культурного характера, отчасти социалистического, а именно поднять его умственный и нравственный уровень, развить общинные инстинкты и наклонности, которые существуют в народе, до социалистических инстинктов и привычек. Я был остановлен арестом. Если бы обстоятельства сложились иначе, если бы власти отнеслись по-другому, более лояльно к деятельности партии, то ни крови, ни бунта, конечно не было бы. Мы все не обвинялись бы в цареубийстве, а были бы среди городского и крестьянского населения. Ту изобретательность, которую я проявил по отношению к метательным снарядам, я, конечно, употребил бы на изучение промышленного и ремесленного производства, на улучшение способа обработки земли, на улучшение сельскохозяйственных орудий.

Видя обострение борьбы правительства с партией и предвидя, что ей придется прибегать к таким средствам, на которые она раньше не решалась, я решился запастись теми техническими и химическими сведениями, которые для этого нужны. Я перечел все, что мог достать на русском, французском, немецком и английском языках, касающееся литературы взрывчатых веществ и содействовал в этом отношении партии. Я участвовал в покушениях под Москвой, Александровском и Одессой. Всякий раз, когда являлась надобность подготовлять динамит, я участвовал в этом. Чувство справедливости убеждает меня заявить, что в изготовлении метательных снарядов, в изобретении идеи, в приспособлениях участвовал не я один. Это была скорее коллективная работа. Я должен был решить вопрос, какое количество динамита на Малой Садовой должно быть употреблено для того, чтобы, во-первых, достигнуть предположенной цели, а, во-вторых, не принести никакого вреда частным лицам, которые находились бы на тротуаре, а тем более в домах. Я решил этот вопрос.

Я, в числе других социалистов, признаю право каждого на жизнь, свободу, благосостояние и развитие всех нравственных и умственных сил человеческой природы. Отнятие жизни человека является вещью ужасной. Господин прокурор выставил меня и вообще партию лицами, проповедующими террор для террора, выставил лицами, предпочитающими насильственные действия мирным средствам только потому, что они насильственные. Мои личное желание и желание других лиц, – мирное решение вопроса. Что касается того, каким же образом достигнуть того, чтобы эти печальные события больше не повторялись, как верное для этого средства прокурором указывается то, чтобы не давать никаких послаблений, чтобы карать и карать, но к сожалению, не могу согласиться с господином прокурором в том, чтобы рекомендованное им средство привело к желательному результату.

Я написал проект воздухоплавательного аппарата и полагаю, что этот аппарат вполне осуществим. Я представил подробное изложение этого проекта с рисунками и вычислениями. Так как, вероятно, я уже не буду иметь возможности следить за судьбою этого проекта, то я теперь публично заявляю, что проект этот мой и эскиз его находится у моего защитника Герарда».

Перед казнью Николай Кибаличич написал письмо Александру III:

«Я глубоко убежден, что если бы с самого начала социалистического движения была бы предоставлена пропагандистам полная свобода слова, то от этого выиграли бы все общественные элементы нашей страны: и социально-революционная партия, и народ, и общество, и даже правительство. С какой точки зрения ни посмотреть на преследования социалистов, они принесли всем один лишь неисчерпаемый вред. Поэтому первое практическое заключение для русских государственных людей, желающих блага родине, может быть только следующее: нужно навсегда оставить систему преследования за пропаганду социалистических идей, нужно вообще дать стране свободу слова и печати.

Одна воля Вашего величества может сделать то, что в других государствах может быть достигнуто лишь путем страстной борьбы, насилий и крови. Против царя – социального реформатора – немыслима никакая крамола. Царь, силой своей власти осуществляющий в действительности народные желания и интересы, имел бы в революционерах не врагов, а друзей. И социальная партия, вместо работы разрушительной, сделавшейся ненужной, принялась бы тогда за работу мирную и созидательную на ниве своего родного народа.

Возможны лишь два пути выхода из настоящего положения: или поголовное истребление всех террористов, или свобода, которая является лучшим средством против насилия. Но истребить всех террористов немыслимо, потому что их ряды постоянно пополняются свежими силами, готовыми на любое самопожертвование для целей партии. Остается лишь путь свободы». Письмо Кибальчича эсеры давали читать всем вступающим в партию новым членам, чтобы у них не было иллюзий в отношении монархии.

Проект изобретенной Кибальчичем ракеты так и пролежал до 1917 года в материалах процесса. В силу своего отрицательного профессионализма монархическая власть не интересовалась новыми открытиями и движениями науки. То, что благодаря изобретениям, подобным ракете Кибальчича, может измениться история человечества, возможность войн уменьшится, будут спасены миллионы людских жизней, будут найдены эффективные пути развития государства и улучшена жизнь и благосостояние народа, самодержавие не волновало. Ему было все равно.

29 марта 1881 года Особое присутствие Сената приговорило народовольцев-первомартовцев к смертной казни через повешение. Родственники приговоренных обратились к властям о последнем свидании. Матери Софьи Перовской ответили: «С момента вынесения приговора ваша дочь считается мертвой, и потому никаких свиданий не полагается». При личной встрече полицейский чиновник с удовольствием ответил матери Перовской, что теперь она увидит дочь только в гробу. Это тоже было неправдой.

Ранним утроим 3 апреля 1881 года на двух черных платформах, на три метра поднятых над землей, под охраной пятнадцати тысяч жандармов, полицейских и солдат, Андрея Желябова, Софью Перовскую, Николая Кибальчича, Тимофея Михайлова и Николая Рысакова через весь Петербург повезли казнить на Семеновскую площадь. Им связали руки в нескольких местах и привязали к столбам на платформах. «Больно!» – сказала Перовская, когда ее связывали. Палач улыбнулся: «Ничего, еще больнее будет». Журналисты писали: «Кибальчич и Желябов очень спокойны. Михайлов бледен, но тверд. Лицо Рысакова мертвенно бледно. Софья Перовская высказывает поразительную силу духа. Щеки ее сохраняют даже розовый цвет, а ее лицо, неизменно серьезное, без малейшего следа чего-нибудь напускного, полно истинного мужества и безграничного самоотвержения. Ее взгляд ясен и спокоен. В нем нет и тени рисовки».

Чтобы не было слышно возможных выкриков первомартовцев, всю дорогу и всю казнь громко били сотни барабанов. На Семеновской площади было много народа, среди которых находились народовольцы, считавшие, что если казнимые их увидят, им будет легче умирать. Были студенты и рабочие. За приветственные крики пятерым осужденным полиция арестовала несколько человек. Одна из свидетельниц проезда платформ позднее писала: «Это было одно мгновение, но такое, которое навсегда запечатлевается в мозгу, точно выжженное каленым железом. Они прошли мимо нас не как побужденные, а как триумфаторы, – такой внутренней мощью, такой непоколебимой верой в правоту своего дела веяло от их спокойных лиц. Я ушла с ярким и определенным сознанием, что их смерть – только великий этап на путях великой русской революции и что ни грохот солдатских барабанов, ни тяжелая пята реакции не заглушат и не остановят грядущей грозы и бури!»

Вокруг поднятого на несколько метров эшафота было много казаков, конных жандармов. За каре сплошной стеной стояла огромная толпа. Осужденные не давали предсмертных признаний, не плакали, не раскаивались, не просили помилования. Они ничего не говорили, понимая, что их не услышат сквозь барабанную дробь. Вешать начали в восемь часов тридцать минут утра. По декабристской вешательной традиции Тимофей Михайлов дважды срывался, но его все равно довесили. Всех возмущавшихся тут же арестовали. Прождав положенные двадцать минут, во время которых вешаемые вдруг могли ожить, – так почему-то считалось, трупы сняли, положили в черные гробы и под большим конвоем увезли с места казни. На следующий день официальные газеты публиковали все мыслимые и немыслимые подобности казни. Иностранные корреспонденты с ужасом писали Европе: «Мы видели десятки казней на Востоке, но такой живодерни не видели нигде и никогда. Казнь пяти государственных преступников, каждый, кто ее видел, назовет самым отвратительным зрелищем, которое ему приходилось видеть. Среди офицеров и чиновников выражения гнева и отвращения к тому, как происходила казнь, были сильны и всеобщи. Все было мучительно в высшей степени для всех участников и зрителей». Шотландские газеты писали: «Если даже десятая часть из того, что нам рассказывают о российской монархии верно, то социальное и политическое положение в России поистине невообразимо. Самодержавие безрассудно. Революция, если она грянет, будет ужасна».

Журналисты часто бывают провидцами. Император Александр III входил в историю, как «командир апрельского ужаса». Он почему-то думал, что победил, но короноваться не спешил. Ему донесли, что перед казнью Софья Перовская просила партию беречь Веру и Наума. Царь не знал, что это Фигнер и Суханов, но догадывался, что ему надо бояться. Александр III боялся, и правильно делал. Россия и Европа читала стихотворение в прозе какого-то автора, укрывавшегося под псевдоним, посвященное Софье Перовской:

«Русская светлая девушка стояла перед угрюмой мглой.

«Знаешь ли ты, что тебя ожидает холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и смерть, отчуждение, полное одиночество и страдания от врагов и друзей?»

«Знаю. Я готова на безымянную жертву. Мне не нужно ни благодарности, ни сожаления, ни имени. Я готова войти к тебе».

На следующий день после казни Исполнительный Комитет из восьми оставшихся на свободе человек во главе с Верой Фигнер и Николаем Сухановым, сообщал подданным Российской империи:

«Третьего апреля около девяти часов утра на Семеновском плаце в Петербурге приняли мученический венец социалисты: крестьянин Андрей Желябов, дворянка Софья Перовская, сын священника Николай Кибальчич, крестьянин Тимофей Михайлов и мещанин Николай Рысаков. Суд над мучениками творили царские сенаторы, приговор диктовал император Александр III, он же утвердил его.

Итак, новое царство вполне обозначилось – престол орошен кровью борцов за народные права. Пусть так! Со своей стороны над свежей могилой наших товарищей мы всенародно подтверждаем, что будем продолжать дело освобождения России. На этом пути не остановят нас виселицы, как не остановили они в прошлое царствование целый ряд бойцов. Судя по событию 3 апреля верховная власть выбрала путь управления страной – путь обращения к палачу. Пусть так! Исполнительный Комитет заявляет теперь же, что реакционная политика, по традициям Александра II, неизбежно приведет к последствиям, еще более пагубным для правительства, чем 1 марта.

Исполнительный Комитет обращается с призывом ко всем, кто не чувствует в себе инстинкта раба, кто сознает свой долг перед страждущей Родиной, – сомкнуть свои силы для предстоящей борьбы за свободу и благосостояние Русской Земли!

Исполнительный Комитет.

4 апреля 1881 года.

Летучая типография «Народной воли».

Победоносцев сказал Александру III, что революционеры уничтожены, а на либералов надо самодержавно прикрикнуть, часть репрессировать, часть столкнуть лбами. Они начнут биться друг с другом и писать доносы власти. Угрозы власти больше нет. Император милостиво кивал. Он еще не знал, что время его правления в России назовут «Подлые годы». Из сорока лет, которые революционеры дали для существования произвольной империи, с октября 1877 года прошло уже четыре года. Самодержавная власть думала, что все закончилось. Она ошибалась. Как всегда.

Победоносцеву не удалось представить народовольцев какими-то извергами и палачами. В Европе готовились и выходили биографии Желябова и Перовской, собирались фотографии репрессированных народовольцев и материалы по истории и деятельности партии. Революционерка Катерина Брешковская писала о Николае Кибальчиче: «Он представляя собой яркий образец чистой души и сильного ума, замкнутого в скромную, обычную оболочку. Одна мысль владела им: необходимо дать могучее орудие в руки борцов. Он всего себя посвятил этому делу и, выполнив свою задачу, спокойно простился с жизнью». Сочувствие европейского и большей части российского общества давно было на стороне «Народной воли».

Александр III сидел в Гатчине, почти не выходя оттуда, и готовил манифесты о дальнейшей жизни империи. Улицы Петербурга с утра до ночи были забиты полицейскими в штатском, дворниками, хозяевами лавок, магазинов, кофеен, трактиров, знавших многих народовольцев в лицо. 1 апреля был арестован Григорий Исаев, опознанный на улице лавочником. Он был хозяином конспиративной квартиры на Вознесенском проспекте вместе с Фигнер, на которой проходили советы Исполнительного Комитета. В квартире-штабе «Народной воли» хранились шрифты, типографские запчасти, детали и взрывчатые вещества из динамитной мастерской, находилось паспортное бюро партии, большое количество нелегальной литературы. Утром 2 апреля в градоначальстве несколько тысяч петербургских дворников прошли мимо Исаева, чтобы указать квартиру, где он жил. Через полчаса после начала опознавания, о нем сказали Вере Фигнер, и с помощью трех морских офицеров она успела вынести почти центнер динамита и все партийные материалы. Дворники опознавали Исаева весь день и ночь и утром 3 апреля была установлена квартира на Вознесенском проспекте. Усиленная группа жандармов выехала на проспект и ворвалась в квартиру, где стоял еще горячий самовар – Фигнер покинула пустой штаб партии час назад и успешно была переправлена в Одессу. Воодушевление среди оппозиции после 1 марта было огромное, многие ждали перемен. Вера Фигнер вспоминала: «Все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии. Мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм. Смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы, всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтобы предложить свои услуги. Успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас, как революционной партии». Теперь противостояние монархии и «Народной воли» подходило к своему завершению.

В Гатчине, откуда новый царь впервые выехал только в середине мая 1881 года, один за другим шли совещания правительства. Обсуждали предложения М. Лорис-Меликова:

«Великие реформы представляются до сих пор отчасти незаконченными, а отчасти не вполне согласованными между собой. Многие важнейшие государственные вопросы, давно уже решенные державной волей, остаются без движения в канцеляриях разных ведомств.

Ввиду изложенного ясно, что призвание общества к участию в разработке необходимых для настоящего времени мероприятий есть именно то средство, которое полезно и необходимо для дальнейшей борьбы с крамолой. При этом очень важен лишь способ осуществления этой мысли.

По моему глубокому убеждению, для России немыслима никакая организация народного представительства в формах, заимствованных с Запада. Эти формы не только чужды русскому народу, но могли бы даже поколебать все основные его политические воззрения и внести в них полную смуту, последствия которой трудно предвидеть. Также мне представляется далеко не своевременным и образование у нас земской думы или земского собора. Это было бы опасным опытом возвращения к прошедшему.

Следует остановиться на учреждении в Санкт-Петербурге временных подготовительных комиссий, с тем, чтобы их работа была подвержена рассмотрению с участием представителей от земства и некоторых значительнейших городов. Число комиссий должно быть две – административно-хозяйственная и финансовая, которые должны заниматься следующими предметами:

а) преобразование местного губернского управления, в видах точного определения объема прав и обязанностей его, приведение административных учреждений в соответствие с судебными учреждениями и потребностями управления;

б) дополнение положений 19 февраля 1861 года выяснившимися потребностями крестьянского населения;

в) изыскание способов к прекращению обязательств бывших крепостных крестьян к своим помещикам, к облегчению выкупных крестьянских платежей в некоторых областях;

г) пересмотр земского и городового положений;

д) организация правительственных запасов и вообще системы народного продовольствия;

у) меры по охранению скотоводства.

Программа занятий финансовой комиссии: податный, паспортный и другие вопросы должны определяться Вашим Императорским Величеством.

Составленные подготовительными комиссиями законопроекты по указанию верховной власти подлежали бы предварительному внесению в общую комиссию, которая должна образовываться под председательством особо назначенного лица, с призывом выборных от губерний, в которых есть земские учреждения, а также от некоторых значительнейших городов, по два от каждой губернии и города.

Рассмотренные, исправленные и одобренные общей комиссией законопроекты подлежали бы внесению в Государственный совет, с заключением по ним министра, к ведомству, которого они относятся. Для облегчения Государственного совета в предстоящих ему работах, быть может, Вашему Величеству будет благоугодно повелеть призвать и в состав его с правом голоса от десяти до пятнадцати представителей от общественных учреждений, обнаруживших особенные познания, опыт и выдающиеся способности.

Работа не только подготовительных, но и общей комиссии должна бы иметь значение исключительное совещательное, и ни в чем не изменяющее существующего ныне порядка возбуждения законодательных вопросов и их рассмотрения в Государственном совете.

Состав общей комиссии будет каждый раз предуказываем высочайшей волей, причем комиссия получит право заниматься только предметами, предоставленными ее рассмотрению. Подготовку материалов к работе комиссий можно закончить к осени 1881 года.

Такое учреждение должно дать правильный исход заметному стремлению общественных сил к служению престолу и отечеству, неминуемо внесет в народную жизнь оживляющее начало и предоставит правительству возможность пользоваться опытностью местных деятелей, ближе стоящих к народной жизни, чем чиновники центральных управлений.

Неудовлетворение этих отношений в настоящее время будет неминуемо иметь последствием если не полное охлаждение, то по меньшей мере равнодушие к общественному делу, представляющее, как указал прискорбный опыт истекших лет, самую удобную почву для успеха анархической пропаганды».

Константин Победоносцев заявлял и заявлял, что новые для народа понятия об отношении подданных к власти, управляемых к управляющим не только не успокоит умы, но и породит новые волнения: «Нам и без того волнений довольно – надо сначала их успокоить». Он говорил на всех совещаниях и во всех салонах, в прессе, что народ ждет от нового государя твердой властной руки, способной успокоить расшатанное внутреннее управление, а не умалять эту власть предоставлением обществу давать свой отзыв по вопросам, по которым его мнение никогда не спрашивалось. Министр почт и телеграфов заявил, что «в прочитанном проекте принцип самодержавия попирается ногами, и его обсуждение – это нарушение присяги». М. Лорис-Мелитков тут же ответил: «Если бы я только заметил в ком-нибудь желание ограничить самодержавие, я бы его убил. Если бы я не мог убить его, я убил бы себя. Эти вопросы, которые должны обсуждать комиссии, ныне обсуждаются обществом, но решаются в канцеляриях. Пусть же они будут вынесены на свет Божий и решаются не наемными людьми, служащими за жалование, а людьми, выбранными землею». Министр почт ответил, что разнузданные газеты и журналы требуют конституцию, стремясь с нигилистами разрушить государство, и уступать им нельзя.

Министр финансов поддержал Лориса, заявив, что созыв подготовительных комиссий есть самая слабая реформа, а все ранние были сильнее: «Нас заедает канцеляризм. Мы выросли в нем, им воспитывались и так с ним сжились, что всякое живое, свежее слово, сказанное выборными людьми русской земли, нам противно. Мы боимся его и довольно основательно, потому что оно раскроет наши грехи и не даст нам возможности грешить в будущем. Я здесь слышал заявление, будто теперь не время заниматься подобными реформами. Когда же время? Не рано, а поздно мы обсуждаем этот вопрос. Если бы покойный государь обнародовал указ хотя бы 19 февраля, может быть, не случилось бы и страшного несчастья 1 марта. Подписать указ о комиссиях, это значит сразу укрепить самодержавие на многие века».

Военный министр заявлял, что предстоящая реформа – это лучший залог благосостояния государства: «Я надеюсь, что уже не буду переживать тех тяжелых минут, как три года назад, когда русская армия своим штыком, выкованным в стране абсолютизма, расчищала путь для конституции Болгарии».

Председатель Кабинета министров объявлял, что Россия еще не имеет права называться европейской державой и что недоверие к ней Европы совершенно понятно: России чужды учреждения, без которых Европа не мыслит и не понимает государственной жизни: «Россия не может идти назад, не может ожидать какого-то иного пути, чем тот, которым шли все истории человечества. Если мы дорожим западноевропейской цивилизацией, нам следует подражать учреждениям западных государств, а не деспотиям восточных стран. Говорят, русское общество, русский народ еще не дозрели до самостоятельной деятельности. Я спрошу, был ли английский народ развитее русского, когда пятьсот лет назад уже пользовался свободными учреждениями?»

Министр внутренних дел заявлял, что обвинение газет и журналов в разнузданности несправедливо: «Пресса за последние годы восставала против расхищения государственного достояния, указывала правительству много зол и служила лучшей охранительницей законов, нарушителей которых она клеймила и позорила».

За создание подготовительных комиссий проголосовали председатель кабинета министров Валуев, министр внутренних дел Лорис-Меликов, военный министр Милютин, министр финансов Абаза, министр народного просвещения Сабуров, министр юстиции Набоков, министр двора Адлерберг, министр иностранных дел Гирс. Против был обер-прокурор Синода Победоносцев, поддержанный министром почт Маковым и членом Государственного совета Строгановым. Император Александр III встал и объявил кабинету министров: «Большинство высказалось, чтобы предложение о созыве подготовительной комиссии из выборных всех сословий для блага государства было приведено в исполнение. Я согласен с большинством. Министр внутренних дел изготовит указ согласно замечаниям, сделанным нами»,

Министр внутренних дел вместо подготовки манифеста о комиссиях вместе со всеми своими сторонниками был отправлен в отставку, а 29 апреля 1881 года подданные читали написанный рукой Победоносцева манифест о незыблемости самодержавия в России: «Посреди великой скорби глас Божий повелевает нам стать бодро на дело правления, с упованием на божественный промысел, с верой в силу и истину самодержавной власти, которую мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений. Необходимо искоренение гнусной крамолы, позорящей русскую землю, необходимо водворение порядка и правды. А на нас возложили священный долг самодержавного правления».

Народовольцы тут же назвали манифест «ананасным». В ответ помощник Победоносцева редактор «Московских ведомостей» М. Катков в своей газете написал: «Встаньте! Правительство идет!»

Александр III под давлением Победоносцева решил, что будет придерживаться твердого курса, но еще не был уверен в своей самодержавной победе над Исполнительным Комитетом, который начал искать террористов-одиночек в придворных и военных кругах для покушения на царя в Гатчинском замке. В Петербурге народовольцы уже не могли ходить по улицам из-за возможного опознания и ареста. В. Фигнер, Н. Суханов, Л. Тихомиров, А. Корба, М. Грачевский, А. Якимова, П. Теллалов, М. Ошанина приняли решение о переезде Исполнительного Комитета в Москву, где готовилась и готовилась коронация Александра III. В Москве было так же опасно, как и в Петербурге, но готовить атаку на царя народовольцы продолжали несмотря ни на что. Газеты империи писали, что в Москве ко всем дворцам ведутся минные подкопы, а москвичи перестали покупать сыр, в кругах которых революционеры переправляли в древнюю столицу динамит.

В Москве одновременно работали почти пятнадцать членов Исполнительного Комитета «Народной воли», включая новых, оставшиеся в Петербурге приезжали к ним для координации действий. Ошанина сообщала в Одессу Фигнер: «Оправляемся от тяжелых потерь и вскоре будем столь же сильны, как прежде». В Москве не было таких сильных революционных традиций, как в Петербурге, центре империи с сосредоточением интеллекта, газет, журналов, студентов, рабочих. Народовольцы пытались сделать Москву революционной столицей России, не имея тех духовных и материальных ресурсов, которые были в столице империи. В Одессе активно действовала Вера Фигнер, в Петербурге до лета 1881 года еще держалась типография «Народной воли», активно работали ее студенческие группы. Военная организация действовала на севере и на юге империи. Чаша весов, на которых находились Александр III и Исполнительный Комитет, продолжали равномерно раскачиваться.

29 апреля 1881 года, в день обнародования «ананасного» манифеста, Победоносцев отправил Александру III несколько писем о том, как он спорил с либеральными министрами, совсем не того ожидавшими от императора:

«Хочу доложить Вашему Величеству, что нравственное Ваше отношение к этому делу и к министрам совершенно незыблемо, и напрасно они хотели бы выставить, что Вы как будто нарушили какой-то мнимый завет Ваш с ними. Никакого завета в этом смысле не было. Он существует в их соображении.

Я сказал бы им: если вы столь легкомысленны, что обижаетесь, то вам еще хуже. Вы не конституционные министры. Какое право имели бы вы требовать, чтобы государь обращался в важных случаях к народу не иначе, как через вас или по совещании с вами. Он считает себя самодержавным государем и хочет иметь к народу прямую волю и прямое слово.

Я убежден, что своей политики они не переменят, и отношение Лориса в Вашему Величеству не станет искреннее. Для Вас всего важнее, чтобы у власти были люди, которым Вы верите. Если они захотят о желании отойти от дел, ради Бога, Ваше Величество, не удерживайте их. Если не будет на ту минуту готовых людей на их место, – это не беда. Можно подготовить и удовольствоваться не первый раз временными. Важнее всего, чтобы поле было расчищено, чтобы не было людей с раздраженным и раздразненным самолюбием, преследующих свои цели. Нельзя забывать, что в этой игре отчасти еще до сих пор есть еще человек с раздраженным властолюбием, – Великий князь Константин Николаевич. Время, в которое мы живем, – смутное время. Опасно оставлять у кормила правления людей, потерявших голову.

Вашему Величеству необходимо появиться в Петербурге. Постоянное, безвыездное пребывание Ваше в Гатчине возбуждает в народе множество слухов самых невероятных, но тем не менее принимаемых на веру. Нынче из народа уже спрашивали, правда ли, что государя уже нет на свете и что это уже скрывают.

Время такое. Я не успокоюсь, пока здесь еще остается граф Лорис-Меликов, и Абаз, и Великий князь Константин Николаевич. Дай Бог, чтобы все они ушли и разъехались как можно скорее».

Победоносцеву многие вельможи не подавали руки, понимая, что он уродует историю России, но ему было все равно.

Народовольцы пытались внедрить своих агентов в царскую охрану в Гатчинском дворце, которую с марта 1881 года возглавлял сорокалетний граф Воронцов-Дашков, бывший студент Московского университета, корнет лейб-гвардии Конного полка, флигель-адъютант, участник боевых действий на Кавказе и в Туркестане, начальник штаба Гвардейского корпуса, генерал-адъютант, генерал-лейтенант, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Придворные и вельможи еще в 1880 году пытались создать подобную «Народной воле» тайную лигу, которая такими же подпольными методами собиралась защищать нового императора. Тайная лига сначала называлась «Добровольной охраной», а затем «Священной дружиной». Позднее она даже начала переговоры с Исполнительным комитетом о перемирии, о том, чтобы «Народная воля» не препятствовала императору Александру III короноваться в Москве без динамита и подкопов. Это произойдет к концу 1881 года, но летом этого же года в Петербурге и в империи царил хаос. 22 июля вышел тиражом в несколько тысяч подготовленный Львом Тихомировым «Листок «Народной воли», разошедшийся по всему государству:

«Смута царит в нашем отечестве. Мы переживаем грозный поучительный момент русской истории. Много перемен принес с собой этот великий день 1 марта со всеми своими последствиями. Наши коренные задачи, ничем не заслоняемые, становятся в силу этого прямее и шире, намечаются более глубокие и настоятельные цели. Наблюдение над жизнью общества и народа за последние месяцы дало нам громадный опыт и в высшей степени полезные указания, укрепило нашу уверенность в правильной постановке революционного дела, в целесообразности избранного нами пути. Теперь приобретают особенный интерес доводы, подтверждающие основные положения нашей программы, как с научной, теоретической стороны, так и на основании русской жизни и истории.

В начале нового царствования всякий совестливый человек, подавляемый массой нелепых предначертаний, живя газетными толками и новостями, невольно падал духом, задыхался в полной атмосфере беззастенчивой лжи, полного забвения идеалов, попирания элементарного чувства порядочности. Дикая брань, фарисейское лицемерие, сознательная клевета восстали в защиту престола. Газетные писаки конкурировали в нелепостях. Один предлагал проект ношения верноподданных крестов, которые потом расплавлялись бы на груди крамольников. Другой рекомендовал обратить городских жителей поголовно в шпионов одного за другим, с круговой порукой в благонамеренности, ссылаясь на народность такого обычая. Третий апеллирует к рыцарям Сенной площади и Охотного ряда. Славянофил Самарин открывает причину народной нищеты и государственной неурядицы в избытке земли у мужика. Славянофил Аксаков выдает византийское и татарское наследие за основу русского духа, а своей практической деятельностью в качестве директора банка и народного паразита указывает на биржевые операции как на единственное благо, которое нам стоит заимствовать у Запада. Кажется, никогда еще рабьи инстинкты и холопское нахальство не выползали на свет божий в такой омерзительной наготе, с таким свирепым бахвальством невежества. За человека страшно. Зрелище повального безумия гнетет душу, приходится завидовать даже логике сумасшедшего дома. Поистине, Бог захотел наказать людей и отнял у них разум.

Но не следует забывать, что действие происходит в России: гром, исходящий от нашего бессильного, изолгавшегося культурного обывателя, махающего картонным мечом, никому не страшен, и ни к чему громовержца не обязывает. Это кулак всех оттенков инстинктивно ополчается за свои животы. Это – в смысле общественной деятельности – импотенты, жалкие в своих потугах, люди без веры, без идеалов, истасканные нравственно и физически, привыкшие утробно жить и действовать. Это надоедливые попрошайки, рассчитывающие раболепием добиться маленьких фикций правового порядка, принявшие на себя непосильное обязательство задушить действительную свободу. Все это – смрадное испарение гнилого болота, потревоженного событием 1 марта. Зловоние ошеломляет на минуту непривычного человека и застилает перед ним истинную картину происшедших перемен, которые мы и постараемся обсудить, предварительно остановившись на личности нового царя и мерах правительства.

1865 год застал двадцатилетнего Александра Александровича врасплох, совсем неготовым к трудному поприщу будущего монарха. Для него тогда разом открылись две вакансии: наследие престола и невеста умершего наследника, освободившиеся за смертью первого жениха. Поневоле пришлось принять то и другое, и будучи в летах, кое-чему и кое-как поучиться. 1877 год соблазняет наследника перспективой подвигов и победных лавров, и он отправился на театр военных действий, чтобы всю войну просидеть с генералом Ванновским под Рущуком в «тихом и безмолвном житии», во имя свободы славян [дальнейший текст в документе уничтожен – М. и А.].

Вместе с новым царствованием перед нами развертывается любопытная страница комедии всемирной истории. Состав столичного муниципалитета, накануне требовавшего конституции и отмены административной ссылки, в марте формулируется в дворницкую и сыскную команду. Председатель местного совета двадцати пяти главных, полицейский Баранов, в который попали и ректор университета Бекетов и журнальный антрепренер Краевский, придумывает нелепые меры, делающие невозможным существование мирных обывателей. Только что объявленные распоряжения отменяются. Действие скандального совета становится не гласным, то есть совет фактически закрывается. Является предложение снабдить городовых снарядами для задержания злоумышленников. Едва ли удастся правительству смелый замысел превращения улиц в застенки, но в данном случае важно отметить хотя бы намерение. Для обывателей официальным лозунгом выставляется безмолвие. Попечение об охране неприкосновенности царской особы поглощает собой все. Воронцов-Дашков в непрестанных хлопотах теряет голову и ломает себе ноги. Сочиняются молитвы об истреблении крамолы супостатов. Взамен ожидаемой конституции выходит манифест о большем утверждении самодержавия. Своре охранников и сатрапов поручается водворение веры и нравственности, искоренение неправды и хищения, – призыв, равносильный для полиции самоубийству, задача, перед одной постановкой которой бледнеет рассказ о гоголевской унтер-офицерской вдове. Где же инициатор этих мер? Кто стоит за спиною [далее текст утрачен – М. и А.].

Нет, ни антиминные канавы перед дворцами, ни войска, ни молитвы, ни полиция не успокаивают государя, не по себе ему в Петербурге, и вот он в марте же наперекор стихиям спешит на дачу в Гатчину. Здесь дышится легче. Здесь так уместно набрать себе сподручных молодцов. Здесь безмолвие нарушается лишь приемом депутаций лакеев и кучеров, приказчиков и лабазников. Вдруг умилительную гармонию обрывает божья гроза, так некстати разразившаяся и почти над самым дворцом. Приходится перекочевывать в Петергоф, решившись на самое смелое предприятие – поохотиться, разгуляться после гатчинского затвора. Но божеское попущение и тут следует по пятам государя: начинаются лесные пожары. Ах, зачем это небо не является на свисток полиции и даже явно обнаруживает наклонность терроризировать.

Изголодавшемуся, обнищалому народу, ждущему передела земли, преподносится к Пасхе бесценный подарок в виде синодского указа, составленного на тему о крамоле. Народ отвечает смутным брожением, вылившимся в еврейский погром. Начинается правительственная расправа. Сверх обычных усмирений войсками и строгих судебных кар царь не задумывается санкционировать публичное сечение мужиков на городских улицах и площадях – единственная осязаемая царская милость. Одновременно с этим во дворце происходит прием еврейской делегации, которой государь заявляет, что движение против евреев дело социалистов. Тот же характер до конца выдерживается и во всех других мерах, вернее преступлениях правительства.

Начало царствования ознаменовывается казнью наших дорогих товарищей, в том числе Перовской, первый у нас случай исполнения смертного приговора над женщиной. Этого мы не забудем. Общая молва говорит о пытках после суда. Не решаемся подтвердить слух, не имея для того положительных доказательств. Далее следуют драконовские приговоры по делу Щедрина и других в Киеве, Старынкевича в Москве. Процесс ведется без судебного следствия, без прений, без защиты, без слова подсудимого, который за передачу гимназисту прокламации, подводится под смертную казнь и из снисхождения приговаривается к двадцати годам каторги. Назовем имена не в меру услужливых исполнителей правительственной травли: прокурор Моравский оспаривает лавры у одесского Стрельникова, генерал Бернов, полковник Бертенев, гимназические надзиратели Бородин и Галли. Нечего говорить о ежедневных преследованиях печати, стеснения земств, отсрочке открытия университетов в Томске и Тифлисе, технического института в Харькове, о репрессиях, обрушившихся на Петербургский и Московский университеты и на Казанский ветеринарный институт.

Не идет в разрез с общим тоном и дипломатия. Первым шагом в это области был вопрос об уничтожении политического убежища, встретивший деятельную поддержку только со стороны Германии. Затем несчастная Болгария, уже испытавшая прелесть некоторых русских порядков, обрекается в жертву тупоумию нового царя. Едва вступивший на престол, Александр III благословляет немцев Баттенберга и Эрнрота душить свободу Болгар.

Вот действия правительства, находящегося в состоянии невменяемости. Роковой приговор истории дамокловым мечом тяготеет над правительством Александра III, готовит его царствованию позорный финал.

Как постановка революционных задач, так и приемы борьбы всегда чужды рутины и верны вечно меняющимся условиям жизни. Для революционной партии настала пора более широкой и плодотворной работы. Результаты 1 марта далеко превзошли самые смелые наши ожидания. В народе нарождаются и зреют новые настроения. Известно, с каким сочувствием было принято объявление о 1 марта в значительной части крестьянства, рабочей среды и кое-где в войске. Сообщения, полученные нами из многих мест России, говорят о пробуждении народного сознания. Эти сведения отчасти по неудобству огласки, отчасти по своей отрывочности, не могут еще составить цельной картины, но дают нам право заключить, что близится время, когда народ выйдет из состояния глухого брожения, хронических надежд и разрозненных вспышек для совместной, сознательной борьбы с ясно назначенным врагом. Победа 1 марта повышает активность народного характера, поднимает дух протеста. Народ начинает сознавать фикцию идеи царизма и заменяет ее то смутным пока представлением о какой-то другой силе, действующей в его интересах, то прямым признанием своей солидарности с социалистами.

Напрасно кастраты мысли указывают нам на беспочвенность наших требований, на бесплодность наших усилий. Так ли это? Россия за последние четыре года пережила столько, сколько другой народ не переживает и в полстолетие. Смеем думать, что эти перемены в большей части куплены кровью наших мучеников. Зарождающиеся общественные требования служат слабым эхом наших требований.

Вопрос о бесправии и безысходной нищете народа выдвинут на очередь и поставлен ребром деятельностью социалистов-революционеров. Правда, тяжела наша борьба, при ужасающем неравенстве материальных сил, она ведется при нечеловеческих условиях. Но неужели безрассветная тьма невежества, полное бесправие и пришибленность личности и общественных групп, вырождение задавленного и ограбленного народа, официальный идеал скотоподобия, беспробудная апатия общества, безграничный произвол и деспотизм власти, – неужели все это недостаточные стимулы для неотложной борьбы с условиями, порождающими такой порядок вещей? Правда, в некоторой части общества вспыхивает ярая злоба против нас. Но именно эта злоба доказывает, что удары направлены по назначению, что враг чует серьезную, неминуемую опасность. Препятствия удвоят нашу энергию. На смену выбывших из строя борцов, которые все самоотверженно пали при исполнении святого долга служения свободе и счастью родины, приходят новые силы, готовые с той же страстью продолжать революционную работу во имя великой идеи, служащей нам путеводной звездой, неистребимой идеи воплощения правды и справедливости в общественных отношениях. Перед нами более трудная, но зато и более благородная задача. Организация революционной боьбы расширяется и крепнет, готовясь нанести решительный удар врагу.

Из деревни сообщают, что в народном настроении можно отметить две характерные черты, а именно: никакого сочувствия к личности покойного государя, никакого к нему сожаления и смутное ожидание каких-то перемен в своей жизни. Чувствуется, что в народе совершается брожение, что повысился уровень его общественности, что его ум и чувство словно вышли из обыденной колеи спокойного отношения к своей судьбе и к окружающей жизни.

В народе живет еще царь, как его доброжелатель, но народ совсем изверился в его силе, в его инициативе. Последнее десятилетие и в особенности два года деятельности революционной партии сделали свое дело. Революционная деятельность постепенно разрушала старые фикции и создавала идеи, более соответствующие действительной жизни. В народе сложилась уверенность в существовании людей, простых смертных, заботящихся о народном счастье. Это великая заслуга, которой может гордиться русский революционер. Этой сложившейся в народе идее принадлежит в будущем великая роль, и степень ее распространения в народе, быть может, определит исход революционной борьбы.

Непосредственно после 1 марта началось простое нападение со стороны правительства. Ошеломленное и разъяренное, оно кинулось искать врага по улицам и домам Петербурга. Кто пережил в Петербурге дни, наступившие после 1 марта, не забудет зрелища бесчисленных правительственных агентов, шпионов и полицейских, рыщущих по городу, высматривающих, выслуживающихся и хватающих. Без преувеличения можно сказать, что в то время брали людей, потому что они шли, потому что стояли, потому что взглянули, потому что не посмотрели. При такой системе арестов можно было, конечно, при большом числе невинных захватить и множество опасных лиц. Партия, нанесшая правительству решительное поражение, не была приготовлена отразить бешенное нападение. Аресты велись и в провинции с довольно значительным счастьем для правительства. Но как бы ни был велик урон партии, она быстро заживляет свои раны. И теперь уже, в момент, когда пишутся эти строки, погибшие заменены новыми людьми, одушевленными примером товарищей-героев.

В Петербурге арестованы: 28 ноября А.Д. Михайлов (нелегальный); 11 января Г.М. Фриденсон (нелегальный), А. Баранников (нелегальный), на его квартире Клеточников, агент Третьего отделения, и Н. Колодкевич (нелегальный); 13 января Л. Златопольский. В феврале арестованы: рабочий Василий Меркулов; 27 февраля М. Тригони и А. Желябов (нелегальный); 1 марта Н. Рысаков (нелегальный), 2 марта в булочной Исакова – Орлов (нелегальный), 3 марта Геся Гельфман (нелегальная), Тимофей Михайлов (нелегальный).

После 1 марта арестованы: на Пороховых заводах обер-фейерверкеры Иванов и Филиппов, Осипович и пять человек на заводе; бухгалтер фабрики Мура Ф. Люстич, сын бывшего смотрителя тюрьмы Петропавловской крепости Н. Богородский, семейство Решко, в их квартире студент Иванов. 8 марта арестована Софья Перовская (нелегальная), 15 марта – А. Иванов-Писарев (нелегальный), 16 марта Н. Кибальчич (нелегальный), 17 марта М. Фроленко, воспитанник школы правоведения А. Тырков, поляки Богушевич и Лясковский, фельдшер Попович, студенты Медико-Хирургичсекой академии Тычинин, Цедзельский, Лодзинский, Доброхотов, Дубровин, Ильин, Глазко, Еленковский, Матвеев, Беляев; студенты университета Переляев, Россиков, Перов, Панин, Машковцев, Шамшин, Устимович, Левченко, Черемшанский, Удинцев, Попов, Калиноградский, Горбачев, Волькеншнейн, Колитовский, Расторгуев, Тенишев, Норкевич, Вороновский, Попович, Знаменский, Урсинович, Маркозов, Эйхорн, Троицкий, Ферсор, Вольшинский, Черняховский, Вериго, Вишневский, Рождественский; студентки медицинских курсов Штенко, Чернявская, Левандо, Франк; студентки Бестужевских курсов Цылеева, Смичевская, Лебедева, Бердичевская, Юркевич, Лазарева, Малахова, студенты Тринкель и Гаусман, четыре воспитанника школы военных топографов, Беспалов, Аарончик (нелегальный), А. Личкус, фельдшерица Калининской больницы Л. Чемоданова (нелегальная), слушательницы фельдшерских курсов Покровского общества Федорчукова и Е. Оловянникова, студенты-технологи Майковский и Гатовский. 1 апреля взяты на улице Г. Исаев (нелегальный) и студенты Гомалицкий и Подбельский (нелегальный). Арестованы все Смирновы, мужчины и женщины, живущие в Петербурге. Арестован служащий порта В. Глазунов, за то, что не ночевал дома. Арестован Буланов, бывший офицер морской службы и Дегаев (выпущен). Арестованы рабочие П.Скворцов, И. Михайлов, Гаврилов, Мац, Бакк, Долбинский, Конкалович, Савельев, Зундштером, Рабаков, Коряев, Юрьев, Корсак, Фридензон, Герман, Петерсон, Паули, Н. Ивановский, И. Гурьев, акушерка Баранова, двое Покровских, служащих в Синоде, и семья Покровских в Гусевом переулке, Конопкин (нелегальный). 28 апреля арестован лейтенант Н. Суханов, две его сестры и племянник шести лет. 2 мая на улице взята Л. Терентьева, следствием чего было открытие типографии «Народной воли», хозяева которой успели скрыться. В настоящее время продолжаются аресты среди рабочих.

Не станем перечислять обыски, предпринятые после 1 марта. Они производились без числа и без разбора. В Петербурге почти нет дома, не испытавшего обыска. Некоторые дома оцеплялись войсками и полицейскими и обыскивались сверху донизу, дома на Фурштадской, на Малой Итальянской, все дома на набережной Невы по пути следования погребальной царской процессии и другие. 15 апреля обыскивались все больницы Петербурга, тревожили тяжело больных, искали нелегального человека с крестьянским паспортом, которого не нашли.

В Москве арестованы 8 апреля при расклейке прокламаций студент Старынкевич, Дьяконов, Коган-Бернштейн (нелегальный), высланы студенты П.Викторов, Кащенко и Гофман. Обыскивались все подвальные этажи домов на улице Мясницкой, в ожидании прибытия «монарха». В Киеве арестованы: два брата, студент и гимназист Бычковы, студент Чайковский; взята типография фракции «террористов-народников» и при ней трое мужчин. В первых числах апреля арестована Фани Морейнис, а на ее квартире – М. Ланганс и А. Якимова (нелегальные). В Харькове арестованы рабочий П. Лабанчук, воспитанник реального училища С. Обездинский, студенты Д. Цимблер и Н. Лебедев, дворянин Сипович. В Одессе после 1 марта арестованы сорок человек. Произведены аресты в Курске, Полтаве, Миргороде, Костроме, Варшаве, Ровно, Витебске, Белостоке. При переезде через границу арестованы Николай Морозов и Александр Остафьев (нелегальные).

С 1 марта по 15 июля на народное освобождение поступили суммы: от Кудрявой 20 рублей, Волека – 60 р., С. – 15 р., Л.Л. – 116 р., Филиппа– 2000 р., К.И. – 150 р., Кассы помощи «Народной воли» – 129 р., Ъ – 22 р., Молнии – 29 р., Г. – 8 р., Т. – 11р. 68 к., Барыни – 3 р., У. – 193 р., Щ. – 2 р., КЦ – 10 р., Жаворонка – 100 р., Б. – 25 р., Кулака – 281 р., О – 23 р., Новорожденного – 60 р., Неизвестного – 950 р., УРУ – 500 р., Власа – 15 р., Грузина – 1 р., Миколы – 1 р., Нерусского – 1 р., Сочувствующего – 1 р., Армянина – 1 р., К. – 1 р., Хо – 1 р., Хохла – 3 р., из К. – 275 р., Ученика – 50 к., Улана – 1 р. 50 к., Сергея – 4 р., Наследника – 1 р. 50 к., Правдолюба – 2 р., Сочувствующего из Ярославля – 22 р., через О. – 4 р. 10 к., от Новичка – 1 р., от Т. и К. – 20 р., Последние – 49 р. 85 к. получены по листку № 26, от Кузнеца – 3 р., Доктора – 50 р., Гражданина – 1 р., от Д. – 25 рублей.

В августе 1881 года Победоносцев писал царю: «Дело безопасности в столице Вашего Величества – дело страшно трудное. Никакого сомнения в том, что с наступлением осени начнутся повсюду заговоры, слухи, дикие проявления и попытки, а власть не организована. Петербург – центр всех заговоров и смут».

14 августа 1881 года Александр III подписал «Положение о мерах сохранения государственного порядка и общественного спокойствия». На территории империи Кабинет министров и министр внутренних дел мог вводить «усиленную и чрезвычайную охрану». Губернаторы могли запрещать народные, общественные и частные собрания и праздники, закрывать торговые и промышленные предприятия, ссылать, судить военным судом, проводить закрытые судебные процессы. Приговоры военных судов могли утверждать генерал-губернаторы. Жандармы и полицейские получили официальное разрешение задерживать на пятнадцать дней всех подозрительных и тех, кото они захотят объявить подозрительными, а также обыскивать все и всех в любое время. «Положение о чрезвычайной охране» дало генерал-губернаторам право административного ареста в тюрьме или крепости на срок до трех месяцев всех, кого они пожелают, право штрафов до трех тысяч рублей, право закрытия всех газет и журналов, право закрытия на месяц всех учебных заведений. В Министерстве внутренних дел было создано Особое совещание из четырех человек от МВД и Министерства юстиции, получившее право с санкции министра внутренних дел ссылать без суда всех лиц, которых оно захочет, на срок до пяти лет с последующим его продлением. За всеми репрессированными установлен негласный надзор полиции.

До 1917 года в какой-нибудь российской губернии всегда действовало «Положение о чрезвычайной охране». За тринадцать лет своего правления Александр III утвердил почти сто смертных приговоров, по которым не помиловал семнадцать человек, казненных в тюрьмах. По политическим делам арестовывались тысячи человек, сотни людей были отправлены на каторгу, многие были замучены в казематах, сошли с ума, покончили жизнь самоубийством, умерли от тюремных болезней, тысячи сослыны. Студент петербургского университета и член группы Перовской двадцатидвухлетний Аркадий Тырков был выдан Рысаковым в марте 1881 года, на основании одного показания три года находился в психиатрических больницах, в 1884 году был пожизненно сослан в Восточную Сибирь, в Минусинск. В 1884 году ему определили двадцатилетний срок ссылки, который закончился в 1904 году. Таких людей, у которых самодержавие, по выражению революционера Германа Лопатина «слизнуло жизнь», было множество и, несмотря на неограниченный произвол и ужасающие злоупотребления чиновников, жандармов и полиции, постоянно увеличивалось. Сосланному ни за что, выдающемуся русскому писателю Владимиру Короленко предложили подписать присягу Александру III, по которой он был обязан доносить на товарищей и вообще на всех. За отказ это сделать Короленко из Перми был отправлен в глухое село в ста километрах от далекого Якутска. Короленко писал: «Законным властям дано опасное право – право произвола и жизнь доказала массой ужасающих фактов, что они злоупотребляли этим правом. Произвол вторгается во все стороны жизни, часто в самые честные и законные и, задушив эти стремления, порождает разлад между законом и совестью».

В 1885 году срок ссылки «ни за что» у Короленко закончился. В первый же день его приезда в Москву писателя арестовали за праздничным семейным столом. Жандармы подделали письмо, в котором полицейский даже непохожим на его почерком писал: «Я покрыл уезд сетью нелегальных организаций. Вл. Короленко». Экспертиза почерка, само собой, не проводилась, никто не заинтересовался, как за три часа Короленко успел «покрыть уезд» нелегальной сетью. Выдающегося писателя перевезли в Петербург под усиленной охраной, где долгое время допрашивали в доме предварительного заключения. Поскольку Короленко твердо стоял на том, что он не писал письмо, оно поддельное, – то его все же выпустили. Жандармы установили за ним негласный надзор. Когда известный всей России и Европе писатель Владимир Короленко посетил с лекциями Соединенные штаты Америки, по возвращении на родину жандармы завели на него дело, несправедливо обвинив в том, что он часто выступал перед американскими рабочими с антиправительственными речами. Короленко мгновенно в прессе доказал, что он не знает английского языка и с ним не было переводчика, а выступал он с лекциями о литературе в учебных заведениях. Над жандармами и покрывавшей их монархией в тысячный раз смеялось общество во многих странах. Александр III успешно и быстро приближал 1917-й год.

Новым начальником личной охраны императора стал генерал-майор Петр Черевин, сменивший И. Воронцова-Дашкова, назначенного министром двора. 3 сентября 1881 года указом Сената была создана «Собственная Его Величества охрана», в которую вошли секретная часть, дворцовая полицейская служба, гвардейцы конвоя и железнодорожная инспекция. В охране царя стало служить несколько сот человек, а ее начальник подчинялся только императору. Все служащие императорских резиденций были тщательно проверены на благонадежность и получили пропуска со своими фотографиями, удостоверенные жандармами и охраной. Десятки постов охраны несли дворцовую службу. Александр III не объявлял заранее своих маршрутов, и охрана несла службу сразу на нескольких направлениях. Всю свою самодержавную жизнь император прожил под усиленной охраной, всегда и везде его сопровождавшей. Вера Фигнер писала: «Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен».

Осенью 1881 года в Москве члены Исполнительного Комитета «Народной воли» Фигнер, Тихомиров, Корба, Ошанина, Теллалов, Грачевский, Богданович и Златопольский продолжили работу в Москве. Была восстановлена на Солянке типография «Народной воли», в которой тысячными тиражами выходили 6,7,8 и 9 номера газеты революционеров, ее «Листки», третий номер «Рабочей газеты», листовки и прокламации к рабочим, военным, казакам. В Москве была восстановлена динамитная мастерская. Исполнительный Комитет писал, что он готовит бунт для свержения правительства и просил крестьян сговариваться друг с другом, запасаться оружием, не верить начальству и быть наготове. Газета «Народная воля» утверждала в то же время, что «организация крестьянских сил не входит в наши расчеты, а крестьянское движение в минуту действия способно породить не более, как хаос и анархию». В Москве активно действовала созданная Петром Теллаловым «Рабочая группа пропагандистов» из студентов и нелегалов, бежавших из ссылок. Была разработана специальная инструкция для пропагандистов, работающих на московских фабриках и заводах. Халтурин и Теллалов за городом обучали пропагандистов, разбирая работу Лассаля «Труд и капитал», книги и статьи о европейском пролетариате. Однако попытки создать большую организацию рабочих-народовольцев натыкались на жесткие действия полиции, активно внедрявшей провокаторов в заводские кружки. Работать народовольцам предстояло годы, и не все были к этому готовы, понимая, что их быстро арестуют и дадут, в лучшем случае, двадцать лет сибирской каторги. Большинство в Исполнительном Комитете предпочитали активные действия против властей, заявляя в листовках, что «цареубийства будут производиться систематически, и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся, и свободные учреждения не заменят царского режима». Исполнительный Комитет начал готовить военный переворот, работа над которым активизировалась осенью 1881 ода. В Петербург из Москвы был переведен Теллалов и почти тут же арестован. В октябре 1881 года в Москву из Одессы приехала Вера Фигнер. Она поняла, что «Народной воле» работать в Петербурге после 1 марта – значило идти на неминуемую гибель, так как членов и агентов Исполнительного Комитета после появления на улицах столицы империи арестовывали очень быстро после опознания провокаторами, дворниками, лавочниками, знавшими их в лицо. Фигнер также быстро поняла, что Москва не смогла заменить Петербург в деле революционной борьбы с самодержавием:

«Всякий скажет, что Петербург был главным очагом революционного движения семидесятых годов. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллигентских сил страны, он из года в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались революционные организации общероссийского характера, сохранявшие преемственность и последовательно связанные между собой – «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля». Здесь же эти организации черпали своих сторонников. К Петербургу тянулись провинции, получая оттуда импульсы. Отсюда шла моральная поддержка, давались лозунги, раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы и революционные выступления, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы. Революционные издания печатались только в Петербурге и отсюда распространялись по всей России.

Рабочие Петербурга были наиболее подготовлены к восприятию идей социализма и революции. Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди учащихся всей России. При студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди его. В Петербурге никогда не прерывалась революционная традиция, вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город – значило утратить почву революционного прошлого. Такой переезд был, по сути, эмиграцией, ссылкой, которые грозили крайне тяжелыми последствиями.

Москва, куда был перенесен Исполнительный Комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них – «нечаевцы»…

Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного Комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит… Из 28 человек, бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного Комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины – Корба, Ошанина (совсем больная) и я – и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, … 2) П. А. Теллалов, … 3) Юрий Богданович, … 4) Савелий Златопольский, … 5) Лев Тихомиров… Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было – они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, – он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня – недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный Комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики».

Так Исполнительный Комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполнительного Комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие».

Усилиями Фигнер, Грачевского, всего Исполнительного Комитета начала расширяться деятельность «Народной воли». Было создано «Христианское братство» – для объединения всех сектантов – противников господствующей официальной церкви. Секция «Народной воли» издала «Соборное уложение и послание христианского братства»:

«Существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям Божиим и духу христианского учения».

Вера Фигнер с товарищами начала готовить военный переворот. Это оказалось почти невозможным, поскольку несколько десятков офицеров во главе с Сухановым, Штромбергом, Серебряковым и Буцевичем составляли каплю в море российской армии, представлявшей изолированное и своеобразное сословие с особыми интересами и твердыми понятиями совести и чести. Народовольцы понимали, что широкое оппозиционное движение в войсках в начале 1880-х годов было совсем неглубоким.

Руководитель Военно-революционной организации «Народной воли» на юге России подполковник М. Ашенбреннер вспоминал: «Ближайшие причины революционного брожения между офицерами: безнадежное, отчаянное положение России; влияние литературы и прессы, легальной и нелегальной, верно отражавшей русскую действительность; военно-революционная традиция, никогда не умиравшая, носителем которой всегда были отдельные лица; знакомства и связи с революционерами, а главное – привлечение военных к усмирительным операциям и к полицейской службе. В больших городах войска содействовали полиции в антипатичнейших предприятиях: арестах, облавах, охране арестованных, при усмирениях, судах, казнях. Солдаты и офицеры, отправляясь на усмирения, смущались, обижались, роптали и озлоблялись. Невольное участие в жестоком и несправедливом деле и служение оружием в нечистых руках будили совесть у более чутких и отзывчивых.

Такие офицеры стали собираться и совещаться о том, как они должны относиться к современным событиям и как должны вести себя при усмирениях.

Военные кружки возникали одновременно в разных концах России, делились на части, как клеточки, или почковались, и эти части оставались между собой в тесной и постоянной связи и вырабатывали общую или одинаковую программу.

Пропаганда была настолько действенна, а почва так благодарна, что повсюду стали складываться кружки: в Кронштадте – морские, артиллерийский, армейский, в Петербурге – в военных академиях, кроме академии Генерального штаба, в военных училищах, в Хельсинки, в Северо-Западном крае, в центральных губерниях, на Волге и на Кавказе.

Красота нашей жизни состоит в том, что каждая добитая или не добитая жертва гонения создает заступника и мстителя, а все поле русской жизни было усеяно мертвыми костями. Крутые меры воздействия, изнурительное по своей длительности и жестокости предварительное заключение, свирепые приговоры и казни, массовые ссылки в каторгу на долгие сроки, ссылка в Якутское и Колымское поселения, административная высылка гуртом в гиблые места – все это возмущало до глубины души общество во всех концах и закоулках, захватывая беспартийных военных.

Может быть, армия и должна быть беспартийной, но в действительности она всегда вовлекается в борьбу партий из-за власти. Войска должны быть слепым орудием господствующего класса и существующей власти. У сознательного воина такое открытие вызывает чувство глубокой обиды. Малосознательные воины, напитанные мыслью о беззаветной преданности царю и отечеству, о слепом повиновении начальству, ответственному за последствия – такие военные при острых, кровавых столкновениях смутно чувствуют, что правда не всегда бывает на стороне высшей власти. Во многих случаях, когда привлекали войска к усмирению крестьянских волнений, когда соседние землевладельцы оттягивали у крестьян землю, когда описывали всю движимость общества в уплату небывалой, поддельной неустойки с фантастическими цифрами, солдаты хорошо понимали, что такое обидное разорение совершалось по почину не чиновного даже, а случайного человека. Вышколенному и исправному солдату становилось ясно, что в данном случае он служит неправому делу, не власти, а первому встречному мошеннику, пожелавшему поживиться за счет темноты и беззащитности мужика. Для сознательного офицера, способного обобщать частные случаи и определять общие причины, легко было видеть, что войска должны служить отечеству только от внешних врагов.

Пробужденная мысль и совесть не находили успокоения. Каждый день, в течение ряда лет, разжигали совесть яркие факты сугубого насилия, и явного беззакония, которые разносились в отдаленнейшие места, где и подхватывались. Так было потому, что власти делали свое дело со скандальной откровенностью либо по своей некультурности, либо с целью задушить устрашением всякое проявление свободолюбия и своеволия.

Но кормчий, управлявший государством, глубоко заблуждался. Он сеял ужас, а вырастало возмущение. Он оказался лучшим пропагандистом в мире. Разумная умеренность и существенные уступки привели бы к иным последствиям. Но полицейская бюрократия была неспособна уступить, даже сознавая необходимость уступки ради сохранения престижа, который она уже давно потеряла.

Мы тянулись к небу из грязи и, принимая решения, переживали великую душевную бурю, которая потому и была благодетельна, что вызывала все силы дремавшие из глубины души, которые иначе там бы и замерли. Нас смущали сознание слабости наших сил и великая ответственность за увлечение на гибель многих других, которые, быть может, мирно и благополучно окончили бы в свое время свое земное странствие. Демон сомнения внушал лукавые мысли о негодности среднего человека для великого дела, а не всякий же обязан быть героем. Появлялись горькие мысли о неподготовленности людей, которых с юности и в течение всей жизни воспитывали не для самодеятельности, а для точного исполнения команды. К этому надо прибавить некоторую дозу привитой нам обломовщины, беззаботности и халатности. Встревоженная совесть внушала мысль о необходимости исполнить свой гражданский долг во что бы то ни стало. Разум говорил, что для борьбы нужны и герои и рядовые, без которых герой бессилен, что в большом деле применяется разделение труда и каждому достается задача по его силам и способностям. Формулу «в борьбе обретешь ты право свое» надо дополнить – «обретешь и силу, и смелость».

Офицерские кружки самообразования постепенно превратились в политические кружки. Внутренняя политика правительства будила только политические страсти и вызывала у всех оппозиционно настроенных неоформленное стремление остановить эту каннибальскую пляску. Военная молодежь вошла в ряды русской демократической социалистической интеллигенции. Члены этой разбросанной семьи были связаны духом братства и узнавали друг друга при встрече без условных знаков. Любимыми поэтами и писателями военной молодежи были Лермонтов, Некрасов, Шевченко, Шиллер, Байрон, Мицкевич, Гейне, Толстой, Тургенев, Гаршин, Диккенс, Флобер, Доде, Стендаль и Золя. Читаемая нами нелегальная литература обращалась к разуму и учила нас критически относиться к явлениям русской жизни, будила совесть, исправляла мировоззрение и переоценивала ценности, указывала выход к светлому будущему: «личность, даже великая, составляет не более как искру, которая может взорвать порох, но не воспламенит камня». Наши учителя говорили нам: «Самодура повалить легко, но повалишь ли этим самодурство? Чем больше доводов, тем больше ног, чем больше ног, тем медленнее походка».

У нас всякая оппозиционная деятельность завершается неблагополучно, а конспиративная политическая работа протекает при особенно тяжелых условиях. Она недолговечна и потому не допускает строгого разделения труда по способностям. Каждый из офицеров-радикалов заранее считал себя обреченным. По условиям военного быта строгая конспирация невозможна.

Для успеха борьбы нужно сосчитать силы противника и собственные. Нужен ясный и осуществимый план действий, организация центра и местных органов. Нужны известные приемы действия и согласованность всех операций. Цель или план предстоящей борьбы определяет средства или тактику. В этом и состоит весь смысл организации.

Тактика народовольцев указывала только на приемы партизанской войны, но для действия более значительными массами нужно было учиться на практике. При этом учителями обычно бывают наши ошибки, конечно исправимые, и ошибки противника, всегда поучительные и выгодные, общее одушевление и дружное сотрудничество, быстрота и смелость операций и счастливый случай. Изолированные попытки восстания обречены на неудачу, потому что без содействия фабричных рабочих, железнодорожников, без широкого народного и общественного движения восстание может иметь только воспитательное значение, за которое придется заплатить слишком дорого. Так мы думали на юге, так мы думали и на севере. Никто из нас не питал надежды на присоединение к военному движению значительных рабочих и особенно крестьянских масс. Тем не менее мы признали, что единственной целью военной организации должны быть переворот, восстание.

В состав центральной группы военной фракции партии «Народная воля» входили лейтенанты Суханов, Штромберг, Серебряков, Буцевич, Завалишин, артиллеристы Рогачев, Папин, Николаев, потом Дегаев, Похитонов; в декабре 1882 года были вызваны Ашенбреннер и казак Сенягин. Центральная группа разослала своих агентов и эмиссаров по офицерским квартирным стоянкам. Они и подготовленные офицеры, попавшие по назначению начальства в провинциальные полки и батареи, всюду встречали живейшее участие. Освободительное движение захватило наиболее интеллигентную часть военного общества и повсюду стали возникать дружные кружки, многие из которых в конце 1881 года присоединились к «Народной воле».

Роты и батальоны привлекались властями к разнообразным охранительным и усмирительным операциям, и такая практика должна была определить способы нашего содействия развитию всяких протестных или боевых выступлений. Имея в своих руках группу солдат, всегда можно с небольшим риском уклониться вместе со своей командой от точного выполнения планов начальства, расстроить их, и не только оттянуть развязку, но внести беспорядок в общую операцию.

Приказано вести роту к казначейству, арсеналу, в рабочий квартал, на соборную площадь, к острогу или провиантским складам – офицер может, по недоразумению, заблудиться с ротой.

Приказано разогнать толпу прикладами или даже штыками – офицер может приказать солдатам бестолково метаться, шуметь, кричать, но не драться, а приближаться к толпе сомкнутым строем и затем рассыпать людей цепью, при этом легко расстроить порядок и смешать солдат с толпой, в которой даже желающий действовать оружием утрачивает эту возможность. Сам этот маневр охватывания толпы цепью имеет для присутствующего начальства видимость очень ловкого приема.

Смешение солдат с толпой приводит к хорошим последствиям. Другая рота, вызванная чтобы поправить дело, не решится стрелять или колоть, потому что в толпе есть свои солдаты, а если пойдет в атаку, то скорей всего бестолково запутается в толпе – словом, операция будет парализована. Смешение солдат с толпой дает офицеру прекрасный случай тут же для агитации в самой толпе.

Если прикажут стрелять в толпу, можно запретить солдатам стрелять по людям, и если солдаты любят своего командира и верят ему, они охотно его послушают. Первый и второй залп в воздух делают роту малоспособной для враждебных действий против толпы, и начальству только остается заменить ее другой, более надежной частью. Эта другая часть, узнав, почему её вызвали на смену, может или последовать данному ей примеру, ибо в таких случаях даже организованная группа людей легко увлекается подражанием, или надежная рота будет действовать нерешительно.

Если рота будет встречена провокаторским выстрелом из толпы, солдаты могут утратить самообладание и опытный командир должен предусмотреть и это и заранее определить свое поведение. Для спасения солдат от преступного покушения офицеру придется так или иначе пожертвовать собой, и такая жертва не будет напрасной. Офицер будет наказан: что же делать, если в наше время приходится быть мучеником, если не хочешь быть подлецом.

При облавах и арестах расторопный офицер может, по недоразумению или по ошибке, сохраняя всю видимость исправного и точного исполнителя, задержать, например, шпиона или сыщика, и пропустить через цепь, например, спасающегося от ареста.

При охране арестованных политических караульный офицер может при удобном случае передать письмо и письменные принадлежности, переговорить с ними, исполнить их поручение. Поручик Тиханович на своем дежурстве вывел арестованного народовольца Иванова из образцовой киевской тюрьмы на глазах часовых, и строжайшее следствие не открыло истинного виновника. Только Дегаев впоследствии выдал Тихановича.

Известно, что в каждом городе существуют громадные неприкосновенные запасы оружия, патронов, снарядов, даже орудий на случай мобилизации, и эти склады расположены на окраинах и охраняются тремя солдатами и ефрейтором. Снять этот пост ничего не стоит – дело очень немудреное – и передать народу оружие. Рота может арестовать особенно ретивых начальников, расстроить планы начальства и поселить в штабах неурядицу. Рота может ворваться в тюрьму и освободить политических заключенных.

С небольшими силами можно обезоружить приблизительно в один и тот же час всю русскую армию. Известно, что на пасхальную заутреню отправляются в церковь все войска при портупеях со штыками, а казармы с ротными арсеналами остаются под охраной немногих дневальных из евреев или мусульман. Десять человек вооруженных и с повозкой могут быстро снять дневальных и вынуть все боевые трубки из винтовок, положить их в мешок и выбросить в ближайшую реку.

Военная организация «Народной воли» рассчитывала в нужный момент собрать около ста офицеров из провинции, офицеров из морских, артиллерийских и пехотных кружков в Кронштадте и Петербурге, два морских экипажа из восьми тысяч матросов, два морских экипажа из восьми тысяч матросов, два небольших броненосца и девять крепостных фортов в Кронштадте. Все это составляло очень внушительную силу.

Предполагалось, во-первых, захватить кронштадскую крепость с фортами и попытаться привлечь к восстанию гарнизон в несколько десятков тысяч и значительную часть броненосного флота, выкинуть красное знамя и атаковать Петербург. Во-вторых, в день майского парада арестовать в виду всей гвардии царя, великих князей Николая Николаевича, Владимира Александровича и других и всю царскую свиту и, если будет возможно, отвести их к двум миноносцам, которые к этому моменту подплывут поближе к Марсову полю, а затем заключить их в кронштадских фортах. Если будет невозможно отступить с пленными под прикрытие боевых рабочих и студенческих дружин с бомбами, вследствие вмешательства гвардии, – то истребить царя со свитой и погибнуть. Впоследствии пришлось признать, что пленение пехотинцами конного царя со свитой едва ли было возможным, а потому приходилось бы прямо истребить царя и князей. Это выступление должно было идти с содействием Исполнительного Комитета и его сил. Он же бы и составил бы Временное правительство.

На успех такого предприятия можно было рассчитывать, а в случае неудачи – истребление царя и высших сановников явилось, как мы думали, прологом великой русской революции. Такие смелые и немногосложные планы и предприятия удаются лучше. Дегаев ничего не подозревал о таких замыслах, но все-таки оказал большую услугу правительству, выдав военную организацию почти в полном составе.

Собиратели земли русской и их наследники, стоя на перепутье между Европой и Азией, усваивали самые дурные западные образцы, упорно сохраняя свойства, привитые им татарщиной и византийскими цивилизаторами. Постепенно сложился вотчинный бюрократический строй, основанный на хищении общественной казны и расточении народного достояния. По-видимому, такая система не могла быть долговечной, – но спрут, сосавший жизненные соки народного организма, разрастался вместе с возмужанием могучего, трудоспособного, но инертного народного тела. Правительственная система оказалась огнеупорной, и самые тяжелые исторические уроки не могли ее расплавить, ибо паразит имеет тенденцию умирать вместе с жертвой, питающей его, если он только не будет устранен сильными хирургическими средствами.

Лейтенант Буцевич, поручик Рогачев, подполковник Ашенбреннер ездили по всем российским военным кружкам и группам, вырабатывая общую программу и согласовывая детали будущего восстания. Прокламацию «Исполнительный Комитет офицерам русской армии» находили в Москве, Смоленске, Орле, Витебске, Риге, Вильнюсе, в Константиновском и Александровском юнкерских училищах, в Одессе, Киеве, Харькове, Николаеве, Пскове. Большое впечатление в России и Европе произвел знаменитый Процесс Двадцати, прошедший в течение шести февральских дней 1882 года – на котором судили дворянина Александра Михайлова, бывшего студента Николая Колодкевича, дворянина Александра Баранникова, дворянина Николая Суханова, коллежского регистратора Николая Клеточникова, сына фельдфебеля Михаила Фроленко, дворянина Михаила Тригони, дворянина Фердинанда Люстига, сына почтальона Григория Исаева, сына псаломщика Ивана Емельянова, купеческого сына Григория Фриденсона, солдатского сына Василия Меркулова, мещан Льва Златопольского, Айзика Арончика, Макара Тетерку, Николая Морозова, прусского подданного Мартина Ланганса, дочь титулярного советника Людмилу Терентьеву, дочь коллежского советника Татьяну Лебедеву и дочь священника Анну Якимову. Все они обвинялись в государственных преступлениях и в принадлежности к террористическому тайному обществу, именовавшего себя «русской социал-революционной партей». Внимание России опять, через год после 1 марта, было приковано к Петербургу. Тот подданный, кто до этого знал только о казни цареубийц в апреле 1881 года, теперь узнал программу и дела Исполнительного Комитета «Народной воли». Узнал и стал размышлять, кто прав – власти или народовольцы. Удачный военный переворот народовольцев-офицеров не по дням, а по часам становился все реальнее и реальнее. На глазах всего мира самодержавие опять само себя высекло, и в этот раз это заметили и стали оценивать сотни тысяч людей в России и Европе.

Двадцать народовольцев обвинялись в совершении, для достижения целей тайного преступного сообщества, ряда посягательств «на жизнь священной особы почившего монарха и других преступлений революционного характера, с целью ниспровержения существующего строя». Само собой судило Особое присутствие Правительствующего сената с участием сословных представителей. Во время суда в апреле 1881 года над первомартовцами империя была в ступоре от убийства Александра II, и о поведении народовольцев и речи Андрея Желябова на суде стало известно только в среде революционеров и инакомыслящих. Внимание остальных сословий империи было приковано к самому факту царского взрыва на набережной Екатерининского канала. Речь Андрея Желябова переписывали студенты и рабочие. Завещание Александра Михайлова читала и пересказывала вся страна. Теперь сто миллионов подданных знали, что агенты грозного и вездесущего Исполнительного Комитета хотели счастья своему народу и жертвовали собой в борьбе с монархией. Впервые империя узнала, что среди миллионов подданных есть «горсть героев», как стали называть народовольцев, у которых собственное «я» полностью совпадает с «я» народным и за это они умирают. В обществе узнали, что отчаянным Терентьевой и Якимовой было по двадцать лет, грозному взрывнику Исаеву – двадцать четыре, отчаянному Баранникову – двадцать три, а руководителю «Народной воли» Александру Михайлову – двадцать пять лет. По мере публикаций материалов Процесса Двадцати в российских и европейских газетах, в листовках и прокламациях «Народной воли» число сочувствующих революционерам-социалистам стремительно росло. В империи впервые в ее истории стала создаваться революционная ситуация. Зимнему и Победоносцеву было все равно. Им было все равно с конца XVIII века. Паразит умирает вместе с жертвой, если не будет удален хирургическим путем. Справедливость этих слов пришлось определять миллионам невинных и беззащитных жертв в 1917 году. Тогда самодержавию вдруг стало не все равно, но было уже поздно, потому что погибших оживить нельзя.

Время, когда в России судили судом присяжных, к 1882 году безвозвратно ушло. Народовольцев судили военные суды и Особое присутствие Сената упрощенным способом. Доступ публики в зал судебных заседаний блокировался с помощью пригласительных билетов доверенным лицам. Судьи пытались лишить народовольцев слова и прерывали, сбивали их бесконечное число раз. В официальной прессе публиковались куцые официальные отчеты из зала суда. Свидания защитников с подзащитными запрещались. Царский суд не судил, а подводил политических подсудимых под приговор, уже продиктованный Победоносцевым через Александра III. Сам царь любил заменять казнь быструю на виселице на казнь медленную, в казематах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей. Там народовольцев активно мордовали и мучили бандиты с государственными удостоверениями. Чтобы замучить революционеров в казематах, тюремщикам обычно хватало года или двух. Несмотря на то, что народовольцев после ареста ждала мучительная смерть в одиночных камерах, Исполнительный Комитет постановил, что революционеры могли отстреливаться при задержании только для того, чтобы уничтожить документы и шифры: «Член Исполнительного Комитета, попавший в руки правительства с явными уликами, должен на предварительном следствии и дознании отказаться от дачи показаний, а на суде руководствоваться интересами партии, а не личными. Он должен назвать себя не членом Исполнительного Комитета, а его агентом третьей степени, потому что Комитет должен оставаться для правительства грозным и неуловимым».

«Горстка героев» «Народной воли» сцепилась насмерть с царской администрацией на свободе и в темницах. Самодержавие очень боялось народовольцев, даже арестованных, избитых, больных, задыхающихся от затхлого воздуха и сырости, голодных, замордованных и замурованных. Желябова, Перовскую, Кибальчича, Михайлова и Рысакова хоронили под сумасшедшим конвоем на Преображенском кладбище под Петербургом. Могилы их сровняли с землей, а на кладбище установили многолетний секретный полицейский пост, следящий за тем, чтобы кладбищенские служители не выдали никому место захоронения первомартовцев. С них даже взяли подписку о неразглашении места могилы и имен казненных. Монархия правильно боялась и ненавидела «горсть героев», заявивших на всю империю, что так жить нельзя. Самодержавие не хотело уступать народу ничего, и поэтому на него неотвратимо накатывалась революционная смерть. Монархия правильно боялась членов Исполнительного Комитета «Народной воли», потому что даже в таких ужасных условиях они превращали судебные процессы в поле битвы народа с произволом и самодурством власти. На первом народовольческом процессе 1880 года Сергей Ширяев заявил: «Как член партии я действовал в ее интересах и лишь от нее и от суда потомства жду себе оправдания. В лице многих своих членов наша партия сумела доказать свою преданность идее, решимость и готовность принимать на себя ответственность за все свои поступки. Я надеюсь доказать это еще раз своей смертью». Многие вельможи и сановники во главе с самодержцем молча заявляли стране, что мы будем править издеваясь, потому что нам это нравится. Народовольцы ответили взрывами – если царь не сдается народу, его уничтожают. Процесс Двадцати шел совсем не так, как хотела монархия во главе с Победоносцевым.

Никто из участников процесса не отрицал своей вины. Суд был обставлен полной безгласностью, а заседания с избранной публикой проходили при закрытых дверях. Защите запретили общаться с подсудимыми. Несмотря ни на что, народовольцы во главе с Александром Михайловым вели себя и говорили так, что среди избранной публики, не говоря уже об иностранных и российских корреспондентах и журналистах, нашлось много людей, доносивших каждое слово «горсти героев» миллионам подданных. Если суд над первомартовцами стал школой для всех революционеров, действующих и будущих, то суд над двадцатью стал школой революции для миллионов. Никогда еще самодержавный имперский суд не слышал таких речей, как в феврале 1882 года.

Народовольцы активно боролись за честь партии. Несмотря ни на что, они подробно изложили империи программу политического и социального преобразования России. Террор появился не из теории партии, а из политики самодержавия по отношению к обществу к людям, большинство из которых не ставили ни во что. Исполнительный Комитет сражался не лично против Александра II, а против произвольных принципов абсолютизма, олицетворенных в монархе. Все общество видело, что источник силы народовольцев заключался в их убежденности. Все общество видело, что революционеры не защищались, а нападали, думали не о себе, а об оставшихся на свободе товарищах. Даже прокурор на процессе сквозь зубы признал, что в последние минуты жизни они думали не о себе, а об интересах общества, партии. Во время Процесса Двадцати подданные узнали о предсмертных словах Александра II о народовольцах: «Это странные люди, в них есть что-то рыцарское». Империя вдруг разом поняла, что «горстку героев», отчаянно кричавших России, что так жить невозможно, остановить нельзя, даже убив их. Поняла и пришла в движение, постепенно приходя к мысли, что монархии ничего доказать нельзя, с ней бесполезно и небезопасно даже говорить, с ней надо только драться, а поскольку она начала ни за что убивать людей, то и сама должна быть готова погибнуть. Двенадцатилетний мальчик Володя Ульянов еще не сказал, не прокричал свои знаменитые слова: «Как царь с нами – так и мы с царем!» Трехлетний ребенок Боря Савинков еще не пришел к мысли, что надо убивать высших чиновников тысячами, и только тогда возможен политический диалог в империи. Власти самодержцев надо было очень сильно постараться, чтобы ее возненавидели не горсти героев, а миллионы революционеров. Она старалась и быстро добивалась успеха.

Александр Михайлов заявлял на процессе: «Партия долго уклонялась от политической борьбы, но постепенно репрессии правительства обостряли враждебность партии к нему и довели, наконец до решительных столкновений. Особенно на это повлияла гибель семидесяти человек в тюрьмах, во время следствия по делу 193-х, по которому было арестовано более семисот человек, а потом отменен оправдательный приговор суда по этому же делу для двенадцати человек и заменен им административной ссылкой. Главным виновником этого произвола был Мезенцев, за что и был приговорен партией к смерти. После него началась деятельность Дрентельна, выразившаяся в самом широком произволе, высылках, преследовании молодежи, обрушившихся на те сферы, откуда партия черпает новые силы. Это побудило партию покарать и нового шефа. Так завязалась борьба с правительством, которая в силу централизованности правительственной машины и единого санкционирующего начала – неограниченной власти царя – неминуемо привела к столкновению с этим началом. В 1879 году революционная мысль единиц уже работала в этом направлении».

Прокурор назвал Михайлова главарем шайки убийц. Революционер ответил: ««Народная воля» – не шайка убийц, а политическая партия, борющаяся за вознесение интересов народа выше интересов единодержавия». Зря оскорблял прокурор руководителя революционеров. Он хотел, как лучше, но почему-то не получилось.

Александра Михайлова обвинили в соучастии в покушении на царя А.Соловьева и во всех смертных грехах. Колодкевича, Фроленко, Лебедеву и Меркулова обвинили в участии во взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года. В этом же обвинили Исаева, Якимову, Тетерку, само собой Михайлова, Баранникова, Морозова и Арончика, Николая Суханова обвинили в измене воинской присяге, не давая ему быстрой смерти. Александр Михайлов прокричал на всю Россию: «Где же залог беспристрастного правосудия? Где посредник, которому мы могли бы аппелировать? Где общество, где гласность, которая могла бы выяснить отношения враждующих? Их нет и двери закрыты?» Приговор Особого присутствия Сената в очередной раз опозорил самодержавие в империи и во всем мире. Михайлов, Суханов, Колодкевич, Исаев, Фроленко, Клеточников, Емельянов, Тетерка, Лебедева и Якимова были приговорены к смертной казни через повешение, Баранников, Морозов, Ланганс, Арончик и Меркулов – к пожизненной каторге, Тригони, Люстиг, Фриденсон и Терентьева – к двадцатилетней каторге. Самодержавие жаждало получить пятнадцать народовольческих трупов сразу и пять чуть позже, но у него получилось не все. И в России и Европе поднялась буря протестов. Если на робкие либеральные возражения и нелегальные листовки в империи монархия как обычно могла не обращать внимания, нагнав на место казни пятнадцать тысяч охранников, то с Европой было сложнее. Все ведущие европейские газеты напечатали призыв великолепного Виктора Гюго: «Цивилизация должна вмешаться! Сейчас перед нами беспредельная тьма и среди этого мрака десять человеческих существ, из них две женщины, две женщины! обреченные на смерть. Пусть русское правительство поостережется!!! Оно должно опасаться первого встречного, каждого прохожего, любого голоса, требующего милосердия!» Александру III положили на его императорский стол гору иностранных газет и он заменил виселицу на медленную смерть пятерым народовольцам. Несмотря на отрицательный для России резонанс, царь не мог отказаться от желания увидеть в петле Михайлова, Суханова, Клеточникова, Колодкевича и Исаева. Исполнительный Комитет тут же сообщил об этом в Париж и Виктор Гюго на большом дипломатическом приеме громогласно произнес тост: «Пью за царя, который помиловал пять осужденных на смерть и который помилует и остальных пятерых!» Александр III сквозь зубы оставил смертную казнь только для Суханова, заменив повешение расстрелом, а остальным приготовил медленную смерть. Повешение было заменено пожизненной каторгой. 19 марта 1882 года Суханов был расстрелян перед матросским строем в Кронштадте. Михайлова, Колодкевича, Баранникова, Фроленко, Клеточникова, Морозова, Ланганса, Арончика и Тетерку на каторгу в Сибирь, конечно не отправили, а стали мучить в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, а через два года тех, кто уцелел, перевели в ужасающую Шлиссельбургскую крепость-тюрьму. Александр III лично приехал туда, чтобы оценить условия содержания заключенных, и с удовольствием сказал, что Шлиссельбург хуже виселицы. В июле 1883 года погиб Клеточников, к которому его бывшие сослуживцы относились особенно жестоко. В знак протеста против зверств охраны больной Клеточников объявил голодовку и через неделю умер. Через месяц в равелине замордовали Баранникова, еще через месяц замучили Ланганса. Тогда же сошел с ума Арончик. Его полностью парализовало и шесть лет до своей смерти он трупом пролежал в одиночной камере, без ухода и медицинской помощи, покрытый язвами, в которых резвились черви. В апреле 1888 года Арончик умер в страшных мучениях. Михайлова специально держали в мертвой тишине. Он просто исчез для мира, во всяком случае так думали в Зимнем. 18 марта 1884 года был составлен документ, что Михайлов умер от «острого катарального воспаления легких». Как на самом деле умер руководитель «Народной воли», осталось неизвестным. Тогда же уморили Терентьеву. В марте 1884 года уморили Колодкевича, знавшего, что без медицинской помощи три года назад в муках рядом в камере умерла Геся Гельфман, в тот же день когда у нее отняли их с Колодкевичем трехмесячного сына. Существуют свидетельства, что до мучительной смерти Гельфман доводил специально откомандированный в Петропавловскую крепость лейб-медик Александра III. Морозов, Фроленко, Тригони и Исаев были переведены в Шлиссельбургскую тюрьму, где в апреле 1886 года домучили взрывника Исаева. Фроленко, Морозов и Тригони просидели в Шлиссельбурге более двадцати лет и были освобождены революцией 1905 года. Емельянов, Люстиг, Лебедева и Якимова были отправлены в страшную Карийскую каторжную тюрьму, где и сгинули или были переведены в дальние сибирские села. Отчаянная Якимова сбежала из Сибири, попыталась продолжить борьбу с царем, была быстро арестована и возвращена в сибирскую ссылку. Самодержавие думало, что оно расправилось с Исполнительным Комитетом и успешно толкало страну в ужасный 1917 год. Борьба отчаянных народовольцев за счастье не свое, а миллионов подданных с монархией вызвали широкие отклики по империи и Европе. Ими восхищались и подражали. В 1881 году на революционеров было открыто сто шестьдесят уголовных дел, через год – двести сорок и еще через год – сто пятьдесят. В Париже, Чикаго, Нью-Йорке, Лондоне, Глазго, Эдинбурге проходили многотысячные митинги в поддержку народовольцев. Биографии российских революционеров, прокламации Исполнительного Комитета читали в Европе, Азии и обеих Америках. Выдающийся американский писатель Марк Твен заявил: «По доброй воле пойти на полную мучений жизнь и в конце концов на смерть только ради блага других – такого мученичества не знала, я думаю, не знала ни одна страна, кроме России. Какое величие духа!» Его поддержали Генрих Ибсен и Бернард Шоу. В Российской империи уже почти не говорили о тщетности революционной борьбы. Общество, часть которого со злорадством писала о гибнущих народовольцах, в своем большинстве понимало и поддерживало этих величественных людей. Из Петропавловской крепости в феврале 1882 года до всей России через метровые стены и тысячи штыков до шелестел шепот гибнущего Александра Михайлова и Зимний вздрогнул и зашатался. Неизвестно, как руководитель «Народной воли» сумел написать и передать партии свое «Завещание», но в марте газета народовольцев с этим удивительным документом расходилась по империи в тысячах экземплярах:

«Завещаю вам, братья, не расходовать силы для нас, но беречь их от всякой бесплодной гибели и употреблять их только в прямом стремлении к цели.

Завещаю вам, братья, издать постановления Исполнительного Комитета от приговора Александру II и до объявления о нашей смерти включительно. При них приложите краткую историю деятельности организации и краткие биографии ее погибших членов.

Завещаю вам, братья, не посылайте слишком молодых людей в борьбу на смерть. Давайте окрепнуть их характерам, давайте время развить все их духовные силы.

Завещаю вам, братья, установить единообразную форму дачи показаний до суда, и рекомендую вам отказываться от любых объяснений на следствии, как бы ясны ни были бы оговоры или сыскные сведения. Это избавит вас от многих ошибок.

Завещаю вам, братья, еще на воле установить знакомства с родственниками один другого, чтобы в случае ареста и заключения вы могли поддерживать какие-либо отношения с оторванным товарищем. Этот прием в ваших прямых интересах. Он сохранит во многих случаях на суде достоинство партии. При закрытых судах, думаю, нет нужды отказываться от защитников.

Завещаю вам, братья, контролировать один другого во всякой практической деятельности, во всех мелочах, в образе жизни. Это спасет вас от неизбежных для каждого отдельного человека, но гибельных для всей организации ошибок. Надо, чтобы контроль вошел в сознание и принцип, чтобы он перестал был обидным, чтобы личное самолюбие замолкло перед требованиями разума. Необходимо знать всем ближайшим товарищам, как человек живет, что он носит с собой, как записывает и что записывает, насколько он осторожен, наблюдателен, находчив. Изучайте друг друга. В этом сила, в этом совершенство организации.

Завещаю вам, братья, установить строжайшие сигнальные правила, которые спасали бы вас от повальных разгромов.

Завещаю вам, братья, заботиться о нравственной удовлетворенности каждого члена организации. Это сохранит между вами мир и любовь. Это сделает каждого из вас счастливым, навсегда сделает памятными дни, проведенные в вашем обществе.

Затем целую вас всех, дорогие братья, милые сестры, целую всех по одному и крепко, крепко прижимаю к груди, которая полна желанием, страстью, воодушевляющими и вас. Простите и не поминайте лихом. Если я сделал кому-либо что-то неприятное, то, верьте, не из личных побуждений, а единственно из своеобразного понимания нашей общей пользы и из свойственной характеру настойчивости.

Прощайте, дорогие! Весь и до конца ваш

Александр Михайлов».

Александр III сидел и сидел в Гатчине и в его охрану внедрить народовольцев не удалось. Через три дня после объявления приговора Особого присутствия на Процессе Двадцати по приговору Исполнительного Комитета в Одессе был застрелен одиозный прокурор Стрельников. Вера Фигнер писала о той весне 1882 года в империи: «За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Исполнительного Комитета за весь прошедший период были окружены тайной. Никто не знал и того, какими средствами, в смысле персонала и техники, располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного Комитета вершителем судеб России, в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции, выражали многие писатели: «Что-то с нами теперь сделает Исполнительный Комитет?»

Военный прокурор генерал Стрельников был широко известен в империи своей жестокостью и цинизмом по отношению к народовольцам, которых десятками посылал на виселицу и каторгу. Исполнительный Комитет поручил подготовить покушение на прокурора Вере Фигнер. Стрельников для имитации своей деятельности производил массовые обыски и арестовывал людей, совершенно не причастных к революционной деятельности, любил издеваться над задержанными и особенно их родственниками. Стрельников любил оскорблять подсудимых на суде, а из наказаний у него в арсенале была только смертная казнь. Военный прокурор в сопровождении телохранителей переезжал из Киева в Харьков и Одессу, борясь с народовольцами. В Одессу из Москвы прибыл Степан Халтурин, который вместе с Михаилом Клименко следил за одесскими перемещениями Стрельникова. Именно этот прокурор во время казни «бунтаря» Валериана Осинского заставил военный оркестр играть «Камаринскую». О нем говорили, что при мучениях жертв, прокурор испытывает садистское наслаждение. Его боялся даже Отдельный корпус жандармов, унтер-офицерам которого Стрельников мог спокойно и нагло заявить: «Достаточно только одного моего убеждения в вашей виновности, и вас обвинят на суде, для которого не обязательны улики». Стрельников лично готовил подложные признания товарищей арестованных, любил выпускать арестованного и тут же арестовать, делая так неоднократно. Военный прокурор всегда заявлял матерям задержанных, что их сын будет повешен, и многочисленные аресты, тюремные сидения и ссылки дополнялись почти эпидемией самоубийств на всем юге империи. Стрельников любил выдавать обычных уголовников-душегубов за народовольцев, расписывая в газетах их зверства.

В начале марта в Одессу прибыл особый полицейский отряд с опознавателями для ареста Фигнер и Халтурина, но члены Исполнительного Комитета были неуловимы в портовом городе. В Одессу приехал агент «Народной воли» Николай Желваков и народовольцы еще раз подробно исследовали знаменитый Приморский бульвар, в котором планировалось убить Стрельникова. По Приморскому бульвару дважды в день проходил на допросы задержанных военный прокурор, всегда в сопровождении телохранителей. Халтурин, Клименко и Желваков несколько дней смотрели на эти проходы и поняли, что после прокурорского расстрела их шансы скрыться от охраны были почти иллюзорны. Народовольцы поселились в набитой полицейскими гостинице «Крымская», где остановился приехавший Стрельников, и подробно изучили его привычки, маршруты по минутам. С четырех до пяти часов вечера после допросов и обеда Стрельников всегда курил сигару на Приморском бульваре, набитом охраной. Уже неделю Стрельников готовил в Одессе грандиозный процесс, в котором народовольцев специально перемешал с убийцами, проходившими по уголовным делам. Фигнер смогла узнать, что всем участникам будущего процесса инкриминируется преступная деятельность, направленная на разрушение существующего государственного строя. На Фигнер была объявлена охота, но эта невозможная женщина пешком ушла из почти зимней Одессы только тогда, когда покушение на прокурора было полностью подготовлено. Прокурор Стрельников был обречен и уже никогда не смог смешать народовольцев с бандитами.

17 марта народовольцы взяли в аренду лошадь и пролетку, говоря, что хотят стать извозчиками. Убивать Стрельникова решили на следующий день, чтобы не тратить партийные деньги на оплату конюшни. Днем 18 марта Халтурин забрал лошадь и пролетку у арендатора и к четырем часам дня подъехал к Приморскому бульвару, где находился Клименко. Тогда же на бульваре появился бывший студент Петербургского университета Желваков, одетый в студенческий мундир. На бульваре в сопровождении многочисленной охраны появился Стрельников, сел на скамейку центральной аллеи и закурил сигару. В пятидесяти метрах от дворца Новороссийского генерал-губернатора к скамейке подошел любимец Желябова Желваков, тут же тремя выстрелами застрелил Стрельникова и отстреливаясь от охраны из двух револьверов, рванулся к пролетке, от которой к нему на помощь бежал Халтурин. Четырех револьверов и двух кинжалов народовольцев на пятьдесят метров не хватило. Желвакова и Халтурина скрутили, а Одесса сутки патрулировалась усиленными конными патрулями. Утром следующего дня империя узнала о новом громком политическом убийстве. Здание полицейского управления, где держали террористов, сутки окружала живая жандармская стена. Почти двадцать часов без перерыва допрашивали Желвакова и Халтурина, но они даже не назвали своих настоящих имен. Ни один из тех, кого приводили опознавать народовольцев, их не назвал, хотя в Одессе Халтурина знали. Днем 19 марта из Гатчины в Одессу пришла телеграмма Александра III: «Очень и очень жалею о генерале Стрельникове. Потеря трудно заменимая. Прикажите судить убийц военно-полевым судом и чтобы в 24 часа они были повешены без всяких отговорок». В ночь с 20 на 21 марта 1882 года Желвакова и Халтурина осудили на повешение. Одесса тут же узнала слова Желвакова, только сейчас узнавшего, что он не промахнулся: «Меня повесят, но найдутся другие, вам всех не перевешать. От вашего конца вас не спасет ничего». Штатный палач отсутствовал, а уголовники, которым обещали амнистию, отказывались вешать народовольцев, совершивших политическое убийство. Приказ Александра III о скорой казни нужно было выполнить во что бы то ни стало, палача нашли и ранним утром 22 марта 1882 года Желваков и Халтурин были казнены неопознанными. Их принадлежность к «Народной воле» была установлена позже и некоторые высшие сановники обращались к так и не коронованному Александру III с просьбой о либеральных реформах, чтобы не ждать общенародного взрыва, с его неизбежным хаосом и кровью невинных и беззащитных. Даже временно сменивший председателя Кабинета министров Валуева граф Игнатьев предложил царю созвать не собиравшийся более двухсот лет Земский собор. Победоносцев тут же забился в истерике, бомбардируя императора России многочисленными письмами:

«Одно появление такого манифеста и рескрипта произвело бы страшное волнение и смуту во всей России. Люди, смущенные и теперь положением дел, пришли бы в окончательное смущение. Общество не только не ободрилось бы, но еще больше упало бы духом: радовались бы только политические мечтатели и газетные болтуны. Ведь для того, чтобы объяснить людям, что значит, по мнению заводчиков этого дела, земский собор, – надо было бы читать им курс древней истории. Простые люди не имеют об этом понятия, серьезные люди этому не верят, а пустые фантазеры не иначе поймут это и примут, как в смысле конституции.

Я узнал сегодня, что Аксаков прислал сюда к графу Игнатьеву Голохвастова, издавна занимающегося историей земских соборов. Этот Голохвастов прибежал ко мне сегодня ночью в ужасе: услышав, что граф Игнатьев пускает уже в дело в ход теперь же и что на днях могут появиться акты, он испугался и в волнении обдумывал уже, как найти доступ к Вашему величеству – умолять вас остановить это дело.

По истинной правде и по долгу совести и присяги, по здравому смыслу, по любви к отечеству обязываюсь сказать, что считаю это дело безумным! Не диво, что Аксаков проповедует его на листах газеты. Диво, что государственный человек вдруг решается пустить его в ход. В моих мыслях – это верх государственной бессмыслицы. Да избавит нас господь от такого бедствия!

Радуюсь, Ваше императорское величество, что вы изволите остановить это дело в самом его начале. Вместо всего этого нашему правительству следует составить себе ясный и определенный план, что делать и как действовать. Если мысль эта не определится в самом правительстве, – никакое собрание ее не выработает и не даст правительству твердый воли, без которой невозможна деятельность. А если воля и распоряжение перейдут от правительства на какое бы то ни было народное собрание, – это будет революция, гибель правительства и гибель России».

Царь, как обычно, выполнил предписания Победоносцева. Период его правления в России и Европе стали называть контрреформами. Английские газеты писали в статьях, тоже, уже как обычно, называвшиеся «Сумасшедший режим в России»: «Не удивительно, что время от времени гнев русского народа находит выход в действиях, называемых преступлениями. Это лишь свидетельство патриотического духа народа, который не в силах более терпеть злодейства тирании, ею вызванные и порожденные».

Власть выставила против «Народной воли» два ее дублера – тайное общество вельмож, великих князей и высших сановников «Священная дружина» и секретную службу полиции жандарма Георгия Судейкина, для уничтожения Исполнительного Комитета решившего создать провокаторскую параллельную «Народную волю». Противостояние «горсти героев» и имперской власти продолжалось.

В 1880 году среди вельмож и сановников начались разговоры о том, что полиция неспособна не только победить, но даже противостоять ужасному Исполнительному Комитету. Люди из придворных и аристократических кругов решили создать конспиративную организацию, чтобы бороться с народовольцами методами тайного политического общества. Они стали называть себя «группами мужественных добровольцев», которые решили «образовать железный круг около государя, чтобы парализовать зло и умереть вместе с Его величеством, если ему суждено погибнуть». Устав «Народной воли» говорил, что «Исполнительный Комитет должен быть невидим и недосягаем». Такой же должна быть и антиреволюционная тайная антисоциалистическая лига, невидимой и недосягаемой и ни в коем случае не связанной с официальной полицией. Работа над созданием такой организации резко активизировалась после цареубийства 1 марта 1881 года. Несколько вельмож во главе с князем Воронцовым-Дашковым, графом Шуваловым, князем Щербатовым и графом Игнатьевым в узком кругу заявили, что полиция не может справиться с революционной крамолой и необходимо задачу охраны императора решать группе придворной аристократии с использованием конспиративных приемов и принципов, включая и террористические акты против Исполнительного Комитета «Народной воли». Для ликвидации революционеров необходимо было проникнуть в их тайны и вельможи стали создавать тайное общество, которое первоначально назвали «Добровольной охраной». Илларион Воронцов-Дашков с марта по август 1881 года являлся начальником личной охраны Александра III, а затем занял очень важный пост министра императорского двора и уделов. Граф Игнатьев некоторое время после апреля 1881 года руководил Кабинетом министров и МВД. Граф Петр Шувалов служил в Конной гвардии, выполнял военно-дипломатические поручения, служил обер-полицмейстером Петербурга, в 1861 году стал начальником штаба Корпуса жандармов, а через пять лет был назначен Главноуправляющим Третьего отделения. Его полномочия были настолько велики, что в придворных кругах его называли Петром IV. Вступив в конфликт с будущей морганатической супругой Александра II Екатериной Долгоруковой-Юрьевской, в 1874 году был снят со всех постов и отправлен послом в Англию. К концу 1880 года Шувалов почти восстановил свое влияние и от имени империи подписал англо-русский договор 1878 года и в том же году участвовал в работе Берлинского конгресса. 12 марта 1881 года эти вельможи объявили борьбу с Исполнительным Комитетом. В мае 1881 года бывший либеральный глава Кабинета министров граф Валуев записывал для себя:

«Против крамольников образуется, не знаю по чьей инициативе, дружина, предназначающая себя для охраны государя и общественного порядка и набираемая по типу карбонариев, небольшими группами из пяти членов, из которых только один старший брат знает дальнейшее связующее звено. На проезде государя с железной дороги и обратно, члены дружины были распределены по улицам на пути следования. Первоначальная идея дружины была правильная, цель заключалась в негласном отпоре тайным покушениям. На первых порах к дружине примкнули многие офицеры, так понимавшие ее цель. Но вскоре, под влиянием неумелых, легкомысленных и тщеславных вожаков графа Воронцова, графа Шувалова и прочих, она приняла другой характер. Священная дружина обратилась в соперника государственной полиции и приняла тип бывшего Третьего отделения по части разных доносов и сплетен. От нее отшатнулись порядочные элементы и вместо них к ней примкнули элементы неприглядные и недобросовестные. Дружина утратила всякий кредит в глазах людей с толком, хотя по-видимому, она продолжает действовать с личною выгодою для действующих лиц».

Александр III, конечно, знал о создании его «Добровольной охраны». Вскоре тайное вельможное общество решило атаковать Исполнительный Комитет, превратилось в «Священную дружину» и решило проникнуть в ряды революционеров-террористов, чтобы уничтожить ее изнутри. Для этого дружина решила вступить в переговоры с «Народной волей». Департамент полиции МВД империи фиксировал деятельность конкурентов: «Доведенная до отчаяния ужасным преступлением группа мужественных добровольцев решила организовать с оружием в руках тайный крестовый поход против врагов порядка. Целью этого похода было вырезать анархистов – род тайных судилищ в средние века. Другой кружок добровольцев, со специальным намерением помочь суду и полиции в их розысках и сыскной деятельности как в России, так и за границей, действительно, сорганизовался. В его состав вошли лица, занимающие самые высокие положения в столице. Эта ассоциация носила имя «дружины» и функционировала до осени 1882 года».

Создание «Добровольной охраны» не прошло мимо К.Победоносцева, а возможно было им инспирировано. 3 марта 1881 года он писал в Москву дочери выдающегося поэта Федора Тютчева: «Мне жаль нового государя, как бедного, ошеломленного ребенка. Боюсь, что у него не будет воли. Кто же поведет его? Пока все тот же фокусник Лорис-Меликов. Теперь по всем признакам он его опутывает, ибо у него ключи в руках и он хранитель безопасности».

Вести почти сорокалетнего Александра III должен был только Победоносцев. Он называл Петербург проклятым местом, требовал сменить Кабинет министров и больше всего интересовался, с кем советуется новый император. Победоносцев очумело пугал и пугал Александра III: «Завтра, 16 марта, будет страшный день. Готовится покушение на государя и на принца прусского в четырех местах по дороге. В одном месте на Невском соберутся люди, переодетые извозчиками, чтобы открыть перекрестные выстрелы. У него, у полицмейстера, в руках уже весь план предположенных действий. Градоначальник Петербурга Баранов заявил мне, что я не спал бы ночь, если бы узнал, что обнаружено в эти дни, что сделано и приготовлено ими. Теперь из сорока восьми человек, которые должны действовать, девятнадцать у него в руках и он едет делать аресты. Представьте положение бедного государя, знающего, что на каждом шагу его может ждать смерть. Он очень беспокоится не о себе, но за императрицу и детей. По распоряжению Баранова перед Зимним дворцом роют канаву. При этом успели перерезать семнадцать проволок от мины».

Победоносцев и его клевреты отчаянно лгали императору, пугая его нелепой гибелью, чтобы водить его и советовать ему, как победоносно управлять Российской империей. Мы никогда не узнаем, верил ли Александр III страшной сказке о семнадцати перерезанных минных проволоках, но наглость и лживость Победоносцева так навсегда и осталась безнаказанной. За мракобесие одного вельможи-сановника заплатили здоровьем и жизнью совсем другие люди, по большей части не имеющие к борьбе за сферы влияния при дворе никакого отношения. Безусловно, логика парадокса, и уж тем более логика абсурда – сильнейшее оружие в политической общественной дуэли, и остается только горевать о том, что оно досталось человеконенавистнику. Газеты, близкие к Победоносцеву, писали о том, как в конце февраля террористы пытались убить Александра II, и этот бред докладывали новому императору: «Взрывчатые вещества в форме пилюль были посланы по почте из Парижа прямо на имя государя. Особенно рекомендовались эти пилюли против одышки и ревматизма. Пилюли прибыли по адресу, не возбудив никаких подозрений, и государь, всегда очень интересовавшийся всякими средствами, передал их доктору Боткину. Вернувшись домой, Боткин снял обертку и увидел, что пилюли завязаны ниточкой, два кончика которой немного торчали. Он дернул за один кончик и раздался мелкий треск, как от хлопушки. Испуг государя, когда на вопрос о пилюлях Боткин передал ему о взрыве, заставил обратить серьезное внимание на пилюли. По тщательном химическом исследовании оказалось, что затевалось новое покушение, задуманное с дьявольской хитростью. Пилюли содержали такое большое количество динамита, что его было достаточно, чтобы убить двух-трех стоящих поблизости человек. Боткин, открывавший пилюли, обязан спасением жизни только счастливой случайности. Должно быть, ниточный механизм как-нибудь отсырел или испортился».

Александр III получал анонимные письма, о содержании которых Победоносцев через Тютчеву рассказывал обществу: «Отец твой не мученик и не святой, потому что пострадал не за церковь, не за крест, не за христианскую веру, не за правое дело, а за то, что распустил народ, и этот распущенный народ его убил. Это безначалие, эта распущенность, это хищение казны, это страшное обеднение народа от пьянства, безнаказанность грабежей, воровства, разврата – вот внутренность, вот сердце великих дел, совершенных отцом твоим.»

В июне 1881 года Победоносцев ответил в письме Льву Толстому, почему он не передал царю его послание, в котором великий писатель просил монарха помиловать цареубийц: «Не взыщите, достопочтеннейший граф Лев Николаевич, за то, что я уклонился от исполнения вашего поручения. В таком важном деле все должно делаться по вере. А прочитав письмо ваше, я убедился, что наша вера одна, а моя и церковная другая, и что наш Христос не ваш Христос. Своего я знаю мужем силы и истины, исцеляющим расслабленных, а в вашем показались мне черты расслабленного, который сам требует исцеления. Вот почему я по своей вере и не мог исполнить ваше поручение».

Парижский префект полиции Андрие, в 1880 году арестовывавший народовольца Льва Гартмана, писал в российское МВД для передачи царю: «Никакое правительство не должно отступать перед насилием. Оно тоже не уступит. Пока заговорщики не будут стерты с лица земли русской и не будут отсечены от ее тела, как члены, пораженные гангреной, все законы отменяются и начинается преследование без пощады. Есть раны, которые требуют раскаленного железа, и нигилизм из числа таких ран. Для страшной болезни нужны страшные лекарства, террористов следует укрощать как диких зверей. Иначе правительство падет, потому что в России уже сильна социальная революция. Следует прибегнуть и к силе денег. Купленный продаст и сообщников». Андрие контактировал с теми членами «Священной дружины», которые пытались следить за народовольцами в Европе.

Победоносцев успешно интриговал против либерала великого князя Константина Николаевича, которому было приказано уехать из Петербурга и подать в отставку с поста председателя Государственного совета. Победоносцев писал Тютчевой, что нового государя «со всех сторон окружают опасности, беды от разбойников, беды от сродников, беды от лжебратии», клевеща на всех, кто имел влияние на Александра III. С лета 1883 года на всем пути движения царской кареты теперь всегда находились тысячи членов «Добровольной охраны». Агенты «Священной дружины» действовали и за границей. Эмигрант-анархист князь Петр Кропоткин писал в своей книге «Записки революционера»: «Когда Александр III вступил на престол, то для охраны была основана тайная лига. Офицеров различных чинов соблазняли тройным жалованьем поступать в эту лигу и исполнять в ней добровольную роль шпионов, следящих за разными классами общества. Два офицера, не зная, что они оба принадлежат к одной и той же лиге, вовлекали друг друга в вагоне в революционную беседу, затем арестовывали друг друга и убеждались, что напрасно потеряли время. Священная лига основалась в то же время, чтобы бороться с революционерами всякими средствами, между прочим убийством тех эмигрантов, которые считались вождями недавних заговоров. Я был в числе намеченных лиц. Предупреждение о вынесенном мне смертном приговоре я получил из России от одного очень высокопоставленного лица. Я ограничился тем, что сообщил этот факт и имена женевскому корреспонденту газеты «Таймс», с просьбой огласить их, если со мной что-нибудь случится». В феврале 1882 года газета «Народная воля» сообщала в статье «Лига добровольцев-шпионов»: «Контингент агентов вербуется из гвардейских офицеров, золотой молодежи и приказчиков. Приглашения за подписью Воронцова-Дашкова рассылаются в большом количестве и очень многих ставят в безвыходное положение. Деятельность Лиги пока ни в чем не проявляется, кроме дворцовых интриг».

Во главе «Священной дружины» стоял Совет, в состав которого вроде бы входил Победоносцев. Из Совета был выделен Центральный Комитет, которому подчинялись все дружинники Петербурга, Москвы, Киева, Харькова, разбитые на пятерки и имевшие особые инструкции. Члены дружины занимались наружной охраной царя и вели секретно-агентурную деятельность. Охранялись и контролировались все улицы, дома и строения по пути проезда Александра III, в императорских загородных резиденциях и по линиям железных дорог. Дружинники пытались собирать сведения о планах Исполнительного Комитета. Связь дружинников с полицейскими осуществлял член Центрального Комитета обер-полицмейстер Петербурга и заместитель министра внутренних дел. Была создана обширная заграничная агентура, издававшая в Швейцарии газеты «Правда» и «Вольное слово», пытавшиеся расколоть революционную среду, дискредитировать идею террора, ссорить между собой народовольцев, доводя их деятельность до абсурда, используя доказательства от противного. В старой столице дружинниками печатался «Московский телеграф», заигрывавший с либералами.

Все дружинники называли себя «Братьями», имели псевдонимы и давали особую присягу. Заслуженные члены получали повышения по официальной службе, многим платили повышенное жалованье. В оппозиционной среде «братья» распространяли ложные слухи, обвиняли видных революционеров в шпионстве. Главный инспектор секретной полиции Судейкин в сердцах говорил о деятельности «Священной дружины»: «Это такое учреждение, с которым нужно бороться не меньше, чем с террористами. Революционеры – это люди идеи, а это скопище, банда под покровительством. Эти проклятые добровольцы мне мешают невозможно».

«Священная дружина» начала конкурировать с Министерством внутренних дел. В крупных городах стали открываться дружинниками дешевые трактиры и ресторанчики, заманивавшие к себе студентов кредитами. Само собой, все студенческие разговоры подслушивались. Полиция сообщала об этом через своих агентов в студенческую среду, чтобы убрать конкурентов в деле сыска. Студенты стали массово набирать в таких ресторанчиках широкие кредиты, перестав обсуждать свои дела, и богатая касса дружинников понесла серьезные убытки. Департамент полиции МВД был завален донесениями «братьев»: «В обществе открыто говорят, что в сентябре начнется ряд террористических действий, направленных к разрушению существующего порядка. Цареубийство ставится на первом плане. В Стрельне бродит шайка нигилистов, очень подозрительная. Это большей частью хохлы из партии Драгоманова. Наблюдение за этой группой ведет к заключению, что эти личности что-то затевают. Они между собой видятся и ведут переговоры. На Гатчинской линии живет один из верховных социалистов профессор Тарханов. Около него идет деятельное подпольное движение. В редакции газеты «Улей» собрался кружок темных личностей. Газета «Порядок», издающаяся на деньги еврея Полякова, цитирует заграничную газету «Набат», пропагандируя его учение. Все заправители этой газеты крайне опытные, осторожные иезуиты, они всегда будут как бы в стороне, а под их рукой стоит легион еврейчиков и полячков, готовых в огонь и в воду по их указанию. Внушает сильное подозрение склад сыров Верещагина в доме 53 на Гороховой улице. Тут торговля на втором плане, а поэтому нельзя не принимать в соображение, что в подсобном месте подкоп – дело рассчитанное. Тут идет наблюдение».

В конце лета 1882 года руководители «Священной дружины» решили вступить в переговоры с Исполнительным Комитетом, не имея на это правительственных полномочий. В Женеве к эмигранту-оппозиционеру М.Драгоманову явился некий доктор Э.Нивинский и представился ему агентом влиятельной группы «Земская лига», уполномочившей его вести переговоры с «Народной волей» о прекращении террора взамен на либеральные уступки властей. М.Драгоманов направил Нивинского в Париж к П.Лаврову, где он встретился с народовольцами В.Дебагорием-Мокриевичем, недавно выехавшей за границу М.Ошаниной. Нивинский заявил, что послан за границу руководителем «Добровольной охраной» Петром Шуваловым для переговоров с Исполнительным Комитетом. Народовольцам предлагалось отменить смертный приговор Александру III, а «Добровольная охрана» попытается склонить царя принять конституцию и политические реформы. Исполнительный Комитет должен был выпустить прокламацию об отмене приговора царю, а взамен «Добровольная охрана» обещала вернуть из Сибири Н.Чернышевского, провести амнистию по политическим делам, дать стране свободу слова и добиться созыва Земского собора. «Народная воля» должна была гарантировать безопасность царя на коронации в Москве в обмен на конституционный режим в России. Члены Исполнительного Комитета поручили П.Лаврову составить проект соглашения, что он и сделал:

«1. Члены Исполнительного Комитета требуют прежде всего какого-нибудь ручательства, что переговоры идут с людьми, действительно серьезными.

2. За основание переговоров должно быть принято письмо Исполнительного Комитета к Александру III от 10 марта 1881 года и в пределах условий этого письма они могут ручаться за согласие их товарищей.

3. Лица, с которыми начаты переговоры, должны сделать так, чтобы некоторые предварительные действия правительства ручались за его искренность в этом случае.

4. Если по предыдущим трем пунктам произойдет удовлетворительное соглашение, то до коронационного манифеста Александр III будет огражден от всех попыток, организуемых Комитетом. Если Исполнительный Комитет увидит из ряда действий правительства, что оно серьезно преступило к исполнению условий соглашения, то, насколько это уверенность будет длиться, Комитет не предпримет ничего против Александра III.

Если русским социалистам будет обеспечено право мирно распространять свои идеи, то они решительно откажутся от всякой террористической деятельности.

Народное собрание товарищи понимают, как созыв представителей всех классов общества с преобладанием настоящего рабочего элемента и с необходимым участием представителей интеллигенции, университетов, прессы, для устройства нового государственного порядка и для экономических образований, которые бы обеспечили благосостояние рабочего класса.

Прелиминарные условия соглашения.

1. «Земская лига» выхлопочет амнистию Чернышевскому, облегчение участия политических каторжных в Сибири, даст возможность ознакомления со своими средствами и целями какому-либо лицу, которое бы пользовалось доверием Земской лиги и Исполнительного Комитета.

2. По получении ручательства в том, что силы и цели Земской лиги позволяют Исполнительному Комитету вступать с нею в соглашения, Комитет обязуется опубликовать прокламацию и пунктуально соблюсти данные в ней обещания.

3. Земская лиги должна сообщить теперь же, в какие приблизительные сроки она считает возможным подготовить более или менее полную амнистию, доставить русской прессе и русскому обществу возможность свободно подготовиться к Земскому собору путем достаточного обсуждения русских общественных вопросов, подготовить созыв самого Земского собора, который должен быть непременно всенародным, избран при вполне свободной агитации и должен иметь права учредительного собрания.

4. В случае, если бы земская лига в назначенные ей самой сроки оказалась бессильной исполнить принятые на себя обязательства, Исполнительный Комитет этим освобождается от всяких обязательств к самой лиги».

Нивинский предложил «Народной воли» свой проект соглашения:

«1. Партия либеральных земцев признает, что ее непосредственные цели совпадают с ближайшими целями партии «Народная воля».

2. Партия либеральных земцев имеет целью замену самодержавного произвола в России правовым государственным порядком. Орудием этого должен быть созыв учредительного собрания из представителей всех групп русского народа с преобладанием рабочего элемента и участием интеллигентских групп.

3. Партия либеральных земцев предлагает партии «Народная воля» следующий договор для достижении этих целей, оставленных в письме Исполнительного Комитета от 10 марта 1881 года.

4. Партия «Народная воля» приостанавливает в течение года со дня заключения договора всякие террористические действия против Александра III и лиц его управления, что не распространяется на меры на освобождение членов партии «Народная воля», находящихся в ссылках, тюрьмах, на каторге.

4-6. В этот промежуток времени партия либеральных земцев попытается добиться созыва учредительного собрания, обеспечит социалистам после выборов свободу мирной пропаганды их идей.

7. Партия либеральных земцев, понимая, что приостановка на год той деятельности партии «Народная воля», которая наиболее привлекает к ней приверженцев и сочувствующих, может нанести ей материальный ущерб, предоставляет в ее распоряжение в продолжении года, на который распространяется договор, сумму минимум в сорок тысяч рублей.

9. В течение года, на который заключен договор, партия либеральных земцев, по мере своих сил, обязуется провести облегчение участи политических каторжан и ссыльных, подготовку более или менее полной амнистии, облегчения для легальной русской прессы, удаление из управления особенно вредных личностей».

Переговоры тянулись два месяца и ничем не кончились. Конечно, это была провокация «Священной дружины», пытавшийся внести в «Народную волю» раскол и узнать возможные планы Исполнительного Комитета, «выяснить мало по малу все личности, которые считают себя вправе вести переговоры от имени «Народной воли». Дружинная газета в Женеве «Правда» писала: «Решено в что бы то ни стало заманить молодежь на конституционную почву. У нас имеются положительные доказательства этого заговора, задуманного господином N совместно с русским правительством, необходимо выяснить, кто заинтересован в распространении этой смуты. Если в России будет конституция, то социальная революция потеряет надолго всякую почву в общественном мнении». Попытки внести смуту и раскол среди революционеров «Священной дружине» так и не удалось из-за их высокого профессионализма и верности социалистической идее. Народовольцы присмотрелись к «Правде» и «Вольному слову» и на всю Европу назвали их «темными».

В сентябре 1882 года руководитель «Священной дружины» и министр императорского двора Воронцов-Дашков начал новые переговоры с «Народной волей». Посредниками для контактов с Исполнительным Комитетом почему-то был выбран бывший либеральный грузинский журналист Николай Николадзе, служивший в Петербурге на железной дороге. Ему пообещали дать большую сумму денег и разрешение на издание газеты в столице империи, а так же прославиться тем, что Николадзе «может подвигнуть правительство на уступки и реформы, а молодежь – на отречение от террористического образа действий». Николадзе, с которым разговаривал посредник, занимавший и неотдававший ему мелкие суммы денег, не поверил в эту странную историю и тогда ему пообещали встречу с Воронцовым-Дашковым и даже Александром III: «Душа государя скорбит при мысли о крамоле и о вынужденных ее репрессивных мерах. Нет такой жертвы, которую бы он не был готов принести, лишь бы достигнуть умиротворения, и только затем, чтобы не быть принужденным казнить и ссылать этой массы юношей, которых ему жаль как человеку, как отцу. Никто из окружающих его не в силах найти дорогу к уму и сердцу молодежи и влиять на нее». Николадзе, сам сосланный за оппозиционные статьи, прекрасно знал о лицемерии самодержавия, казнившего этих самых юношей за прокламации в их карманах, и назвал предложение фантазиями. Он сказал посреднику от «Священной дружины», что если власти изменят свою удушающую политику, то тут же произойдет и поворот в поведении молодежи, а значит и переговоры вообще излишни. Если правительство проводить реформы не намерено, то «никому на свете не удастся ни на волос изменить настроение энтузиастов». В 1881 году к Николадзе в Тбилиси приезжал член Исполнительного Комитета Юрий Богданович, предлагавший ему редактировать за границей газету «Народной воли», но Николадзе отказался, ответив, что не приемлет террор. Посредник сказал, что полиции это известно и переговоры с двумя силами все равно начинать надо, а в случае отказа они найдут другого посредника. Николадзе позднее вспоминал: «В Петербурге меня никто основательно не знал, для всех я был там одиноким новичком, всем я был чужд. Время же было тревожное. Друг на друга все смотрели, точно травленные волки, с подозрением – не шпион ли? Не бомбоносец ли?» Николадзе обратился к знакомому писателю и журналисту Николаю Михайловскому, который давно дружил с народовольцами и помогал им деньгами. Михайловский сказал, что переговоры с властью для «Народной воли» сейчас выгодны, поскольку она сильно ослаблена многочисленными арестами: «Компромисс с правительством, как бы жалки для партии не были прямые его выгоды, все же послужит ей золотым мостом, оправданием ее продолжительного бездействия, и без того неизбежного, признанием ее воюющей державой, а главное – передышкой в трудную пору и спасением от окончательного разгрома ее последних остатков. А может, удастся выторговать и реальные улучшения в положении печати и амнистии». Михайловский, естественно, не знал о подготовке Исполнительным Комитетом военного переворота, а бездействие партии, возможно связывал с отсутствием громких террористических актов, хотя убийство военного прокурора Стрельникова в Одессе громко прозвучало в империи.

Михайловский в Харькове встретился с Верой Фигнер, которая отнеслась к переговорам скептически. Было решено никого из находящихся в России народовольцев под полицейско-дружинные переговоры не подставлять, а вести их за границей с членами Исполнительного Комитета Львом Тихомировым и Марией Ошаниной. До начала переговоров «Народная воля» потребовала освободить Чернышевского. Фигнер было совершенно права в своей скептичности. Позднее стала известна переписка «Священной дружины», в которой Николадзе без всяких оснований называли активным народовольцем, а смыслом и задачей переговоров назывались «проникновение во внутрь всех сокровений «Народной воли». Возможно, имитация работы давала «Священной дружине» более широкие возможности финансирования со стороны властей.

Николадзе устроили встречу с Воронцовым-Дашковым, который сказал ему, что в соседней комнате их разговор за портьерой слушает Александр III. Николадзе говорил два часа, высказывал мнение Исполнительного Комитета о ситуации в империи, выражая его в вежливой форме и с добавлением своих идей: «Смущавшие власть движение не вызвано искусственно, внушено не злым умыслом. Оно – продукт времени, следствие накопления недюжинных сил, не находящих себе правильного применения, а встречающих одно лишь тупое сопротивление. Эти юноши, беззаветно идущие на всевозможные жертвы, на верную смерть, даже без надежды на славу или память в потомстве (известно, что некоторые из них умирали, скрыв свои имена), вовсе не злодеи по натуре. И с таких элементов благоразумный правитель мог бы вербовать легионы героев, способных покрыть государство славой. Такие элементы всегда боролись против ретроградного правительства, чуравшегося науки и современной мысли, и так или иначе, раньше или позже, все таки обессиливали, а потом и побеждали его. Страна наша изнемогает в когтях всевозможных хищников и кулаков, обрадовавшихся тому, что правительство, обязанное сдерживать их своекорыстные инстинкты, просто некогда заниматься преследованием разных хищений, когда страна объята крамолой. Самое торжество анархических и террористических учений обусловлено полицейской травлей, доводящей до бешенства и экзальтацией натуры, вовсе не расположенные к крутым действиям. Если бы нынешние усилия правительства, направленные исключительно на то, чтобы «вырвать с корнем крамолу», и увенчались бы полнейшим успехом, если бы все без исключения террористы были разысканы, переловлены и повешены, то тогда народились бы, в других сферах и слоях, новые и новые поколения революционеров, нисколько не более безобидные, чем теперешние. Пока в нашей политической жизни условия, вызывавшие развитие крамолы, она неискоренима. Без сомнения будут передышки, будут периоды затишья, но это будут предвестники более сокрушительных невзгод».

На все предложения реформ в политической жизни, высказанные Николадзе, Воронцов-Дашков не сказал ни да, ни нет. Позднее Николадзе передали, что монархия может провести амнистию «политических преступников только во время коронации, но только в том случае, если до самой коронации «революционеры не выкинут никакой террористической штуки». В этом случае «правительство не в состоянии будет стать на путь милосердия». Если не будет покушений, амнистия будет означать искоренение крамолы и станет знаком силы и величия правительства. Воронцов-Дашков сказал, что народовольцы, находящиеся в России, не очень считаются с заграничными эмигрантами и «Священная дружина» хотела бы переговорить с представителями Исполнительного Комитета, находящегося в империи. Николадзе ответил, что из-за возможной полицейской провокации это невозможно, и он не хочет выглядеть правительственной ищейкой или даже показывать жандармам дорогу.

На втором свидании Воронцов-Дашков сказал Николадзе, что принятие предложений «Народной воли» властями было бы возможно, если бы существовала уверенность, что тогда террор прекратится, как вообще нелегальная партийная деятельность в империи. Министр императорского двора заявил, что начало политических реформ возможно, только тогда, когда власти получат точные сведения о «стремлениях революционной партии». Иначе правительство не даст никаких обязательств. Только после переговоров Николадзе с Исполнительным Комитетом власти примут политическое решение, которое будет возможно только после коронации Александра III. Воронцов-Дашков неоднократно просил Николадзе отговорить «Народную волю» от попыток покушения на коронации царя в Москве: «Будут представители держав со всего света, и России никогда не смыть позора их оскорбления». Он сказал, что для удобства переговоров, необходимо послать с Николадзе в Париж агента «Священной дружины». Литератор ответил, что не хотел бы, чтобы его миссия превратилась в сыскное поручение. Агент пусть едет, но сопровождать его на встречи с народовольцами не будет. Воронцов-Дашков заметил Николадзе: «Не забывайте одного: все наши свидания и переговоры должны остаться тайной. Я с вами не знаком и ничего вам не обещаю». Николадзе получил от Михайловского рекомендательное письмо в Женеву к Льву Тихомирову и выехал за границу.

После разговоров Николадзе и Тихомирова в Женеве, состоявших из определения, что первично, курица – власть или яйцо – революционеры, они договорились встретиться через две недели в Париже. Тихомиров сказал, что власть не сделает ни одного шага навстречу народу и беспокоит его только безопасность Александра III на безобразно и понятно для всех откладываемой и откладываемой коронации. В Париже Тихомиров в начале декабря передал Николадзе, что Исполнительный Комитет согласен не производить до коронации весной 1883 года террористических покушений при обещании властей к этому времени дать полную политическую амнистию, свободу печати, собраний и обществ и расширит земское самоуправление. Тихомиров потребовал от «Священной дружины» залога в один миллион рублей, который был бы возвращен ей после выполнения обещаний. Написанное Тихомировым заявление русской социал-революционной партии Николадзе отвез в Петербург и передал Воронцову-Дашкову. Авантюра, наконец, закончилась в середине декабря 1882 года, когда Александр III своим указом распустил «Священную дружину». Смысла в ее бесполезной работы больше не было, а договариваться с «Народной волей» власти не собирались. В результате действий официальной полиции им удалось склонить к предательству арестованного в Одессе на квартире с нелегальной народовольческой типографией штабс-капитана Сергея Дегаева, недавно введенного в состав Исполнительного Комитета по предложению Веры Фигнер, предложившей ему возглавить Военную организацию «Народной воли», готовившую государственный переворот. Весы противостояния самодержавия и Исполнительного Комитета больше не качались. Монархия, наконец, перевесила, и править поэтому ей в империи оставалось только тридцать четыре года.

В мае 1882 года Победоносцеву удалось заменить министра внутренних дел Игнатьева на Д.Толстого. Департамент полиции возглавлял В.Плеве, Отдельный корпус жандармов – Д.Оржевский. Влияние группы Победоносцева на Александра III стало безоговорочным и конкуренты в борьбе за власть в империи в лице «Священной дружины» больше были не нужны. Вокруг ее деятельности и переговоров с «Народной волей» закрутился громадный клубок интриг и провокаций с использованием поддельных писем, печатей, множественной лжи, направленных, в основном, на выманивание денег у властей на ликвидацию несуществующих угроз самодержавию. Николадзе просили лично рассказать Александру III, что Исполнительный Комитет его вот-вот убьет, Михайловского выслали из Петербурга, для передачи народовольцам направляли анонимные письма, о том, что Николадзе являлся секретным агентом полиции, согласившимся выдать их властям за большую сумму. Сами полицейские агенты нагло лгали своему начальству о безумной мощи Исполнительного Комитета, называя множество невиновных людей его агентами, например, лейб-медика Боткина и многих профессоров и ученых. При этом они всегда писали, что за информацию об Исполнительном Комитете они заплатили источникам безумные деньги, которые им потом выплачивали из МВД. Иногда за это они получали еще деньги, еще чины, еще ордена.

Близкая к Победоносцеву газета «Новое время» опубликовала выкраденные у «Священной дружины» документы и вся страна узнала о том, что существует тайное антитеррористическое общество для борьбы с революционерами, без которого правительство с ними не справится. Это был позор для монархии, говоривший открыто о ее слабости. М.Салтыков-Щедрин тут же назвал «Священную дружину» «Клубом взволнованных лоботрясов». На общество очень эффективно воздействовать страхом и смехом и над «Священной дружиной» стали просто смеяться. «Народная воля» выставлялась как не «горстка героев», а группа интриганов вымогателей, не способных больше ни на какие политические акции. Позднее после очередного политического убийства, Исполнительный Комитет заявлял: «Мы решили до появления коронационного манифеста Александра III не производить никаких наступательных действий, предоставив русскому правительству доказать русскому обществу, что правительство, и не обеспокоенное ударами революционеров, не способно ни к каким благодетельным для России мерам. Но это преднамеренное бездействие, которое, благодаря неслыханной трусливости Александра III, превзошедшей все расчеты и предположения Исполнительного Комитета, растянулось на слишком продолжительное время, начало истолковываться не только врагами, но даже некоторыми членами партии «Народной воли», как результат ослабления партии, вследствие крупных ударов, нанесенных ей перед этим. Это могло в особенности иметь место для кое-кого из тех лиц, которые могли лишь крайне недостаточно знать то, что делал или имел ввиду сделать Исполнительный комитет».

23 ноября 1882 года Победоносцев написал Александру III очередное письмо, число которых превысило уже три сотни: «Могу ли я молчать в деле, важном для чести вашего имени и для вашего, а следовательно и общего благосостояния.

Человеку, заведомо подозрительному, некоему Родзевичу, было дано разрешение издавать в Москве еженедельную газеты «Московский телеграф». Мало того, ему была предоставлена особенная привилегия. По контракту с телеграфным ведомством, ему была предоставлена в распоряжение особая проволока.

В таком привилегированном положении эта газета тотчас заявила себя самой вреднейшей из вредных в политическом отношении и, кроме того, органом и польской и социальной партии. Пользуясь проволокой, она завела самую гнусную игру сплетнями и слухами. Наконец, статьи и выходки газеты стали таковы, что и благодушное к печати главное управление по ее делам не могло терпеть. После второго предостережения и запрещения розничной продажи дано было третье предупрежденье, и в прошлом году газета была приостановлена на шесть месяцев. А так как издатель не имел своих средств и деньги на издание получал от известной партии, то можно было надеяться, что это зловредное издание не возобновится.

Я был изумлен и крайне огорчен, в начале ноября прочитав объявление, что «Телеграфу» разрешена розничная продажа и что он появился. Тогда же ему была возобновлена прежняя телеграфная привилегия. «Телеграф» сразу же заявил торжественно, что в отношении правительства он будет продолжать свою деятельность в прежнем направлении, ничего не изменяя.

В недоумении я спрашивал у графа Толстого, что это значит и он ответил: «Что же мне делать? Его взяла под свое покровительство Дружина! Ко мне приехал граф Воронцов и стал просить, заявляя, что они за него ручаются, вносят за него залог и дают ему деньги».

Слово «Дружина» продолжает оказывать и на властных в государстве лиц действие, подобное старинному «слово и дело». Всякое требование Воронцова и Шувалова принимается, как выражение воли Вашего Величества. Очевидно, что Родзевич успел подделаться под Воронцова, и вот он, человек заклейменный со своей газетой самого антиправительственного направления, теперь нагло выступает в Москве, выставляя на вид, что находится под охраной Дружины графа Воронцова, – и все это по воле Вашего величества. Деньги, которые великодушно жалуете на охранение будто бы безопасности – употребляются на искусственное поддержание самых гнусных изданий.

И все это – ни для кого не тайна, конечно, потому что сам Родзевич не держит секрета и хвалится своими связями с каким-то тайным правительством, грозящим стать сильнее явного. Что это не тайна, о том свидетельствует прилагаемая статейка из «Московских ведомостей».

Ваше величество! Вы всегда смотрели на вещи прямо и здраво. Извольте рассудить, возможно ли потерпеть такой государственный обман и такое легкомысленное соединение темных, антиправительственных сил и предприятий с именем Вашего величества. Мало того. На деньги Вашего величества совершаются такие дела, которые можно приписать или злодейскому умыслу или крайнему безумию. Не угодно ли Вашему величеству, взглянуть на распространяемые листки нового женевского революционного издания «Правда». Они должны быть в департаменте государственной полиции. Известно ли Вашему величеству, что этот гнусный и лживый листок основан и поддерживается на царские деньги Дружиною, то есть Шуваловым и Ко? Что они держат своего будто бы агента из бунтарей, который смеется над ними, получая ваши деньги? И всё это не секрет, всё это известно и в Женеве, и в Париже, и в Москве, и в Петербурге, и всё это возбуждает у православных русских ужас и страх, а у иностранцев и доморощенных врагов – злобную насмешку.

Ваше величество! Вам не известно, что эти люди делают. Одни из них, как главная пружина Шувалов, безумцы, одержимые бесом политического честолюбия, а это страшный бес; другие, как Воронцов, ничего не понимают. И этим людям дана власть повелевать, производить аресты, требовать насильственных мер, составлять политические совещания, – и в силу какого-то рокового обмана их бездумные действия и их агентов принимаются за выражение Воли Вашего величества.

Некоторые из них уже потеряли голову и предъявляют к установленным властям такие дерзкие и наглые претензии, что власти в недоумении останавливаются и спрашивают себя, где же, наконец, власть? Я знаю, что вследствие этих выходок отношения между правительством дружины и вашим законным правительством до того обострились, что вскоре законные представители власти признают своё положение в государстве невозможным.

Верьте моему прямому слову: если такое положение в государстве, подобное какому-то кошмару, ещё продлится, вам лично и августейшему вашему семейству угрожает великая опасность. Около вас составится заговор, против которого преданные вам люди, сбитые с толку, окажутся бессильными. Пока ещё не поздно, это положение надо прекратить, во что бы то ни стало, решительными мерами. Время страшное, и враг не дремлет. Теперь, озираясь вокруг, я убеждаюсь больше и больше, – что как бы ни была опасность Вашему величеству от злодеев – заговорщиков, – ещё серьёзнее опасность от Дружины».

Через три дня после получения этого письма Александр III распорядился распустить «Священную дружину» и передать её дела в департамент полиции Министерства внутренних дел. Авантюра, переходящая в аферу, и наоборот, закончилась как обычно во властных структурах Российской империи XIX века.

Выдающимся интриганом и провокатором был не только оставшийся в одиночестве у трона Победоносцев. Полицейская операция, проводимая в отношении «Народной воли» Георгием Судейкиным, превзошла всё, что делали провокаторы в империи до 20 декабря 1882 года.

Смоленский дворянин Георгий Судейкин окончил в родном городе юнкерское училище, шесть лет прослужил в армии и в июне 1878 года был принят в Отдельный корпус жандармов. Двадцативосьмилетний капитан Судейкин заменил в Киеве зарезанного революционерами капитана Гейкинга, любимца начальника жандармского управления. За время его работы в Киеве восемь подпольщиков были повешены, семьдесят осуждены за государственные преступления и девяносто – высланы без суда. Судейкин внедрил в группу бунтарей Валериана Осинского провокаторшу, и арестовал всех во время общего собрания, лично застрелив при этом несколько человек. Осинский и два его товарища были повешены и это послужило одним из главных поводов для создания «Народной воли». За успехи в службе Судейкин был переведён в Петербург для службы в ведомстве столичного обер-полицмейстера. Здесь он начал тотальное внедрение секретных сотрудников полиции не только в революционную, но и в оппозиционную среду, в университет, в газеты и журналы, активно вербовал провокаторов во всех слоях общества, соблазняя людей деньгами, льготами и словами: «Правительство желает мира с революционерами и готовит большие реформы. Нужно, чтобы революционеры не препятствовали власти». До него петербургская полиция действовала с помощью массовых обысков и многочисленных арестов. Судейкин изучил методы работы ведущих полиций мира, особенно французской и английской. Судейкин начал создавать систему политического сыска в империи, основой которой стала работа провокаторов в революционной среде. Он собирал информацию о подпольщиках, о нелегальных собраниях, о студенческих и рабочих сходках с помощью секретных сотрудников и наружного наблюдения. После прихода к власти Александр III назначил его руководителем Петербургского охранного отделения, придумав для него должность особого инспектора секретной полиции и оперативно подчинил ему жандармов Петербурга, Москвы, Киева, Харькова, и полицию Одессы и Херсона. Вскоре оппозиция стала называть империю царством провокаций, а народовольцы наградили Судейкина титулом «гений сыска».

Судейкин сам для себя написал должностную инструкцию в которой пожелал себе возбуждать ссоры в революционной среде, распространять в ней ложные слухи, арестовывать и тут же выпускать активных оппозиционеров с целью обвинения их в шпионстве, называть народовольческие листовки результатом полицейской провокации. Он лично допрашивал всех арестованных революционеров, говорил им, что террористы мешают государственным реформам. Подпольщики втягивались в дискуссии, в откровенные беседы с жандармом-либералом. Внутри партии «Народная воля» Судейкин активно пытался создать атмосферу недоверия друг к другу.

Жандарм-начальник Петербургского охранного отделения сам читал лекции своим сотрудникам: «Полицейский агент должен проникать на собрания революционеров, выявлять их конспиративные квартиры, знать все даже об отдельных революционерах и быть правдивым с начальством. При проникновении в революционные организации полицейские агенты должны подстрекать их к крайним мерам анархистского характера, бунту, разгрому магазинов, складов, поджиганию домов, взрывам, стрельбе, создавать поводы для принятия властями жестоких карательных мер. Вскоре сам Александр III назвал его лучшим сыщиком империи. Министр внутренних дел Д.Толстой сильно расстроился по поводу успехов подчиненного и стал блокировать его повышение по службе. Судейкин получал ордена, но так навсегда и остался подполковником Отдельного корпуса жандармов, хотя по должности должен был быть генерал-майором. Царь не вмешивался в распрю, но приказал выдавать Судейкину колоссальные деньги на провокаторов. Вместе с информацией на революционеров жандармский подполковник стал собирать компрометирующие материалы на имперскую элиту, вельмож и сановников, и ему было, что собирать. Судейкин стал использовать свою сеть секретных сотрудников в придворной борьбе, поддерживать ту, или иную бюрократическую группировку. Перед ним стали заискивать и начали бояться многие вельможи. Узнав много интересного о придворной борьбе и элитных тайнах, Судейкин захотел стать вторым человеком в империи, диктатором типа Лорис-Меликова. Для этого ему надо было свалить Толстого, имевшего личную полицейскую агентуру, и стать министром внутренних дел. Нужно было поднять свою ценность для императора и Судейкин с Толстым наперебой наряду с борьбой с революционерами стали специализироваться в создании и раскрытии мнимых политических заговоров. В оппозиционную среду вводились агенты-провокаторы с большими деньгами, собирали вокруг себя недовольных, инакомыслящих и потом их всех арестовывали, обычно за болтовню, выдавая это за очередную победу над грозным Исполнительным Комитетом. Судейкин стал создавать поддельные революционные кружки и группы во многих городах империи, в университетах, институтах, на фабриках и заводах. Эти группы искали связи с настоящей «Народной волей» и часто находили их. Исполнительный Комитет стал тратить чуть ли не все свои силы на выявление псевдо революционеров, в качестве активной силы оставив только подготавливаемый Военной организацией переворот. «Народная воля» решила подвести к Судейкину своего агента в качестве провокатора и выбор пал на дворянина Владимира Дегаева, вызванного подполковником на допрос и согласившегося стать для партии вторым Клеточниковым. Владимир Дегаев доносил Судейкину, что влияние «Народной воли» в империи растет и не выдал никого из своих товарищей. Для Судейкина он был плохим агентом, но «Народная воля» смогла определить масштаб его деятельности в борьбе с революционным движением. Брат Владимира Дегаева Сергей, двадцатипятилетний отставной штабс-капитан кронштадской артиллерии и член центральной группы Военной организации «Народной воли», потребовал убить Судейкина, которому тут же через агентов в студенческой среде стало об этом известно. За Сергеем Дегаевым было установлено тотальное наружное наблюдение, которое зафиксировало частое посещение штабс-капитаном квартиры Прибылевых, которую кроме него посещали члены Исполнительного Комитета Анна Корба, Михаил Грачевский и руководитель Военной организации лейтенант Александр Буцевич. Слежка за всеми посетителями квартиры Прибылевых закончились тем, что Судейкин смог установить, что в квартире действовала динамитная мастерская «Народной воли». Революционеры не сдались бы при захвате, а взорвали бы себя, и Судейкин, сняв ночью народовольческую охрану и открыв отмычкой дверь, смог предотвратить взрыв и захватить всех народовольцев спящими. Одновременно с этим налетом в июне 1882 года в Петербурге были арестованы Анна Корба, Михаил Грачевский и Александр Буцевич, личности которых, как и принадлежность их к Исполнительному Комитету были установлены. С трудом за границу смогли уйти только Лев Тихомиров и Мария Ошанина. В России из членов старого Исполнительного Комитета осталась только Вера Фигнер, во время петербургского разгрома находившаяся в Харькове. В Петербурге шли повальные аресты народовольцев, в Москве был арестован на штаб-квартире на Садовой улице член Исполнительного Комитета Юрий Богданович. Центра «Народной воли» больше не было, а Судейкин получил очередной орден и большую премию. Полковника, впрочем, ему так и не дали.

Вера Фигнер вспоминала: «Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного Комитета. Положение было катастрофическое: в Петербурге и Москве – полное уничтожение не только личного состава Комитета, но всего наиболее активного персонала, прекращение всех изданий и закрытие типографий. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова из рабочих не осталось никого. Во чтобы то ни стало, надо было собрать всех еще оставшихся на свободе и объединить наиболее опытных членов партии. Я предложила членам Военной организации Рогачеву, Ашенбреннеру, Похитонову и Крайскому подать в отставку, чтобы вместе со мной и уцелевшими членами «Народной воли» взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета. В числе приглашенных был и член Военной организации Сергей Дегаев».

Именно в этот момент «Священная дружна» начала переговоры с Львом Тихомировым в Париже. Вера Фигнер объезжала оставшиеся без центра народовольческие кружки и группы в Харькове, Киеве, Воронеже, Орле, пытаясь воссоздать «организацию, подобно той, что была разрушена». Офицеры – члены нового Исполнительного Комитета выходили в отставку. Новый руководитель Военной организации объезжал офицерские кружки в Пскове, Минске, Риге, Поволжье, Москве. Сергей Дегаев действовал в Петербурге, Кронштадте, Киеве, Николаеве, Одессе. Многие уцелевшие народовольцы понимали, что военный офицерский переворот без помощи всех других слоев общества, рабочих и студентов, среди которых вовсю шли аресты, откладывается на годы. Несмотря ни на что, офицеры – народовольцы продолжали борьбу. Член Военной организации Еспер Серебряков позднее вспоминал: «Среди офицерства, по крайней мере, во флоте, дух товарищества всегда пересиливал сознание долга перед правительством в целом, не говоря уже о начальстве, оно не считалось. К концу 1878 года упал патриотизм. Война с Турцией раскрыла глаза на печальную картину русских порядков. Особенно сильно это сказалось на офицерах, свидетелей того, как несчастные солдаты, выносившие на своих плечах всю тяжесть войны, питались гнилым хлебом с известкой, ходили без подошв, оставались без медицинской помощи, не потому, что в России не было средств накормить своих солдат, а потому что казнокрадство во время войны достигало размеров открытого дневного грабежа и никакие протесты, никакие усилия и хлопоты порядочных офицеров не могли помочь горю. Интенданты даже не осознавали, что грабить казну – преступление. Интендантов можно было бить и сорвать таким образом свою злобу. Но кто повыше, тех нельзя было бить, а недовольство ими было не меньшее, а большее. И не только потому, что не интенданты, а они были главными виновниками казнокрадства, а также и потому, что они выказывали не только невежество в военном деле, но полное равнодушие к интересам родины, к страданиям солдат и офицеров и заботились только о чинах, орденах и занимались взаимными интригами. Само собой офицерство, оскорбленное в своем патриотизме, в своей любви к народу и к солдату и обиженное лично, обратило свое внимание на поиск причин подобного положения вещей. Взоры офицерства обратились в сторону оппозиции и революционеров».

Фигнер восстанавливала «Народную волю», а Судейкин начал искать среди революционеров видного агента, чтобы организовать личную группу террористов, неизвестных полиции. После террактов, планируемых подполковником против министра внутренних дел Толстого и брата царя Владимира, которые расчистили бы путь к власти Судейкину и Александр III мог дать ему диктаторские полномочия. Руководитель террористической группы и агент подполковника получал неслыханную популярность в «Народной воли» и мог возглавить Исполнительный Комитет. После этого Судейкин мог делать в империи все, что хотел. В конце 1883 года, когда все кончилось, Лев Тихомиров писал о методах работы руководителя политического сыска империи: «Он обращался с предложением поступить в шпионы ко всем, а будет оно принято или с презрением отвергнуто – все равно. Первое время Судейкин не требовал выдач, а только помощи в предупреждении террористических актов. Он приучал оппозиционеров брать деньги от полиции. Таким путем деморализация действительно проникала в общество и молодежь. Весной 1883 года в петербургском университете более пятидесяти человек состояли на жалованье полиции. Судейкину от массы подкупленных нужны были не столько сведенья, как сама роль живого примера, развращающего общество. Не было таких способов, которые бы Судейкин не пробовал для того, чтобы каждого, кого возможно, втянуть если не в чисто шпионскую роль, то хоть в какое-нибудь частное соглашение с правительством. Создавая деморализацию и повальное взаимное недоверие, можно было совершенно расслабить врагов. Еще лучше – устроить от полиции такие центры, около которых революционеры могут сплачиваться, не подозревая, что они сидят в полицейском мешке. Создание таких организаций постоянно озабочивало Судейкина, создававшего такие центры даже за границей».

Неизвестно, когда Судейкину удалось завербовать Сергея Дегаева – летом или в декабре 1882 года, но подполковник это сделал. Сергей Дегаев закончил московскую гимназию, учился в знаменитом Александровском военном училище в Москве, закончил Михайловское артиллерийское училище и поступил в Михайловскую артиллерийскую академию, из которой в январе 1879 года был отчислен за политическую неблагонадежность. Отставной штабс-капитан участвовал в подкопе на Малой Садовой зимой 1881 года и был активным членом Военной организации «Народной воли». 25 апреля 1881 года его арестовали, но Дегаева никто не выдал, и через десять дней его отпустили. В мае 1882 года Судейкин установил за Дегаевым тотальную слежку, а в июне арестовал в Петербурге и Москве всех членов Исполнительного Комитета, кроме Фигнер, Тихомирова и Ошаниной, и еще сто двадцать народовольцев. Такое количество арестов вряд ли можно объяснить только полицейской слежкой, но повальные аресты в Военной организации не произошли, а Дегаев знал всех петербургских и кронштадских офицеров-народовольцев. Сам Дегаев на партийном суде заявил, что Судейкин завербовал его в декабре 1882 года. Дегаев знал приемы членов Исполнительного Комитета, у каждого из которых были установлены особые правила для срочных встреч. В определенные дни недели в определенное время они должны были появляться в определенном месте, например, по средам, в десять утра, член «горстки героев» проходил через Каменный мост, там, где Гороховая улица пересекала Екатерининский канал. Именно так был взят жандармами великолепный Николай Суханов, расстрел которого в Кронштадте власти побоялись дать проводить офицерам.

В ноябре 1882 года Сергей Дегаев перевез из Петербурга в Одессу типографию «Народной воли», которая была взята полицией во главе с Судейкиным 20 декабря. В середине января 1883 года Дегаеву был устроен побег, и он появился в Харькове, где был штаб-квартира Веры Фигнер. Судейкин уже знал все о Военной организации «Народной воли» и только арест Веры Фигнер должен был стать венцом его жандармской деятельности. После этого можно было убивать сановников, ставить Дегаева во главе Исполнительного Комитета и самому возглавлять Кабинет министров Российской империи. Возможно, именно Судейкин, знавший, что кроме военных у народовольцев других сил и проектов больше нет, помог своему недругу-начальнику Толстому распустить «Священную дружину», единственного своего будущего конкурента по влиянию на царя после убийства министра внутренних дел. Народовольцев все еще было много во многих городах империи и Вера Фигнер успешно восстанавливала партию, не зная, что Военной организации уже фактически нет. Впрочем, Судейкин прекрасно понимал, что эта невозможная женщина придумает что-нибудь новое и остановить ее сможет только каменный мешок Шлиссельбургской крепости. Александр III, наконец, назначил коронацию в Москве на май 1883 года и у Судейкина оставалось для выполнения своего плана все меньше и меньше времени. На коронации он хотел предстать заместителем царя и героем империи. Надо было провоцировать как можно быстрее. Он был прав, потому что Фигнер планировала создать новую партию, опиравшуюся на рабочих, понимая, что это работа на десятилетия. Фигнер надо было остановить, потому что без «горстки героев» Судейкин планировал быстро закончить с рядовыми народовольцами, не все из которых могли принять условия кропотливой работы, рассчитанной на годы в условиях тотального полицейского провокаторства, когда впереди была только каторга и гибель в казематах. Судейкин не понимал, что по-старому все равно не смогут жить миллионы людей, и придут новые поколения революционеров, уже не тысячи, а сотни тысяч, которые будут знать, какие ошибки нельзя совершать в борьбе за власть, и что нужно делать, чтобы ее взять. Это будут уже не только романтики и фанатики, а совсем другие люди, не выясняющие голосованием, можно или нельзя убивать. Эта проблема всего человечества больше не будет стоять перед русскими революционерами, навсегда для себя решившими после гибели грозного Исполнительного Комитета, что убивать можно, и при этом не надо долго раздумывать, иначе убьют тебя и погубят дело всей твоей жизни. Переговоров между властью и революцией больше не будет, потому что в обществе поняли, что власть не уступит, даже если ее начнут убивать. Малыш Боря Савинков еще не вырос до возраста, чтобы понять для себя, что вельмож и сановников надо убивать массово, но мальчик Володя Ульянов уже после скорой гибели на виселице своего брата-народовольца поделит всех подданных империи на эксплуататоров и эксплуатируемых и будет решать, оставлять ли в живых первых. И никто из них не знал, что в маленьком городке Гори уже растет малыш, который хорошо изучит опыт революции и использует его так, как посчитает нужным.

10 февраля 1883 года на улице Харькова на маршрут Веры Фигнер, выясненный Дегаевым, был выставлен Меркулов, который столкнулся с ней лицом к лицу, закричал, подбежали полицейские и арестовали последнего члена старого Исполнительного Комитета, который должен был теперь возглавить личный агент Судейкина Сергей Дегаев. Александр III в восторге писал на донесении Толстого об аресте этой ужасной женщины: «Наконец, попалась!»

Теперь Судейкину оставалось арестовать Военную организацию «Народной воли», которая полностью меняла свою структуру, приспосабливаясь к работе в новых условиях. Предполагалось создать несколько центральных групп в военных округах, куда входили бы делегаты местных групп. Центральная военная группа должна была состоять из разъездных агентов и штаба, знавшего не имена, а только общее количество офицеров-народовольцев и явки на случай ареста. Перестройкой Военной организации занимался Ашенбреннер, но он не успел. Позднее он вспоминал: «До Москвы я не доехал и был арестован в Смоленске, к счастью, при таких обстоятельствах, что успел уничтожить все зашифрованные списки с паролями, все рекомендательные письма и через одно лицо послал по условной форме составленное сообщение о своей гибели. При мне были рекомендательные письма и небольшая тетрадка из очень тонкой почтовой бумаги со списком четырехсот офицеров по городам, зашифрованные по способу Гамбетты. Половину списка я выучил наизусть как «Отче наш» и часть тетради сжег. В момент ареста при мне находилась часть тетради с двумястами фамилиями. Около полуночи у подъезда остановился экипаж. Ночь была лунная, шторы опущены, но я увидел в окно, как жандармский полковник оцеплял дом жандармами и городовыми. Я успел затопить печь в своей комнате, сжечь все опасные бумаги и даже уничтожить все багажные билетики на чемодане».

Аресты офицеров-народовольцев шли весь февраль и март 1883 года. Были арестованы десятки товарищей, которых Дегаев знал лично. Многие офицеры были спасены народовольцами, передавшими им новые паспорта, и ушли за границу, где потом воевали на Балканах. Те офицеры, которых Дегаев не знал, уцелели и остались в армии. Среди арестованных народовольцев-офицеров больше предателей не было.

Старая «Народная воля» была разгромлена и Судейкин мог торжествовать победу. Один из рядовых народовольцев вспоминал о событиях весны 1883 года, о работе на свой страх и риск, без связей между собой и центром: «Мы работали насколько хватало уменья, но уже не выносили от работы того нравственного удовлетворения, как год назад. Надорванность и скрытый скептицизм старших революционеров угнетающим образом действовали на молодежь и создавали крайне неблагоприятную атмосферу для серьезного дела. Мы чувствовали, что дело, которому отдавали себя, расползается и теряли почву под ногами, переживая большие нравственные страдания».

Судейкин радовался, но постоянно носил кольчугу и имел большую охрану. Он старался остаться в живых, но это было уже невозможно. Осуществлять убийство Толстого и других вельмож с помощью Дегаева до коронации было бессмысленно – подполковник уже был герой, награжденный и обласканный. Дегаев выглядел плохо после предательства стольких людей и просился за границу, то ли для отдыха, то ли для разговора с хранителями традиций «Народной воли» Тихомировым и Ошаниной о судьбе партии. Судейкин попросил его довыдавать российских народовольцев, чтобы провести коронацию без сюрпризов, и только потом уезжать. Аресты шли в полусотне имперских городов и в тюрьмах к апрелю 1883 года находилось более двухсот самых активных народовольцев. Два члена Исполнительного Комитета находились за границей, а третий – Дегаев – в России выполнял указания Судейкина, формально возглавив «Народную волю». Он уже выдал всех, кто знал, но знал он только руководителей и членов Военной организации, не имея информации о народовольческих группах в городах, которой владела только Вера Фигнер. Двести народовольцев арестовали, но сотни их оставались на свободе. Необходимо было провести акцию устрашения, чтобы окончательно выбить почву из-под ног революционеров.

В конце марта 1883 года в Петербурге начался Процесс Семнадцати народовольцев, пятерым из которых через две недели присудили смертную казнь. Быструю смерть перед коронацией заменили на медленную, но до вечной сибирской каторги не доехали замученный в октябре 1885 года в Петропавловской крепости П.Теллалов, замордованный в мае 1885 года в Шлиссельбурге А.Буцевич, замученный там же в январе 1886 года С.Златопольский. В ноябре 1887 года неистовый М.Грачевский в Шлиссельбургской одиночке облил себя керосином из лампы со спины и по груди, лег на кровать, поджег себя с двух сторон и молча терпел, пока не сгорел. В июле 1888 года там же замучили Ю.Богдановича. На Каре отбыла двадцатилетнюю каторгу А.Корба, дожившая до краха монархии, которая 15 мая 1883 года наконец без эксцессов, так долго ожидаемых, провела предпоследнюю коронацию члена династии, так и не узнавшего о том, что он предпоследний. Судейкин решил немного дать отдохнуть Дегаеву и в мае 1883 года отправил его в Париж к Тихомирову и Ошаниной, недавно узнавших о том, что побег Дегаева из Одесской тюрьмы в Николаев и затем в Харьков был организован жандармами. Правда слух этот был пущен самими жандармами. Бывшего офицера-провокатора ждал затянувшийся партийный суд, а действующего подполковника – последний террористический акт старой «Народной воли», до которого Судейкину оставалось ждать всего или еще семь месяцев, но он об этом так никогда и не узнал. Жандарм разрабатывал систему подсадки в тюремные камеры к настоящим революционерам псевдо реолюционеров-провокаторов и, наверно, гордился тем, что подобная мысль пришла ему в талантливую голову.

В 1883 году на сто пятьдесят жандармов, охранявших Шлиссельбургскую крепость на острове, из бюджета империи было потрачено восемьдесят три тысячи рублей. Две тысячи рублей были выделены на этот же год на ненамного меньшее количество умиравших там народовольцев. Жандармы-тюремщики помнили слова, сказанные о шлиссельбургских казематах Александром III – «Это самое сильное и неприятное наказание» – и очень старались, чтобы царь не изменил своего мнения о месте их службы.

Женщин-узниц одевали в серые юбки и куртки с черными рукавами и черным тузом на спине, мужчин – в серые штаны и халаты с таким же тузом. Все камеры Шлиссельбурга представляли из себя склепы с откидной железной кроватью и прикрученными к стене и полу столом, стулом, умывальником и стульчаком. Вверху склепа располагалось маленькое окно с матовым стеклом и решеткой. Температура в склепах почти не превышала одиннадцати градусов тепла по Цельсию. Больным и здоровым выдавалась всегда скудная и однообразная еда, обычно с червями, и черный непропеченный хлеб.

Замурованные народовольцы быстро заболевали цингой и чахоткой, но их не лечили. Им не разрешались совместные прогулки, где бы они могли бы беседовать друг с другом хотя бы двадцать минут в день. Им запрещались книги, очки, бумага, пишущие принадлежности. В камерах-одиночках царило полное безмолвие. Вера Фигнер вспоминала: «Молчание, вечное молчание. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались: голос ломался, исчезал, слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим изменялась психика».

Правила внутреннего тюремного распорядка содержали перечень нарушений, за которые замурованные наказывались карцером и розгами, которые формально не применяли, и смертной казнью, которую применяли формально, за оскорбление начальства действием. Ипполита Мышкина расстреляли в 1883 году за то, что бросил миску в надзирателя Соколова, заслуженно носившего кличку «Ирод», и не попал. Фигнер писала о этом человеке: «Это была настоящая сторожевая собака, неусыпный Цербер, подобный трёхголовому псу у ворот Тартара, и как тот охранял вход в ад древних греков, так и он сторожил тюремный ад нового времени. Он служил не за страх, а за совесть и любил своё дело – гнусное ремесло бездушного палача». Народоволец Тригони вспоминал: «Обеды и ужины давали нам такие, которые в течение года с месяцами свели в могилу половину сидящих. Наш обед состоял из оловянной миски мутной жидкости с микроскопическими кусочками жил и обрезков зелёной капусты, и маленькой тарелочки гречневой кашицы, приготовленной в виде жидкого клейстера, на котором плавало несколько капель сала с запахом сальной свечи. На ужин давали те же щи, но уже без жил. В среду и пятницу давали намёк на гороховый суп – зеленоватая вода с небольшим количеством гороховой шелухи, и кашу, в которой слышался запах постного масла. Некоторые питались почти только ржаным хлебом и квасом, так как есть пищу не было физической возможности. Но для тех, кто ел, и кто не ел, результаты подобного питания на здоровье отразились одинаково. Что касается нравственного состояния, то овладевает полная апатия. Когда в соседней с моей камерой умирал Исаев, я пригласил доктора и просил обратить на него внимание, прибавив при этом, что из одиннадцати человек по нашему процессу, они уже замучили в короткое время шесть человек».

Народовольцы называли нахождение в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях ежеминутной непрерывной пыткой. На любой вопрос ответ был один: «Не полагается». Революционеры голодовками яростно боролись за совместные прогулки, возможность читать и писать, работать, но каждая такая возможность появлялась только после очередного самоубийства кого-то из них. Генералы, иногда посещавшие народовольцев, с удовольствием им говорили: «Эта тюрьма – ваша могила. К ней никакие законы не относятся». Из-за личной неприязни народовольцев могли забыть в тюрьмах на пять лет после окончания срока. Судимым по Процессу Семнадцати в апреле 1883 года народовольцам об замене смертной казни вечной каторгой объявили только через месяц после вынесения приговора, продержав их заложниками до окончании коронации в Москве Александра III.

Все революционеры понимали, что это личная месть династии. Любое действие любого народовольца, разрешение книг, свиданий, возможность работать в тюремном огородике, в тюремной мастрской, давалось только по высочайшему повелению. Все народовольцы понимали, что у них хотят отнять человеческий облик. Они смогли сообщить обо всём на волю через жандармов-тюремщиков, потребовавших за это сумасшедшие деньги. Вся страна узнала, что лично царь доводит революционеров до самоубийства и помешательства, потому что лично подписывает любой документ, касающийся их судьбы. Власти почему-то думали, что испугают своими жестокостями не только революцию, но и оппозицию, и всё останется, как всегда. У власти, всеми силами приближавшей ужасающий 1917 год, ничего не получилось. Самодержавие не хотело ни меняться, ни работать, потому что произвольные самодуры быстро деградируют и им это нравится. Почему-то при этом оно не понимало, что не нравится всё большему количеству своих подданных, многие из которых говорили и открыто, и молча, что так жить нельзя! Монархия думала, что вечно будет держать империю в страхе бессудного убийства, забыв о том, что страх будущего наказания слабее страха уже происходящего бессудного убийства, как это стало массово происходить во время русско-японской войны 1905 года, когда подданные массово перестали понимать, за что они умирают на сопках Манчжурии. Империя взорвалась первой революцией, залитой кровью. До самодержавия всё равно не дошло, что нельзя издеваться над достоинством и отнимать жизнь у множества подданных произвольно. В 1917 году миллионы жителей империи, которых уже три года неизвестно ради чего убивали и калечили, оставляли на нищету и гибель их семьи, наконец, устали терпеть, но власти ничего изменить уже было нельзя. Монархия так и не поняла, что народовольцев-смертников, отдававших еду своим товарищам, чтобы они смогли выжить, можно убить, но нельзя победить. Отчаянный и грозный, замурованный и умирающий Исполнительный Комитет понимал, что он служит точкой опоры для рычага предстоящей революции. Исполнительный Комитет понимал, что он погибает с будущей победой. Он только, наверное, не знал, что новые революционеры будут уже другими. И последствия социалистической революции для империи будут совсем другими.

В мае 1883 года Дегаев повёз в Париж Тихомирову речи народовольцев на Процессе Семнадцати, изменённые Судейкиным. Тихомиров поверил подлогу и написал в эмигрантских газетах, что Желябов и Михайлов с товарищами никогда бы ничего подобного не сказали. Когда эти известия дошли до замурованных борцов, то недоумение, быстро сменившееся горькой обидой боровшихся до конца людей, всё же разрешилось установлением истины. Дегаеву, вернувшемуся в Россию, верили и не верили. У молодого поколения народовольцев, пришедших в партию после 1 марта 1881 года, больше не было действующих авторитетов. Рвавшаяся в бой под грозным знаменем «Народной воли» революционная молодёжь не захотела подчиняться Тихомирову и Ошаниной, которые были далеки от реалий российских провокаций, и не стала слушать Дегаева, которого почти подозревала. Весной 1883 года во главе с поэтом П.Якубовичем возник «Союз молодёжи партии «Народная воля», действовавший на свой страх и риск. Молодых народовольцев было очень много и ничего ещё не кончилось. Судейкин в мае 1883 года ещё почивал на лаврах победителя Исполнительного Комитета, но ему так и не присвоили даже звания полковника. Летом он с помощью Дегаева стал готовить убийство своего главного недруга министра внутренних дел графа Толстого. Он очень хотел стать заместителем царя, но утонул в созданном им самим море провокации. Дегаев, которому уже почти некого было выдавать, наконец, понял, что после убийства Толстого его пристрелит Судейкин, которому Дегаев больше не был нужен. Судейкин ещё говорил ему, что после убийства Толстого надо будет взорвать еще нескольких вельмож, иначе до царя не дойдет, но Дегаев ему уже не верил. Пауки в банке заигрались, и Дегаев обыграл своего создателя. Для переговоров с Тихомировым он опять отпросился в Париж, где в сентябре 1883 года рассказал заграничному центру «Народной воли» о Судейкине все, что знал – о его планах и готовящихся покушениях на главных сановников империи под именем «Народной воли». Дегаев сказал Тихомирову, что Судейкина молча поддерживает директор департамента полиции МВД В.Плеве. Дегаев не рассказал революционерам-эмигрантам о масштабах своей провокаторской деятельности, упомянув только предательство одесской типографии. Народовольцы узнали о Дегаеве все только весной 1884 года, когда знаменитый прокурор Добржинский показал его подробные показания Вере Фигнер в Петропавловской крепости, пытаясь сломать гордость «Народной воли», которую в Европе называли Жанной д Арк русской революции. Дегаева отправили в гостиницу, и партийный суд продолжался почти сутки. Было решено отправить Дегаева в Россию для того, чтобы он подставил Судейкина под пули революционеров. В России царил хаос провокации. С целью обогащения и повышения многие жандармы пошли по пути Судейкина, раздували мелкие революционные события в огромные, фальсифицировали документы, создавали и раскрывали мнимые заговоры, и это стало системой. Общество стало путать и смешивать народовольческие группы с провокаторскими, начались разговоры о конце грозного Исполнительного Комитета, уходящего в прошлое. Организовать убийство Судейкина и закончить разгром и развал революционного движения в империи заграничный центр «Народной воли» попросил Германа Лопатина.

Сын действительного статского советника, тридцативосьмилетний кандидат наук Герман Лопатин был принципиальным противником революционного террора. Первый раз его судили в 1866 году по делу стрелявшего в царя Каракозова, к которому он не имел никакого отношения. Он совершил пять побегов от жандармов, в 1870 году выкрал из вологодской ссылки знаменитого Петра Лаврова и вывез его заграницу. Через год Лопатин хотел вывести из Сибири Николая Чернышевского, был арестован в Иркутске, бежал, в лодке проплыл две тысячи километров по сибирским рекам, был арестован в Томске, возвращен в Иркутск, откуда дерзко бежал в июле 1873 года за границу. Лопатина уважали в кружке чайковцев, приглашали к себе землевольцы, советовались Желябов и Перовская. Он дерзко приезжал и действовал в России, где был арестован в 1879 году, сослан в Вологду, и оттуда бежал прямо в Париж. Его уважали и ценили Г.Успенский, И.Тургенев, П.Лавров, М.Горький, говорили о его изумительной отваге и верности делу, которому он отдает жизнь, называли орлом и ангелом, умницей и молодцом, душой общества, порядочным и честным человеком, проникнутым искренностью и правдой, производящим чарующее, огромное и радостное впечатление, сказочным чародеем. Лопатин переводил главную книгу коммунистов «Капитал», дружил с Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, называвших его смелым до безумия человеком, терпеливым и выносливым, с очень ясной и критической головой.

Лопатин ссорился с М.Бакуниным и С.Нечаевым из-за их экстремистских программ. Он не считал, что во имя революции все средства хороши. Весной 1883 года Л.Тихомиров и М.Ошанина пригласили его войти в состав Исполнительного Комитета «Народной воли» и Лопатин, столько раз отказывавшийся от этого, неожиданно сказал «да». Он согласился организовать убийство Судейкина и решил воссоздать партию на массовой основе. Лопатин десять лет разрабатывал теорию борьбы с самодержавием и пропагандировал её в революционной среде. Он решил изменить программу «Народной воли», понимая, что «горстка героев» будет перебита, но не перебьёт всех своих многочисленных противников. Одновременно с этим он соглашался с утверждением Энгельса, что небольшой заговор в Петербурге может вызвать потрясение целого общества. Он был уверен, что под флагом «Народной воли» сможет развернуть масштабное революционное движение на новых принципах массовой борьбы подданных с монархией.

В октябре 1883 года Лопатин вместе с Дегаевым выехал в Петербург. Тихомиров и Ошанина не предупредили его, что Дегаев предатель и провокатор. Возможно, они не хотели, чтобы в России и Европе все узнали, что народовольцев в империи уже полгода возглавляет полицейский агент. Тихомиров подвергнул Лопатина смертельному риску, и делать этого не имел никакого права. С этого момента заграничный центр «Народной воли» окончательно потерял уважение российских революционеров. Лопатин сам все случайно узнал от Дегаева, которому бы и в страшном сне не пришло в голову, что теперь, в 1883 году, возможны такие отношения между старыми революционерами и товарищами.

Дегаеву пообещали после убийства Судейкина вывести его за границу и оставить в покое. Он встретился с Судейкиным, который снял ему квартиру 13 в доме 91 по Невскому проспекту. Он постоянно находился под присмотром Лопатина, в помощь которому были переданы народовольцы В.Конашевич и Н.Стародворский. В квартире постоянно находился агент Судейкина. Дегаев сказал Лопатину, что подполковник постоянно носит под одеждой кольчугу. 16 декабря 1883 года Дегаев вызвал Судейкина на встречу. В квартире на Невском его с помощником убили ломами Конашевич и Стародворский, добив раненого особого инспектора секретной полиции в туалете. Александр III, которому обо всем доложили, написал на докладе министра внутренних дел Толстого: «Потеря положительно незаменимая. Кто теперь пойдет на подобную должность?»

Полиция заклеила Петербург плакатами с фотографиями Дегаева, пообещав за содействие в его поимке десять тысяч рублей, но народовольцы благополучно вывезли его в Европу. «Народная воля» заклеила полицейские плакаты о розыске Дегаева своими листовками, в которых обещала «возмездие каждому, кто соблазнится обещанием правительственной награды и примет участие в задержании Дегаева». Во второй прокламации народовольцы заявляли, что «дело 16 декабря, о котором запрещалось упоминать в официальной печати, сделано нами, и этот неутомимый сеятель политического разврата погиб в той самой яме, которую он рыл другим, оставив собственной гибелью вечно памятный урок того, как ненадежно все основанное на предательстве». Дегаев из Швеции выехал в Новую Зеландию, жил в Австралии, перебрался в Соединенные Штаты Америки, где преподавал математику в университетах, и в 1920 году там умер или был убит. Лопатин, Конашевич и Стародворский в декабре 1883 года выехали из империи.

«Союз молодежи партии «Народная воля» стал называть себя «Молодая Народная воля», а ее руководитель Якубович заявил: «Не только прежние руководители партии отжили, но и сама их программа устарела. Центральный террор и сопряженное с ним игнорирование масс привели партию к преждевременной дряхлости. Чтобы ее возродить, нужно притянуть массы, а единственным средством для этого является аграрный и фабричный террор. Главные усилия должны быть направлены на развитие местных революционных групп, на пропаганду чисто социалистических идей в рабочей среде и на введение в программу террористических актов чисто экономического характера». «Молодая Народная воля» возражала против политического террора, и против диктата Исполнительного Комитета, которого не было с марта 1883 года. Молодые народовольцы во главе с Якубовичем считали, что руководство партии и ее газета должны находиться и издаваться в России, а за границей – только резервы «Народной воли». Деятельность российского центра периодически должен контролировать съезд представителей местных групп, решающий принципиальные проблемы партии. Местные группы должны работать самостоятельно и автономно.

В марте 1884 года в Россию по английскому паспорту Ф.Норриса вернулся Герман Лопатин. Несколько месяцев он объезжал российские города, собирая и объединяя народовольцев. Он организовал доставку в империю через Ригу и Таллинн нелегальной литературы, а позже, в Ростове-на-Дону и Дерпте создал две тайные типографии. Лопатин воссоздал народовольческие группы в двадцати городах, от Таллинна до Томска и от Архангельска до Ставрополя. Лозунг грозного Исполнительного Комитета Михайлова и Желябова «Месть и борьба!» Лопатин заменил на «Свобода слова и печати!» Он вместе с Якубовичем создал Распорядительную комиссию для объединения всех российских народовольческих групп и ему это удалось.

Когда в сентябре 1884 года в империи вышел и стал активно распространяться десятый номер газеты «Народная воля», монархия была ошеломлена – легендарная партия несмотря ни на что была жива и действовала! Из рядов революционеров за пять лет были выхвачены сотни наиболее сильных, смелых и опытных бойцов, погибли и умирали тридцать шесть членов первомартовского Исполнительного Комитета, но вместо пятисот активных народовольцев, которых насчитали на совещании в Петербурге 26 февраля 1881 года Желябов и его товарищи, в партии во главе с Лопатиным и Якубовичем осенью 1884 года было около трех тысяч членов. Империя читала долгожданный десятый номер партийной газеты: «Необходимы террористические факты, более доступные народному пониманию и более близкие к насущным нуждам и интересам народного люда, чем террор политический. Эти факты скорее могли бы произвести для социального переворота слияние силы народа с сознательностью революционной партии». Новое руководство «Народной воли» предлагало убивать министров и промышленников, хозяев фабрик и заводов, грабящих рабочих, которых они могли легко заменить на пребывающих и приезжающих из деревень безземельных крестьян. Затем, испуганное массовыми убийствами новых хозяев жизни и одиозных сановников самодержавие «с высоты трона, поколебленного ударами революционеров, призовет народ на Земский собор». Иллюзии молодых народовольцев были очевидны Герману Лопатину, поместившему в газете «Народная воля» свою статью. Лопатин соглашался в виде исключения на террористические акты против прокурора Н.Муравьева и министра внутренний дел Д.Толстого, но был против остального террора, с помощью которого невозможно создать массовую партию. Он писал, что главная задача народовольцев теперь подготовительная работа в народе, даже не агитация, а только пропаганда: «Народная воля» расчищает путь, как передовой отряд революции, разрушает существующий строй, убирает препятствия, готовит кадры профессиональных революционеров, вокруг которых соберутся люди. Когда партия станет массовой, нужно будет свергнуть самодержавие и созвать Учредительное собрание и осуществить необходимые империи буржуазно-демократические преобразования. Только после этого возможно активная и широкая социалистическая пропаганда в народе. «Народная воля» должна была пробить брешь в крепостной стене монархии, но для этого нужны тысячи и десятки тысяч надежных, смелых и самоотверженных революционеров. За полгода с весны по осень 1884 года Лопатин несколько раз объехал имперские города, восстанавливал и создавал партийные группы, готовил конспиративные квартиры и явки, воодушевляя народовольцев, собирал деньги для революции.

Тихомиров посылал в Россию других эмиссаров, пытаясь сохранить авторитет и значение заграничного центра «Народной воли», которого уже не было. Его эмиссары вступали в конфликты с молодыми народовольцами, уже знавшими о Дегаеве-провокаторе почти все, и считавшими политику Тихомирова по меньшей мере двусмысленной. В хаосе неразберихи полиция производила и производила аресты новых народовольцев. Во всей оппозиции царил хаос и боязнь пасть жертвой провокаторов, которые, казалось, были везде. Вера Фигнер позднее писала об осени 1884 года в империи: «Рабский страх все более царил над русской землей. Он особенно тяготел в среде тех либералов и социалистов, которые устранялись от новых форм движения в России и которые, тем не менее, чувствовали, что за каждым их шагом следят, что они находятся в ежеминутной опасности и что им ни за что не зачтут воздержания от более серьезной революционной деятельности. Старые друзья бледнели при появлении Лопатина, а то и просто запирали свои двери. Негде и не у кого было скрываться. Очень немногие остались верны старому приятельству».

В октябре 1884 года в Петербурге начался Процесс Четырнадцати, над Верой Фигнер и офицерами Военной организации «Народной воли». Герман Лопатин возглавлявший восстановленную им партию и стоявший во главе «Делегации Исполнительного Комитета» – так в 1884 году назывался партийный центр в России – к этому моменту готовил террористический акт против министра внутренних дел Толстого. Лопатин не успел. 6 октября на Невском проспекте и Аничковом мосту он был арестован. Его схватили сзади за кисти рук, за шею и ноги сразу четверо жандармов. Они знали, что делали. У Лопатина с собой была не только собственноручно написанная прокламация о казни прокурора Муравьева. Полиция знала, что у него с собой находились все адреса, явки и имена восстановленной им «Народной воли». Лопатин сумел вырваться на несколько секунд, но проглотить бумаги ему не дали. Мучительной агония «Народной воли» стала потом, после того, как по десяткам имперских городов прокатился шквал арестов революционеров, тысячи которых пошли в тюрьмы и на каторгу. В октябре 1884 года партия «Народная воля» перестала существовать, через полтора года после ареста последнего члена старого Исполнительного Комитета Веры Фигнер.

Современники писали, что после 1881 года над Россией стоял кандальный звон. Фигнер и Лопатину предстояло ещё бороться до конца за честь партии на процессах – Четырнадцати и Двадцати одного.

В Петропавловской, а позднее в Шлиссельбургской крепостях в каменных полах одиночных камер по диагонали поколениями замурованных революционеров были протоптаны глубокие дорожки. Один из руководителей Военной организации «Народной воли» М.Ашенбреннер позднее писал:

«Всякие наши кружковые собрания заканчивались обсуждением, как мы должны себя вести на следствии и суде для того, чтобы не оговорить себя и товарищей и невольно не указать опытному прокурору на тот неуловимый кончик нити, схватившись за который легко распутать весь клубок, и решили на все вопросы давать по обстоятельствам два ответа: «Не знаю», или «Не желаю отвечать». В крепости на прогулке я увидел на песчаной дорожке знаки, которые указывали на гибель центральной группы. На песке было начертано, А, Lg и топографическое изображение вершины. Это означало, что арестован член центральной группы Папин, что о моём аресте знают, что арестован артиллерист Вершинин. На допросе на вопрос, почему я, старый офицер, нарушил присягу, я ответил: «Я присягал царю и отечеству. Под отечеством понимаю народ и землю русскую, и не моя вина, если царь с народом находятся в антагонизме».

Вскоре я узнал, что военная партия разгромлена, около двухсот офицеров арестовано. Одних исключили из службы, других затем сослали административно, множество сидели в тюрьмах. Я не узнавал в описаниях своих товарищей: один ослеп, другой зарезался, третий помешался, после четвёртого большая семья осталась в нищете. Мне сказали, что к руководителям отнесутся беспощадно, казнят или отправят в Шлиссельбург.

Приговор по нашему делу был предрешён. Это было чисто бумажное дело. Пять дней читали показания не явившихся свидетелей, в том числе длиннейшие показания Гольденберга. Вещественных доказательств и свидетелей не было. На пять минут показался запуганный эксперт. Публику изображали князь Имеретинский и министр Набоков. Нам хотелось послушать показания Дегаева, но суд не согласился на оглашение такого скандального акта. Показаний почти не было, за исключением того, что все признали себя членами партии «Народная воля», а военные, сверх того, свою принадлежность к военной организации. Вера Фигнер заявила, что была агентом третьей степени Исполнительного Комитета. Вступать в какое-нибудь объяснение с судом было невозможно потому, что председатель не давал говорить. В разъяснениях суд не нуждался, так как приговор был продиктован заблаговременно, а речи подсудимых были интересны только для адвокатов, единственных представителей общества на нашем суде».

Впервые процесс над народовольцами в октябре 1884 года шёл без публики и корреспондентов. Вера Фигнер вспоминала:

«Жизнь кончалась. Наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших моих товарищей не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы. Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдёт за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений.

Весной 1884 года мне показали особую непереплетённую тетрадку с показаниями Дегаева. Он предавал в руки правительства всё, что автор знал из имеющего отношения к партии. Не только видные деятели были названы по имени, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, если автор доноса имел о них сведения. Военные на севере и на юге были изменнически выданы поголовно. От военной организации не оставалось ничего. Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком.

Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев! Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определённую политическую репутацию. Его побег был мнимым. Его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье. Дегаев колебал основу жизни – веру в людей, ту веру, без которой революционер не может действовать.

Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить. Жить, чтобы быть на суде – этом Заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного Комитета я должна была сказать своё слово – исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними.

По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, как представитель партии «Народная воля» и как последний член Исполнительного Комитета я должна была говорить на суде. А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве. Сомнения не было – борьба, протест были кончены на много лет. Наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а обновления общественной жизни и государственного строя.

В то время, как душа моя была опустошена и изломана, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами – сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились. Среди наэлектризованной тишины я произнесла свое последнее слово:

«Во время предварительного заключения я часто думала, могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала: нет!

Я жила в очень благоприятных обстоятельствах, материальной нужды и заботы о куске хлеба я не знала.

Когда я вышла семнадцати лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. И я решила искать цель жизни, которая клонилась бы ко благу окружающих. Я хотела стать доктором, чтобы служить народу. Для этого я отправилась в Швейцарию и поступила в Цюрихский университет. Там впервые я узнала о социализме, о рабочем движении и Интернационале. Все это было для меня ново, необычайно и расширило мой умственный горизонт. Деятельность врача казалась мне уже ничтожной в сравнении с революционной деятельностью социалиста. Я сначала примкнула к социалистическому кружку студенток, а потом, когда они уехали в Россию и были арестованы за пропаганду на фабриках, я по их призыву из тюрьмы оставила университет и вернулась на родину, чтобы отдаться революционной деятельности в деревне.

Я поступила в земство, как фельдшерица. Но против меня тотчас началась травля. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и прочее. Когда крестьяне не хотели идти на невыгодную сделку с помещиком, говорили, что виновата я. Когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что в этом виновата опять я. Производились негласные и гласные дознания, приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера. Меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтобы прийти ко мне в дом.

Вот эти обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях? Четыре года я училась медицине с мыслью, что буду работать среди крестьян. Теперь я была лишена этой возможности. Тогда я решила вместе с другими употребить свою энергию и силы на то, чтобы устранить препятствия, о которые разбились наши общие стремления.

Я вступила в тайное революционное общество «Земля и воля», а когда это общество распалось, я стала членом Исполнительного Комитета партии «Народная воля», которая ставила своей целью насильственное низвержение самодержавия, созыв Учредительного собрания и водворение представительного образа правления и всех политических свобод, для передачи всей земли в руки крестьян, изменения положения рабочих и преобразования всего государственного строя. Раз приняв, что только посредством насильственных революционных средств можно сбросить с русского народа все путы, связывающие его силы, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от других и от себя последовательности слова и дела. Я считала бы прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама бы не шла.

Что касается цели, то я считала самым главным добиться таких условий, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. А мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует».

Фигнер, офицеров Ашенбреннера, Рогачева, Похитонова, Штромберга, Ювачева, Тихановича и Людмилу Волькенштейн приговорили к смертной казни через повешение, остальным дали вечную и двадцатилетнюю каторгу. Через десять дней, 10 октября 1884 года Штромберга и Рогачева казнили, а остальных замуровали в Шлиссельбург, в братскую могилу для живых. Жандармы докладывали императору Александру III «Список офицеров, обвинявшихся и приговоренных по участию в «Военной организации»:

«I. Мингрельский гренадерский кружок

1. Алиханов Николай, поручик, 28 лет.

2. Анисимов Федор, поручик, 28 лет.

3. Антонов Александр, поручик, 33 года.

4. Князь Вачнадзе Леван, штабс-капитан.

5. Держановский Владимир, штабс-капитан, 29 лет.

6. Липпоман Иосиф, штабс-капитан, 26 лет.

7. Макухин Александр, капитан, 36 лет.

8. Митник Яков, поручик, 26 лет.

9. Цианов Арчил, поручик.

II. Одесский военный кружок.

10. Ашенбреннер Михаил, подполковник, 40 лет.

11. Каменский Михаил, поручик, 32 года.

12. Крайский Болеслав, штабс-капитан, 28 лет.

13. Мураневич Иринарх, поручик.

14. Стратонович Федор, поручик.

15. Телье Павел, поручик.

16. Чижов Дмитрий, штабс-капитан.

III. Николаевский военно-морской кружок.

17. Афанасьев Александр, мичман.

18. Бубнов Владимир, мичман, 25 лет.

19. Скаловский Дмитрий, лейтенант, 28 лет.

20. Толмачев Николай, лейтенант, 26 лет.

21. Ювачев Иван, прапорщик, 23 года.

22. Янужевский Сергей, лейтенант, 26 лет.

IV. Кронштадский военный кружок.

23. Дружинин Владимир, мичман, 23 года.

24. Завалишин Федор, мичман.

25. Куприянов Александр, лейтенант, 30 лет.

26. Прокофьев Алексей, подпоручик, 24 года.

27. Прокофьев Александр, подпоручик, 28 лет.

28. Папин Василий, подпоручик, 28 лет.

V. Николаевский армейский кружок.

29. Заичневский Петр, капитан.

30. Кирьяков Николай, подпоручик, 25 лет.

31. Мицкевич Адольф, штабс-капитан, 35 лет.

32. Маймескулов Николай, капитан, 38 лет.

33. Талапиндов Николай, штабс-капитан, 32 года.

34. Успенский Иван, подпоручик.

VI. Центральный военный кружок.

35. Рогачев Николай, поручик, 27 лет.

36. Похитонов Николай, штабс-капитан, 26 лет.

VII. Обвиняемые в других преступлениях.

37. Тиханович Александр, подпоручик, 27 лет.

38. Сенягин Николай, сотник, 27 лет.

39. Фомин Матвей, хорунжий, 27 лет.

40. Шепелев Сергей, поручик, 26 лет».

Веру Фигнер продержали в Шлиссельбурге ровно двадцать лет: «Вся внутренность тюрьмы походила на склеп, камера – на гроб. Со всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвестность. Не было ни свиданий, не переписки с родными. Ни одна весть не должна была ни приходить к нам, ни исходить от нас. Ни о ком и ни о чем не должны были мы знать, и никто не должен был знать, где мы и что мы.

«Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу», – сказал один сановник обо мне в ответ на вопрос моей матери. Наши имена предавались забвению. Вместо фамилий нас обозначали номерами. Я стала № 26.

Над всем стояла, все давила тишина, которая не для живых, а тишина мертвых, тишина, когда человек долго остается с покойником.

И был год как один день и как одна ночь.

Революционное движение было разбито, организация разрушена, Исполнительный Комитет погиб до последнего человека. Народ и общество не поддержало нас. Мы оказались одиноки. Туже затягивалась петля самодержавия и, уходя из жизни, мы не оставляли наследников, которые поддержали бы на том же уровне борьбу, начатую нами.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что я выбрала путь, который привел сюда. Этот путь избрала моя воля – сожаления быть не могло. Сожаления не было, а страдание было. Затемненной душе грозила гибель. Осужденная, я чувствовала себя уже не общественным деятелем, а только человеком. Я забывала, что общественная задача еще не кончена.

Мне помогли друзья. Засветились маленькие огоньки, заговорили стены Шлиссельбурга, завязались отношения с товарищами. На пятом году, после общей голодовки, кончившейся неудачей, я услышала, как обо мне говорил самый одаренный из нас человек: «Вера принадлежит не только друзьям, – она принадлежит России». Эти слова давали задание для моей воли: стремиться быть достойной, задание работать над собой, бороться и преодолевать себя».

В сентябре 1904 года Веру Фигнер из Шлиссельбурга перевезли в ссылку на север. Потом ее перевели в Казань, потом в Нижний Новгород. Потом она ушла за границу, продолжила дело «Народной воли», потом вернулась в Россию, продолжила борьбу, была арестована и сослана. Она своими глазами увидела приближаемый ею крах династии и империи, увидела Советскую власть и в 1932 году, когда ленинцы-сталинцы поздравили героиню революционного движения с восьмидесятилетием, Вера Николаевна Фигнер ответила, что она – принципиальная противница смертной казни, и не может оправдать репрессии Государственного Политического управления против полностью невиновных людей. Сталин ее не тронул. Не хотел, видно, конца Александра II.

В 1885 году на юге империи Б.Оржих и В.Богораз попытались восстановить «Народную волю» и собрали оставшихся на свободе активных революционеров на собрание в Екатеринославе. В октябре 1885 года в Ростове, Новочеркасске и Туле они по частям выпустили сдвоенный одиннадцатый и двенадцатый номер газеты «Народная воля»: «Между свержением самодержавия и социалистическим переворотом пройдет известный промежуток времени, и политический переворот будет радикальным шагом в деле уврачевания народных язв. Первыми трофеями победы будут великие, давно ожидаемые народом аграрные реформы, целая система финансовых, административных и культурных мер, которые должны повести народ по пути материального и духовного усовершенствования. Не эры для буржуазии, не ширмы для деспотизма мы ожидаем от победы, а великих социальных изменений во всех сферах народной жизни, которые будут иметь своими непосредственными результатами свержение деспотизма и установление самодержавия народа. Шагом к социалистической организации страны будет переход земли к крестьянам». Последние народовольцы писали: «Мы больше уже не думали о государственном перевороте, о мгновенных победах. Борьба вступила в длительную фазу. Беспощадный поединок членов партии с представителями власти представлялся нам как подготовительная стадия борьбы, которая, постепенно расшатывая самодержавие, естественно должна была привести к переходу власти в руки народа. Вместе с этой боевой деятельностью должна была быть налажена широкая литературная и пропагандистско-агитационная работа, которая дала бы партии возможность стать подлинным авангардом революционного народа».

Группу Оржиха-Богораза полностью ликвидировали через год. Московский кружок брал продолжатель дела Судейкина полицейский С.Зубатов. В том же году к Александру III обратился теоретик и золотое перо первой «Народной воли» Лев Тихомиров. Он всегда писал, что в России есть два центра силы – народ и государственная власть. В народ Тихомиров больше не верил, революционная партия погибла и бывший член Исполнительного Комитета выразил готовность служить народу через службу царю. Он написал и распространил трактат «Почему я перестал быть революционером?»: «Самодержавие – это такой результат русской истории, который не нуждается ни в чьем признании и никем не может быть уничтожен, пока существуют в стране десятки и десятки миллионов, которые в политике не знают и не хотят ничего другого. Я требую единения партии со страной. Я требую уничтожения террора и выработки великой национальной партии. Но тогда для чего же самые заговоры, восстания, перевороты?»

Припавшего к стопам вдруг ставшего обожаемым монарха Льва Тихомирова помиловали. Он вернулся в Россию и был назначен редактором правительственных «Московских новостей». Плеханов назвал Тихомирова «новым защитником самодержавия» и он написал большую работу «Монархическая государственность», за которую ему от царя через курьера передали шкатулку за сто рублей, как знак «единения царя с человеком из народа». Эхом «Народной воли» по России 1887 года прошелестел Процесс Двадцати одного во главе с Германом Лопатиным, по которому четырнадцать революционеров приговорили к повешению, подождали месяц, чтобы люди помучились неизвестностью, заменили виселицы пожизненной сибирской каторгой, и, как обычно, замуровали всех в Шлиссельбург.

При аресте каждого народовольца жандармы дотошно проверяли все его бумаги, выбирая адреса и имена, проверяли письма на тайнопись. Народовольцы писали соком лука между строк, другими химикалиями, жандармы читали. Кто-то из учеников Кибальчича придумал писать фенолфталеином, потом между строк проводили ваткой с нашатырем, буквы проступали и через минуту улетучивались. Исполнительный Комитет Михайлова и Желябова был грозной силой и империя боялась даже их учеников и преемников, не жалея на борьбу с «Народной волей» никаких ресурсов, денег, людей. Жандармы со времен Судейкина устанавливали все адреса и личности по бумагам арестованных и брали всех под наблюдение, даже если количество надзорных было огромным. Среди многих адресов полицейские нашли один, на который летом 1884 года стала приходить почта из Франции. В Париж была послана полицейская особая группа и чутье в очередной раз не подвело подчиненных директора департамента полиции МВД Вячеслава Плеве. Письма из Парижа в Петербург отправляли заграничные члены Исполнительного Комитета Лев Тихомиров и Мария Ошанина. Письма читали в «черных кабинетах» два месяца и жандармы смогли определить, что они адресованы какому-то могучему революционеру и дело разгорается нешуточное, а значит для них «Народная воля» еще не кончилась. В сентябре 1884 года в Москве филеры по особой походке случайно определили Германа Лопатина, но его прикрывала такая отчаянная группа народовольцев, что филеры не захотели умирать при задержании. Пока агенты вызывали подкрепление и оцепляли район Тверских-Ямских улиц, народовольцы исчезли. Плеве понял, что Лопатин и Тихомиров, несмотря ни на что, восстанавливают революционную партию. Когда в сентябре 1884 года в российские города после двухлетнего перерыва поступил десятитысячный тираж газеты «Народная воля», империя вздрогнула, а Александр III почему-то в сотый раз застрял в Гатчине. Если бы жандармы еще бы узнали, что с казенного Луганского завода взрывчатых веществ Лопатину уже передано больше центнера динамита, а напротив дома министра внутренних дел революционеры в подвальном этаже устроили трактир-кафе, из которого собирались взрывать графа Толстого, они бы пришли в ужас от реального заговора, а не от своего, как обычно, поддельного. Опять весы борьбы власти и революции закачались в мертвом равновесии. Весь сентябрь по обложенному тремя кольцами наблюдения почтовому адресу ждали Лопатина, но он так и не появился и не забрал свои письма. В конце сентября 1884 года весь центр Петербурга, обе Морские улицы, всю набережную Мойки, все Конюшенные улицы, Вознесенский проспект, Гороховую улицу, Невский проспект, Казанскую улицу, Семеновскую площадь, набережную Екатерининского канала, Инженерную, Итальянскую и обе Садовые улицы, Сенную площадь, набережную реки Фонтанки, Гостиный Двор, Литейный проспект, Лиговскую улицу забили четыре тысячи полицейских агентов и агентш в штатском. 5 октября 1884 года на Аничковом мосту четыре агента взяли высокого иностранца с густой длинной бородой, с маленькими очками на глазах высоколобой головы, и несколько странной походкой, при которой слегка дергались плечи. Четверо агентов не могли скрутить английского подданного Норриса, который звал на помощь пешеходов, чтобы хотя бы успеть в хаосе проглотить тысячи адресов товарищей по оружию. Прохожим уже десятки агентов показывали полицейские бляхи, Лопатин-Норрис четыре раза сумел отбиться и кинул в рот папиросный кулек. На него прыгнули со всех сторон, хрустнул лопатинский позвоночник, по его горлу ударили и руководитель «Дирекции Исполнительного Комитета» потерял сознание. На квартире официально прописанного английского подданного Ф.Норриса на Шведской улице жандармы обрушились в ступор. Их встретили центнер динамита в жестяных коробках, револьверы, кинжалы, патроны и четыре метательных бомбы, на которых тускло светились буквы: «Исполнительный Комитет «Народной воли». Жандармы помнили расчеты Николая Кибальчича, который математически четко формулами рассчитал, что для взрыва царя нужно ровно четыре метальщика-бомбиста. Если их будет больше, чем четверо на стометровой линии огня, их определят жандармы, если меньше – не будет полной гарантии успеха.

Германа Лопатина, Петра Якубовича и их товарищей по Процессу Двадцати одного судили военным судом без публики и корреспондентов. Лопатин в самом начале суда просил прощения у товарищей, арестованных из-за его провала и бумаг. Политику властей он назвал провокационным «русским базаром», допускающим гнусные методы и приемы и заявил: «Членом партии стал только незадолго до поездки в Россию. Было время, когда скамья подсудимых была кафедрой, откуда раздавалась проповедь социалистических идей, упований и чаяний лучшей части русского общества. Подсудимые пользовались этой кафедрой для пропагандистских и агитационных целей, но в настоящее время, когда политические процессы проходят при полном отсутствии публики и в газетах даже не печатаются отчеты, теряется смысл произносить защитительные речи. Не о защите себя думаю я. Если бесславен был конец моей революционной деятельности, то пройдет еще несколько дней и я сумею с достоинством умереть в застенках. Я не признаю правомочности царского суда и вручаю суду истории будущую защиту моей памяти. Я сожалею, что мало сделал ради того дела, которое было мне дороже всего. Суд истории надо всеми нами и над вами тоже».

Стародворский и Конашевич рассказали об убийстве Судейкина и о его планах терактов над высшими сановниками империи, о его желании стать диктатором: «Одержав победу над Дегаевым, сделав его своим сообщником, Судейкин начертал себе целый план действий для достижения своего благополучия. Свою карьеру он решил устроить при помощи революционеров, которые должны убить министра Дмитрия Толстого. Судейкин через Дегаева будет знать исполнителей. Он изловит их и уйдет в отставку. Революционеры убьют великого князя Владимира. Заместители Судейкина, ничего не зная, не сумеют найти виновников, и правительство будет вынуждено дать ему повышение, лишь бы он вернулся. Таким образом, при помощи ряда террористических актов Судейкин дойдет до высших ступеней и сделается министром. Дегаев же будет его ближайшим помощником и тогда они по-своему направят судьбы России».

Речь Стародворского произвела колоссальное впечатление в суде и в империи, которая заговорила о мерзостях в лагере столпов самодержавия. 4 июня военный суд объявил приговор, присудив половине обвиняемых смертельную казнь, а остальным – вечную каторгу. Как обычно, через месяц, виселицу заменили Сибирью, куда отправили всех, кроме Лопатина с четырьмя товарищами, которых встретил вечный Шлиссельбург. За три месяца до Процесса Двадцати одного на Невском проспекте Петербурга были арестованы метальщики и сигнальщики группы Александра Ульянова, называвшие себя «Террористической фракцией «Народной воли».

Некоторая часть дворянства даже в конце XIX века продолжала заявлять, что не нищета и темнота, а свобода и просвещение губят русского человека, а вместе с ним и Россию. Либералы обсуждали пословицу «Был бы кнут, а лошади пойдут?». Оппозиционеры говорили: «Живем, как блин на поминках – и масла много, и съесть могут». Часть рабочих и крестьян уже говорили: «До 1861 года нас продавали за рубль, а теперь покупают за рубль». Самодержавие блокировало совсем слабую систему народного образования, ограждало новое поколение от «революционной заразы», изгоняло из школ и институтов либеральных учителей и преподавателей. Министр Д.Толстой писал в инструкциях: «спасение юношества в изучении древних языков и в изгнании естествознания и излишних предметов, как способствующих материализму и нигилизму». В народных школах, на которых волостное земство жалело деньги, признавалось излишним «сообщение сведений из окружающего мира и объяснительное чтение». «Инструкция для классных наставников» предписывала воспитывать у учеников «уважение к закону и его исполнителям, привязанность к государю и обществу, а классные наставники вместе с директорами и инспекторами будут подлежать ответственности, если в вверенном им классе обнаружится на учениках пагубное влияние превратных идей, внушаемых злонамеренными людьми, или даже сами молодые люди примут участие в каких-либо преступных деяниях и эти их поступки не будут своевременно обнаружены заведением». Интеллигенция говорила, что от постоянного контроля за собой, чтобы не попасть минимум в административную ссылку, общество активно тупело. После смерти выдающегося писателя Ивана Тургенева царь сказал: «Одним нигилистом меньше». Революционеры за выражение лица назвали его мопсом. Когда после смерти императора скульптор Паоло Трубецкой изваял массивный конный памятник царю, в оппозиции заходила эпиграмма: «На земле стоит комод, на комоде – бегемот, на бегемоте – обормот», и дело было вовсе в массивности монумента. Тургенев умер во Франции, и тело его привезли для похорон в Петербург с беспрецедентными полицейскими ограничениями. На самих похоронах количество полицейских и жандармов было невменяемым. Либералы стали говорить, что царь трус и боится трупа и что нет ничего страшнее неограниченной власти тупого и мстительного правителя. Теперь на любое студенческое собрание, на празднование именин и помолвки нужно было брать письменное разрешение, в котором часто отказывали, а на самом собрании присутствовал полицейский. В студенческих кружках даже стали назначать особого человека, который бы спаивал полицейского, пока в соседней комнате шли оппозиционные разговоры.

Студенты Петербургского университета купеческий сын П.Шевырев и Д.Лукашевич на основе студенческих организаций, касс взаимопомощи, библиотек, столовых, попытались создать новую революционную организацию. Лукашевич не выпячивался, а Шевырев часто шантажировал студентов, специально оставляя у них на хранение запрещенную литературу, зная, что из-за возможного презрения товарищей на него не донесут. В 1886 году в кружок Шевырева и Лукашевича вступил сын действительного статского советника сибирский дворянин Александр Ульянов, сразу же изменивший ситуацию в революционной группе. В ноябре 1886 года около ста студентов университета и медико-хирургической академии организовали студенческую демонстрацию-панихиду памяти Н.Добролюбова. Им даже не дали дойти до кладбища, многих задержали, исключили из учебных заведений и выслали из имперской столицы. Александр Ульянов написал прокламацию к студенчеству с призывом организоваться для борьбы с правительством. Очередные неадекватные кары власти студентам, которые в очередной раз должны были устрашить, в очередной раз вызвали отторжение общества и противодействие наиболее активной его части, заявившей, что за пять лет своего царствования Александр III только то и сделал для подданных, что первым из российских государей признал равноправие женщин в империи – казнив Софью Перовскую на эшафоте вместе с мужчинами. Александр Ульянов писал в листовке: «Темное царство, с которым боролся Добролюбов, не потеряло своей силы и живучести до настоящего времени. Он указал обществу на мрак, невежество и деспотизм, которые царили, да и теперь царят в русской жизни. Он указал на средства, которыми могут быть излечены язвы русского народа. Только невежество порождало темное царство, составляло его силу. Это темное царство гнетет нас и теперь, но дни его сочтены. Грубый деспотизм нашего правительства не стесняется соблюдением хотя бы внешней формы законности для подавления любого открытого проявления общественных симпатий и антипатий. Правительство, запрещая манифестацию и панихиду, было против самого факта чествования Добролюбова. У нас на памяти много фактов, где правительство ясно показывало свою враждебность самым общекультурным стремлениям общества. Вспомним похороны Тургенева с городовыми и казаками с нагайками. Всякое чествование сколько-нибудь прогрессивных литературных и общественных деятелей, даже над их гробом, есть оскорбление и враждебная демонстрация правительству. Все, что так дорого для каждого сколько-нибудь образованного русского, что составляет истинную славу и гордость нашей родины, всего этого не существует для русского правительства. Грубой силе, на которую опирается правительство, мы противопоставим тоже силу, но силу организованную и объединенную сознанием своей духовной солидарности».

Желание ответить ударом на удар породило у студентов мысли о террористическом акте. В конце 1886 года группа Шевырева, Лукашевича и Ульянова стала называть себя «Террористической фракцией «Народной воли». Оставшийся в живых Лукашевич вспоминал: «Год нашей подготовительной работы был успешным. Сформировалась новая организация из центрального кружка, который всем заведовал, из боевых террористических групп и значительного количества лиц, которые оказывали нам содействие и услуги. Денежные средства стали притекать к нам в более значительных размерах. В нашем распоряжении была студенческая столовая. У нас уже была динамитная мастерская, типография, паспортный стол. Завязались связи с другими городами, а также с заграницей».

Александр Ульянов, подававший задатки крупного ученого, изучил пиротехнические изделия и в домашних условиях, на даче товарища, стал делать гремучую ртуть, нитроглицерин, динамит. Он же разработал программы террористической фракции: «По основным своим убеждениям мы – социалисты. К социалистическому строю каждая страна неизбежно приходит естественным ходом своего экономического развития. Главной общественной группой является крестьянство, которое еще прочно держится общинного владения землей, а его несомненная привычка к коллективному труду дает возможность надеяться на непосредственный переход крестьянского хозяйства в форму, близкую к социалистической. Главной революционной силой являются рабочие, естественные носители социалистических идей и проводники этих идей в крестьянство. Рабочий класс будет иметь решающее влияние не только на изменение общественного строя, борясь за свои экономические нужды. В политической борьбе настоящего он может оказывать самую серьезную поддержку. Поэтому он должен составить ядро социалистической партии. Впереди партии должна идти интеллигенция, главные силы которой должны идти на воспитание и организацию рабочего класса и улучшение народного хозяйства. На пути партии стоит правительство, и в борьбе с ним партия вынуждена прибегать к террору. Террор должен действовать систематически и, дезорганизуя правительство, окажет огромное психологическое воздействие. Он поднимет революционный дух народа, подорвет обаяние правительственной силы, подействует пропагандистским образом на массы. Фракция стоит за децентрализацию террора. Социал-демократы – наши ближайшие товарищи. Мы требуем: постоянное народное представительство, выбранное свободно, прямой и всеобщей подачей голосов, без различия пола, вероисповедания и национальности; постоянное народное представительство имеет полную власть во всех вопросах общественной жизни; широкое местное самоуправление, обеспеченное выборностью всех должностей; самостоятельность деревенского мира; полная свобода совести, слова, печати, сходок, ассоциаций и передвижений; национализация земли, национализация фабрик, заводов и вообще всех орудий производства; замена постоянной армии земским ополчением; даровое начальное обучение».

Александр Ульянов писал научные работы, прекрасно учился, делал бомбы на даче под Петербургом в виде книг и тубусов, вел лекции среди рабочих. Он быстро попал в поле зрения полиции: «Ввиду полученных сведений об отношениях проживающего в Петербурге по Александровскому проспекту в доме 21, квартира 2 студента университета Александра Ульянова с лицами, высланными из Петербурга за демонстрацию в день годовщины смерти Добролюбова, Департамент полиции просит градоначальника не отказать в распоряжении о собирании подробных сведений о деятельности и круге знакомых студента Ульянова и о последующем не оставлять вашим уведомлением».

Молодые студенты были не очень осторожны, забывая о тотальном полицейском контроле, о том, что в империи перлюстрируют десятки тысяч частных писем. Студент Андреюшкин, выбранный метальщиком, писал товарищу в Харьков: «Возможна ли у нас социал-демократия, как в Германии? Я думаю, что невозможна. Что возможно – это самый беспощадный террор, и я твердо верю, что он будет и даже не в продолжительном будущем. Верю, что теперешнее затишье – затишье перед бурей. 10 числа из Екатеринодара получена телеграмма, из которой видно, что там кого-то взяли на казенное содержание, но кого – неизвестно, и это нас довольно сильно беспокоит, ибо я вел деятельную переписку с Екатеринодаром, и поэтому беспокоюсь за моего адресата, ибо если его взяли, то и меня могут, а это нежелательно, ибо поволоку за собой много народа очень дельного. Спроси у Б., что он сделал с теми деньгами, которые собирал по листу, полученному от меня в Екатеринодаре».

Андреюшкин наивно не указал на конверте своего петербургского адреса, но письма студентов вскрывались почти все, и харьковские полицейские начали искать адресата своего студента. Это не заняло много времени.

К середине февраля 1887 года «Террористическая фракция «Народной воли» сформировала боевую группу из метальщиков Андреюшкина, Осипанова и Генералова и сигнальщиков Кангена, Горкуна и Волохова. Ульянов изготовил три бомбы весом по полтора килограмма. Внутри бомб были сотни свинцовых пуль, начиненных ядовитым стрихнином. Он обучил метальщиков ими пользоваться и написал прокламацию: «Жив дух земли Русской и не угасла правда в сердцах ее сынов. Сегодня казнен Александр III и это дело «Террористической фракции «Народная воля». 26 февраля группа из шести студентов вышла на Невский проспект ловить Александра III. В этот же день харьковский студент все-таки назвал своего товарища в Петербурге и на следующий день за ним было установлено наблюдение. 1 марта была годовщина убийства Александра II и царь должен был проехать по Невскому до Исаакиевского собора и Петропавловской крепости из Аничкова дворца по Невскому. Главный проспект столицы империи был забит полицейскими, которые, следя за Андреюшкиным, быстро определили всю студенческую группу и около одиннадцати часов утра 1 марта арестовали всех. Четыре дня студенты с бомбами выходили на Невский совершенно свободно. 1 марта царь должен был проехать по Невскому около десяти часов утра и, несмотря на тотальный полицейский контроль в империи, царя очень даже легко могли взорвать 1 марта 1887 года на Невском, по которому он с женой и детьми проехал в половине двенадцатого часа. Когда полицейские увидели, что в тубусах и книге студентов бомбы и доложили по начальству, у самодержавия начался почти шок. Полиция докладывала начальству: «Наблюдение выяснило, что Андреюшкин, вместе с пятью другими лицами, 28 февраля ходил с двенадцати до пяти часов дня по Невскому проспекту, причем Андреюшкин и другой неизвестный, по-видимому, несли под верхним платьем какие-то тяжести, а третий нес толстую книгу. 1 марта те же лица около одиннадцати часов утра на Невском проспекте были арестованы». При аресте у Андреюшкина, Генералова, Осипанова были обнаружены бомбы. Канген и Горкун тут же дали подробные показания и в ближайшие часы и дни более восьмидесяти студентов были арестованы, включая Лукашевича, Шевырева и Ульянова. Царь приказал Толстому не поднимать шума: «По-моему, лучше было бы узнавать от них все, что только возможно, не предавать их суду и просто без всякого шума отправить в Шлиссельбургскую крепость. Это самое сильное и неприятное наказание. На этот раз бог нас спас, но надолго ли?» Александр III был в ярости. Придворные передавали друг другу о том, что грозная «Народная воля» появилась ниоткуда и слухи об этом мгновенно разнеслись по империи: «Обстоятельствам, расстроившим план вооруженных бомбами личностей, арестованных у Главного штаба и на углу Морской и Невского проспекта, явилась перемена, произведенная в последний момент в маршруте. Вместо того, чтобы отправиться прямо из Петропавловской крепости на вокзал, государь и государыня заехали позавтракать к великому князю Павлу в Зимний дворец. Это запаздывание помогло полиции задержать этих бомбистов на улице. Напали на след серьезного заговора и многочисленные аресты были произведены вчера и сегодня ночью. Императорская семья должна была оставить Аничков дворец в четырехместных санях. Его величество заказал заупокойную обедню к 11 часам и накануне сказал камердинеру иметь экипаж готовым к 11 часам без четверти. Камердинер передал распоряжение ездовому, который по опрометчивости, чего никогда не случалось при дворе, не сказал об этом шталмейстеру. Государь спускается с лестницы – нет экипажа. Как ни торопились, он оказался в досадном положении простых смертных, вынужденных ждать у швейцара, в шинели, в течение пятнадцати минут. Не припомнят, чтобы его видели в таком гневе из-за того, что по вине своего слуги он опаздывал на службу о своем отце, и шталмейстер был им так резко обруган, что со слезами бросился к своим объяснять свою невиновность. Он был уверен в увольнении и не подозревал, что провидение избрало его служить важнейшим орудием своих решений. Государь покинул Аничков дворец после того, как негодяи были отведены в участок, и только прибыв к брату в Зимний дворец, он узнал об опасности, которой чудом избежал. Если бы запоздания не было, государь проезжал бы в нескольких шагах от чудовищ».

Александр Ульянов принимал на себя все удары, брал на себя все, хотя при другом поведении мог получить не виселицу, а вечную каторгу: «он готов был признать себя виновным и в том, чего не делал, и готов был дать повесить себя двадцать раз, если бы мог этим облегчить судьбу других».

Александр Ульянов выступил на суде с речью, вызвавшей ярость властей: «Историческое развитие русского общества приводит его передовую часть все к более и более усиливающемуся разладу с правительством. Этот разлад происходит от несоответствия политического строя русского государства с прогрессивными стремлениями лучшей части русского общества. Когда у интеллигенции была отнята возможность мирной борьбы за свои идеалы и закрыт доступ ко всякой форме оппозиционной деятельности, то она была вынуждена к указанному правительством террору. Реакция может усиливаться, как и угнетение большей части общества, но тем сильнее будет разлад, все неизбежнее будут становиться террористические акты, а правительство будет все более и более изолированным. Успех такой борьбы несомненен. Правительство будет вынуждено искать поддержки у общества и уступит его наиболее ясно выраженным требованиям свободы мысли, слова и народного представительства в управлении страной». Александр III назвал Ульянова чистым идиотом. Речь брата будущего вождя мирового пролетариата В.Ульянова-Ленина на суде читало все новое поколение революционеров: «Есть только один правильный путь развития – это путь слова и печати, путь научной пропаганды. Но по мере того, как теоретические размышления приводили меня к этому выводу, я понимал, что этим путем идти не дадут. У нас невозможна не только социалистическая, но даже общекультурная пропаганда. У нас даже научная разработка вопросов в высшей степени затруднительна. Правительство настолько могущественно, а интеллигенция настолько слаба и собрана только в нескольких центрах, что правительство может отнять у нее единственную возможность – последний остаток свободного слова. Среди русского народа всегда найдется десяток людей, которые настолько преданы своим идеалам и настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать, ибо у нас дается возможность развивать умственные силы, но не дается возможности употреблять их на служение родине».

8 мая 1887 года во внутреннем дворе Шлиссельбургской крепости были в два приема повешены Василий Генералов, Пахом Андреюшкин, Василий Осипанов, Пётр Шевырев и Александр Ульянов, который перед казнью говорил, что раз он хотел взорвать царя, теперь он тоже мог его убить. Через несколько месяцев или лет подробный доклад о казни старшего брата министра внутренних дел Толстого Александру III прочитал Владимир Ленин. В детстве, когда Володю спрашивали, как он поступит, мальчик отвечал: «Как Саша». Теперь он знал подробности казни Саши, которыми была поражена Европа, но уже не Россия, пережившая их десятки. Теперь империя, занимавшая одну шестую часть суши планеты Земля, могла делать все, что угодно, а могла не делать ничего, потому что ее в любом случае ждал ужасный, бесславный и кровавый конец. Горе тебе, империя, потому что тебя решил убить семнадцатилетний дворянин, и нет тебе спасения!

В 1893 году в России была создана революционная группа, называвшаяся партия «Народное право», но почти тут же ее разгромила полиция. Революционное движение разделилось на две части – одна восприняла марксизм и превратилась в социал-демократическую партию, а вторая стала называться партией социалистов-революционеров и в нее вошли многие из оставшихся в живых народовольцев.

Были ли шансы у «Народной воли» победить быстро, в течение нескольких лет, с помощью центрального, индивидуального террора? Исполнительный Комитет всегда говорил, что у него только два пути – многолетняя работа в деревне, или террор, пропаганда и агитация среди молодежи, рабочих и военных. «Народная воля» начала объединять вокруг себя всех недовольных и инакомыслящих. Если бы тридцать шесть членов Исполнительного Комитета не полегли в борьбе с державным деспотизмом, а продолжили многолетнюю деятельность по созданию массовой партии, то история России приняла бы, возможно, другое направление. Впрочем, «горстка героев» была бы арестована прежде, чем успела бы подготовить многочисленную революционную смену, и руководители «Народной воли» хорошо это понимали. Они не могли и не хотели умирать в казематах простыми пропагандистами и агитаторами. Эти невозможные люди просто не могли жить иначе. Революционное движение во всех странах имело свои приливы и отливы, затишья и подъемы. Члены Исполнительного Комитета, не имевшие времени и возможностей для пропаганды и агитации среди имперских подданных, не видели другого способа получить политическую свободу, кроме террора. При этом народовольцы понимали возможности революционной интеллигенции, которой в 1880-х годах было еще мало. Если бы Исполнительному Комитету откуда-нибудь сверху сказали, что социалистическая революция в России произойдет только в 1917 году, они бы не смогли ждать так долго. Они верили, что есть более короткий путь к свободе от государственного произвола – через террор, заговор и переворот. Народовольцы решили победить с помощью террористических актов, что до них не делал никто. Они решили попробовать, победить или погибнуть. Члены Исполнительного Комитета решили с помощью пятнадцати террористических актов вызвать революционный взрыв в империи. Они подносили фитиль к пороховой бочке и это была почти иллюзия, которую было хорошо видно, правда, издалека и даже вблизи. Газета «Народная воля» еще в 1880 году писала: «У нас не только общество и народ остаются праздными зрителями борьбы, но даже сами социалисты часто склонны взваливать этот страшный поединок на плечи одного Исполнительного Комитета». Народовольцы оправдывали террористические акты отсутствием политических свобод в империи и издевательствами властей над населением, количество которых поражало воображение. Они пообещали прекратить террор, если в России будет конституция и правовое государство. В октябре 1881 года Исполнительный Комитет сделал заявление по поводу убийства американского президента Д.Гарфильда: «В стране, где свобода личности дает возможность честной идейной борьбы, где свободная народная воля определяет не только закон, но и личность правителей, – в такой стране политическое убийство как средство борьбы есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы ставим своей задачей. Деспотизм личности и деспотизм партии одинаково предосудительны, и насилие имеет оправдание только тогда, когда оно направляется против насилия». Следующие за народовольцами поколения российских революционеров были обогащены колоссальным отрицательным историческим опытом, традициями политической борьбы, образцами преданности интересам партии и народа, колоссальной революционной энергии, многочисленными и чрезвычайно разнообразными навыками конспирации, организации и дисциплины. Новые революционеры занялись созданием массовой партии, которая будет вести агитацию в соответствии с желаниями и требованиями народа, который хотел земли и воли. Важнейшая традиция революционного движения в России благодаря «Народной воле» не была прервана. Для того, чтобы могли образоваться партии, опирающиеся на народ, было необходимо предварительное существование «Народной воли», которая резко и мощно за короткий период времени расшатала и деморализовала самодержавную монархию, своей отчаянной борьбой привлекла к революционерам внимание подданных и создала особое настроение в империи. В рабочие и крестьянские партии социал-демократов Владимира Ульянова-Ленина и социалистов-революционеров вошли многие люди из разных слоев населения, уже подготовленные пропагандистами и агитаторами «Народной воли».

Убивший в 1878 году шефа жандармов Н.Мезенцева С.Степняк-Кравчинский писал о «Народной воли» в продававшейся по всей Европе книге «Подпольная Россия», написанной им на английском языке:

«Ясно, как день, что двигательной силой во всем правительственном кризисе был страх повторения новых покушений. Правительство не боялось ни земств, ни общества. Призрак, заставлявший шевелиться перья всех либеральных прожектёров и мозги сановников, развязывавший языки вельможной тле, был призрак растущего терроризма. Конечно, все здравомыслящие люди, даже из сановников, понимали, что терроризм только симптом общего недовольства. Но исчезни этот симптом, и исчезло бы действие причины. Копье, с которого сбито железное острие, из смертельного оружия становиться просто не страшной палкой.

Вся история нашей внутренней политики, начиная с 1873 года, служит подтверждением этой зависимости между революционным движением и либеральной оппозицией. При Александре III до этого неодолимое движение было подавлено и организации разбиты, потому что деятельность Исполнительного Комитета была парализована. Революция застыла в бездействии. Для революции политика выжиданий – смерть. Это тоже, что для штурмующей колонны остановиться у самого рва неприятельской крепости и начать маневрировать под перекрестным огнем.

Систематические попытки терроризма – оружие очень ограниченного действия по существу. Оно годится только в периоды безусловной безнадежности. Если бы Александр II обладал некоторой долей гражданского мужества и твердости, а не был бы капризным и самолюбивым деспотом, – катастрофа первого марта была бы невозможна. Но для Александра II мишура всемогущества была дороже самой власти. Общими стараниями царь и его диктатор сделали первое марта неизбежным. Окончись эта попытка новой неудачей, промахнись Гриновицкий, уедь Александр II после рысаковской бомбы – царь не стал бы после этого дальновиднее. С революционерами после неудачи ему было бы справиться гораздо легче, чем после кровавой победы. А раз революционная сила была бы надломлена, все либеральное движение погибло бы само собой, перестало бы тревожить высшие сферы.

Рассматривая народовольческие программы, нельзя не заметить их промахов и недостатков, но помня условия, при которых они писались, приходится удивляться тому здравому политическому смыслу и пониманию трудных и сложных задач русской демократии, которое они обнаруживают. Передача земли народу, постепенное социалистическое переустройство фабричного производства, широкое местное самоуправление, – вот великие принципы, завещанные «Народной волей» и установление которых останется прочной заслугой этой партии. К ним мы должны причислить и стремление расширить революцию и превратить ее из дела организации – в общенародное, государственное дело, перенеся ее из конспиративного подполья на улицу. Одно время все заставляло думать, что это удастся.

Исполнительный Комитет доказал – и в этом его великая историческая заслуга, – что несмотря на незначительность наших городов и огромную концентрацию правительственных сил, – и у нас возможно городское восстание, поддержанное армией. Исполнительный Комитет однажды даже получил донесения матросского экипажа от одного крондштатского броненосца, где не было народовольческой группы: «Если в Петербурге что-нибудь начнется и им прикажут плыть туда и палить по Аничкову дворцу, то они рады слушаться. Наведут прицелы в наилучшем виде и в десять минут превратят дворец в кучу мусора». Офицеры броненосца знали о матросском письме.

Силы «Народной воли» были очень разбросаны и по сравнению с силами правительства ничтожны. Но революция не иноземная война, которую нельзя начинать, не сравнив свои силы с неприятельскими. Армия революции – это невидимая масса недовольных, не имеющих никакого отношения к заговору, но готовых схватиться за оружие при первом выстреле.

Если этого страстного недовольства нет в стране, то устраивать заговоры – глупость и преступление, если не перед совестью, то перед историей. Если же оно есть – то заговор должен составить лишь передовой отряд восстания, который смог бы продержаться столько часов и минут, сколько нужно, чтобы собрать под его знамя эту невидимую армию недовольных. Решительность и энергия заменят недостаток сил. Медлить с целью их увеличения – значит идти навстречу провалу и бесславной гибели.

В 1881–1883 годах Исполнительный Комитет имел в своем распоряжении силы, достаточные, чтобы рискнуть на открытое нападение, которое при беспощадной энергии могло бы парализовать центральное управление, ошеломить правительство и дать вспыхнуть восстанию в столице. Запас горючего материала был очень велик. Молодежь, студенчество, вся столичная интеллигенция были возбуждены до исступления и рвались к делу. Но терроризм дела им не давал. Без восстания недовольные ничего не могли сделать. Они ждали восстания, мечтали о нем. Тысячи человек молодежи бросились бы в уличную борьбу с беззаветным восторгом и дали бы ей порыв, какого быть может, не видало ни одно восстание в мире.

Столичная революция – застрельщик общего движения, как заговорщицкое восстание – застрельщик столичной революции, поддержанной в провинции, без которой революция будет задушена в несколько дней. И у нас есть класс, способный мгновенно разнести революцию по разным концам России. Это класс «либералов».

Исполнительный Комитет не воспользовался теми силами, которые были у него под руками. Вера в безграничную силу и расширяемость революционной организации заменила собой все.

С несколькими батальонами, вооруженными динамитными бомбами, можно прогнать дворцовый караул и овладеть дворцом. Несколько сотен людей достаточно, чтобы овладеть главными правительственными учреждениями. Но захватить кипу министерских бланков еще не значит стать временным правительством. Власть могут иметь только люди, известные своей общественной деятельностью, имена которых действовали бы на умы, внушали бы доверие к силе и серьезности восстания.

В течение целых двух лет величайшего революционного возбуждения «Народная воля» не предприняла решительно ничего – ни покушений, которые отвергались как опасная трата сил, ни открытых нападений, которые откладывались в видах расширения организации до невозможных размеров.

И вот плели народовольцы свой вечный заговор, который ежеминутно обрывался, и плелся снова, и снова обрывался. Говорю это не в осуждение и не в умалении великих заслуг людей, стоявших во главе движения. Выбрать удачно момент, когда бросить все силы в атаку, ставя на карту решительно все, – дело величайшей трудности даже в обыкновенной открытой войне. В подпольной, где ничего не видно, это намного труднее. Силы для отчаянно дерзкого нападения достаточны. Можно очертя голову броситься вперед. Но завязаны переговоры с офицерами новых частей. Через неделю они будут наши, и шансы успеха удвоятся. А между тем шпионы, быть может, доделывают свою лазейку; где-нибудь в тюремной клетке зреет предательство. Обидно, тяжело думать, какие силы погибли понапрасну, какое время было упущено и из-за чего!»

В феврале 1881 года Желябов посчитал, сколько народовольцев в случае восстания выйдут на улицы и собрал пятьсот человек. После 1 марта 1881 года это количество выросло в пять раз, а может и больше. Хватило ли бы этих людей для революционного толчка? Или бы они все погибли, не поддержанные недовольными и инакомыслящими? Уже не было во главе Исполнительного Комитета Михайлова, Желябова, Баранникова, Колодкевича, Перовской, Квятковского, Морозова, Фроленко, Ширяева, Исаева, Кибальчича, Зунделевича, Якимовой. Несколько месяцев восстановления сил закончились тем, что не стало членов Исполнительного Комитета Богдановича, Грачевского, Златопольского, Корбы, Ланганса, Суханова, Теллалова, Халтурина. А потом уже было все равно, потому что пришел Дегаев, предатель и провокатор, и не было уже «горстки героев», и пропала в каземате Фигнер и тысячи народовольцев забрал с собой в замурованный ад Лопатин. После гибели тысяч революционеров уже не могло быть речи о компромиссе между самодержавием и революцией. Теперь дело решали те, кто имел больше патронов в револьверных барабанах, и тех, кто мог из них стрелять. В 1887 году революционное движение было оглушено и ошеломлено, но совсем не надолго. Менее, чем через десять лет, вместо того, что бы развивать экономику страны и делать жизнь людей-подданных счастливее, монархия бросила колоссальные средства на подавление инакомыслия, которое быстро становилось массовым. Самодержавие почему-то думало, что сможет всех яростных казнить, а остальных опять загнать в казармы. Получилось наоборот. С 1881 года монархия стала вызывать не только неприязнь, но и ненависть подданных.

В кандальное десятилетие конца XIX века революционеры были оглушены. Тысячи людей мысленно записывали в своих головах: «Оскорбляйте и издевайтесь над нами, пока мы в вашей власти, пока мы побеждены. Придет время, и мы поменяемся местами. И тогда горе вам!» Все общество знало, что в тюрьмы и на каторгу отправляют лучших. Вся либеральная оппозиция понимала, что самодержавная монархия не уступит ни в чем, работать не будет, а будет присваивать результаты чужого труда, произвольно тратить награбленное, и измываться над теми, кто работает. Все общество уже знало, как надо брать власть и что для этого делать. После 1881 года в империи это был вопрос времени и дела. Один из оставшихся в живых народовольцев писал: «Какие бы умные поправки мы не вносили теперь в наши революционные программы, революционное движение от этого ничего не выиграет, так как сущность дела заключается не в программах, а в делах, в том, чем люди занимаются. Можно сколько угодно призывать необходимость террора и в его защиту производить самые неопровержимые доказательства, – и все-таки террора не будет, если нет в наличии людей, готовых немедленно идти и умирать за него. Распространение грамотности в народе, заведение школ, борьба с эпидемиями – сколько ни полезна вся эта культурная деятельность, – она никаким образом не должна поглощать всего внимания современного русского общественного деятеля. Все прошлые попытки этого достаточно наглядно уже доказали, что чем бы мы не вздумали заниматься, какую бы скромную работу мы ни поставили своей задачей, – мы всегда натолкнемся на наше вездесущее и всемогущее правительство, которое тотчас поставит препятствие и сделает или совершенно невозможной нашу деятельность, или же извратит ее до неузнаваемости. Таким образом, для русского общественного деятеля вопрос об обуздании правительства, то есть вопрос о политической свободе сам собой ставится в первую очередь».

Чиновники в лице государства со времен Ивана IV Ужасного были везде и на все требовали разрешение у подданных, забывая, что быть свободным и счастливым по разрешению нельзя. Со времени Александра III подданные уже знали, что это – не вечно. Только для того, чтобы победить, многие тысячи людей должны много лет вести пропаганду среди либералов, интеллигенции, рабочих и крестьян. Все общество, включая сановников и вельмож, знало, что народовольцы пали очистительной жертвой в борьбе за свободу народа. Все общество, включая высших чиновников, знало, что народовольцы бестрепетно отдали свою жизнь за благо народа. Его счастье было источником их помышлений, мечты о лучшем будущем России – их величественной мечтой. Народовольцы ценой жизни и глубоких стремлений заплатили за свою веру в свои идеалы, верили в него непоколебимо и умирали за него в рассвете сил и молодости. Холопы власти пинали замурованных, говоря, нужно ли народу какое-то освобождение, хочет ли он какой-то свободы, забывая, что народовольцы хотели предоставить выбор образа жизни именно всем людям, научив их для этого читать, писать и думать.

Грозный и отчаянный Исполнительный Комитет сознательно избрал путь на эшафот. Ими двигал неостановимый протест против удушающего самодержавия, протест против полусуществования неграмотного, обворованного и угнетаемого крестьянина. Народовольцы не хотели терпеть, а хотели взорвать монархию и на ее развалинах утвердить свободу для всех, даром, что бы никто, кто работает, не был бы обижен и обойден. Нетерпение совсем не означает фанатизма и нетерпимости. Нетерпение двигало революциями во всем мире. Эти невозможные люди, отчаянные правдоискатели, бесстрашные борцы, жившие для совести, чести и правды, стали примерами для всех последующих поколений революционеров.

Народовольцы нанесли смертельный удар по самой идеи монархизма, хотя понимали, что дело не в форме государственной власти, а в личности правителей. Исполнительный Комитет грозно сказал самодержавию – хватит душить тех, у кого руки не по швам! Личность должна целиком и всесторонне развиваться и отдавать все силы служению справедливому обществу. Если власть не дает это сделать, говорили народовольцы империи, надо добиться этой цели любой ценой! Вера Фигнер писала в невменяемом карцере: «Нам выпало счастье все лучшие силы в борьбе за свободу всецело отдать». Идеи «Народной воли» стали привлекать революционную молодежь. Самодур Разин и садист Пугачев кровью попытались показать царям черту, которую они не должны переступать в общении с народом, но только «Народная воля» почти без властной крови объяснила самодержавной монархии и подданным, чего делать нельзя с народом ни в коем случае. Теперь императоры знали, что нельзя вести безнаказанную антинародную политику, нельзя безнаказанно попирать народные права, нельзя безнаказанно оскорблять чувства собственного достоинства у миллионов людей. Князь-анархист Петр Кропоткин писал: «Нечего надеяться, что Александр III изменит политику своего отца. Всем известен властный и ограниченный характер нового царя. Кроме того, мы знаем, что любой самодержец всегда стоит и будет стоять на страже интересов правящих классов. Значение события первого марта 1881 года важно не с этой точки зрения, оно имеет для нас большое значение, прежде всего потому, что это событие нанесло смертельный удар самодержавию. Престиж царя померк перед простой жестянкой с нитроглицерином. Теперь угнетаемые научаться защищаться. Первый удар, и удар сокрушительный, нанесен русскому самодержавию. Разрушение царизма началось, и никто не сможет сказать, когда и где это разрушение остановится. События 1 марта это огромный шаг к грядущей революции в России, и те, кто подготовил и совершил это дело, запечатлевшие своей кровью этот подвиг, – не напрасно принесли себя в жертву».

Исполнительный Комитет сотряс устои самодержавной империи. Многие исследователи называли Россию родиной терроризма, его родоначальницей, забывая, что «Народная воля» действовала в государстве, где отсутствовали политические свободы и конституция. Народовольцы говорили, что террор в демократической стране невозможен и действовали против самых одиозных представителей самодержавия, стараясь избегать других жертв. Многие террористы XXI века пытаются действовать в демократических странах, атакуя не хорошо защищённых политических деятелей, а беззащитных людей, дестабилизируя обстановку в государстве и этим зарабатывая деньги.

Развитие капитализма в России убедило многих подданных, что можно добиться независимости, без борьбы с властью и каторги, а открыв своё дело и став богатым. Когда выяснилось, что предпринимателем может стать только один человек из ста, и самодержавие блокирует принципы конкуренции и рыночных цен, ситуация в империи изменилась. В разгар Первой русской революции 1905 года революционер – ленинец Иосиф Сталин писал, ещё не зная, что на многие годы будет выбирать, как жить империи и подданным: «В восьмидесятых годах XIX века в среде русской интеллигенции возник замечательный спор. Народники говорили, что главная сила, которая может взять на себя «освобождение России», – это бедное крестьянство. Почему? – спрашивали их марксисты. Потому, – говорили они, – что крестьянство многочисленнее всех и в то же время беднее всех в русском обществе. Марксисты отвечали: правильно, что крестьянство сегодня составляет большинство, но до сих пор оно без помощи пролетариата никакой инициативы не проявляло в борьбе за «свободу». А почему? Потому, что крестьянство, как сословие, изо дня в день разрушается, распадается на пролетариат и буржуазию, тогда как пролетариат, как класс, изо дня в день растёт и крепнет. И бедность тут не имеет решающего значения: «босяки» беднее крестьян, но никто не может сказать, что они возьмут на себя «освобождение России». Дело лишь в том, кто растёт и кто стареет в жизни».

Неподвижная и почти пассивная империя была потрясена «Народной волей». Общество, либеральное и революционное, осознало необходимость активной борьбы за политическую свободу. Исполнительный комитет дал пример и образец организации этой борьбы.

Хождение в народ закончилось противостоянием власти и революционеров, ожесточение которого росло с каждым годом. Революционеры говорили и кричали, что для того, чтобы человек мог сделать то, ради чего он родился на свет, ему нужна земля и воля. Восстановить старую «Народную волю» после 1884 года невозможно, но не бороться нельзя, потому что нормально жить всё равно не дадут. Царя терпели, потому что он издалека казался почти всесильным.

Многие подданные говорили о самодержавии, монархии, вельможах, сановниках: «Горбатых могилы исправят». Проявившаяся партия социалистов – революционеров, объявившая себя преемницей традиций «Народной воли», заявила: «В могилы – так в могилы!» В империи начала XX века начались революционно – авантюристические террористические акты и экспроприации. За годы конца XIX и начала XX века эсеры убили двенадцать тысяч подчинённых самодержавия, потеряв при этом восемь тысяч революционеров. Вторая часть революционеров создала партии пролетарского социализма, проповедовавшие идеи социал-демократии среди рабочих. Бывший член «Земли и воли» и «Чёрного передела» Георгий Плеханов вместе с знаменитой Верой Засулич создал за границей первую русскую марксистскую группу «Освобождение труда» и в империю потекли реки нелегальных изданий о европейском рабочем движении, его формах и методах. Бывший землеволец написал работу «Социализм и политическая борьба», на которой было воспитано новое поколение русских революционеров – марксистов. В 1895 году Владимир Ульянов-Ленин создал «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», а затем социал-демократическую партию. Ленин поделил подданных империи на эксплуататоров и эксплуатируемых и со своими сторонниками стал бороться не за компромиссы с самодержавием, а за его уничтожение, за ликвидацию царизма, помещиков-дворян и буржуазии. Его теорию классовой борьбы многие другие революционеры называли «школой озверения» для империи и Ленин тут же назвал их реакционерами и ревизионистами, не понимающими необходимости отчаянной борьбы трудящихся за их освобождение. Ленин говорил, что «Народная воля» впервые в империи выставила общедемократические требования самодержавию, но отмечал, что она не смогла связать политическую борьбу с социализмом. Тем не менее, он реализовал в 1917 году план захвата власти в империи, разработанный именно Исполнительным Комитетом.

Члены Исполнительного Комитета, физически чувствовавшие любую ложь и фальшь, не ерничали, говоря, что у империи осталось только четыре беды – зима, весна, лето и осень. Они объявили добытые кровавым опытом лозунги победы социалистической революции в России: «Земля – крестьянам, фабрики – рабочим, самоуправление – земствам, для реализации этих задач – создание массовой партии, которая должна поднять восстание рабочих в городах, поддержанное армией». Теперь все оппозиционеры, либералы и революционеры знали – как победить и что нужно для этого делать. Теперь, после Исполнительного Комитета, монархия, зашедшаяся в пароксизме самодержавия, уже не могла безнаказанно оскорблять человеческое достоинство подданных, не могла выдавать черное за белое и зло за добро. На фоне «Народной воли» ложь империи была видна всему народу, но остановиться и не лгать людям, которые ее содержали, монархия не могла.

Думали ли члены Исполнительного Комитета, что в результате сорокалетней революционной борьбы самодержавная монархия превратится в самодержавную республику? Александр Михайлов писал, что если не погибнут лучшие из лучших, диктатуры в бывшей империи не будет никогда. Многие спрашивали – «Куда несешься ты империя? Дай ответ!» – но империя не отвечала. «Командир апрельского кошмара» с позорной для самодержавия кличкой «мопс-обормот» по советам приближенных больше не устраивал публичных казней, а убивал революционеров тайно, в тюрьмах, подвергая их быстрой и медленной казни. Только в Шлиссельбургской крепости с 1884 по 1906 год были быстро убиты пятнадцать человек. В царской империи недостаток улик и доказательств никогда не служил препятствием для расправы с противниками режима. Узники Вера Фигнер – номер 26, и Герман Лопатин – номер 27 в казематах двадцать лет дрались с царем, всей империи показывая и показывая язвы монархии:

«Вечером Попов громким стуком из далекой камеры внизу позвал меня. Как только Попов стал выбивать удары, они оборвались на полуслове. Смотритель увел Попова в карцер. Я знала, что недавно Попов был там и его жестоко избили. Я решила: пойду туда же. Пусть знает, что он не один и есть свидетель, если будут его истязать. Я сказала чтобы смотритель вел в карцер и меня – несправедливо наказывать одного, когда разговаривали двое. Небольшие лампочки на стенах горели, как неугасимые лампады в маленьких часовенках на кладбище, и сорок наглухо замкнутых дверей, за которыми томились узники, походили на род гробов, поставленных стоймя. За каждой дверью узник, товарищ, страдающий, умирающий, больной. Как только меня повели, раздался голос соседа: «Веру уводят в карцер!» Десятки рук стали неистово бить в двери с криком: «Ведите и нас». Знакомые и незнакомые голоса невидимых товарищей, которых я не слыхала много лет, вызвали во мне какую-то больную, яростную радость: мы разъединены, но солидарны, разъединены, но едины душой. Смотритель пришел в бешенство. С искаженным лицом и трясущейся от злобы бородой он стал угрожать.

Распахнулись широким зевом темные вороты цитадели. Пять лет я не видела ночного неба, звезд. Хлопнула дверь карцера и я осталась одна. В небольшой камере, нетопленной, никогда не мытой и не чищенной: грязно выглядевшие стены, некрашеный, выбитый асфальтовый пол, неподвижный деревянный столик с сидением и железная койка, на которой ни матраса, ни постели. Я была в холщевой рубашке и юбке и арестантском халате и начинала дрожать от холода. Я легла на рахметовское ложе. Невозможно было не только заснуть, но и долго лежать на металлической койке. Холод веял с пола, им дышали каменные стены, острыми струйками он бежал по телу от прикосновения с железом.

На другой день даже и это отняли: койку подняли и заперли на замок, чтобы больше не опускать. Оставалось ночью лежать на асфальтовом полу, в пыли. Невозможно было положить голову на холодный пол. Надо было пожертвовать ногами: я сняла грубые башмаки и они послужили изголовьем. Пищей был старый, черствый черный хлеб, покрытый голубой плесенью, есть можно было только корочку. О соли, полотенце, мыле нечего и говорить.

Попов из карцера рядом утром стал звать меня и я имела слабость ответить. Как только он делал попытку стучать, жандармы, чтобы не допустить этого, хватали поленья и принимались неистово бомбардировать мою дверь и дверь Попова.

На другой день мне принесли чай и постель. Их не дали Попову, и я выплеснула чай под ноги смотрителя и отказалась от постели. Еще три ночи я лежала на асфальте. На пятый день карцера смотритель мне сказал, что Пятому – Попову даны постель и чай. Измученная и ослабевшая я легла в постель. В ушах стоял непрерывный звон и шум, в голове было смутно, точно не спишь и не бодрствуешь. Вернувшись на седьмой день, как и Попов, в свою камеру, я смочила водой аспидную доску и посмотрелась, как в зеркало. Я увидела лицо, которое за семь дней постарело лет на десять: сотни тонких морщинок бороздили его во всех направлениях.

Все узники были больны и умирали один за другим от истощения, цинги, туберкулеза, безумия. Большинство сошло в могилу, не увидав дружеского лица, не получив ни одного ласкового рукопожатия».

1 марта 1881 года «Народная воля» всадила торпеду в громадный корабль самодержавия и он начал тонуть. Царедворцы много раз отвечали Александру III на его вопрос о положении России: «Теперешняя Россия представляется в виде колоссального котла, в котором происходит брожение. Вокруг котла ходят люди с молотками и когда в стенках котла образуется малейшее отверстие, они тотчас его заклепывают, но когда-нибудь газы вырвут такой кусок, что заклепать его будет невозможно, и все мы задохнемся».

В 1917 году у народа, наконец, лопнуло терпение – вместе с империей, обломки которой утонули в крови.

Умирающая мать Фигнер попросила у самодержавия предсмертного свидания с дочерью, но последний император династии ответил, что это невозможно, потому что Вера Фигнер «опасна России». Общество, совершенно изменившееся за двадцать лет, заявило: «Жаль России, если ей опасна старая женщина». Бояться теперь надо было монархии, тянувшей с собой империю. Вера Фигнер под охраной жандармского полковника и кучи полицейских еще не была отправлена в северную ссылку, как противостоянию монархии и революции пришел конец, и началась война на уничтожение. Вместо «горстки героев» с произвольной властью сцепились не на жизнь, а на смерть не сотни народовольцев, а тысячи эсеров и эсдеков, не хотевших и не просивших пощады, но даже эта война не доходила до Зимнего ума. Война сменилась бойней, а потом резней.

В час дня пополудни 2 апреля 1902 года к малому подъезду Государственного совета в Петербурге подъехала щегольская карета. Из нее выпрыгнул офицер в элегантной адъютантской форме и сказал дежурному охраннику, что у него пакет министру внутренних дел Д.Сипягину от московского генерал-губернатора и великого князя Сергея Александровича. Адъютанта попросили подождать в вестибюле. Когда к нему вышел Сипягин и протянул руку за пакетом, адъютант выхватил револьвер и застрелил министра. Социалист-революционер Степан Балмашев, который выступал в качестве адъютанта, родился в день казни Андрея Желябова, Софьи Перовской и Николая Кибальчича – 3 апреля 1881 года в семье чудом выжившего после сибирской ссылки народовольца. Через несколько месяцев эсеровские бомбы разнесли наконец дождавшегося народовольческого возмездия нового министра внутренних дел Плеве, а затем великого князя Сергея Александровича.

В 1902 году в подавлении рабочих стачек и демонстраций участвовало более двухсот тысяч солдат. Через год в имперских тюрьмах сидели восемьдесят тысяч политических. В.Короленко писал в тихой ярости, что «виселицы и расстрелы стали бытовым явлением». В начале Первой русской революции каратели попытались свирепствовать, но это уже было не только их время. В Москве расстрелами восставших рабочих занимался командир Семеновского полка генерал Мин. 13 августа 1906 года к нему на вокзальном перроне подошла невысокая девушка. Она спросила у окруженного охраной генерала – Мин ли он, потом выхватила револьвер и застрелила воевавшего с собственным народом, а не с внешним врагом командира Семеновского полка. Через две недели социалистку-революционерку Зину Коноплянникову вздернули на виселице во внутреннем дворе Шлиссельбургской крепости. Солдаты конвоя падали в обмороки, их рвало, жандармские унтер-офицеры были вдребезги пьяны. Девушку вешали двадцать пять минут. Описание казни сохранилось и оно ужасающе. С 1905 по 1907 год империя только официально казнила семь тысяч пятьсот революционеров. В тюрьмах, которые строили и строили, находилось более двухсот тысяч политических, а сколько революционеров убили без суда и сколько административно сослали убийцы с государственными удостоверениями, не знали и они сами. Садисты-надзиратели могли безнаказанно застрелить в камере политического, за то, что он пытался покормить хлебом из окошка камеры голубей. Они замучили за два года революции почти сорок тысяч политических узников. С 1905 года приказы об убийствах революционеров тюремщики стали получать и по телефону. Неужели империя думала, что это сойдёт ей с рук?! Миллионы людей могли сказать, что к ним и их родственникам относятся слова, выбитые на столе одиночной камеры Шлиссельбурга: «Сегодня 26 января 19 … года я, революционер…, казнён». Дешевизна человеческой жизни почти войдёт в поговорку. Пройдёт совсем немного лет, и пришедшие к власти в империи большевики вышвырнут зимой 1919 года из квартиры на мерзлую улицу ту самую Веру Засулич, за принадлежность к партии меньшевиков. В её комнату вселят какого-то рабочего, а стрелявшая в 1878 году в генерала Трепова революционерка замёрзнет и быстро умрёт. Уже к этому времени у миллионов подданных появится привычка к убийствам. В империи начнётся война всех против всех, а потом одних против всех, а потом одного против всех, а потом почти всем станет всё равно, и это будет продолжаться множество лет, почти до конца XX века. Судороги издыхавшей империи в начале XX столетия сменятся конвульсиями в 1917 году, но её никто не пожалеет, никто не спасёт. Мы проваливаемся в прошлое и видим, как морозным днём 4 февраля 1905 года в Кремле мёрзнет социалист-революционер Иван Каляев, с коробкой в руке, перевязанной красивой тесьмой. Мимо него скоро должна проехать карета с московским генерал-губернатором. Ваня знает, что кидать бомбу-подарок надо не дальше, чем с четырёх шагов, чтобы рвануло наверняка. Вот и карета. Она всё ближе и ближе. Коляев считает оставшиеся метры – двадцать, пятнадцать, десять, пять…

Всё. Началось.

Эсеры и анархисты:

«В борьбе обретёшь ты право своё!»

Большевики, не ставшие коммунистами:

«Мы придем другим путем, всерьез и надолго…»

Александр и Максим Андреевы,

1 марта 2011 года,

Липецк, Воронеж, Симферополь, Одесса, Москва, Петербург: набережная реки Фонтанки, переулок Джамбула (Лештуков), Саперный переулок, Подольская улица, Троицкий переулок, Подьяческая улица, Вознесенский проспект, улица Тележная, Невский проспект, улицы Малая Садовая и Инженерная, Михайловский замок, площадь Искусств (Михайловская), Семеновская площадь, Преображенское кладбище, Петропавловская крепость, Шлиссельбургская тюрьма, Аврора, Зимний дворец, Дворцовая площадь.

Content

Александр Андреев, Максим Андреев
Как взять власть в России?
Империя, ее народ и его охрана

Как можно сломать национальный характер?

Бунт Степана Разина и Петр Великий

Екатерина Великая и восстание Емельяна Пугачева

Мятеж декабристов и его последствия

Свобода и смерть «Народной воли»